### Анджей Бобковский
Наброски пером (Франция 1940–1944)

© Fondation Jan Michalski, Montricher CH/Fundacja Jana Michalskiego, Montricher CH

Copyright © 1957 by Instytut Literacki Kultura

© Maciej Urbanowski, предисловие, 2021

© Józef Czapski, 1961

© И. В. Киселёва, перевод, 2021

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

#####

This publication has been supported by the © POLAND Translation Program

Издательство благодарит Литературный институт «КУЛЬТУРА» (Institut Littéraire «kultura») в Мезон-Лаффите за содействие настоящей публикации и фонд Яна Михальского за предоставление фотографии Анджея Бобковского

Перевод выполнен по изданию: Andrzej Bobkowski. Szkice piórkiem. Paryż: Instytut Literacki, 1957

Фото на обложке © Tore Yngve Johnson

#####

### Мацей Урбановский
Жить и молиться

##### О «Набросках пером» Анджея Бобковского

«Наброски пером» — одна из важнейших книг в польской литературе. И в то же время это одно из самых интересных произведений о ХХ веке, точнее, о человеке, восставшем против подлости и глупости этого столетия.

К тому же «Наброски пером» — главная и единственная опубликованная при его жизни книга Анджея Бобковского, а еще это уникальный дневник, стоящий особняком в ряду выдающихся достижений польской диаристики. Замечательные дневники оставили Витольд Гомбрович, Леопольд Тырманд, Густав Герлинг-Грудзиньский, Мария Домбровская, Славомир Мрожек, а если речь идет о Второй мировой войне — это записи Зофьи Налковской, Кароля Людвика Кониньского[1] и Анджея Тшебиньского. На этом великолепном фоне «Наброски пером» предстают как произведение исключительное, сияющее особым и до сих пор не ослабевающим светом.

##### Автор

Биография автора чрезвычайно интересна и в то же время символична для сложной истории польской интеллигенции второй половины XX века.

Анджей Бобковский родился 27 октября 1913 года в Винер-Нойштадте, находившемся тогда на территории Австро-Венгрии. Напомню, что у поляков в то время не было собственного государства, более ста лет назад его разделили между собой Россия, Пруссия и Австрия (впоследствии Австро-Венгрия).

Родители у него были особенные. Спустя годы он вспоминал с присущим ему чувством юмора: «Я был единственным ребенком, рожденным в самом невероятном браке утонченной, стильной, постоянно вращающейся в кругу писателей <…>, играющей, поющей — одним словом, орхидеи „из Вильно“ панны <Станиславы> Малиновской и солдафона австрийской армии (57-й Боснийский полк в Сараево), позже инструктора по фехтованию и профессора австрийского языка в Терезианской академии в Винер-Нойштадте». Еще Бобковский рассказывал о гимназических временах: когда он уезжал на каникулы, мать вручала ему медальон с Богородицей, отец — коробку презервативов.

Сестра католички Станиславы Бобковской была выдающейся актрисой, и в ее доме гостили знаменитые артисты. Отец писателя Хенрик происходил из респектабельной семьи краковских протестантов: его сестра защитила диссертацию по философии в Ягеллонском университете, а брат в независимой Польше, то есть после 1918 года, стал вице-министром коммуникации. В свободной Польше сделал карьеру и отец Анджея Бобковского, ставший генералом и воевавший с большевистской Россией (был начальником штаба 2-й армии). Военная профессия главы рода Бобковских, вероятно, явилась причиной их постоянных переездов в 1920-е годы: из Вильно в Лиду, затем в Варшаву, Торунь, Модлин. Однако, в конце концов, Анджей Бобковский поселился в Кракове, где (не без проблем) учился в той же знаменитой гимназии Святой Анны, что и Юзеф Конрад Коженевский[2]. Спустя тридцать лет автор «Ностромо» станет его любимым писателем.

Краковский период — начало интеллектуального взросления Бобковского. Ему не удалось избежать проблем поколения, родившегося в 1910-е годы, которое будет играть важную роль в польской культуре 1930-х годов. Голосами Чеслава Милоша, Казимежа Выки, Ежи Анджеевского и многих других это поколение выражает разочарование Польской республикой[3], рисует картины падения Европы и требует от современников духовной революции, ищет спасения в коммунизме, национализме и прежде всего в обновленном католицизме. Это поколение, которое назовет себя трагическим и бездомным. «Пьяные дети в тумане», — напишет Болеслав Мициньский[4] о своих сверстниках.

Анджей Бобковский, вероятно, испытывал подобные страхи, хотя лично его экономический кризис не коснулся. Под влиянием любимого Оскара Уайльда он пытается походить на денди, читает модного Освальда Шпенглера, стихи катастрофистов[5], переводит Андре Моруа и общается с членами Союза независимой социалистической молодежи. Именно тогда и начинаются его литературные приключения. Он публикует в газетах юморески, ведет дневник, фрагментами из которого делится с родными и друзьями. Обдумывает идею экспериментального романа, который, однако, ему не удастся написать.

После окончания гимназии в 1932 году Анджей Бобковский поступает в Высшую школу экономики в Варшаве, но гораздо более важным событием в его жизни становится женитьба в 1938 году на Барбаре Биртус из Кракова, выпускнице Школы изящных искусств, талантливом декораторе, которая спустя много лет станет еще и поэтессой. Отныне Барбара будет верной спутницей Анджея и одной из героинь «Набросков пером». С ней он уедет из Польши в марте 1939 года. Это был спешный выезд в атмосфере скандала, причины которого до сих пор не выяснены. Молодые супруги прибывают в Париж, откуда намерены отправиться в Буэнос-Айрес, где Бобковский должен занять должность в представительстве «Польского экспорта железа» («PEZ»). Однако оформление документов затягивается, и в Париже их застает начало германо-польской войны. Когда Польша терпит поражение, Бобковский является на сборный пункт армии, которая формируется во Франции из числа польских беженцев. Его кандидатура отклоняется: причиной отказа являются семейные связи, а именно его дядя — вице-министр, связанный с лагерем Юзефа Пилсудского, который яростно борется против эмигрантского правительства генерала Владислава Сикорского.

В результате всю оккупацию Бобковский проводит в Париже. Он работает инженером на оружейной фабрике в Шатильоне. Когда в мае 1940 года начинается наступление вермахта, он вместе с фабрикой эвакуируется на юг Франции. В это время он начинает вести дневник, который в 1957 году опубликует под названием «Наброски пером». Его первые фрагменты будут напечатаны в 1945 году в эмигрантском журнале «Вместе, молодые друзья», а также в краковском журнале «Творчество». Это будет запоздалый литературный дебют 32-летнего Бобковского.

После окончания войны он работает книготорговцем, кладовщиком, ремонтирует велосипеды…

Бобковский участвует в работе парижского отделения 2-го корпуса Войска Польского, воевавшего во время Второй мировой войны в Северной Африке и на юге Европы, и в деятельности польского освободительного движения «Независимость и демократия», отвергавшего ялтинские договоренности, требовавшего полной независимости Польши и призывавшего эмиграцию к политическому реализму. Он является соучредителем «Трибуны», печатного органа движения, в котором эмиграцию предостерегают от «угрозы травм»[6] в отношении Польши. С самого начала он был в курсе дел зарождавшегося журнала «Культура» Ежи Гедройца.

Как видно, Бобковский решает не возвращаться в Польшу, где остается его мать[7]. Жена «буржуазного» генерала при коммунистах живет в бедности и работает гардеробщицей в одном из краковских театров. Бобковский не питает иллюзий: он критикует польскую эмиграцию и отстраненно наблюдает за тем, что происходит в стране, управляемой все более жесткой рукой.

Тем не менее он сотрудничает с журналами, издаваемыми в Польше. Ни один из них не является рупором коммунистической идеологии, а краковский «Tygodnik Powszechny» представляет собой не только католическое, но и явно оппозиционное новой власти издание. Бобковский публикует в нем очерки и репортажи. Однако многие из этих журналов быстро прекращают существование или подвергаются цензуре. Бобковскому остается эмигрантская пресса. Самым значимым станет для него ежемесячный журнал «Культура», издаваемый с 1947 года в Риме, а затем под руководством Ежи Гедройца в местечке Мезон-Лаффит под Парижем.

«Культура» была одним из главных журналов польской эмиграции после 1945 года. Его значение определялось, с одной стороны, оригинальностью представленной в журнале политической концепции, гласящей (вопреки мнению значительной части эмиграции), что условием обретения Польшей независимости и преодоления коммунизма являются примирение и соглашение с Украиной, Беларусью и Литвой, основанное на признании необратимости процесса территориальных изменений, которые произошли в результате Второй мировой войны, а затем совместная борьба за свободу.

С другой стороны, стоит отметить огромную работу литературного отдела «Культуры». В журнале печатались ведущие польские писатели, в том числе Милош, Гомбрович, Стемповский, Чапский, Герлинг-Грудзиньский и Бобковский. Уже в первом номере журнала было опубликовано его эссе «Некия», затем довольно регулярно печатались рассказы, очерки, рецензии и даже пьеса. Большинство текстов собрано в сборнике «Коко де Оро» («Coco de Oro»), вышедшем в 1970 году.

Настоящая дружба связывала их с Гедройцем, который был на семь лет старше. Ее свидетельством является большое и очень интересное собрание писем, опубликованное в 1997 году. Для Бобковского «Культура» была «прекрасным рингом». Гедройц ценил сочинения автора «Набросков пером», он нравился ему как человек, их обоих связывало отрицательное отношение к коммунизму и национализму, своеобразный антиромантизм и космополитизм, умеренная религиозность и, пожалуй, прежде всего индивидуализм в сочетании с отрицанием подчиненного большинству мышления и мужеством высказывать непопулярные мнения.

Это мужество Бобковский проявил в 1948 году, когда решил покинуть Францию и уехать в Гватемалу. Это было, с одной стороны, осуществлением планов 1939 года, с другой — следствием весьма критической оценки современного Запада, который Бобковский окрестил «Европалагерем». Об этом он говорил в напечатанных в «Культуре» очерках, где обвинял Европу в трусости, слабости, покорности коммунизму и последовательном порабощении ее жителей. «Европа кажется ареной бродячего цирка, — писал он Гедройцу и добавлял: — В каком-то смысле Европа задыхается сегодня от собственного лицемерия, от своей неспособности признать определенные вещи».

В Гватемале Бобковский начинал практически с нуля, с несколькими долларами в кармане, в «белой нищете», как он это называл. Жена работала оформителем магазинных витрин, и вскоре он сам открыл магазин моделей самолетов, что станет источником их существования и большим увлечением писателя. В качестве главы клуба моделистов он примет участие в соревнованиях в Европе и США, обзаведется большой группой преданных учеников. Однако начало было очень трудным: «В ноябре и декабре у меня была такая каторга, что я одурел от обработки дерева и чувствовал отвращение к самому себе. Ни письмо написать, ни прочесть что-нибудь, как скотина».

Несмотря на трудности, он продолжал писать для «Культуры». Его рассказы критики назовут «архиновеллами», а отклики из Гватемалы и комментарии по поводу «оттепели» 1956 года вызовут полемику (из-за бескомпромиссного антикоммунизма и резкой критики левых). Наибольшую известность получит эссе «Биография великого Космополяка». В нем Бобковский писал о Конраде, который стал для него образцом позитивной модели польскости, разумно сочетающей патриотизм с космополитизмом. Его длинные и многочисленные письма, написанные матери, Гедройцу и писателям в Польше и за рубежом, в то время были еще неизвестны. Они будут опубликованы после 1989 года и принесут ему звание одного из самых выдающихся польских эпистолографов.

При жизни Бобковского, кроме «Набросков пером», не вышло ни одной книги. Он пробовал свои силы в драме, начал писать роман «Сумерки», но работу над ним прервал рак. Умер Анджей Бобковский 26 июня 1961 года. Ему было всего 48 лет. После смерти о нем заговорили как об авторе одного произведения, не реализовавшем свой талант. Сегодня на полке с книгами Бобковского есть упомянутые рассказы, пьесы, очерки, дневники и особенно многочисленные тома переписки. Однако это не меняет того факта, что центральное место на ней по-прежнему занимают «Наброски пером».

##### Вместо романа

Вот именно. Почему? В чем уникальность и, пожалуй, шедевральность «Набросков пером»?

Конечно, имеет значение их форма. Литературный ХХ век — это, с одной стороны, процесс постепенного разрушения классического романа, который хотел воздать должное видимому миру. Процесс этот окрестили обмороком романа или даже его смертью, но природа, в том числе литературная, не терпит пустоты, и место усопшего стали занимать жанры, которыми прежде пренебрегали, которые трактовались как маргинальные. Вместо романа, на стыке жанров, стали популярными разнообразные виды автобиографического письма, в том числе дневники.

Диаристике в XX веке способствовала история, спущенная с цепи, по выражению Ежи Стемповского, дикая, жестокая и увлекательная. В связи с этим наиболее актуальной задачей литературы казалось не создание вымышленных стран, а фиксация того, что происходит вокруг, что было зачастую более удивительно, чем самый фантастический литературный вымысел, и тем самым трудно для понимания. «Пока мы обречены на прочтение самих себя», — отмечал Чеслав Милош в начале Второй мировой войны, что объясняло популярность дневников, и не только военных. Читать себя было в каком-то смысле легче, но, кроме того, это была попытка спасти собственное «я» от духа коллективизма, которым так сильно отмечен XX век. Дневник — яркое проявление индивидуальности, в его основе лежит убеждение, что «я» — уникальная ценность и источник уникального, достоверного знания о мире. Бобковский где-то напишет: «Я решил быть субъективным, крайне субъективным».

Но дело заключалось не только в самом факте ведения дневника, особенным было то, как Бобковский использовал эту форму и как он интерпретировал войну и себя как свидетеля, участника, жертву, а также — что самое удивительное — ее особого бенефициара. Бобковский переживал войну, как, наверное, никто в польской литературе и, пожалуй, мало кто в литературе мировой. «Мне стыдно, — пишет он 1 сентября 1941 года, — но, несмотря на все, что с нами до сих пор случилось, еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким счастливым, как в эти годы, даже в эти два года войны. Еще никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо».

##### «Сочная жизнь поглощает меня»

Я все время думаю о Второй мировой войне, увиденной со специфического наблюдательного пункта, которым была оккупированная немцами Франция. Точнее: речь идет о 1940–1944 годах, времени действия дневника Бобковского. Первая запись в «Набросках пером» датируется 20 мая 1940 года. «Тихо и жарко. Париж опустел и продолжает пустеть каждый день», — отмечает Бобковский, а вскоре после этого пишет о продвижении немецких войск вглубь Франции. Последняя запись сделана 25 августа 1944 года. История, кажется, замкнулась. «В городе тишина», — начинает этот фрагмент Бобковский. Столкновения с немцами в Париже прекратились. Мы видим пейзаж после исторической бури. Париж свободен, в нем уже американские войска. Бобковский слышит, как «над счастливым городом плывет один большой крик радости». Он смотрит на ликующую толпу и начинает плакать. На удивленный вопрос американской девушки он отвечает: «Я поляк и думаю о Варшаве. Они могут быть счастливыми, нам пока нельзя».

Очень характерная сцена. Здесь важно дистанцирование Бобковского от разворачивающейся у него на глазах истории и от окружающей его толпы. Можно говорить об особом эффекте отчуждения, характерном для его дневника. Автор — поляк во Франции, который живет как бы на границе двух народов, он иностранец, даже аутсайдер. Благодаря этому его взгляд на французские и польские дела приобретает особую остроту и проницательность. Однако дистанция не исключает участия. «Наброски пером» — одна из самых страстных книг в польской литературе. Она полна гнева, сарказма, бунта, но еще и нежности, смеха, плача и, наконец, восторга и счастья. Того счастья, о котором Бобковский говорит в приведенной ранее фразе и которое составляло для него суть жизни.

Этот специфический взгляд формируется у героя дневника в мае 1940 года, когда он вместе с работниками фабрики, где он работает инженером, получает приказ об эвакуации из Парижа. Эвакуация превратится в велосипедное путешествие по Франции, которое, в свою очередь, затянется на (шутка сказать!) три месяца, превратившись в отпускную прогулку, упоительное бродяжничество, туристическое приключение, но вместе с тем станет путешествием внутрь себя, ностальгическим прощанием с молодостью и в то же время — бегством от мысленных догм.

Это ключевая и самая известная часть дневника Бобковского. Сильнее всего, наиболее ярко и наглядно проявляется в ней специфическая позиция главного героя. Гражданский человек, индивидуалист, враг интеллекта, циник, ценитель жизни и, наконец, эвдемонист[8], исповедующий принцип primum vivere[9]. Гротескный ужас происходящей где-то рядом войны только обостряет его аппетит к жизни и усиливает его восхищение красотой мира.

Это, впрочем, характерно для всего дневника: Бобковский испытывает почти религиозное восхищение существованием и наслаждается красотой повседневного, конкретного и обыденного. Он пишет: «Жить и молиться. Я все больше молюсь за стаканом пива или рюмкой рома, потому что именно в эти моменты я действительно чувствую, что все еще жив. И благодарю». Или: «Когда Бога любят больше, если не в те моменты, когда человек чувствует себя его творением? Тем наиболее успешным созданием природы, эволюция которого безгранична и у которого еще столько всего впереди, чтобы стать Человеком. В эти короткие мгновения я молюсь не мыслями, не словами, а всем своим существом. Я чувствую жизнь».

Бобковский пишет эти слова в 1943 году, а значит, в самый разгар жестокой, убийственной войны! Он яростный враг абсолютизма и приверженец свободы. Как противник рационализма, критик сухого интеллектуализма, картезианскому cogito ergo sum[10] он заявляет: «Я чувствую, следовательно, существую». И добавляет: «Меня поглощает жизнь, эта великолепная, сочная жизнь, этот Париж военного времени, каждый день».

Герой «Набросков пером» учит себя и тем самым учит нас быть свободным в мире, ненавидящем свободу и красоту. Он хочет жить по-настоящему даже во времена оккупации, хотя жизнь — он это осознаёт — в оккупированном Париже отличается от жизни в оккупированных Варшаве, Кракове, Киеве или Смоленске. Но сама суть порабощения насилием и пропагандой схожа. Воля Бобковского к жизни — это liberum veto[11], брошенное войне, которая, руководствуясь идеей ницшеанской воли к власти и заставляющей индивида подчиняться интересам коллектива, жертвовать ради него личным счастьем, достоинством, свободой и даже жизнью.

Таким военизированным состоянием ума, идеологией термитника являются для Бобковского гитлеризм, коммунизм и любой тоталитаризм. Он противопоставляет им своеобразный витализм и персонализм, анархическое принятие человека из плоти и крови, провозглашает его «не только прикладную» ценность, что, впрочем, является, по его христианскому убеждению, вкладом в западную культуру. Он точно замечает: «Человек — это вечный пожар, вечный сюрприз, его нельзя загнать в систему».

В то же время автор «Набросков пером» все больше осознает, что его мир исчезает. Что умирает не только Франция, которую он полюбил, но вся культура, основанная на эллинском, римском и христианском наследии уходит в прошлое. На смену им приходит тоталитаризм, для которого «нет ничего неприкосновенного, а ты, как человек, в зависимости от своих способностей, уже не Тадеуш, а всего лишь лопата, кирка, отвертка, напильник и так далее. <…> Возвращается холод языческого мира, языческое „восхваление государства“, из которого по тем или иным причинам изгоняются Эйнштейн, Манны и Верфели, как изгонялся когда-то Анаксагор».

Таким образом, Бобковский считал войну кульминацией современности, которая, по его точному замечанию, является «единственным великим и всеобщим отрицанием человека». Поэтому чем ближе к концу, тем больше в «Набросках пером» гнева и пессимизма.

##### «Франция была верой»

Бобковский был одним из последних страстных любовников Франции в традиционно франкофильской польской литературе. Он обожал братьев Гонкур, Бальзака, Флобера, любил картины импрессионистов, особенно Сезанна, восхищался французским кино и театром. Этим объясняется страсть, с которой на страницах «Набросков…» он пытается осуществить своеобразную феноменологию французского духа, постоянно колеблясь между восхищением и негодованием. Его восхищает, например, то, что у французов «феноменально развито чувство жизни, которого нам так трудно достичь без идеала и без иллюзий». Ему нравится французский баланс, он пишет, что «жизнь здесь <была> легче и проще, человек был прежде всего человеком». Но его возмущает то, как французы уступают немцам, он презирает петеновскую политику сотрудничества с Гитлером. «Я вырос на мифе Франции, — пишет он. — А сейчас что? Расползается по швам — причем тихо, вкривь и вкось, без треска». Или: «Война для народа как бросание монеты о мраморную плитку[12]; хотя я ненавижу войну, мне кажется, трудно найти лучшее испытание. Я вспоминаю, что думал о Франции долгие годы. Сегодня мне понятно одно: качества, которые умиляют и высоко ценятся в мирное время, которые, эти французские качества губительны во время войны». Бобковский великолепно описывает механизм бархатной оккупации, тонкого порабощения французов немцами.

В «Набросках пером» Бобковский немало места посвятил национальной характерологии, вдохновившись работами Германа фон Кайзерлинга. Интересно, что Бобковский, откровенный индивидуалист, часто рассматривал другого человека как представителя национального «типа». Отсюда переход к критическим и близким к ним сентенциям, обычно блестящим, порой шокирующим обобщениям. «Немцы, — пишет он, — гениальный народ, они все предвидят, все подсчитывают, придираются к мелочам, только в их предвидениях всегда чего-то не хватает. Чаще всего ерунды, и из-за этого все разваливается, идет прахом».

О своих соотечественниках он отзывался еще более неоднозначно. Он был чрезвычайно суров по отношению к полякам, даже жесток к ним в своей критике, и в то же время восторгался Шопеном, зачитывался Сенкевичем и Прусом. Его возмущал романтический мессианизм, но, узнав об обнаружении могил польских офицеров, убитых НКВД в Катыни, он написал: «Я теперь меньше удивляюсь Мицкевичу и Словацкому, их мистицизму и такой нудоте, как „Книги паломничества“ вместе с Товяньским». Довоенную Польшу он подверг сокрушительной критике. К примеру: «Литература, искусство, музыка были оторваны от повседневной жизни, они были бегством, неестественной разлукой, удушьем, польским снобизмом, абсолютно особенным и совершенно неприятным». И добавил: «Не будем заблуждаться — нас не любят; нас не любят за это претенциозное хамство. Попробовав раз в жизни шампанское, мы ведем себя так, будто пьем его каждый день за обедом. Между тем люди пили обычное пиво, да и то по воскресеньям, потому что бутылка стоила 90 грошей». Однако он объяснял свою позицию: «Это не из-за презрения к Польше — это из-за гнева на нашу судьбу, на наше невезение, из зависти, когда смотришь на других, которые зачастую менее достойны». А в метком афоризме предупреждал: «Всякое поражение таит в себе одну большую опасность: в поисках ошибок легко переступить границу, за которой этот поиск становится обычной подлостью и оплевыванием самого себя».

##### Наброски пером?

У Бобковского было несколько идей для названия дневника. В письме к родителям он писал об «орхидеях в томатном соусе», в шутку указывая на разношерстность своих записей. Это можно заметить хотя бы по множеству поднятых тем. Несколько из них я уже упомянул. Но перечислить их все здесь невозможно. Например, любовная тема, потому что «Наброски пером» — прекрасная, тонкая история о супружеской любви. А тема юмора и связанная с этим стихия комизма? Она появляется прежде всего вместе с персонажем Тадзио, компаньоном по велосипедной эскападе Бобковского. Варшавский таксист, ровесник автора «Набросков…» представляет собой невероятно комический образ. Тадзио напоминает Жака-фаталиста, утенка Дональда Дака, а также Пятницу и вносит в его приключения немало юмора и здравого смысла, как, например, в такой сцене: «Вечер, белый от звезд и играющий сверчками, выпала роса. Мы сидели и разговаривали, и в конце концов все до единого согласились с Тадзио, что „французы — олухи и минетчики“».

А тема финансов? Не зря автор был выпускником Варшавской школы экономики. Блестяще анализируя роль денег во время войны, их влияние на национальный характер французов и поляков, он утверждал, что «нельзя быть человеком ниже определенной свободной суммы в кармане».

А кино или театральные сюжеты в «Набросках…»? А воспоминания о юности? А мысли о межвоенном периоде в Польше? А его многочисленные великолепные и обширные комментарии о прочитанном? А гастрономическая тема? Ведь описания еды и питья занимают важную и заметную часть «Набросков пером»!

Вот откуда орхидеи в томатном соусе, вкус которых определяет неординарная личность «кулинара» Бобковского.

Он рассматривал другие названия, например, «Douce France», то есть милая Франция, как в популярной песне Шарля Трене[13]. В свою очередь, «Война и покой» вызывала ассоциации с шедевром Толстого, возможно несколько полемические, поскольку Бобковский не любил этот роман, а «покой» (наряду с тишиной) — для него одно из важнейших «жизненных чувств».

Окончательное заглавие подчеркивает не только композиционную и интеллектуальную эскизность дневника Бобковского, но также свободу и легкость, с которой он был написан. Успех этой книги связан и с ее художественным мастерством. Ему автор учился у своих любимых реалистов XIX века. Как и они, он был адептом конкретики и деталей. Он мог построить удивительно оригинальное и точное обобщение на материале наблюдения повседневных ситуаций. Или, говоря иначе, в основе его выводов (политических, философских, историософских, религиозных) чаще всего — повседневная жизнь, уличная сцена, анекдот, подслушанный разговор, фрагмент прочитанной газеты.

Повседневная жизнь раскрыла в Бобковском замечательного фотографа, который тщательно фиксирует внешний вид оккупированного Парижа, обращает внимание на ремонт улиц, на витрины, на тогдашнее меню, на репертуар театров и кинотеатров, даже — редкая вещь для мужчины — на изменения в женской моде.

Автор «Набросков…» чрезвычайно чувствителен к физической, видимой стороне мира. «Мне нравится мысль, в которой было бы что-то от запаха зелени на рассвете, в которой были бы прожилки, полные горячей крови», — признается он, и такая мысль с прожилками горячей крови ставит под угрозу идеологические абстракции. Несколькими мазками, как художник, он запечатлевает в дневнике картины военной Франции. Таково, например, описание осеннего дня 1943 года, пожалуй, худшего года войны: «День бледно-солнечный, теплый. Я шел по длинной аллее между заросшими прудами. Все было золотисто-желтого цвета. Маленькие листочки тополей сыпались с деревьев, мерцая на солнце, как цехины[14]. На легком ветру шелестел желтеющий и сохнущий на кончиках аир и тростник. Через отверстия в умирающей зелени виднелись обрывки бледно-голубого неба, покрытого серебряной дымкой».

Писательское кредо Бобковского гласило: «Настоящий писатель — не тот, кто хорошо пишет, а тот, кто больше всего замечает».

##### Разбойничья книга

Как я уже упоминал, Бобковский начал публиковать фрагменты своих военных записей сразу после окончания войны одновременно в эмиграционной и отечественной прессе. Эти отрывки привлекли внимание Гедройца и выдающегося поэта Ярослава Ивашкевича. Ободренный их комплиментами, Бобковский попытался напечатать дневник в Польше. Издательство «Чительник» даже подписало с ним контракт осенью 1948 года и выплатило гонорар матери писателя. Однако книгу не выпустило. В январе 1950 года рукопись была возвращена Станиславе Бобковской. Мы не знаем точно, что послужило причиной такого решения, хотя кажется очевидным, что и содержание «Набросков пером», и личность их автора, сотрудника «фашистской» «Культуры», были тогда абсолютно неприемлемы для коммунистов. В 1950 году в Польше на книжных прилавках господствовали совсем другие книги, в их названиях были трактора, уголь, стройки и сталелитейные заводы.

В конце концов «Наброски пером» в двух томах были опубликованы в 1957 году Литературным институтом в Париже. Бобковскому было уже 44 года, он давно жил в Гватемале. Дневник вызвал почти безоговорочное восхищение критиков. О нем с одобрением отзывались в эмиграции и в Польше, хотя рецензии Пшибося[15] и Херца[16] были изъяты цензурой. Бобковского похвалил «сам» Гомбрович.

Первое отечественное издание «Набросков пером» появилось лишь в 1988 году, да и то в самиздате. Через семь лет вышло первое официальное издание. Дневник стал одним из самых значимых текстов для поколения военного положения, для которого «Наброски пером» со вписанными в них жестами свободы и независимости стали культовой книгой. Всенародную карьеру «Набросков…» усилило прекрасное эссе Романа Зиманда[17], прочитанное во время знаменитой сессии по «запрещенной литературе» в 1981 году. Отличные рецензии написали Кшиштоф Дыбцяк, Ян Зелиньский, Кшиштоф Цвиклиньский, Анджей Хорубала, Мацей Новак и многие другие.

Однако у «Набросков пером» были и скептические читатели. Они ставили под сомнение прежде всего подлинность записей Бобковского, особенно в тех случаях, когда автор говорит о военных событиях, предугадывая не раз с удивительной точностью их развитие. Некоторые критики утверждали, что это результат последующих исправлений, с чем категорически не соглашался автор. Сравнение дневника 1957 года с фрагментами, опубликованными сразу после Второй мировой войны, показало только, что Бобковский тщательно оттачивал стиль и композицию своих записей. Лишь недавно Лукаш Миколаевский сопоставил рукописи «Набросков пером», хранящиеся в Нью-Йорке, с печатным вариантом. Оказалось, что между ними есть серьезные отличия. Бобковский скомпоновал военные записи таким образом, что они стали похожи на автобиографию или, по мнению других, своеобразный роман. Что не менее интересно, в версии 1957 года автор «Набросков…» конкретизировал свое отношение к коммунизму, а также значительно смягчил антиамериканские акценты и, наконец, полностью удалил критические замечания в адрес евреев.

Этот вопрос стал предметом интересной полемики, которая, вероятно, не скоро закончится. Имеем ли мы дело с двумя разными текстами или с вариантами? И какие «Наброски пером» «подлиннее» и «лучше»? Как воспринимать переделки Бобковского? Как свидетельство тщательной работы над текстом в результате политической эволюции писателя или как конформизм и подчинение духу времени?

Возможно, через некоторое время мы будем иметь дело с ситуацией, аналогичной истории с дневником Леопольда Тырманда 1954 года, то есть с двумя версиями одной и той же книги, показывающими Бобковского в разные моменты его биографии. Но и тогда, мне кажется, «Наброски…» останутся литературным шедевром.

##### Бобковский и Россия

«Наброски пером» уже переведены на французский, немецкий и украинский языки, а в 2018 году в США вышел перевод на английский. Интересно, что в переводах дневник Бобковского часто имеет другое название, например, в Америке он издавался как «Wartime Notebooks»[18], а на Украине — как «Війна і спокій»[19].

Русский перевод — пятый по счету, подтверждает растущее значение этой книги. Для русского читателя, вероятно, особенно интересными и даже шокирующими будут отрывки, посвященные России и ее культуре. Они, как правило, критичны, ведь Бобковский в юмористической биографии, написанной незадолго до смерти, признавался, что он был «либеральным реакционером реалистичного антиинтеллектуального оттенка с сильными акцентами антикоммунизма и зоологической ненависти к России, привитой ему отцом».

Это особенно заметно в «Набросках…». Бобковский повторяет свое признание: «Я ненавидел Россию с детства, всеми фибрами, как и отец, который до такой степени ее не переносил, что и в Варшаве ему пахло Россией». Более того, он добавляет: «Я никогда не стану спорить о материальном богатстве России, но считаю, что духовных достижений у нее мало, если они вообще есть». То же касается резких оценок Льва Толстого (его знаменитое «я не могу» как реакция на «Войну и мир»[20]), Николая Бердяева и Федора Достоевского. В русских он видит «мастеров бесчувствия, рациональных преступлений и математическо-абстрактных душевных комплексов, возникающих под влиянием не чувства, а мысли». В то же время его беспокоит тяга его любимой Франции к России, которую он объясняет «классовой симпатией» или — в случае с Советами — «духовной нитью хамства». Бобковский опасается последствий польско-советского пакта 1941 года, который он сравнивает с соглашением, заключенным между кроликом и коброй. «Россия, — утверждает он, — как всегда, не хочет той Польши и такой Польши, какой она сама хотела быть». Чтение «Нового Средневековья»[21], в свою очередь, побуждает его высказаться об общей для всех славян, а значит, и для русских, и для поляков, «мутной» философии, которой, привержены Мицкевич и Достоевский.

Антироссийский комплекс следует рассматривать частично в контексте тогдашней эпохи, антикоммунизма, галицийских корней и семейного опыта Бобковского, частично же в контексте чтения им во время войны известной книги Астольфа де Кюстина о России и, наконец, в «хулиганском», то есть скандальном, аспекте, столь характерном для дневника и всего творчества писателя.

Как бы то ни было, критичное отношение Бобковского к Рос-сии уникально в польской литературе, особенно в кругу близкой ему «Культуры». Гедройц, Чапский и Герлинг-Грудзиньский относились к России гораздо более дружелюбно, они обожали русскую литературу и — что, может быть, самое главное — отделяли большевизм от России. Для Бобковского большевики — это русские и vice versa[22]. В 1958 году он спорил с Гедройцем о «Братьях Карамазовых». Для Бобковского это была — за исключением «Легенды о Великом инквизиторе» — «полная чушь, театральная, болтливая, неряшливая, воняющая дегтем и христианизированной спермой», для Гедройца — «великая книга».

Также стоит отметить, что автор «Набросков пером» критически относится ко всем нациям, в том числе и к полякам. Однако, когда Бобковский встречает конкретного человека, например русскую старушку-эмигрантку, эмоции у него совсем другие. Если же речь идет о русских писателях, то некоторые из них смогли избежать его осуждения. К примеру, Дмитрий Мережковский, по книгам которого Бобковский знакомился с европейским искусством и о смерти которого он с сожалением написал в дневнике. Сравнивая, в свою очередь, остроумие и сатиру при нацистском и коммунистическом режимах, он ссылается на Михаила Зощенко. Хочу добавить, что автор «Набросков пером» высоко ценил «Доктора Живаго» Бориса Пастернака и защищал русского писателя от нападок коммунистов в эссе «Великий Аквизитор»[23].

Все вышесказанное — дополнительный повод прочитать этот текст по-русски. Для меня, впервые прочитавшего военные записи Бобковского в 1986 году, они были увлекательной и невероятно актуальной книгой. Мне кажется, они актуальны и сегодня.

### Анджей Бобковский
НАБРОСКИ ПЕРОМ
(Франция 1940–1944)

### 1940

##### 20.5.1940

Тихо и жарко. Париж опустел и продолжает пустеть каждый день, но происходит это как будто тайком. Люди уезжают по-тихому, до последнего убеждая знакомых, что «мы никуда не едем». Однако все чаще заметны на улицах автомобили с тяжелым багажом на крыше, устремленные на юг. Замечать их не положено. Неуверенность и тайна опустились на город. Проходя по улице, я все время ловил себя на мысли, что самые обычные проявления повседневной жизни кажутся мне таинственными. Как-то странно ездили машины, тише и быстрее, на станциях метро люди ждали не только поезда, а чего-то еще. В воздухе повисли вранье и недосказанность.

А сегодня утром эта пустота под ложечкой, которую испытывали все, исчезла. Вейган{1} назначен верховным командующим после отставки Гамелена{2}, Петен{3} в правительстве. Вейган сразу принял командование и уехал на фронт. Естественно, пошли слухи об измене: вроде как Гамелен покончил жизнь самоубийством, есть доказательства, что… и так далее. Люди верят в Вейгана, верят, что он все исправит. А пока первый этап битвы французы проиграли вчистую.

Немцы уже в Аррасе и Амьене, пробуют окружить бельгийскую армию.

##### 21.5.1940

Сегодня в Сенате Рейно{4} сказал правду, точнее, часть правды. Оказалось, что армия генерала Корапа{5}, защищающая линию в Арденнах на участке Мезьер — Седан, была слабо укомплектована, дивизии плохо вооружены (в ноябре прошлого года я видел, как они расхаживали по городу в тапочках), и мосты на реке Маас взорваны не были. Просто ужас. Самый сильный удар немцы нанесли, естественно, на этом направлении, поскольку точно знали ситуацию еще до того, как о ней было доложено месье Рейно. Зато как дань традиции всеобщее воодушевление этим безобразием. Французы ругаются, злословят, а потом приходят к выводу, что «сейчас мы им покажем» и Weygand va montrer[24]. Что покажет? Чудо на Висле?{6}

Общая подавленность закончилась скандалом, сменой кабинета, и все будто очнулись от страшного сна. Я смотрел на них сегодня утром, и мне казалось, что все стали воплощением «Марсельезы». Девиз дня — продержаться, вечное французское, но уже порядком изъеденное молью — tenir[25].

##### 22.5.1940

С 10 мая погода не меняется. Солнце и жара. Во Францию стекаются тысячи беженцев из Бельгии и северных провинций. Их направляют на юг. Французы отбили Аррас. В городе нормальное настроение. Стрельба противовоздушной артиллерии стала обыденным развлечением. Немцы еще не начали бомбить Париж, но прилетают довольно часто. И тогда начинается канонада, то есть показуха. Между выстрелами доносится гул самолета. Мы просыпаемся и опять засыпаем. Интересно, когда они наконец возьмутся за Париж.

##### 23.5.1940

Французы стремятся любой ценой образовать единую линию фронта. К сожалению, немцы просочились через какую-то брешь и грозят занять Булонь. Абвиль уже взяли. Бельгийская, английская и французская армии еще не полностью окружены, но из того, что пишут, следует, что они не сумели установить связь. Вместе они составляют так называемую Армию Фландрии. Немцы каждый день атакуют в разных местах, не обращая внимания на огромные — как пишут в газетах — потери.

##### 24.5.1940

Ничего нового. Французы не смогли ликвидировать брешь между Аррасом и Соммой, и немцы перебрасывают туда моторизованные части, под Булонью и Кале идут острые бои. Eintopfgericht[26], солянка, из которой немцы выбирают самое вкусное, то есть используют новую тактику, водя за нос противника. Погода все время стоит чудесная.

##### 25.5.1940

Суббота. Бася{7} приехала за мной на «Порт-д’Орлеан». Пошли в кино. Парижская полиция устраивает массовые облавы, все — даже коренные французы — должны иметь при себе удостоверения личности. В префектуре я ни с кем не могу договориться — слишком поздно… Полицейские вооружены карабинами, но, когда я сегодня повнимательнее рассмотрел сие оружие, меня так и подмывало спросить: а патроны, случайно, не из Дома инвалидов? Похоже, вытащили последнюю модель 1870 года, служившую, скорее всего, для обороны Парижа, чтобы сейчас стрелять по парашютистам.

##### 26.5.1940

В вечерних газетах появилась краткая, но весьма красноречивая заметка. Пятнадцать генералов отстранены от командования. Продолжение скандала по принципу «рыба гниет с головы». Назначены семь новых. Армия Фландрии уже, собственно говоря, отрезана. Сейчас она представляет собой полукруг, концы которого расположены, с одной стороны, на севере от Дюнкерка, а с другой — на севере от Кале. Ряд рубежей находится у рек Лис и Эско. Армию снабжают вроде бы с воздуха. Немцы оттесняют их к воде.

##### 28.5.1940

Еще лучше. Сегодня рано утром сдался Леопольд Бельгийский, а с ним 18 дивизий. Эта новость сразила всех наповал. Похоже на явную и очевидную измену. Он сдался, не предупредив ни французов, ни англичан, обнажив таким образом их тылы. Что дальше? Это смертный приговор Армии Фландрии.

##### 29.5.1940

После обеда я уехал с фабрики с Жаном на его «форде». Вчера сдался Леопольд, 18 дивизий к чертям собачьим, все рушится, а мы оформляем cartes d’identité de travailleur étrange[27] польским рабочим государственной оборонной фабрики. Хладнокровия чиновникам не занимать. Подписи директора, справки не помогают — целые партии рабочих нужно возить с фабрики, расположенной в десяти километрах от Парижа, отрывать их на полдня от работы, так как они «обязаны присутствовать лично». Подпись, поставленная не в префектуре, недействительна, и думать забудьте.

Так ничего и не оформив, мы зашли к Дюпону выпить пива. Жарко и душно. Внутри все красное и серебряное. После пива у Жана начался приступ бешенства. Мы сели в машину и рванули на полной скорости вперед. Бедный «форд» кряхтел, полицейские свистели на перекрестках бульваров, а мы мчались. Уже за Парижем выехали на чудесную дорогу, деревья вдоль которой полностью покрыты бледно-лиловыми цветами. Я закурил сигарету и открыл окно. Откинулся на спинку сиденья и прищурил глаза. Как будто упал в цветочный сугроб. Через окно доносился запах, дул ветерок. Не знаю, о чем я думал. Какие-то воспоминания давних вёсен, тишины смешались с грустью, какую ощущаешь на железнодорожном вокзале, когда провожаешь очень дорогого тебе человека. Жуткий внутренний сквозняк, от которого перехватывает дух.

Мы свернули на дорогу в поле, не снижая скорости. «Форд» прыгал и крякал. Вчера прошел небольшой дождь, и на дороге было много луж. Брызги летели в стороны и на лобовое стекло. Дорога вела вниз, к лесу. На обочине маленький ресторанчик с террасой. Жан остановился перед ним и сказал: «Здесь я играл в оркестре. Я был скрипачом, но иногда и на банджо играл — этим и зарабатывал». Он задумался. Мне казалось, что он чувствует то же, что и я. Может, он приехал попрощаться со своими воспоминаниями? Мы зашли выпить пива. Хозяйка встретила Жана как сына. Я взял стакан с пивом и, сев на окно, стал смотреть в сторону леса. Они вспоминали прежние времена. До меня долетали отдельные слова: fleurs, Suzanne, mignonne[28]. Горло сдавило, и я не мог проглотить ни глотка пива.

От леса уже веяло вечерней прохладой, запахом мокрой зелени и сгнивших листьев; лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие деревья, преломлялись в старых бутылках из-под шампанского, аккуратно сложенных пирамидой у ограды. Пиво я вылил в бочку с дождевой водой. Жан попрощался с хозяйкой, и мы молча сели в машину. Потом стали гонять по лесным дорогам. Нас подбрасывало, трясло, пока мы не начали смеяться — глупо и истерично хохотать.

##### 30.5.1940

Что делают итальянцы?.. Еще этого не хватало.

##### 31.5.1940

Армию Фландрии на кораблях эвакуируют в Англию. Часть уже спасли. Бельгийская мощь осталась в прошлом. Говорят, что голландцы и бельгийцы, договорившись с немцами, вытащили французов и англичан с укрепленных позиций, благодаря чему немцам удалось навязать самую выгодную для них тактику. В любом случае немцы ведут себя как на маневрах, по всем правилам искусства.

##### 1.6.1940

Как обычно по субботам, Бася приехала за мной на «Порт-д’Орлеан». Мы пошли пешком в Люксембург{8}. Был чудный, теплый вечер. Мы сели в железные кресла у пруда и стали читать. В саду пусто, а пруд без детских парусников мертвый и грустный. Из газет следует одно: неиссякаемые запасы мужества солдат и командиров, пытающихся исправить ошибки недальновидных политиков и так называемых государственных деятелей, на исходе. Точность немецких операций поражает. Как в аптеке.

Рваный разговор, мысли понятные, но недосказанные. Поражение. Из состояния грустного оцепенения нас вывел звук трубы. Где-то в глубине сада сторож играл веселую мелодию. Предупреждал посетителей о закрытии парка. Темнело, и зелень была черной. Мимо нас на велосипеде проехал другой сторож и крикнул: «On ferme»[29].

«Пойдем — Францию закрывают», — сказал я. Мы побрели к выходу. На улице д’Ассас зашли в небольшой ресторанчик. Белое ледяное вино.

##### 3.6.1940

Утром в Министерстве труда на улице Вожирар. Перед входом газон и деревья. По газону расхаживают двое полицейских, наклоняются, выпрямляются, снова наклоняются. Хотя у меня нет времени, я, заинтригованный, останавливаюсь. В конце концов подхожу к ним и спрашиваю, не потеряли ли они что-нибудь.

— Mais oui, Monsieur[30], мы ищем четырехлистный клевер. Дать вам такой? — Один из них, произнеся это, с милой улыбкой протягивает мне прекрасный образец. Я беру и прячу его в записной книжке. И тоже улыбаюсь. Людовик XVI в день взятия Бастилии написал в своем дневнике: Rien[31].

Пообедал на фабрике. Потом пошел в свою комнату работать. Ужесточение полицейских предписаний прибавило мне работенки. Примерно в четверть второго в городе началась воздушная тревога. На фабрике сирены не было, и я остался сидеть за столом. Спустя несколько минут начала безумствовать противовоздушная артиллерия. Сплошной грохот. И вдруг пронзительный свист — доли секунды тишина — и удар. Потом еще ближе — то же самое. Бомбы. Люди стали быстро спускаться на первый этаж. Все ждали следующего налета. Фабричная сирена по-прежнему молчала. Я спокойно сидел у себя с хладнокровным видом, хотя боялся жутко. Говорят, настоящая храбрость в этом и состоит. После получаса стрельбы все затихло. В начале третьего объявили отбой воздушной тревоги. В районе «Порт-де-Версаль» горели дома. Я тут же отправился в Министерство труда. На одной из улиц в Шатильоне повылетали стекла из окон почти во всех домах. Люди собирались группками и разговаривали. Я спросил, не упали ли бомбы где-то поблизости. Мне сказали, да. А через минуту меня арестовали двое полицейских из-за того, что я задавал подозрительные вопросы. Меня отвезли в комиссариат. После проверки документов и моих объяснений отпустили. Рядом с комиссариатом разбомбили целый трехэтажный дом. Около «Порт-де-Версаль» горел дом. Война…

Из вечерних газет следует, что бомбили везде по чуть-чуть и в Париже появились первые жертвы.

##### 4.6.1940

Было сброшено 1084 бомбы, 900 жертв, 250 убитых — остальные ранены. Для начала достаточно.

Французские и английские моряки совершили чудо. Вывезли из Дюнкерка всю Армию Фландрии — примерно 330 тысяч солдат. При непрекращающихся атаках немцев со всех сторон. Спасали только людей. Вооружение двадцати дивизий осталось на пляже. Это, наверное, одно из самых героических поражений. Они начинают составлять нам конкуренцию.

А так все по-старому. Погода чудесная, даже жарко. Кухня для беженцев на улице Ламанде, где работает Бася, скорее всего, на днях свернется. Что будет со мной, не знаю.

##### 5.6.1940

С 10 мая немцы держат мажорную ноту. Причем на одном дыхании. Только вчера они расправились с Армией Фландрии, а уже сегодня в четыре утра начали наступление по всей линии фронта от моря до Суассона. Пока неизвестно, продвинулись ли они (и где) вперед, но я бы не удивился, если бы завтра они вошли в Компьень, а дней через пять в Париж.

Адская жара. В нашей мансарде как в печке. После ужина мы пошли в «Кардинал» на бульварах, там не так душно. Я пил ром, запивая его содовой со льдом. На бульварах пусто и темно. Я посмотрел на Басю и, смеясь, сказал: «Ну, нагадала».

И правда, не знаю как, но год назад, еще до начала войны, она уже знала и постоянно отвечала на мои восторги по поводу Франции, что, когда нападут немцы, страна рассыплется, как карточный домик. Я не верил. Я вырос на мифе Франции. А сейчас что? Расползается по швам — причем тихо, вкривь и вкось, без треска.

##### 6.6.1940

Жара. Какая погода, просто жалко, что приходится одновременно думать обо всех этих делах. На Сомме, в Эсне битва. Немцы бросили в атаку 2000 танков. Французы на побережье сдают позиции.

##### 7.6.1940

Немцы все время наступают, в основном на левом фланге. Они у реки Брель. Это уже просто издевательство над трупом. На фабрике об эвакуации еще не говорят, но, думаю, ждать недолго.

В Париже спокойно, никаких признаков волнения. Иногда только мелькнет на улице машина, груженная чемоданами, с матрацами на крыше. Люди уезжают кто как может. Я просто кожей чувствую скорость, с которой происходят события, все так быстро, что кажется нереальным. Работаю, как обычно, пью холодное пиво в барах, читаю газеты, и мне сложно поверить в то, что немцы в 120 км от Парижа. Сейчас я уже просто жду, что будет дальше, и смотрю. Несомненно, все это очень интересно.

##### 9.6.1940

Воскресенье. Самое обычное. Люди начали уезжать, но по-прежнему тайком, самостоятельно. Об эвакуации ни слова.

Жара жуткая. После обеда мы пошли в Багатель{9}. Солнце, цветут тысячи роз. Откуда-то издалека доносится грохот. Может, артиллерии, может, бомбардировок. Я остановился перед одним из кустов и стал прислушиваться к далеким отголоскам. Один из них прозвучал громче, и в тот же миг распустившая белая роза тихо осыпалась на землю.

У меня было такое чувство, что я, стоя перед этим розовым кустом, в пустом великолепном саду, прощаюсь безвозвратно со всем: с Францией, которая была как сон и растворяется как сон; с молодостью — и, может быть, с целой эпохой. В жарком воздухе благоухали розы, и чей-то далекий женский голос успокаивал плачущего ребенка: Ne pleure donc pas, voyons…[32]

##### 10.6.1940

Кордон рухнул, как говаривал Дымша{10}. Срочная эвакуация. В машине с Жаном. Министерство внутренних дел уехало из Парижа ночью. И так повсюду. Я получил указание отправлять партиями всех польских работников. Первая партия уехала в час ночи.

То, что творится на вокзалах, описать невозможно. Париж внезапно проснулся, внезапно осознал поражение — и ринулся на вокзалы. Сейчас было пусто. Кое-где на перронах спали люди в ожидании завтрашних поездов. Я зашел в столовую Красного Креста, выпил пива и закурил сигарету. Потом медленно вышел, переступая в темноте через спящих на земле людей. Спали даже на тротуарах перед вокзалом. Я нигде не мог найти такси. Наверное, все уехали. Пошел домой пешком. Брел медленно по темному бульвару Распай. Полицейский проверил мои документы и отпустил. Я медленно прошел через Лувр, глубоко вдыхая свежий воздух, доносившийся из Тюильри. Небо совершенно темное. Рядом с Оперой меня застали врасплох залпы противовоздушной артиллерии. В пустой и темной ночи их раскаты пролетали по мертвым улицам и только усиливали ощущение пустоты. Как эхо в глубине бездонного колодца — долгое, грустное, опасное и безнадежное.

Над шумом всего дня, над бульканьем толпы, над всем городом витает даже не страх, а полная, абсолютная грусть. Это конец.

Сегодня вечером итальянцы объявили войну. Почти три часа ночи. Мне вставать в пять.

##### 11.6.1940

Я встал в пять и поехал на вокзал Монпарнас. В метро давка и ад. Все ехали на вокзал со своими пожитками — чемоданами, корзинами, постелью, клетками с канарейками. Казалось, узкие вагоны метро резиновые, потому что, когда они уже были заполнены, люди еще входили, еще ставили чемоданы и еще находили место. Перед вокзалом, вокруг всего вокзала кольцо людей, слоеный, стометровой толщины пирог. Чемоданы, сундуки, матрацы, коляски, велосипеды, клетки с канарейками — все, что составляет имущество бедных и что они считают необходимым взять с собой. Чтобы все это вывезти, нужны поезда из страны великанов.

Свою группу я нашел почти чудом и почти чудом провел ее на перрон через боковой выход. Я никогда в жизни столько и так хорошо не говорил по-французски. Я провел своих людей через кордон полиции, через кордон железнодорожников, отловил начальника станции и с ним вместе посадил их в пустой вагон, стоявший на боковом пути. Потом вернулся на вокзал за теми, кто отстал, потерявшись в этой адской толпе. На перроне умерла старушка — ее положили на багажную тележку и накрыли лицо носовым платком. Над всем Парижем стоял черный туман. Вроде бы немцы, переходя Сену к западу от Парижа, пустили искусственный туман. Сегодня он накрыл город. Немцы по-прежнему наступают и окружают Париж.

Выскочив на привокзальную площадь, я отыскивал в толпе наших людей и собирал в группы у одного из боковых выходов. У всех у нас лица почернели от этого тумана — какая-то медленно оседающая сажа. Примерно в 9 утра я собрал всех и посадил в вагон. Они были в хорошем настроении и угостили меня коньяком. Я выпил почти полбутылки, но коньяк не подействовал. Может, усталость. Наконец поезд тронулся.

Газеты перестали выходить, автобусов в Шатильон не было. Я пошел на фабрику пешком. От «Порт-д’Орлеан» в направлении Шатильона, то есть на юг, тянулась бесконечная вереница автомобилей, набитых вещами и людьми. Невероятное зрелище. В течение минуты я насчитал 26 проезжавших мимо машин. Вереница тянулась непрерывно со вчерашнего вечера. На фабрике всё в движении, даже французы перестали работать и в суматохе готовились к отъезду. У нас, в польском бюро, формировали на сегодняшний вечер третью группу. Я попрощался с французами и пошел домой укладывать вещи.

Снова невыносимая жара. Я так устал, что даже думать не хотел о том, чтобы собираться и третий раз проходить круги ада на вокзале. Бася вчера утром закрыла свою кухню на улице Ламанде и тоже начала укладывать вещи. Пообедать мы спустились в ресторан. После обеда продолжаем собираться. Непонятно, что берут с собой в таких случаях. Мы уложили четыре чемодана, тяжелых, как мельничные жернова. Супруги П. хотели уехать вчера, но не смогли попасть на вокзал. Решили остаться. Мы с Басей уже два дня думаем о том же. Примерно в пять я отнес чемоданы вниз. Я был настолько ослабленным и изможденным, что едва мог их поднять, хотя обычно справляюсь с тяжестями без труда. На лестнице мы встретили мадам П. Она сказала, что все их бросили, а теперь и с нами ей приходится прощаться. А потом начала говорить, что мы зря уезжаем, что Франция все равно уже проиграла и что это конец. Мы стояли на лестничной клетке с четырьмя чемоданами (вся наша жизнь, Басина и моя, в принципе, одни чемоданы) и чуть не плакали. Я посмотрел на них, и меня охватила ярость. Не поеду. Пусть будет что будет, с меня хватит. Я отнес их в квартиру сторожа (консьерж опять сбежал), и всё. Решил поехать на вокзал, посадить третью группу в вагон, выполнить обязанности до конца, а потом вернуться домой и лечь спать.

На вокзале третья группа уже ждала. Я довольно быстро понял, что поезда больше не ходят. С инженером, сопровождавшим группу, мы пошли к начальнику станции. Никакой надежды на поезд: завтра утром, может быть, но никаких гарантий. Что делать? Из комиссариата полиции звоню в Шатильон. Директор говорит, что людей нужно отправить назад, чтобы они подождали до завтра. Через час приехал грузовик и отвез их на фабрику. Я вернулся домой. Мне уже было все равно. Я решил, что на работу поеду завтра и узнаю, как дела. А сейчас спать.

##### 12.6.1940

Я встал рано и, доехав на метро до «Порт-д’Орлеан», пошел пешком на фабрику. Там грузили последние ящики. Дирекция распорядилась, чтобы французы и поляки шли пешком в направлении Немура. На одном из грузовиков, чудом отбитом у французов, поехали вещи поляков, их жены и дети — худший груз в таких случаях.

Больше делать было нечего, и я собрался в обратный путь, домой. По пути купил газету, похожую на бюллетень, на одной странице. Немцы перешли Сену, все мужчины призывного возраста обязаны покинуть Париж. Я прочитал это, и все во мне закипело. Нет, не поеду. Но через минуту я задумался. Остаться в Париже — значит дезертировать. Может, еще не все потеряно. Я должен расстаться с Басей, потому что если я уеду из Парижа, не желая стать дезертиром, то только для того, чтобы где-нибудь и когда-нибудь воевать. А раз такое дело, то без жены. В армию с женой не идут. Внутри меня все сжималось, я сам себе был противен за подобную трусость: люди могли бы сказать «дезертир». Ну и что? Нет, некрасиво, я должен уехать.

Мысли прояснялись, и я с отвращением, болью, тошнотой от всех этих «некрасиво» и «долг перед Родиной» решился на худшее. Я успокоился, будто выпив горькое лекарство. Пришел домой, медленно поднялся на седьмой этаж, открыл двери, поцеловал Басю и сказал ей, что мы должны расстаться.

Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. Мне казалось, что она понимает эту необходимость лучше, чем я. Она молчала. А потом сказала: «Мы, наверное, уже никогда не увидимся». Зачем ты это сказала? Эти слова застряли у меня где-то под сердцем и причиняют боль с того момента, как мы расстались. Нет, увидимся — я глубоко в это верю, и ты должна в это верить. Мы слишком сильно любим друг друга, чтобы наша жизнь могла вот так закончиться. Мы ведь еще не жили толком — пока что жизнь давала нам тяжелые, набитые чемоданы и бесконечное число прощальных поцелуев. Тень этого таилась даже в самых счастливых наших мгновениях. Но все закончится, и мы снова будем вместе. Я верю. «Поверь», — единственное слово, которое я повторял тогда. Она помогала мне собрать самые необходимые вещи в одеяло. Я свернул его и из ремней сделал лямки. Получилось подобие рюкзака. Мы вошли в метро. Перед тем как спуститься на станцию, я поцеловал ее. Мы оба плакали. «Я вернусь», — выдавил я и замолчал. Стоя на перроне, я пробормотал вполголоса такое, от чего все польские матроны и офицеры штаба рухнули бы на месте. Я сразу стал думать об армии, о чем еще думать в такой ситуации? И от одной только мысли у меня темнело в глазах. Я всегда так «любил» нашу армию, что меня прямо во время призыва посадили в тюрьму. Я слишком хорошо ее знал. С детства.

Когда я пришел на фабрику, поляки уже отправились в путь пешком. В конторе я застал Роберта, коллегу. Мы оба пришли к выводу, что идти пешком смысла мало. Во дворе еще стояло много грузовиков, и мы решили забраться в один из них. А пока мы сидели в конторе и обсуждали события двух последних дней. Наши польские начальники с опытом, приобретенным еще на родине, повторили здесь то же самое. Бросили всё и всех и испарились. Мы накупили еды, рассовали ее по сумкам от противогазов, которые нам раздали несколько дней назад. Противогазы мы оставили на столе. Потом аккуратно погрузили наш багаж в один из грузовиков, сами прошмыгнули под брезент и легли между рядами шин, двумя мотоциклами и аккумуляторами. Нужно было спрятаться, поскольку перед фабрикой стояли женщины, которых не взяли из-за нехватки места, и те при виде нас наверняка устроили бы скандал. Когда грузовик отъезжал, мы хорошенько замаскировались и только на трассе вдохнули свежего воздуха.

Дорога представляла собой небывалое зрелище. Бесконечная вереница автомобилей в два, а кое-где и в три ряда. Все набито постельными принадлежностями, чемоданами, ящиками, тюками, клетками с самой разной птичьей живностью. Все это ползло медленно, поскольку, если из одной машины убегала собачка, машина останавливалась, собачку бросались ловить, и все останавливалось. Если машина ломалась, а много развалюх ломалось по дороге, так как от постоянного движения на первой скорости моторы перегревались, все останавливалось. По обочине протискивались велосипедисты и пешие. Все с котомками и чемоданами. Все, что имело колеса, шло в ход. Какая-то старушка тащила тачки, полные барахла, а чуть дальше ехал трехколесный велосипед с ящиком у руля. На нем сидела еще одна старушка с большой собакой на коленях. Мужчина с трудом крутил педали. И все это растянулось на километры, куда ни глянь. Я смотрел на это, сидя в грузовике, и думал, зачем эти бедняки и пожилые люди убегают. Ведь никто из них не знал, куда шел. Они шли без цели, куда глаза глядят, потому что другие шли. Одержимые, отравленные ядом бегства. И в то же время это происходило как будто не со мной. Я чувствовал сейчас только любопытство, безудержное, густое, накапливавшееся во рту, как слюна. Смотреть, смотреть, впитывать, запоминать. Я первый раз в жизни пишу, делаю заметки. И только это мне интересно. А еще — наслаждаться чудесной свободой, хаосом, в котором ты должен выжить.

Небо затянуло тучами, начал накрапывать летний дождь. Мы забрались под брезент. От Парижа до Немура примерно 84 км. С полшестого вечера и до наступления сумерек, то есть до половины десятого, мы проехали 15–20 километров. Мне захотелось спать. Я устроился на шинах, свернулся калачиком и стал засыпать с неописуемым удовольствием. Со стороны дороги непрерывно доносились рев моторов, крики, переклички, шум.

##### 13.6.1940

Я почти не спал. Дремал. Ночью шел дождь, и мне несколько раз пришлось вставать, поднимать брезент и выливать воду. Он не был натянут, и в его складках образовывались лужи. К счастью, он не протекал. Рано утром похолодало. Ночью мы несколько часов стояли, застряв перед каким-то городком. На рассвете двинулись дальше в темпе похоронной процессии. Нам сказали съехать на проселочную дорогу. День ясный и жаркий. С полей доносился запах испарявших влагу злаков и цветов. Куда ни глянь, тянулись колонны машин. Мы только и ждали, когда прилетят немцы и превратят все в месиво. Но те не прилетали. По дороге части военных колонн, отступающих в полном хаосе, группировались для дальнейшего отступления.

В полдень мы остановились на обед, потом отправились дальше. Только под вечер доехали до Немура. 84 км за двадцать четыре часа. По Немуру проносились колонны отступавших подразделений — никто не останавливался. В сумерках пришла первая партия поляков, вышедших вчера утром из Парижа. Фабричные автомобили в Немуре не остановились и поехали дальше, в Сюлли-сюр-Луар. Единственная машина, которая могла захватить уставших, со сбитыми ногами людей, был наш с Р<обертом> грузовик. Кроме того, нужно было подождать тех, кто еще не дошел и должен был подойти завтра утром. Я чувствовал, что французы заставят наших и дальше идти пешком, тем более что те паниковали и настаивали на том, чтобы выехать из Немура еще сегодня вечером. Я отвел нашего водителя в сторону, попросил сделать вид, что с машиной что-то не так, и идти спать. Ему не нужно было повторять дважды. Бегом побежал. Потом я убедил директора, что спешить не стоит и что они тоже могли бы поспать. Убедил. Стал искать, где бы самому переночевать. На реке, протекавшей через центр города, стояла баржа — убежище протестантской миссии. Я нашел пастора. Он был вежлив и похож на Шуберта. Сказал, что на барже нет места, там женщины с детьми и роженицы. Что он швейцарец. «Зачем это все, почему?» — вздыхал он, поднимая глаза к небу. «Чтобы не так скучно было», — ответил я. Он с ужасом посмотрел на меня. Я спросил, есть ли какие-нибудь политические новости. Рейно сегодня вечером обратился за помощью непосредственно к Рузвельту. Французские власти теперь ждут ответа Америки. Пусть ждут.

Наступила ночь. Пастор нашел амбар, и наши люди пошли спать туда. Я еще пошел купить еды, а точнее, хлеба, который достать все труднее. Я был грязный, волосы как пакля, поскольку я не взял ничего на голову. Купил берет. С Робертом мы договорились, что я буду спать в машине, надо же ее охранять. Кто-нибудь мог потихоньку ночью уехать. Я лег на водительское сиденье. Река шумела и бурлила в темноте, вдалеке слышался монотонный шум моторов отступавших частей. Я смотрел в темное стекло и молился, как обычно перед сном.

##### 14.6.1940

Я встал в шесть. Чуть погодя подошел Роберт, и мы направились к реке. Разделись и зашли в воду. Воздух холодный, еще пронизанный прохладой рассвета, и у меня зуб на зуб не попадал. Но вода, согретая трехнедельной жарой, была теплая и приятная. Блаженство. Я даже побрился. Потом стал искать горячий кофе. Это была мечта — в кафе всё смели, ничего, шаром покати. Осталось белое вино. Его было в достатке. Французское начальство собралось и стало нас подгонять. К счастью, куда-то делся водитель. А в это время всё подходили и подходили группки польских рабочих, шедших из Парижа пешком. Я сажал их в «наш» грузовик. Потом стали подходить французы, с женами и детьми. Они тоже шли пешком. Ситуация выходила из-под контроля, так как нам сказали уступить место женщинам и детям. Наши стали возмущаться, назревал скандал. Французы были правы. Наши в конце концов уступили. Тут приехал большой фабричный грузовик. Он вернулся из Сюлли-сюр-Луар за отставшими. Какое облегчение! Нас посадили в него. Выехали из Немура в два часа дня.

Ехали быстрее. Дороги уже очистились, и царил полный порядок. Движением управляла армия. Мы опять ехали в толпе военных колонн, смешанных с беженцами. Армия не отступала, а тоже бежала. Солдаты слонялись без всякой дисциплины. Народное ополчение. Только телеги c едой шли без перебоев, и в обед вся банда становилась образцово дисциплинированной при виде консервов, хлеба и супа. Под вечер мы въехали на мост через Луару. Река почти высохла, и мне не особо верилось в то, что ручей мог представлять собой линию какого-либо сопротивления. Сюлли забит беженцами. Мне пришлось спрятать мои две буханки хлеба, потому что их съедали глазами.

В Сюлли собралась уже вся фабрика. Завтра утром должны ехать в Бурж и Мулен. Что касается нас, никаких распоряжений не было. Я пошел на вокзал узнать насчет поездов. Мне сказали, что, может, завтра будет поезд в Бурж. Этим я уже не интересовался, потому что организацию взял на себя Х. как руководитель группы. Я еще сделал список наших — приехали почти все, а потом пошел ужинать. Мы выпили на двоих с Робертом бутылку коньяка, а спать легли на чердаке какого-то дома. Вечером появилась новость, что, если Америка не вступит в войну, французы будут просить перемирия. Мне показалось это вполне правдоподобным, хотя французы уверяли меня, что на Луаре армия дает отпор. Я хотел спросить, какая армия? Та, которую я вижу вокруг? Это уже не армия.

##### 15.6.1940

Утром спали долго. Когда мы пришли на сборный пункт, оказалось, что большинство наших уже уехало на поезде в Бурж. Остальные садились в грузовик. Роберту и мне надоела эта теснота. Мы сняли с машины чьи-то два велосипеда и решили ехать в Бурж на них. Машина с земляками уехала, а мы медленно и с благоговением сели завтракать. Надоели крики, спешка и нервозность мужчин, взволнованных женщин и орущих детей. Мы выехали примерно в 11.

Дорога до Буржа сначала была забита, но на велосипеде всегда можно протиснуться между автомобилями. Через полчаса суматошной езды мы выехали на пустую трассу. Дорога прекрасная. Примерно в два мы остановились на обед, проехав около 40 километров. Потом двинулись дальше. Ехать было чудесно. Пологие подъемы в гору и длинные спуски вниз. За 15 км до Буржа нам сказали съехать на проселочную дорогу. Крюк в 5 км. Но мы уже притомились. Примерно в шесть въехали в пригород. Роберт так устал, что, несмотря на то что ехал очень медленно, упал и ударился носом об асфальт. Из разбитого носа пошла кровь. Она хлынула ему в горло и текла изо всех дыр наружу. Какие-то парни принесли воду, а двое мужчин стали давать советы. Услышав, что мы говорим по-польски, они тоже заговорили по-польски. Евреи, беженцы из Антверпена. Мы сразу нашли знакомых, у дяди одного из них был склад мехов в Кракове. «Вы знаете, у него были меха на Висльной, если идти с Рынка, с правой стороны»… У Роберта между тем перестала течь кровь, и через минуту мы въехали в город. Всех наших мы нашли на вокзале. Французы забрали машину и сказали, что дальше мы должны ехать на поезде до Кемперле. Оттуда нас отправят в Англию. Да, там ждет крейсер, и на нем нас встретят с цветами. Я пошел к военному комиссару. Он был вежлив, но прямо сказал, что никакие поезда на запад уже не ходят. Нужно ехать дальше на юг, а оттуда, может быть, в Бретань. «Через Пекин в Отвоцк»{11}.

Смеркалось, когда я купил газету. Немцы уже в Париже. Об этом не сказано дословно, но можно догадаться по содержанию. Мы сели с Робертом за столик закрытого бистро и, достав наши запасы, поужинали. Роберт — прекрасный товарищ: спокойный, педантичный, знает, чего хочет, как и я, не переносит толчею. Мне он очень нравится. Мы вернулись на вокзал, а там оказалось, что велосипеды не принадлежат никому из поляков. Какой-то француз погрузил один из них в машину и пропал. Следовательно, у нас появился «наш велосипед». Теперь оставалось найти второй, так как для меня после сегодняшнего дня это был лучший способ передвижения.

Уже ночью мы отправились в город в поисках ночлега. Луна ярко светила на безоблачном небе. Везде все забито. Всю ночь мы продремали на бетоне перрона.

##### 16.6.1940

После бетонной ночи мы встали уже в пять утра. Х., до этого руководивший группой, в Бурже не появился. Примерно в девять мы начали штурм товарного поезда. Вагоны были забиты женщинами и детьми. Роберт и я нашли два места прямо у дверей. Мы сидели, свесив ноги наружу. Давка в вагоне объяснялась безгранично глупым размещением вещей. Мы хотели навести порядок, но об этом даже речи не могло быть. Подпарижский народец непримирим. Парализованный старичок на коляске стал грозить Роберту палкой. Никто никому не хотел помогать. Когда я одной из женщин принес бутылку воды, она вырвала ее у меня из рук и посмотрела как на врага. Поезд тронулся, мы ехали в Монлюсон. Сразу после Буржа остановились. Пролетел немецкий самолет, но поезд не обстреливал. Опять тронулись. Жаркий день, в вагоне воняет. Старичок занервничал. Увидев, что на станциях люди выходят и ложатся на траву, он тоже захотел выйти и prendre un peu d’air[33]. Потом у него начался приступ бешенства, он обзывал и бил палкой всех вокруг. Дочь стала плакать и кричать, что он сошел с ума, началась суматоха. Она рассказывала всему вагону, что она сделала для отца, а старик ругался, что фрицы уже здесь, что Франция уже не Франция, а просто-напросто говно, в принципе, говорил по делу и совсем не как сумасшедший. Vivent les fous[34], — сказал я Роберту.

Небо затянуло тучами, пошел дождь. Мы пили ужасное, затхлое белое вино, другого в Бурже не нашлось. В горле у меня пересохло, мучила изжога, и я еле держался на ногах. Под вечер приехали в Монлюсон. Мы собрали манатки — и в город, несмотря на призывы остальных ехать дальше. И не подумаю. В городе нам удалось наконец съесть нормальный ужин с супом и мясом. Потом поиски ночлега. В кинотеатр вносят охапки сена. Входим внутрь — роскошь. Мягкие кресла, много места, можно принести себе соломы. Я только не понимаю, почему бы им не показать какой-нибудь фильм. Было бы приятно лежать на соломе и смотреть на Марлен. Мы сразу вернулись на вокзал за вещами. Там выяснилось, что часть группы уехала на одном поезде, а вторая, не отвоевав себе места, ждала другого, которого еще не было. Я посмотрел на Роберта, покрутил пальцем у виска, и мы, взяв велосипед и багаж, пошли в кинотеатр. Свое барахло мы оставили там, попросили присмотреть дремавшего на соломе беженца и пошли в город.

В городе полно военных беженцев. Сидят себе в бистро, пьют вино или кофе и судачат. Вечерняя газета наделала шуму, так как сменилась французская власть, эвакуированная в Бордо. Рейно подал в отставку, его место занял Петен, вице-премьером стал Вейган — почти все военные. У всех на лицах обеспокоенность: не значит ли это, что обороняться придется до последнего. А тем временем немцы уже в нескольких местах перешли Луару. Это конец.

Из любопытства мы пошли на вокзал. Вторая группа тоже уехала. Тут вдруг появились двое наших рабочих. Один из них, Тадзио, отвел меня в сторону и заявил, что специально опоздал на поезд, не мог больше выдержать. Мы проводили их в кинотеатр, а потом еще раз вышли погулять. Я не знаю, почему мне пришло это в голову, но, увидев двух прилично одетых женщин, я подошел к ним и спросил, не знают ли они, где здесь можно переночевать. Одна из них сразу сказала, что у нее. Роберт меня одергивал, но я не останавливался. Мы пошли вместе с ней. На узкой улочке она повела нас через проход, потом во двор и дальше в сарай. На земле солома, старый диван, она принесла нам одеяло и ведро воды помыться. Это самое главное. Мы вернулись в кинотеатр, захватили пару вещей и — спать.

##### 17.6.1940

Встали в девять. Мадам приготовила нам горячий кофе и позволила позавтракать на кухне. По профессии она портниха. У нее магазин женской одежды, у мужа магазин радиоприемников, и он сейчас на фронте. Оба магазина закрыты. Как раз сегодня утром он звонил ей сказать, что здоров и все у него хорошо, отступает вместе с армией около Монлюсона. Она говорила, что все это ужасно, что, наверное, Франция вот-вот попросит перемирия, но что делать — главное, чтобы муж вернулся. И чтобы они снова были вместе. Наверное, она права.

На вокзале мы узнали, что поезда больше не ходят. Был полдень. Перед одним кафе стояла толпа, а изнутри доносились звуки радио. «Марсельеза». Мы подошли. Я стал спрашивать, в чем дело. Увидел заплаканные лица женщин и мрачные — мужчин. В конце концов один рабочий сказал мне равнодушным тоном: «Франция просит Гитлера о перемирии». «Марсельеза» заканчивалась, и снова повторялась вторая часть. Помимо воли я повторял в голове слова formez vos batallions — marchons, marchons[35] и одновременно осознавал смехотворность этих слов. Франция просит мира. Мне хотелось плакать, а я улыбался, иронично шепча вместо marchons — fuyons[36]. Я схватил Роберта за рукав и сказал: «Они пошли на мировую — всё, конец». Мимо нас проходили заплаканные женщины, а по улицам мчались автомобили, заполненные оборванными солдатами.

Мы успокоились. Что делать? В этот момент к нам подошел Тадзио, улыбающийся и довольный, что наконец-то нас нашел. Тадзио всегда мне нравился. По профессии шофер, родился в Варшаве, откуда прихватил с собой богатое таксистско-автобусное прошлое и потрясающий язык. Тадзио стоял, глядя на проезжающие машины, плевал и в конце концов сухо заявил: «Нужно отсюда поскорее смываться, а там посмотрим». Стали думать, как это сделать. Поездов нет, идти пешком не имеет смысла. Тадзио тщательно скручивал сигарету, то есть «спирохету», и наконец заявил, что лучше всего купить велосипеды.

Я сразу согласился. После долгих поисков мы нашли магазин. Подержанных уже не было, только новые. Тадзио купил себе полугоночный за 630 франков, я — отличный шоссейный за 715 франков. В магазине меня охватила дикая и бессильная ярость. Почему замечательная страна, где новый велосипед стоит третью часть среднего заработка рабочего, почему эта страна летит ко всем чертям? Я все время воспринимаю это как самый настоящий крах. Вероятно, так и есть. И возможно, именно это чувство, чувство безграничной печали — самое худшее. Роберт упаковывает наши вещи. Боюсь, скорее велосипеды поедут на нас, чем мы на них.

##### 18.6.1940

Встали примерно в семь утра. Небо пасмурное, собирался дождь. Немцы с Францией уже разделались и на погоду им плевать. Польский сентябрь и французский май-июнь были одинаково солнечными и ясными. Hitlerwetter[37]. Слабая и небогатая Польша и великая и богатая Франция по времени защищались одинаково. Мы и все прочие считали нашу оборону позором. Французская оборона на этом фоне — просто преступление. Мы хотели защитить себя, но было нечем. У них было чем, но они не хотели защищаться. Любопытно, сможет ли Франция оправиться от удара. Мысли, которые непрестанно беспокоят меня со вчерашнего дня.

Выезд из Монлюсона был сродни цирковому искусству. Несколько километров нам пришлось тащить велосипеды и проталкиваться сквозь плотную массу автомобилей, орудий, тягачей и танков. Да уж, хватало железного добра. Дальше стало посвободнее и можно было ехать. Начался дождь. У одного из грузовиков стояла группа солдат. Они остановили нас и пригласили выпить. У них было несколько бочек с ромом, и они поили им всех встречных. Тадзио залпом выпил поданные ему полстакана, сплюнул и вернул его с добавлением совершенно удивительных прилагательных в адрес лягушатников. Мы направляемся в Бордо. Под вечер съехали в долину Крёз. Наступал прохладный вечер. Я лежал на руле и делал резкие виражи, наклоняясь всем велосипедом. В этом было что-то упоительное. В какой-то момент я отчетливо почувствовал, что мне все становится безразличным. Я пишу это и чувствую, что во мне что-то сломалось. Возможно, это был разрыв с прошлым. Наконец-то. В этой суматохе я стал свободным. Может, я даже расстался с самим собой. Отлично. Меня распирает. Сожаление? О чем, какого черта? О той жизни? Это был кошмар, постоянное удушье. Кошмар школьных лет, кошмар жизни, к которой я приспосабливался, не в состоянии найти себя. Я разговаривал с самим собой посредством других. Посредством кого? Посредством чего? Черт!

На дне долины надпись на дорожном указателе сообщала, что примерно в 1500 метрах отсюда деревня, а также «храм XII века и римский мост». Я, не раздумывая, свернул. Надо посмотреть. Настоятель римской жемчужины разместил нас на тюфяках в одном из домов. Перекусив, я пошел на прогулку. Над сырыми лугами плыл туман, трещали сверчки и сияла луна. Я шагнул на мост. Меня охватило волнение. Мысленно я листал картинки ландшафтов Терликовского{12} (такая скукотища) и смотрел на круглые узкие арки из серого камня. У въезда фрагменты валунов дороги, по которой ездили колесницы и тяжелым шагом маршировали римские легионы. Gallia est omnis divisa...[38] Почему тогда они защищались, хотя их снаряжение и техника были хуже римских? С далекой дороги доносился непрерывный рев моторов, а под мостом квакали лягушки. В темноте замаячила коренастая фигура Тадзио. Он закурил сигарету. «Пан Б<обковский>, не переживайте. Завтра чешем дальше. Даже приятно драпать по таким дорогам. Цивилизация, она и есть цивилизация — все как-то поровнее идет. Не так, как у нас. Но обормоты они те еще, что правда, то правда». Тишина. Роберт и Тадзио громко сопят, свеча потрескивает.

##### 19.6.1940

Погода улучшилась. С утра солнце и жарко. На завтрак горячий кофе с молоком. В десять мы отправляемся на Гере. Солнце припекает беспощадно, но высаженные вдоль дороги платаны образуют свод, как в беседке. За полтора часа доезжаем до Гере. Люди с тачками, очумевшие, с детскими колясками, идут в противоположном направлении. Узнать у них ничего невозможно. Отупевшие. Едем дальше. Оказываемся в пригороде. Здесь узнаем, что час назад была бомбардировка. В городе полно солдат, рынок забит машинами, пушками. Два дома догорают, а посреди дороги воронка от бомбы и каркасы сгоревших автомобилей. Тадзио огляделся и деловито заявил: «Надо отсюда побыстрее смываться, эти б… вернутся. Я их знаю: до вечера не дадут покоя; у них только после шести fajerant[39]. Мы больше не искали, где бы нам утолить жажду. Протискиваемся между сотнями автомобилей. Находим дорогу на Сен-Сюльпис. Жара. После Гере решили пообедать. Хотели присесть в придорожном бистро, прямо у дороги, но Тадзио не дал. „Я хочу спокойно поесть“. Он оттащил нас с дороги, в поле. Мы открыли банки с паштетом и сардинами, намазали хлеб, и тут что-то начало реветь. Тадзио встал, отошел от дерева и крикнул: „Идут б… вон… раз, два, пять, восемь, десять“. Мы бросили еду на траве и бегом под деревья в неглубокий ров на лугу. В Гере грохот, сбросили бомбы. Затем треск пулеметов. Тадзио закричал: „Чешут из пулеметов, чтоб им пусто было“. Самолеты пролетели над нами. Я распластался, как бумажка, но повернул голову, чтобы что-то видеть. Протяжный свист все ближе, грохот. Хлестануло потоком воздуха. Треск пулеметов. Строчили по шоссе. „Итальянские бомбардировщики — Fiat B.R.20“, — говорю я Тадеушу. Тадзио матерится. Возвращаемся к еде. Двадцать минут спустя снова гул. Они яростно бомбили Гере. Потом опять пролетели над нами, строча из пулеметов по шоссе. Я лежал и боялся. После налета мы быстро поели и рванули подальше от этого окаянного места. Бомба упала почти туда, где мы хотели сесть. В бистро вылетели все стекла, с крыши кое-где осыпалась черепица, на дороге валялись сучья, а на пороге бистро лежал окровавленный труп. Я просто подумал: „Главное, это не я“. Через несколько десятков метров, у тропинки, стояли две бутылки вина. Кто-то их бросил и убежал. Тадзио взял их с собой. Мы теперь больше смотрим на небо, чем на дорогу. Проехали, наверное, с 10 км, и снова черти их принесли. Та же десятка. Рядом с нами спокойно едет машина. Закрытые в лимузине люди ничего не слышат. Мы подаем им знаки. Они останавливаются, а потом как безумные бросаются в поле, оставив ребенка в машине. Я схватил мальчика на руки, перелез через забор сада у шоссе и присел в канаве. Бедный ребенок дрожал, слезы текли у него из глаз. Он уже не мог громко плакать, просто слезы текли из глаз. Я прижал его к себе и успокаивал, думая про себя, что я сам ужасно боюсь. Тадзио откуда-то крикнул: „Летят мимо!“ Я поцеловал мальчика и отнес в машину. Мать так испугалась, что забыла о нем. И сейчас он, прижавшись к ней, молча плакал. La prochaine fois ne l’oubliez pas[40], — сказал я, вымещая на ней весь гнев за собственный страх. Она, вероятно, подумала, что я очень смелый.

Тадзио посмотрел на часы, увидел, что уже восьмой час: „Можно спокойно ехать, рабочий день закончился. Сейчас они приземлятся, наклюкаются, морды нажрут, а завтра по новой. Где мощь французов? Немцы летают тут, как у нас в Польше“. Он прав. Вокруг полно войск, полно зениток и пулеметов, и ничего; никто не ответил. Примерно в девять я съехал с дороги в поисках ночлега. Нашел ферму. Все ужинали. Хозяин охотно согласился пустить нас переночевать в сарае. Угостили супом и вином. После ужина я зарылся в сене. Стрекотали сверчки, квакали лягушки. Уже в пижаме я вышел и сел на камень у колодца. Выпала роса, и сигарета отсырела. Поздно ночью в сарай пришли спать двое рабочих из Парижа. Они уехали на день позже нас. Сказали, будто бы по радио объявили, что все мужчины призывного возраста, не покинувшие Париж до двенадцати ночи тринадцатого июня, будут рассматриваться как дезертиры. Когда и кем? А на Северном вокзале раздали людям около 6000 велосипедов из камеры хранения, чтобы было на чем уехать.

##### 20.6.1940

Мы выехали поздно, потому что Роберт по утрам совершает такой ритуал омовения, чистки, укладки своих вещей, что мы не могли выехать до десяти. Похоже, немцы все время продвигаются вперед, но еще достаточно далеко от нас. Роберт говорит, что не надо спешить. В полдень мы проехали через Сен-Сюльпис. Городок, расположенный в долине, окружен горами. Тропическая жара. Из купленной там газеты следует, что переговоры о прекращении огня продолжаются, но до момента окончательного подписания акта милосердия немцы будут наступать и боевые действия продолжатся. Какие боевые действия? Линия Мажино окружена. Две польские дивизии, задействованные под конец, отказываются отступать и героически сражаются. Часть дивизии, защищающей отступление войск и французских беженцев в Швейцарию, похоже, разбита. Пишут, что наши бросались с бутылками бензина на танки. Это немного лучше кавалерии, но все равно плохо, если это правда. Нет, мы — вне конкуренции. Французское правительство в Бордо. В два часа дня мы приехали в лес и проспали там до шести. Тадзио напевает мотив модного танго и матерится по поводу гористой местности. Уже в сумерках нахожу ферму. Я проводник, слежу за темпом и ищу ночлег. Принимают нас сердечно. Тут аж четыре молоденькие девушки. Мы едим ужин из наших запасов за хозяйским столом, и я общаюсь с ними за всех. Девочки с любопытством присматриваются к нам, одна из них знает несколько слов по-польски. Тадзио заигрывает с ней и несет чепуху. Потом говорит мне: „Пан Б., я остаюсь — на поводке за ней пойду. Девушка — чудо, пальчики оближешь, ножки мыть — воду пить. Как раз для мельнички{13}“. Мы устали. По лестнице забрались на сеновал. Под нами слышно позвякивание цепей и чавканье коров. Тишина. Запах молока и навоза. В темноте мелькнул светлячок, зеленоватая пыльца. Ночь безлунная, но яркая от звезд. Чудесно.

##### 21.6.1940

Завтрак, умываемся, бреемся. Мы все время едем на Лимож. Без карты тяжело. Купить ее невозможно, все раскуплены. Примерно в час дня добираемся до Лиможа. Въезд в город закрыт. Я слезаю с велосипеда, и после длинной лекции пропускают только меня. Оставляю велосипед и иду пешком. В центре города меня настигает ливень. Я пережидаю в арке и иду на вокзал. Вокзал тоже закрыт, и только после долгих переговоров меня допускают к военному комиссару. Я спрашиваю о нашей группе. Он ничего не знает. Я возвращаюсь. Запасы у нас заканчиваются, и я ищу еду. С хлебом везде сложно. Нет ни джема, ни мясных консервов, магазины пусты. Ищу хоть что-нибудь. Наконец достаю колбасы, несколько банок паштета, бананы и апельсины. А также карту Франции, изданную „L’Auto“ во время „Тур де Франс“ 1936 года. У одного книготорговца была куча этой макулатуры, и теперь он продавал их по франку за штуку. Все шло нарасхват. Еще я нашел одиноко лежавший том переписки Байрона и купил его за 50 сантимов. Повезло. Мы пообедали по пути и отправились в Ангулем, 84 км. Тадзио теперь едет рядом со мной и рассказывает: „Пан Б., меня знали все шлюхи из <Гастрономии> и кафе <Клуб>{14}“. Когда такая находила надравшегося клиента, то бряк его ко мне в такси, там его обрабатывала, все деньги забирала, мужичка высаживала, мне двадцать злотых на лапу и тю-тю». В этот момент два человека, шедших по дороге, замахали руками и окликнули нас. Два поляка-эмигранта. Они услышали безупречную польскую речь Тадзио и остановили нас. «Вы откуда?» — «Из военного лагеря в Бретани». Их мобилизовали, а три дня назад, ночью, сказали: спасайтесь, кто может. Офицеры удрали на машинах в порты, а потом в Англию; некоторые солдаты тоже уехали — в основном поляки. Как там Ясек{15}? Хорошо, что меня не взяли в армию. Спали на ферме, в этот раз на соломе.

##### 22.6.1940

С утра шел дождь. Мы спали. Выехали примерно в два. Кратковременные дожди. Промокли до костей. Снова влезли в толпу отступающих войск. Ехали на авось. По дороге на каждом шагу опрокинутые автомобили. Тадзио смотрел и матерился. Асфальт скользкий, в глине. Сороконожка переломала бы все ноги на такой дороге. Через тридцать километров я сдался. Нашел ферму. Куча соломы под крышей, защищенная только с двух сторон. За ужином нам составили компанию кошки и собаки, моросил дождь, с дороги доносился постоянный шум, визг и гул безжалостно ревущих моторов; сонливость; покой.

##### 23.6.1940

«Отпуск никудышный, сезон не удался», — говорит Тадзио. Роберт рассказывает нам чудеса о солнце Южной Франции, о Средиземном море. Тем временем мы плетемся в грязи по асфальтовым дорогам западного пограничья Центрального массива. Приближаемся к Ангулему. Не пропускают, объезд, блуждаем по проселочным дорогам. Уже ночью находим крошечную и бедную ферму. Там заканчивают ужин; вежливые. Хозяин ведет нас на сеновал. В большой миске на столе я вижу зеленый салат. Листья политы оливковым маслом, и это настолько аппетитно, что я не могу этого вынести: «Можно у вас купить салат?» Хозяйка немедленно встает и говорит, что она приготовит нам две головки. Вышла и вскоре принесла целый тазик салата. Мы съедаем его в мгновение ока, закусывая хлебом с паштетом. Эти ночи на сене, под монотонный шум дождя, замечательны.

##### 24.6.1940

Утром опять дождь. Хозяйка принесла нам полведра молока на завтрак. Пьем молоко, я лежу и пишу. Льет дождь. Потом ем шоколад, курю, засыпаю, просыпаюсь, грызу шоколад и дремлю. Около четырех часов дня к нам забирается по лестнице хозяин, что-то говорит и вдруг спокойно произносит: «Немцы отсюда в двенадцати км — взяли Ангулем». По крайней мере, мы узнали, что Ангулем в 12 км отсюда. Вскочили на велосипеды. Окружными дорогами выехали на шоссе в Перигё. Решили ехать на юг. Через полтора часа езды — Марёй. По дороге снова оказываемся в самом центре отступающих войск. Ясно, что отступают не тылы, а передовая линия — линия фронта. Толкотня и ор, грузовики, тягачи, танки, пушки.

Затор, все останавливается. Мы на велосипедах, нам удалось протиснуться и добраться до передней части колонны. Едем, и снова затор. Офицеры бегают вокруг и матерятся, 15-сантиметровые пушки, оставленные на краю дороги, сталкивают во рвы, крики. Выделывая цирковые трюки, мы продвигаемся вперед. Стоят четыре грузовика, и солдаты не хотят ехать, потому что не знают, что случилось с их снабженческим автомобилем. Только когда подъехал связной на мотоцикле и сказал, что жратва едет в километре от них, они трогаются с места. Через час то же самое. 15-сантиметровые пушки пытались миновать стоящую на месте колонну и свалились в придорожные канавы. То, что происходит, трудно описать. Ад. Мы продираемся и через несколько километров обнаруживаем идиллию. Голова колонны сидит на краю леса, расставлены столы и стулья (они везли их с собой), и ужин проходит в самой спокойной обстановке в мире. Garden party[41]. С музыкой. Играет патефон, рубиновые бутылки вина на столах, весело. У меня еще звучит в ушах ржание выпрягаемых лошадей, шум, скрежет. Тадзио посмотрел, плюнул и сказал: «Хреновая связь в этой ихней армии».

Насколько же отличается народ в мирную пору и во время войны. Война для народа как бросание монеты о мраморную плитку{16}; хотя я ненавижу войну, мне кажется, что трудно найти лучшее испытание. Я вспоминаю, что думал о Франции долгие годы. Сегодня мне понятно одно: качества, которые умиляют в мирное время, которые высоко ценятся, эти французские качества губительны во время войны. В мирное время они забыли о войне, во время войны они не смогли забыть о мире. Уже смеркалось, когда мы въехали в какой-то городок. Улицы забиты военными, у домов полно людей. Один мужчина махал рукой солдатам и радостно кричал: C’est signé, c’est signé![42] Я подошел к нему. Оживленно, как об очень радостном событии, он рассказал мне о подписании перемирия с Германией и Италией. Военные действия должны прекратиться в 1.35 ночи. Тем временем по улицам продолжают двигаться машины и армия. Сообщение о прекращении огня распространилось мгновенно. Возникло радостное возбуждение. Горожане сидели на окнах или стояли у дверей и, улыбаясь, махали солдатам. А те ехали, напевая и играя на губных гармошках. Прекращение огня будто приободрило их, придало им уверенности. Мне казалось, что они внезапно почувствовали себя так, будто им грехи отпустили. Герои, выполнившие свой долг до конца. В городке праздник. Бистро ярко освещены, двери широко распахнуты, алкоголь рекой и песни. И только в лучах света по-прежнему двигались черные силуэты автомобилей, пушек и вразброд идущих солдат.

Мы выехали из города, чтобы найти ночлег. Но повсюду полно военных. К нам подошли два пьяных солдата. Начали допытываться, кто мы. Здесь военная зона, и гражданским сюда нельзя. Я говорю, что мы поляки. И они начинают читать нам лекцию: вся война из-за Польши. Польша, вместо того чтобы договориться, перешла на сторону капиталистов и Англии, а Англия втянула Францию. Впрочем, здесь все написано. Один вытаскивает мятую листовку. Я хочу взять ее, но он упорно пытается прочитать ее вслух, хотя уже смеркалось. Что-то бормочет о международных трастах, о капиталистах, наконец заключает с бравадой: Fini — nous sommes trop intelligents pour nous casser la gueule…[43] Тадзио в ярости оттаскивает меня: «О чем вы собираетесь говорить с этими остолопами? Все то же, что и в Польше. Германия с одной стороны, Сталин — с другой, и крышка. Только к нам они пришли потому, что для такой писанины народ был слишком глуп, а здесь они „умные“, так и промокашки хватит».

Едем дальше в полной темноте. Фары включать нельзя, и все погрузилось в кромешную тьму. Только придорожные бистро, забитые пьяными солдатами, пышут светом, как доменные печи. Эдакая Сечь из «Огнем и мечом»{17}. Было уже за полночь, когда мы зарылись в сене. В сарае было электричество, и мы открыли бочки с вином. Тадзио посмотрел на часы и сказал: «Пан Б<обковский>, через пятнадцать минут штыки к ноге, оружие в штабеля и праздник моря». Голова у меня трещала от выхлопных газов и от рокота моторов.

##### 25.6.1940

Погода собачья. Из разговора с хозяйкой я узнал, что примерно в 3 км отсюда находятся большая ферма и дворец. Владелец — поляк, очень богатый, un millionnaire[44]. У него вроде как живут польские беженцы и еще кто-то. Мы решили, что стоит туда заехать. Может, нам удастся съесть что-нибудь более существенное и узнать новости. Через двадцать минут мы въехали в аллею, а еще через минуту оказались перед большим заброшенным дворцом. Когда-то это было прекрасное имение. Парк, цветники, фонтан. Тадзио говорит мне: «Сейчас выйдет ординат{18}». Мы спросили господина Будзыньского. Нам сказали, что он работает. Я нашел его в парке. Ординат и владелец трехсот гектаров с дворцом оказался обычным познаньским крестьянином. Он был в рубашке, рваных штанах на подтяжках, в грязных сапогах. Таскал доски и собирал сучья. Позже я узнал, что он приехал во Францию работать шахтером, затем стал продавать колбасу, разнося товар в коробке. Купил велосипед, потом телегу с лошадью, затем сам начал делать колбасы, наконец купил ферму на севере, основал мясокомбинат, затем открыл большой колониальный магазин, расширил комбинат, заработал миллионы, купил здесь, на юге, это имение и теперь, поскольку ему пришлось бежать с севера, пригнал в поместье пять автомобилей, а на них три тонны сухих колбас и копченостей, консервированной ветчины и так далее. Он поставил крест на своем имении на севере (стоимостью в пять миллионов франков) и с радостью принялся за работу. Ему удалось вывезти несколько мясоперерабатывающих машин, и он планирует открыть здесь второй мясокомбинат, у него есть немного рогатого скота, начало положено, остальное придет, потому что «через два месяца французы начнут дохнуть с голоду», как он выразился. Он сам за всем следит, все сам умеет делать и сам за все хватается. Принял он нас любезно и с большим достоинством, рассказал, что еще неделю назад у него было консульство из Лилля, но, когда стало известно о приближении немцев, все мужчины уехали и остались только их жены. Он показал нам павильон, в котором они жили, и сказал: «Пусть графини позаботятся о вас. И так ничего не делают целыми днями, только сигареты смолят — польские пани…» Очень он мне понравился. Графиням был отдан в распоряжение весь павильон с кухней и столовой. Спали они во дворце. Дамы приняли нас любезно. Сразу приготовили горячий кофе с горой хлеба, колбас и конфитюром. Мы разговаривали о последних событиях.

Из выступления Петена по радио следовало, что французам вообще нечем было воевать. На полмиллиона солдат меньше, чем в 1917 году, не говоря о разнице в вооружении. Петен перекладывает вину на англичан. Они прислали только десять дивизий. Теперь англичане решили воевать сами. Depuis la victoire, l’esprit de jouissance l’a emporté sur l’esprit de sacrifice. On a revendiqué plus qu’on n’a servi. On a voulu épargner l’effort; on rencontre aujourd’hui le malheur[45]. Наконец немного правды. Но Петен не сказал прямо, что это стало причиной поражения. Нет. «Слишком мало детей, слишком мало оружия, слишком мало союзников — вот причины нашего поражения». Чтобы никого не обидеть. А вообще все нормально. Жан Пруво{19} назначен верховным комиссаром пропаганды. Пропаганды чего?

После кофе я взялся за велосипед, надо было кое-что починить. Затем был подан обед. Отличный. Я ужасно объелся. После обеда дамы пошли прилечь, а я, воспользовавшись прачечной, выстирал все белье: свое и Роберта. Развесил стирку на чердаке дворца. Ужин тоже был прекрасный, после чего мы еще долгое время сидели и разговаривали с дамами. В польском имении на каникулах. Я сказал, что останусь здесь подольше и отдохну.

##### 26.6.1940

На завтрак кувшин кофе с молоком. Объедаюсь до тошноты. Все утро я провел в разговорах с хозяином. Он замечательный.

Никто ничего не знает, поэтому мы решили продвигаться дальше на юг. Французы с фабрики рассказали мне еще в Сюлли, что они, скорее всего, отправятся в Каркассон. Не говоря уже о деньгах, которые нам должны, меня тянет на юг. Дважды такая оказия не случается. Я решил продолжить путь, переждать, посмотреть, что дальше, а затем вернуться в Париж. А пока направление на Тулузу.

Женщины заботятся о нас, как матери; обед грандиозный. После еды я гладил. Прибыл французский отряд и разместился во дворце. У них были с собой граммофоны; играли, веселились. У одного из младших офицеров я выпросил отличную дорожную карту. Теперь можно будет ехать по ней. После разговоров с солдатами пришел к выводу, что вся война представляет собой прогулку немцев по Франции. Этот отряд никогда не был в бою. Улепетывали уже при виде (в бинокль) одного бронированного автомобиля.

##### 27.6.1940

Наконец снова солнце. Решили пообедать и сразу ехать дальше. Мы купили у Будзыньского много сухой колбасы и тем самым обновили наши запасы. Снова прекрасно пообедали. Прощаясь, я хотел заплатить дамам за наше содержание, но они не хотели ничего брать. Должен признать, что для жен консульских чиновников они вели себя чрезвычайно достойно. Я был приятно удивлен. Примерно в три мы уехали. Через два часа езды — Перигё. Полно солдат и беженцев. Мы остановились на минутку, чтобы съесть пять килограммов персиков, и отправились дальше. Каор-Монтобан-Тулуза. «Ну что, рванули, пока не уснули!» — сказал Тадзио и устремился вперед в гоночном темпе. Дорога замечательная, зеленые холмы с обеих сторон, медленно спускается вечер, холодно. Мы гнали как сумасшедшие. Нами овладело южное настроение. Ночевка на крошечной ферме. Замечательное красное вино.

##### 28.6.1940

Солнце, ослепительное солнце, внизу извивается Гаронна. Я вдыхаю запах горячих лугов и зажмуриваю глаза, потому что полированный асфальт блестит, как зеркало. Меня раздражают города. Я быстро их проезжаю и дышу с облегчением, их покидая. Замечательный животный восторг, когда все внимание сосредоточено на скорости, указателях, еде и поиске ночлега. Такое впечатление, что у меня никогда в жизни не было столько всего, такой абсолютной полноты, наверное, поэтому мне так хорошо. Мы чувствуем, что въехали в другую страну, в другой климат. К полудню жара становится невыносимой. Дорога вымощена белым камнем, и я еду почти с закрытыми глазами. Тадзио постоянно подъезжает ко мне и разговаривает. Рот не закрывает. «Пан Б<обковский>, — раздражается Тадзио, — вы все о том же. Германия, Германия. Вы видите только Германию. А все не так… Францию уделали так же, как и Польшу. А вы знаете, что если поляк хорошо работал на фабрике, то француз втихаря сбивал настройки станка? Я почти каждый день терял время на то, чтобы настроить его, потому что все знали, что я и по 700 взрывателей в час могу сделать, а когда все идет хорошо, то и больше. А у них было партийное предписание: не более 400. И при любой возможности штамповали на разрегулированном станке как можно больше брака. Вы знаете, целые ящики металлолома. Сколько раз я видел ночью, как они друг другу передавали какие-то бумаги. Прятали их в карман и тут же бежали в сортир читать».

— Почему вы мне раньше об этом не говорили? — спрашиваю я Тадеуша.

— А что вы могли сделать? Ничего. Пока эту шайку не разгонят, мы попали как кур в ощип.

Тадзио прав. Франция, как и мы, подверглась огромному давлению и вынуждена была сдаться. Гитлер физически разгромил ее, коммунизм морально вывел из строя. Я чувствую, что эта глава закрыта. Франция была тем, что принималось на веру. Сейчас я смотрю на нее, и у меня нет сил что-либо изменить.

На одном перекрестке, не зная, как ехать на Бельве, захожу на одну из ферм, чтобы спросить дорогу. На диване лежит мужчина. Я спрашиваю его по-французски. Он минуту смотрит на меня и спрашивает по-польски: «Вы поляк?» Оказалось, что арендатор фермы — поляк. Он пригласил нас в дом, через мгновение спустилась вся семья. Человек, которого я встретил первым, оказался зятем хозяина. Мобилизованный в польскую армию, он сумел сбежать из Бретани, прежде чем ее заняли немцы. Он рассказал ту же историю, что и поляки, встреченные по дороге. Сели обедать. Мы ели свою еду, они — свою, но угостили нас кислым молоком с картошкой. На десерт. Я узнал, что в этих местах много поляков, арендующих фермы «пополам». Система аренды довольно обременительная, но говорят, что прожить можно. Французы бегут от земли в города, ферму получить легко, потому что есть районы, где в деревнях нет никого и земля не возделывается. Тадзио говорит мне: «Возьмите ферму, а я буду у вас батраком». Примерно в четыре мы отправились дальше. Горы, тяжелый подъем. Внезапно Бельве, прицепленный к склону крутого холма. Узкие улочки, головоломно спускающиеся вниз. На дверях домов и магазинов шторы, все залито солнцем. Мы помчались вниз, затем наверх: Бельве — гора, облепленная домиками и увитая гирляндами улочек. Дорога по дну обширной долины, белый виадук на фоне зелени. Мчимся. Опять под гору. Тадзио в ярости: «А, б… несла тебя крестить, — опять гора!» В тот самый момент, то есть в то время, когда распутница несла крестить гору, две женщины, работавшие в поле, замахали нам руками. Останавливаемся. «Вы поляки? Мы сразу поняли». Тадеуш шепнул мне: «Трудно не понять» — и тут же стал клеиться к младшей и подмигивать мне. Мать с дочерью работали на прополке свеклы. Арендуют ферму неподалеку и приглашают нас на ночлег. Вечер наступал мягкий, тихий, теплый — мы расслабились и решили остаться. Ферма чистая, везде порядок. Отец оказался каменщиком. Не мог найти работу по профессии и решил стать земледельцем. И у него получается. Веселый, полный достоинства, довольный. «А, поляки, поляки!» С легкой иронией. Тадеуш посмотрел на него: «Если у вас есть что починить, лучше сразу скажите, а не смейтесь над поляками». А у деда на самом деле был неисправный двухлемеховый плуг в ужасном состоянии. Осмотрели мы его с Тадзио — без клепки никуда. Тадзио взглянул на меня: «Будем клепать?» Мы принесли древесный уголь, велосипедные насосы вместо кузнечных мехов, молоток, клещи — настоящая кузница. Тадзио выбил старые заклепки, я резал старый железный прут, чтобы подготовить новые. Через три часа у старика был исправный плуг. После этого он стал приветливым и разговорчивым. Мы ужинали с ними вместе; они не позволили нам есть свое. Наши животы раздулись от супа и хлеба, и это было замечательно. В конце пан Круковский сказал: «Куда вы поедете — завтра Петра и Павла. Оставайтесь, поможете мне сено перевернуть». — «Остаемся, хозяин».

##### 29.6.1940

После завтрака мы отправились на луг ворошить сено. Светило солнце, трава была влажная от росы. Круковский принес холодный сидр и табак собственного производства. После каждого рядка сена мы пили и сворачивали сигарету. Закончив работу, я пошел в лес за земляникой. Насобирал целый котелок и съел со сгущенным молоком после обеда. (Куриный бульон и вареная курица.) Дремал в траве, писал. Вечер, белый от звезд и играющий сверчками, выпала роса. Мы сидели и разговаривали, а в конце концов все до единого согласились с Тадзио, что «французы — олухи и минетчики».

##### 30.6.1940

Тадзио разбудил меня: «Пан Б<обковский>, день — как царский рубль, плывем дальше». Мы поехали. В городках полно войск. Они ждут демобилизации. Французы подписали соглашение о прекращении огня на очень тяжелых условиях. Им нужно передать все вооружение Германии, согласиться на оккупацию половины страны и всего атлантического побережья, кормить и содержать всю оккупационную армию. На оккупированных территориях вроде бы сохраняется французская администрация. Также говорится о возможности возвращения «правительства» в Париж. Чем дальше на юг, тем легче с хлебом и пищей. В то же время мясные консервы найти невозможно. Но после пятисот километров пустоты снова появились пиво и лимонад.

Белые здания бензоколонок вдоль дороги похожи на игрушки и белеют на солнце, в садах кое-где пальмы. Днем въезжаем в Каор. Река Лот течет по скалистому оврагу, мчимся по шоссе на правом берегу. Дорога выдолблена в скале. Я ни о чем не думаю, просто смотрю. В Каоре покупаем персики, сыр и белое вино, садимся на скамейку и едим. В сумерках покидаем город. Ночь теплая и звездная. Окрестности полны скалистых холмов, сушь, ни одной фермы. Я забыл на скамейке в Каоре табак, и нам нечего курить. Я полон решимости ехать всю ночь и лечь спать на рассвете, раз ни одной фермы рядом. На каком-то повороте мы останавливаемся, потому что Роберт что-то увидел и пошел проверить. К нам подъезжает патрульный мотоцикл, и два сержанта вежливо спрашивают, могут ли они нам помочь. Сигарет у них тоже нет. Останавливается еще автомобиль, и нам дают четыре сигареты. Теперь уже легче думать о ночной дороге. Роберт возвращается и говорит, что можно располагаться на ночлег. Он что-то нашел, но не знает точно что. Подходим. Пустая хижина из камней, кладка без раствора. Плоские камни уложены так, что круговые стены, сужающиеся вверх, сходятся и образуют крышу. Иглу из каменных плиток. Я свечу фонариком и восхищаюсь чудом пастушьего строительства. Мы срезали немного веток с карликовых дубов и кустов можжевельника, сделав мягкую подстилку. Я с наслаждением засыпаю.

##### 1.7.1940

Уже в пять утра нас разбудил холод. Пронизывающая стужа проникала сквозь ничем не защищенный вход в каменную хижину и не давала спать. В долинах еще лежал туман, и солнце не вышло из-за холмов. Стуча зубами, собираем вещи и едем дальше. Около девяти часов приехали в Косад и позавтракали. Город опустошен, но нам удалось купить сыр и каштановую пасту в банках. Большую буханку хлеба привязали к рулю и — дальше на Монтобан. Только отъехали от Косада — и чуть не превратились в четыре трупа на дороге. Казалось, дорога пустая, и Роберт, не заботясь ни о чем, съехал с правой стороны на левую. В тот же миг мы услышали визг шин на асфальте, в десяти сантиметрах от заднего колеса Роберта мелькнул автомобиль, скользя всеми заторможенными колесами. Он перелетел на левую сторону, врезался в бордюр, подпрыгнул на дренажной канаве и остановился в полуметре от толстого платана. Тишина. Мы помертвели. Только Тадзио сказал тихим голосом: «Если тот сейчас вылезет из машины и даст ему по морде, я буду стоять и смотреть, потому что он прав. Если бы такое со мной учудили, плеваться бы ему зубами». Через минуту из машины вышел француз с разбитым лбом. Он пытался остановить кровь носовым платком. Я не знаю, то ли он не понял, что Роберт — виновник аварии, то ли был уверен, что это его вина. Он ничего не сказал. Ходил и тяжело дышал, успокаивая нервы. Две женщины, сидевшие внутри, тоже вышли из машины в совершенном замешательстве. Я попытался заговорить, мы вместе осмотрели машину. Никаких повреждений. Мы поехали дальше. Тадзио: «Пан Б<обковский>, это — не народ. Они хотели выиграть войну? Да они даже по морде съездить не могут».

Через час мы доехали до Монтобана и за городом, на берегу Тарна, расположились на послеобеденный отдых. Я думаю о пустоте этих районов. Вдоль дороги мы видели десятки домов, некогда жилых, иногда целые усадьбы: все заброшенное, гнилое, разбитое. В трех или четырех километрах от главной дороги можно найти места, где не встретишь живой души. Пустыня.

Перед ужином пьем замечательное красное вино по 1,50 фр<анков> за литр. Вина здесь везде хватает.

##### 2.7.1940

Утром умываемся, бреемся, чистим одежду. В девять утра уже адская жара. В десять едем дальше. Три дня мы встречаем людей, возвращающихся на север. Возвращаясь, они машут нам руками и дают понять, что мы движемся в неправильном направлении. Около двенадцати въезжаем в пригород Тулузы. Едем вдоль бесконечной вереницы парижских автобусов. Сейчас здесь живут беженцы. Сушат белье на поручнях, сидят на траве, разжигают огонь, готовят и пьют. Мы въезжаем в город. В Тулузе еще есть польское консульство, в этом нас уверяли по пути. Подъезжаем к зданию. У ворот и во дворе полно соотечественников. Рабочие, офицерские жены, польские солдаты. По слухам, консульство выплачивает помощь, и люди ждут. Настроение чудовищное. Все испуганы, рассказывают небылицы, мечтают получить испанские или португальские визы, чтобы ехать дальше. Некоторые возвращаются в Польшу, немедленно, прямо сейчас; у немцев уже есть специальное ведомство в Лионе, в котором уговаривают поляков вернуться домой. Один отправился прямо в Варшаву, другой уезжает сегодня. Какой-то господин бегает и клянется всеми святыми, что можно получить китайскую визу. У меня слабость к таким персонажам, и я заговариваю с ним. «Можно? Китайскую? Пан, где?» — «Это не так просто», — и загадочно улыбается. Я говорю шепотом: «А я хочу в Андорру… Я влюбился в дикторшу на „Радио Андорра“… Вы ее слышали?» Он моргает. Смеется.

Я решаю прежде всего узнать, есть ли в Каркассоне наша фабрика. Захожу в префектуру и в отделение Министерства вооруженных сил, но там уже простились с оружием, и никто ничего не знает. Мы идем в Польский дом. Люди ночуют прямо в саду, обсуждают происходящее. Кроме того, здесь кормят дешевыми обедами. Совершенно случайно узнал от какого-то француза, что в Каркассоне находится часть нашей фабрики. Поэтому я ни минуты не собираюсь здесь сидеть. Атмосфера чумная. Тадзио боялся, что мы хотим его бросить. «Если бы вы не взяли меня дальше с собой, я бы и так ни за что не остался с этими баранами. Здесь, что бы кто ни сказал, он всегда слышал это от более глупого и повторяет еще более глупому». Я обнимаю его и заверяю, что ни на мгновение не допускал мысли избавиться от такого сокровища. Он на седьмом небе. Мы покупаем немного еды в дорогу и уезжаем. Похоже, что из Тулузы не выпускают, на дороге стоят полицейские патрули. Еду первый, осторожно. Через некоторое время на дороге шлагбаум и черные мундиры. Я съезжаю в сторону, мы кружим по переулкам, затем через километр опять выезжаем на дорогу. Никого нет. Как же, будут они караулить все выезды из города. Уже шесть, а до Каркассона еще 92 км. Я набираю гоночный темп. За первый час мы проезжаем 23 км, за второй — 22, восемь вечера. Начинаем искать ночлег. Дорога прекрасная — по сторонам мягкие склоны, луга, иногда белеет кладбище, окруженное колоннами темных кипарисов. Покой, тишина и гармония. Совершенно рефлекторно начинаю думать о Греции. Где-то вдалеке башенные часы вызванивают мелодию. Тадзио что-то тихо насвистывает, замолкает. Подъезжает и говорит приглушенным голосом: «Как чудесно…» Наступает ночь. Бледно-голубое небо сереет, а кипарисы на кладбищах становятся еще чернее. Мы находим ферму, а рядом с ней стог клевера под крышей. Ночь жаркая. Я лежу на клевере, и у меня перед глазами холм, а на нем на фоне темного неба острая крыша маленькой церкви. Звонят колокола: один большой и несколько поменьше. Звонят. А черные кипарисы, луга, поля и виноградники разносят их звон, передавая его все дальше, все тише. Я слушаю и смотрю. Красота может быть такой же труднопереносимой, как боль. Ее можно терпеть лишь до определенного предела, переживать до определенной глубины. А потом ты в глубине души теряешь сознание.

Небо еще потемнело и стало фиолетовым. Заблестели звезды. Мы пошли мыться к большому бассейну возле источника. Разделись догола, черпали воду котелком и медленно обливались. Может, Франция — это Греция в те времена, когда ее стали называть Ахеей? Вокруг стрекотали сверчки, мелькали летучие мыши. Какой покой! Я долго не мог уснуть. Все, что было, перестало существовать. Я ни о чем не жалел; мне казалось, что я этой ночью здесь, на юге, впервые ступал по земле.

##### 3.7.1940

Мы проснулись рано утром, разбуженные перезвоном колоколов. Солнце. Едем дальше. Уже началась жатва. Через двадцать километров мы присели на краю рва. Пшеничные поля на таком солнце казались белыми. Какую-то жатку, последнюю модель времен Марии-Антуанетты, подобие швейной машины и машинки для стрижки волос, медленно волокли коровы.

Около часа дня подъезжаем к Каркассону. Маленький очаровательный городок. На другой стороне реки замок, настоящий укрепленный град, как декорация в театре. В Каркассоне пусто, полдень и жара. В отеле «Витрак» встречаем семерых наших коллег из офиса в Париже. В Каркассоне находится часть нашей фабрики, есть даже что-то вроде дирекции. Можно получить 500 франков, а потом еще 675 — indemnité de repliement[46], то есть компенсацию за драпание, и сегодня составляют список нуждающихся в пособии — 23 франка ежедневно, подлежащие выплате с завтрашнего дня. Поляков воспринимают как своих, никакой разницы. После обеда нас размещают в большой комнате с пятью кроватями. Если спать вдвоем на одной кровати, комната обойдется очень дешево. Мы идем на нашу фабрику. Она расположена в здании заброшенной фабрики шляп. Нас записывают, завтра нам должны выплатить 500 франков. Мы вышли с фабрики и отправились на реку купаться. Тадзио, раздеваясь, наклонился ко мне и почти в самое ухо прошептал: «Пан Б<обковский>, с завтрашнего дня переходим в состояние покоя. Отпуск, отбой». Такое, наверное, возможно только во Франции.

##### 14.7.1940

Каркассон? Нет, олимпийская деревня. Нам выплатили все, по 23 франка пособия в день. Отель — 3 фр. ежедневно, обед — 14 фр. с вином и хлебом à volonté[47]. Как в старые времена. Красное вино; его подают охлажденным в больших графинах. Когда в одном графине вино заканчивается, берешь другой с соседнего стола. Война? Здесь знают о ней только по рассказам приезжих. Солнце, прекрасное и налитое; шелковистые, как шерсть черной кошки, вечера и ночи. С самого утра вода, леность растягиваемых во время плавания конечностей. Безгранично хорошо. Я догнал здесь былую Францию. И теперь пью ее медленно, потихоньку, как стакан хорошего вина. А потом? Мой Бог… «Завтра», «потом», «в будущем» — слова из другой эпохи. Она пропала, погибла, и пусть ее история будет легкой. Если бы не удалось отбросить эти слова, «сейчас» потеряло бы всякий смысл, все очарование. Я хочу жить только «сейчас». С самого первого дня здесь я остро почувствовал, что судьба позволила мне вытащить билет с огромным выигрышем и нужно ценить каждую минуту. Я их коплю. Полные, круглые, ароматные минуты и часы.

Сначала был Дакар{20}. Британцы, не желая допустить возвращения французского флота к немцам, разбомбили, утопили и повредили половину боевых кораблей Франции. Начались регулярные морские сражения между французами и англичанами. Англичане сделали все, что могли. Зрелище жалкое. Но, самое главное, французы все-таки сражались. Правда, в Дакаре — и — против англичан, но сражались. При этом вели себя как жиголо, который получил по морде, — все газеты плакали: я с тобой танцевал, а ты, а ты — фу-у-у, фу-у-у, какая ты. Теперь они разорвали дипломатические отношения с мерзкими англичанами. Всю ненависть к немцам, все обиды за войну они вымещают сейчас на англичанах. Когда я говорю, что я поляк, они печально кивают головами: «Еще одна жертва англичан». Сегодня 14 июля. Французское правительство, в настоящее время находящееся в Клермон-Ферране, издало указ о том, что этот день должен отмечаться как день национального траура; поминальные богослужения в церквях. Как в тумане я вспоминаю этот день в прошлом году. Толпы людей на Елисейских Полях. Какая была замечательная армия… К чему это проклятое вранье повсюду? Стоит ли об этом вспоминать? Определенно нет. Я пишу и невольно улыбаюсь. Меня охватывает злорадная радость, что все лопнуло, рухнуло, что и дальше будет трещать по швам.

Я был сегодня в замке, в соборе. Перед алтарем стояло знамя, священник в черной ризе, месса без колоколов. После молебна на органе заиграли «Марсельезу». У меня подогнулись колени, перехватило горло. У Тадзио слезы в глазах. А французы выходили из церкви улыбающиеся, многие еще перед выходом совали сигарету в рот, надевали шляпы, шаря по карманам в поисках спичек или зажигалки. У меня сжимались кулаки. Насколько тяжелее жить, если ты — дикарь. Нет, будущее не за желудком и мозгом; несмотря ни на что, оно — за сердцем.

Большой отель на территории замка занят летчиками. Услышав, что мы говорим по-польски, один из них подошел к нам и сказал, что он чех. Говорил на ломаном польском языке, но его можно было понять. Стал рассказывать нам о французах, причем с жалостью. «Они только через два месяца увидят, что произошло». Увидят. Но разве с ними может что-нибудь произойти?

##### 28.7.1940

Ты знаешь настроение и жизнь в южных французских городах? Я все время думаю о тебе, и мне так жаль, что мы не вместе. У нас было бы так много тем для разговоров и так много возможностей испытать то, что от других ускользает, просачивается сквозь пальцы и кажется скучным, однообразным.

Была война, она еще продолжается, но похоже, что для них она уже кончилась, а сюда вообще не дошла. И они не изменились. Я выхожу вечером. Солнце скрылось за домами, и ощущаешь его только в узких улочках, где еще отдают жар разогретые в течение дня камни и жаром пышут стены домов. Часы между закатом и приходом ночи — бесцветные: на что ни посмотришь, все одинакового пепельно-белого оттенка, туманного, как выцветшая акварель.

Закрытые днем ставни сейчас открываются, и на улицу из домов выносят стулья, табуреты, кресла и скамейки. На них сидят одетые в черное старые женщины; они шьют, вяжут, штопают и разговаривают. Их язык — мелодичная, почти фонетическая речь французского юга. Как в пьесах «Фанни» и «Мариус» Паньоля{21}. В сумерки все выходят из дома и сидят так до поздней ночи. Молодые девушки смуглые и черноволосые, парни тоже темные и обычно невысокие. По вечерам гоняют на велосипедах.

Иду в замок… Уже совсем темно. Я поднимаюсь на вал и иду вдоль наружных стен. На небе выстреливают звезды, как пузырьки в газированной воде, отчетливее видно облако пыли Млечного Пути. Замок, весь город, опоясанный стенами, становится загадочным. Как иллюстрации к сказкам. Через мост, некогда разводной, захожу внутрь. Мне уже известны здесь все проходы и лазейки. Поднимаюсь по стене, а затем по каменной лестнице на башню. Глубоко вдыхаю свежий воздух, долетающий с Пиренеев. Ложусь на пол и смотрю на небо. Оно, правда, как свод. Я почти засыпаю.

Медленно возвращаюсь и, прежде чем вернуться в гостиницу, захожу в наше бистро выпить рома. За столом — несколько живописно грязных и живописно одетых испанских цыган. Пьют пиво и похрюкивают. А за другим столом местные жители играют в belotte[48] — играют руками, ногами, головами, всем телом и орут. Орут от возбуждения. Я пью ром и курю сигарету. Ночь опять жаркая и пройдет в полудреме. В одиннадцать бистро закрывается. Седая хозяйка плетется к ограждению сквера и нараспев зовет: «Toto, Toto, minou, minou…»[49] Но Тото, большой черный кошак, исчез. Гуляет в жаркой ночи. Утром он появится под дверью морозильника, вынюхивая запертое внутри мясо. А старушка скажет ему: «Mechant Toto, la viande n’est pas pour toi — oh non!»[50] — и, озираясь, не видит ли другая старушка, ее сестра, отрежет ему кусок мяса и спрячет Тото с трофеем за прилавком. А потом закричит писклявым голосом: «Du café pour monsieur!»[51] Я буду пить кофе…

По залитым солнцем улицам еду в мэрию. Я хочу поехать к морю, надо выяснить, как такая поездка выглядит с административной стороны. Сейчас нельзя покидать место пребывания без sauf-conduit[52], а срок действия моих документов подходит к концу.

В отделе мэрии по делам «étrangers»[53] обнаруживаю жандарма с рыбьими глазами. Как и все здесь, он говорит в это время суток голосом, напоминающим шведскую гимнастику в замедленном темпе. Во-первых, необходимо продлить документы, подав заявку в префектуру. Из префектуры меня отправляют в мэрию поставить печать о дате приезда и регистрации. Да, но префектура запретила ставить печати в документах беженцев. Если разрешит, то все в порядке. Я возвращаюсь в префектуру. Да, они могут выдать разрешение мэрии, но я должен принести справку с фабрики. Еду на фабрику. Возвращаюсь со справкой. У меня забирают все бумаги и говорят, чтобы я пришел послезавтра. Послезавтра я предстаю совсем другим человеком. Я — в прекрасной папочке, и мадемуазель загадочно говорит мне: «Votre cas a été examiné et Monsieur le Préfet signera cela à cinq heures»[54]. Приезжаю в пять и узнаю, что mon cas[55] только что было отправлено по почте в мэрию. Мэрия от префектуры находится в 500 метрах. Послезавтра après-midi[56] в мэрии мне ставят печать arrivée[57]… Возвращаюсь в префектуру. Demain après-midi[58] я получу продление. Меня уже все знают. Sauf-conduit? Жандарм строго смотрит на меня. Какой повод? Хочу поехать на море, просто на море. Минута раздумья: напишите «Семья в Нарбонне», — звучит строгая команда. Я улыбаюсь. И он улыбается под усами. Demain après-midi.

Почему мы не вместе? Мы бы вместе смеялись, слоняясь по узким улочкам, залитым солнцем, и шли бы так же медленно и лениво, как мои бумаги из префектуры в мэрию: 500 метров за 24 часа. Demain après-midi снова без тебя…

##### 31.7.1940

Еду на реку. Выезжаю из города и по дороге среди виноградников добираюсь до «плавательного бассейна». Лежу на солнце. На самом деле у французов никогда не было иллюзий; у них нет того, что можно определить как «стремление к достижению невозможного». Исключением может быть только желание поймать рыбу на удочку в Сене в Париже. Хотя, по-видимому, и это не совсем невозможно. У них феноменально развитое и труднодоступное для нас ощущение жизни без идеалов и иллюзий. Энн Бридж{22} в «Пекинском пикнике» (то еще название) остроумно определила его, сказав, что лунная ночь и любовь для француза — это два природных явления, которые никогда не смешиваются. Лунная ночь, да, красива, но любовь в четырех стенах на удобной кровати тоже красива, mais il ne faut pas confondre ces deux choses[59]. Смешивать не стоит. Их разговоры или дискуссии — это пересыпание блестящих бусин и блесток, и они обычно не пытаются достичь результата и не хотят никого убеждать. Они просто раскраивают из всего большое количество образцов (каждый их которых сохраняет свою ценность) и раскладывают на столе перед глазами восхищенного их элегантностью и изяществом клиента. Они могут часами говорить о повседневной жизни, которая является для них единственным существенным вопросом. Сегодня они любят, завтра ненавидят, послезавтра снова восхитятся какой-то безделушкой или легкостью подхода к тому, что считается «ПРОБЛЕМОЙ». Удивительное умение материализовать дух, которое и есть, вероятно, их дух. Это волнует меня, не позволяет мне не думать, отделаться общими фразами, которые сейчас сами просятся на язык. Хотелось бы их презирать, а вроде как нельзя. Нельзя? А что, Франция — это религия?

В течение месяца, что я нахожусь здесь, в мире происходят колоссальные события. Франция изменила конституцию, распустила парламент и назначила авторитарное правительство Петена. У французов отняли то, к чему они были более всего привязаны, — парламентский беспорядок. Но это не имеет значения — они привяжутся к нему еще больше… А еще у них начинают отнимать другую вещь, которая была сутью их жизни: еду. Продовольственные карточки введены решительно, запрещена продажа свежего хлеба. Все ждут нападения Германии на Англию. Так бегут дни, проходят рассветы и закаты этой странной жизни.

##### Грюиссан, 3.8.1940

Я живу в красном домике на сваях. Медленно иду по пляжу. С берега дует теплый ветер, море совершенно спокойное. Синева неба сливается с синевой воды, и все пронизано беспощадным сиянием солнца. Я снимаю темные очки, и мне кажется, что я — фотоаппарат без фильтра. В этой яркости глаза теряют способность четко воспринимать цвет; а небо, море, песок, далекие горы превращаются в серую плоскую массу. Я иду далеко, оставляя позади красочное пятно домиков на сваях. Раскладываю одеяло на песчаной дюне и раздеваюсь догола. Бутылку с питьевой водой закапываю в мокрый песок и ложусь. Везде пусто. Проплывают часы разговора с солнцем. К моей бутылке подкрадывается маленький любопытный краб. Я кашляю, и краб мгновенно убегает прочь. Бежит боком, задом, передом, но все время по прямой. Он не умеет сворачивать. Можно использовать определение: прямолинейный, как краб. Он быстро проскальзывает в воду. По руке ползет песочная божья коровка. Она доползает до кончика пальца, крутится на месте, раскрывает панцирь и улетает. Ветер изменился и теперь дует с моря. Голубая неподвижная морская гладь начинает колебаться и искриться. Появляются миллионы светящихся иголочек. Стрелы, направленные прямо в солнце. Я медленно вхожу в воду и иду далеко, погрузившись по пояс. Мое одеяло на берегу стало очень маленьким, когда я начинаю плыть. Руки и ноги работают размеренно, как машина. Почему Байрон утверждал, что самая красивая женщина, которая ест и пьет что-то, кроме лангустов и шампанского, всегда выглядит вульгарной? Сноб, но плавал отлично. Интересно, каким стилем. Гекзаметром — смеюсь про себя. Все время видно дно, хотя уже довольно глубоко. Пляж — желтая полоса, далеко, далеко. Я ныряю с открытыми глазами, но вода упрямо выталкивает меня на поверхность. Я возвращаюсь. Плыву свободным, ленивым кролем. Выхожу на берег приятно утомленный. Тишина, и только короткая вол-на плещется о берег. Любопытный краб снова крадется к моей бутылке…

Возвращаюсь в домик на сваях. Солнце уже перекатилось на другую сторону неба и слепит глаза. На каменном ограждении канала стоит мой хозяин, владелец коттеджей, с длинным шестом в руке, заканчивающимся десятизубчатой пикой. Он одет в темно-синие парусиновые брюки, светло-голубую рубашку и подпоясан сине-серым хлопковым шарфом в мелкую сеточку. На фоне безграничного пляжа, в ослепительном сиянии солнца он выглядит как чернильное пятно на желтой скатерти. Время от времени приседает, прикрывает рукой глаза, вытирает пот концом шарфа и тщательно исследует дно канала. Внезапно наклоняется, мягким и еле заметным движением вонзает шест в воду и поднимает его. На кончике пики трепещется большая рыба. Улыбаясь мне, усатый месье Луи снимает рыбу и весело говорит: «Надо же что-нибудь съесть на обед…»

*

Утро. Над морем туман. На расстоянии десятка метров домики кажутся темным пятном. Душно, и я чувствую, что солнце, растворенное в этом молоке, палит безжалостно. Царит атмосфера солнечной комнаты, в которой закрыли окна, зашторив их тонкой тюлевой занавеской. Я сажусь на велосипед и отправляюсь в город за хлебом, вином и водой. На пляже нет пресной воды. Еду по длинной дамбе между заливами и с обеих сторон распугиваю тысячи мелких рыбок. Они с плеском уплывают на более глубокие места, расталкивая друг друга и разрисовывая гладкую воду зигзагами и полосками. У тумана неуловимый запах, как у свежесрезанной шишки. Запах соснового леса пропитывает его и доходит даже сюда. Царит густая, плотная тишина.

Захожу в булочную. Булочник, как проснувшийся кот, — сонный, гибкий, потягивающийся. Сонным голосом говорит мне: «Туман — это жара…» Дает хлеб и исчезает в пропасти темной пекарни. Потом я захожу за открытками с видами местного пляжа. Меня приветствует колдунья и тем же, что и булочник, дремотным тоном выдыхает: «Туман — это жара…»

Когда я впервые вошел в этот магазин, никого не было. Внезапно в полутьме открылась дверь за прилавком, и появилось нечто такое, при виде чего у меня задрожали колени. Гигантская женщина с раскидистыми усами и кустистой бородой. По-видимому, у меня было глупое выражение типа «только не ешь меня», потому что она приветливо улыбнулась и ласково спросила: «Vous désirez, mon pauvre?»[60] Сегодня она разложила передо мной целую коробку цветных почтовых открыток, вытерла фартуком пот со лба и с восторгом стала перебирать их, восхищаясь каждой по очереди и объясняя, что на них изображено: «А слева, его уже не видно на открытке, кафе: monsieur connaît ce café…»[61] На каждой открытке самым важным было то, чего на ней не было видно, но monsieur connaît ça sûrement…[62] А я смотрел на ее усы и бороду, мечтая об открытке, на которой была бы только она. Я купил три открытки за франк. Она села, уставшая, и на прощание напомнила мне: «Vous savez[63], туман — это жара…»

Завтра я опять пойду к ней, потому что у нее в магазине есть всё. Туман внезапно рассеялся, и солнце влилось в город, как поток стали в ковш. Пусто. Только кое-где, прижимаясь к затененным стенам домов, мягко передвигаются блестящие коты. Я купил литр белого вина, банку фасоли с мясом и набрал воды из фонтана. Подставляя бутылку под брызжущую из колонки струю, дразню плавающего в бассейне большого карпа. Он жадно вытягивает морду, думая, что я ему что-нибудь брошу, а я только показываю marionnettes[64] пальцами. Я всегда дразню его, потому что не люблю карпов. Этот похож на сонного банкира, а золотые чешуйки сверкают у него на животе, как брелочки на жилетке. Возвращаюсь в домик потный и пью свой кофе в monsieur connaît ce café[65], закусывая хлебом с джемом. Затем намазываю себя оливковым маслом с головы до ног.

С моря наплывают плотные клочья тумана. Через полчаса небо синее и глубокое. Солнце обезумело. Мне кажется, что я поджариваюсь, как яйцо на сковородке. На берегу у моих ног плещется волна, и это громкое облизывание берега усиливает царящую вокруг тишину. Воздух рябит над песком, и все вокруг видится как будто сквозь мятый целлофан. Мысли исчезают на время, и только в ушах, настойчиво и утомительно, стучит «Болеро» Равеля. В этой немелодичной мелодии есть то, что может точно передать настроение этих часов неподвижности; ритм бессилия, горячий и в то же время ледяной и жестокий; ритм чего-то холодного, совершенно неподвижного, но чудовищно нагреваемого снаружи.

Солнце вытравливает во мне все цвета, отбеливает изнутри и только кожу чернит. Я — кусок мяса. Вхожу в воду и становлюсь рыбой. Холод воды действует на меня, как движение руки по всей клавиатуре пианино. Я заполняюсь тонами и полутонами, я окрашиваюсь. Сны Лондона и Моэма о южных морях наяву. Ныряю. Вода зеленоватая. Я переворачиваюсь на спину и медленно поднимаюсь вверх, как бесшумный лифт. На каком-то этаже проплываю мимо розовой медузы, повисшей в изумруде. А потом опять солнце.

*

После обеда жара загустела. Я стащил с кровати матрац и положил его на веранде. Читал. Книгу я взял у бельгийцев, с которыми познакомился несколько дней назад. Их здесь не так много — тоже беженцы. Мой знакомый, д-р Г. — директор Музея африканского искусства в Намюре. Очень милая жена. Оба молодые и симпатичные. Смеются, когда я говорю о французах; серьезны, когда говорю о Польше, хотя сам я часто не верю в то, что говорю. Каждое поражение содержит в себе большую опасность: в поисках ошибок легко перейти границу, за которой подобный поиск становится обыкновенной низостью и оплевыванием самого себя. Мы оплевываем наш тупой героизм, бельгийцы — собственную трусость и короля. Они говорят, что мы были правы, мне кажется — что они. Польша, Бельгия, Нидерланды, Франция начинают думать. Но пока в этих размышлениях они не перейдут границу собственного достоинства, побеждены по-настоящему они не будут.

*

Через перила веранды я вижу целый ряд холмов. Несколько облаков неподвижно висят над ними. Внезапно сильный порыв ветра сотрясает весь домик. Потом второй и третий. Идет ураган, горячий и внезапный. Отдельные порывы ветра, вначале напоминающие открытие и закрытие кислородного баллона, превратились в непрерывный свист. С северо-запада надвигалась стена горячего воздуха. Я посмотрел на пляж.

Сапфировая вода и золотой песок разделены желтоватой дымкой. Я побежал на берег. В нескольких сотнях метров от домиков разделся и побежал. Море у берега было абсолютно спокойным. Нанесенный с берега песок нависал над водой великолепными дюнами; ветер ревел и бил песком по ногам. Через короткие промежутки времени был слышен металлический звук, будто звон ударявшихся о воду миллиардов зернышек.

Я бежал по воде, то и дело вздымая целые фонтаны. Меня охватила дикая радость, и я, хоть и чувствуя усталость после километра пробежки, побежал дальше. Ветер свистел в ушах, медное солнце клонилось к закату, а на воде плясала моя огромная тень. На теряющейся вдали плоскости пляжа я увидел черное пятно. Подбежал ближе. Наполовину засыпанный песком торчал остов небольшого буксира. Вокруг пустота, вой ветра, свет цвета жженого сахара и вонзившаяся в небо наклоненная труба корабля. На обрывках стальных канатов ветер свистел еще пронзительнее, завывая в трубе и посыпая песком, еще глубже закапывал стальной труп. Было что-то странное во всем окружении, какая-то безжизненная пустота и мертвенность, над которой насмехался ветер, хохоча в каждой трещине, гремя кусками жести и танцуя на песчаных воронках.

Я уселся на носу и вдруг вспомнил «Остров сокровищ». Мне казалось, что из полузасыпанного люка кто-то смотрит на меня. А капитан Флинт, умирающий в Саванне, крикнул: «Дарби МакГроу, рому мне!..» Затем кусок жести оторвался от корабля и, прихрамывая, с грохотом покатился к морю. Я бежал, оглядываясь, не гонится ли кто за мной. Я прыгал по дюнам, набирал полные горсти песка и бросал его вверх. Он рассыпался облаком, улетая с ветром далеко в море.

Вечером небо затянуло тучами, и ночь стала абсолютно черной. Мой домик на сваях дрожал, трещал и скрипел, сотрясаемый порывами безумного вихря. После ужина я вышел. Я шел по твердому, как бетон, песку, утрамбованному на огромной плоскости зимними бурями. Я держался за телефонные столбы, чтобы не заблудиться в пустоте. Я ложился на ветер, как на мягкий диван. Несмотря на ночь и ветер, было душно. Я снял рубашку и пошел дальше. Горячий ветер, прилетающий из темной дали, однообразен и утомителен. Телефонные столбы превратились в симфонический оркестр. Иногда я останавливаюсь и слушаю. Похоже на увертюру к опере «Вильгельм Телль» Россини. Нет, это 12-й этюд Скрябина. Слушая его, я всегда думал о таком широком горячем ветре.

Блуждают воспоминания, сравнения, забытые образы. Однажды я шел один в Горце{23}, когда дул хальный ветер{24}… Обида — глупейшее чувство, а грусть подавляет. Наверное, всю ночь не смогу заснуть. Буду смотреть на себя и время от времени говорить, что я хорошо сыграл сцену бессонницы, меланхолии и грусти. Забавно, когда одновременно чувствуешь, что жизнь внутри кипит и смеется. Завтра в пять утра я уезжаю отсюда, а еще не закончил книгу. До утра ее хватит. Начался дождь. Я потерял здесь чувство времени — не было ни дней, ни ночей, ни часов, ни времен года… Я сам для себя был временем.

##### Каркассон, 10.8.1940

Каркассон. Я спрятался в углу нашего бистро, попросил принести стакан рома, положил в него четыре кусочка сахара, и мне хорошо. Только в душе беспокойство по поводу Баси. Я получил от нее письмо из Парижа. И теперь думаю о ней, как Стась думал о Нель, когда оставил ее в баобабе и пошел искать помощь{25}. Я знаю, что все будет хорошо. Сейчас теплый вечер, идет дождь, стало свежо. Ром имеет цвет (конечно) темного янтаря и пахнет. Ром… Я еще глубже вжимаюсь в угол дивана и закуриваю трубку. Меня охватывает чудесная, спокойная бесцельность. Тувим{26} как-то написал, что у коров «потусторонний взгляд». Мои взгляды именно такие. Люди с их мгновенным поиском смысла невыносимы. Вся эта шайка-лейка из «общей комнаты»{27} невыносима. Война? Война! Для С. она закончилась там, в сентябре. Он увяз в ней и говорит, что «если бы», то можно было бы некоторое время удержаться на двух фронтах. Этого еще не хватало… Война! Она уже два раза начиналась и два раза заканчивалась. Сейчас двадцатиминутный перерыв, и нужно его использовать так, как использовали перемену в школе. Нас уже дважды спрашивали и дважды ставили нам двойку. На следующих уроках нас опять спросят, и надо подготовиться. Смысл? Нет, жизнь, обычная жизнь — самое главное. Есть люди, которые во время движения поезда стоят у окна и смотрят назад. Так интереснее, меньше дует и в глаза ничего не попадет. А если они увидят что-нибудь интересное, то еще полчаса высовываются (несмотря на предупреждение: e pericoloso sporgersi[66]) и не видят того, что пролетело, мелькнуло и исчезло. Остается человек на каком-то там километре, и привет, как говорит Тадзио. А мне всегда нравилось смотреть вперед. (Madame, remettez, s’il vous plaît[67].) Почему о роме нельзя сказать иначе, чем цвета «темного янтаря»? Это как «холодная сталь револьвера» — неизбежная, как «глубокое-не-нервное затягивание сигаретой». Как жаль, что Флобер умер, не успев закончить словарь кретинизмов. Лангуста — самка омара и так далее… Мысли бывают ужасные. Одна не дает мне покоя: в Эскориале, еще при Филиппе II, был подсвечник на 300 (дословно: триста) свечей. Как они его зажигали? Ведь пока зажигали последние, те, которые зажгли вначале, наверняка сгорали. Знаю: они непрерывно их зажигали. Конечно! Интеллект? Жизнь, а не интеллект. Возвращаюсь к морю. Большой перерыв. Скоро придет Тадзио, и мы будем играть в шахматы. Он мне, конечно, поставит мат. Дождь прекратился, а с улицы доносится смех девушек. Тото встал на пороге и задрал хвост. Он стоит задом ко мне и выглядит как Эйфелева башня со стороны Трокадеро. Две ноги соединены вместе в толстый ствол и сужаются выше и выше. Пришел Тадзио и спросил, почему я так задираю голову. «Я смотрю на Эйфелеву башню». Испанская прелесть, которая живет через три номера от меня, пришла выпить пиво. У нее немного грязные ноги и лодыжка обвязана черной бархоткой. Благодаря этому нога с бархоткой выглядит чище. Тадзио присел к ней и лапает ее за ногу с бархоткой. Потом встает и приносит коробку с шахматами. При этом поднимает ужасный шум, поймал в коробке большую блоху. Блохи здесь поистине замечательные. Раздавил ее белым слоном на столе. Мат!

##### 12.8.1940

У меня есть всё. Я экипирован и возвращаюсь на море. В одной корзине на рынке я нашел несколько книг и беру их с собой. «Записки о Галльской войне» Цезаря, полное издание на латыни с пояснениями за 3 франка. «Манон Леско» за 1,50 фр. и «Превратности любви» Андре Моруа за 5 франков. Какая роскошь… Надо использовать последние отблески страны дешевой еды, напитков и книг. Равновесие — очарование Франции. Какое удовольствие от дешевой книги, если еда дорогая, или от дешевой еды, когда книга дорогая? Ко мне подошел старичок и начал говорить. Здесь, на юге, не признают во мне иностранца, в худшем случае принимают за бельгийца. Он завел разговор о политике и в конце, лукаво подмигивая, сказал: «Все вслух проклинают англичан, а в душе желают им победы. Теперь они последняя надежда, как думаете? Они победят или проиграют?» Я сказал по-нормандски: «Немцы сильны, но и англичане знают, что делают, — on va voir![68]» Он понимающе улыбнулся: Je comprends[69]. Я спросил его, где здесь pissoir[70], потому что не видел вокруг, как Тадзио называл, «стены плача». Это услышала уличная торговка и со всей готовностью радостно объяснила: Ici, à gauche, mon pauvre![71] Она певуче произнесла конец фразы и указала направление. Трогательно. Сегодня они мне очень нравятся.

*

Когда я думаю о тебе, а думаю я постоянно, мне кажется, что я — бездумный, своенравный мальчик, который использует все плюсы ситуации и забавляется, безумствует; забавляется даже тоской по тебе, находя в ней смысл одиночества под солнцем. Мне стыдно, я хотел бы извиниться перед тобой. Я хотел бы извиниться перед каждым, кто сейчас страдает. «Знаешь, Нель»{28}… Не сердись, Нель…

##### 13.8.1940

В спину дул сильный ветер, и я ехал быстро. Мое сердце стучало, хм, просто от радости. Сияло солнце, пустое жнивье. Я добрался до Нарбонна около семи. В городе царило настроение летнего вечера. Мужчины в темно-синем сидели в бистро, потягивая вечерний аперитив. Вообще-то, они пьют здесь весь день. Было тихо, спокойно, благостно. Старый Нарбонн готовился ко сну. Я тоже зашел в бистро. Ром? — Нет, лимонад. Некоторые граждане понимающе подмигнули мне из-за стаканов желтого пастиса с ледяным айсбергом внутри и спросили: Tour de balade, hein? — Wuj, on se promène[72], — ответил я и принялся за лимонад, набитый ледяной крошкой. Мне опять было стыдно… Летний вечер, лимонад, через полчаса я буду у моря, куплю хлеба, съем баночку сардин, помидоры, сыр, напьюсь воды с лимонным соком и закушу все это шоколадом; при лунном свете прыгну в воду, а потом усну, качаясь со всем домиком, танцующим польку-ветер на своих шести сваях. У меня даже помутнело в глазах, и пришлось выпить второй стакан холодного лимонада. Затем я сел на велосипед и в сумерках был у фонтана.

Я купил хлеба, наполнил бутылку водой (старый карп уже спал) и по дамбе поехал к морю. М. Луи встретил меня бокалом гренаша, пожаловался на пустоту (действительно, неудачный сезон в этом году), дал ключ от домика и пожелал спокойной ночи и погоды. Солнце уже село, домик качался, а я ел сардины, помидоры и сыр. И правда, плохой сезон в этом году; но это, вероятно, потому так сложилось, что проиграли войну… Что? Что? Вой-ну?

Вышла большая луна. Соленые кристаллы, смешанные с песком, сверкали белым светом. Я прыгнул в канал и купался в живом серебре. Я играл с водой, вернулся в домик и вытерся на веранде; горячий ветер сушил меня. Лег в кровать и начал читать «Манон Леско», пытаясь насвистеть арию кавалера де Грие. Я все время думал о тебе; помнишь, однажды вечером мы с тобой сидели на моем диване и слушали всю «Манон». Ты рассказывала мне либретто. За окнами был снег и мороз, от печи шло ласковое тепло, а на моем столике в шкатулке лежали сигареты. Я грыз орехи с изюмом и попросил тебя дать мне сигарету. Ты принесла всю шкатулку. Положила голову мне на плечо и сказала, как обычно: «Только не дуй мне в нос». В ящике стола оставалось еще несколько объявлений о нашей свадьбе. Я перестал читать и стал смотреть на крышу. Из-за ветра она подпрыгивала, как крышка на чайнике с кипящей водой. Я подумал, что если бы ее внезапно сорвало и она полетела, то было бы как с нашей. Нашу крышу давно сорвало…

##### 14.8.1940

Меня разбудило солнце. Оно пробилось сквозь щели в досках и раскроило мою комнатку на десяток частей. Я встал, нарубил дров и сварил кофе. Затем распаковал и расставил свои сокровища. Меня радует каждая глупость, каждая кастрюлька, коробка, ножик. Я аккуратно все раскладываю, а при виде алюминиевой тарелочки с лимоном, помидорами и яйцами на фоне клетчатой салфетки пришел в полный восторг. Я положил на нее нож; все наполнилось жизнью и смыслом. А когда поставил рядом маленькую солонку с зеленым носиком и положил кусок хлеба, то обнаружил, что это вообще невероятно. Мне захотелось рисовать. Причем как Сезанн.

Потом я пошел очень далеко, читал, плавал и дремал. Цезарь ужасен. Теперь я действительно понимаю, почему старый Богуцкий{29} не говорил иначе, как «эти варвары римляне». При этом Цезарь невероятно все приукрашивает. Идеи, как у Диснея. Римляне копьями пронзали сразу несколько гельветских щитов подряд, ударом одного копья парализовывали левые руки нескольких воинов. Конечно, те бросали щиты, и им приходилось сражаться nudo corpore[73]. Я читаю это с ненавистью. Его латынь так же отвратительна, как и немецкий «Майн Кампф» Гитлера. Эти книги в чем-то родственны. И у того и у другого главный приоритет — завоевания. У обоих то же лицемерие, те же ложь и чванство. Германский вождь Ариовист встречается с Цезарем и говорит ему, что галлы объявили ему войну, а не он им. Цезарь говорит то же самое. А между ними — измученный мир, который ищет спасения то у одного, то у другого. Однако стратегия у Цезаря удивительная: отличная разведка, везде пятая колонна, всегда сильная позиция и великолепная пропаганда. Vulgus militum[74] всегда должным образом оценивают qua arrogantia in colloquio Ariovistus[75] и горят желанием сражаться. Уже Цезарь использует по отношению к германцам слово arrogantia. Отсюда следует, что это не только прусская, но и общенациональная черта. Пруссаки позаимствовали ее у рейнских немцев. Необычайно нравится мне эта arrogantia. Я выучил всю фразу наизусть.

Дома я приготовил отличный обед. Рыба здесь почти бесплатная. Жарю ее на гриле. Смазанная оливковым маслом, она пахнет и медленно золотится, как тронутое политурой и полированное дерево. Завтра наловлю мидий. А у моей колдуньи еще есть английский трубочный табак «St. Bruno Flake». Читал до вечера на веранде, растянувшись на матраце. Прими это как покаяние в тяжких грехах…

##### 15.8.1940

Я погасил свечу и смотрел на большую луну. Вечер был жаркий и тихий, только с моря доносился монотонный шум. Я запер домик и пошел на канал. Бесшумные лодки плыли на ночную рыбалку. Я быстро снял свитер, шорты и эспадрильи. Подплывала лодка. Я прыгнул в воду и схватился за борт. Рыбаки начали шутить и смеяться. Плывя в пене и скользя за лодкой, я отшучивался как мог. Смеясь, один рыбак наклонился и протянул мне пачку сигарет, желая угостить. Обожаю их остроумие и шутки. Мы вышли из канала в море. Они протащили меня очень далеко, остановились и стали бросать сети. Bonne nuit![76] Я отпустил лодку и поплыл к берегу. Через некоторое время я остался в море один, далеко от пляжа. Вода была абсолютно серебряная, со стороны Пиренеев мигал маяк. Тишина. Есть что-то настолько странное в подобном уединении в море, ночью, что я, пожалуй, никогда этого не забуду. Я снял трусы и обернул их вокруг шеи. Легче всего плыть голым, а до берега не меньше часа. Я плыл размеренно и неторопливо, ни о чем не думая. Слушал только ритмичное биение сердца, когда тело, толкаемое вперед, скользит неподвижно и бесшумно; я ощущал свои легкие, сопряженные с плечами, и наслаждался их работой, как конструктор — работой двигателя на испытательном стенде. Слизывал с губ соленую воду, и мне хотелось чего-то сладкого. Затем я испугался, что не доплыву и сразу стал терять ритм и зря тратить силы. Быстро исправил положение и поплыл дальше. Вышел на берег уставший и замерзший. Некоторое время лежал на песке, как дохлая рыба.

##### 17.8.1940

Нет, я не в состоянии понять «Манон Леско». Это, может, и очень изысканно, но не изменит того факта, что де Грие, в принципе, альфонс, а Манон — б… Я их прекрасно представляю в вагоне метро, в часы пик, прижатых к стене и облизывающих друг друга. На «Площади Республики» она дает ему 100 франков, он ее чмокнет и выйдет, а она поедет к Бастилии и пойдет спать с другим. Он, может, из «хорошей семьи», а ее, если поймают и увидят, что она «незарегистрирована», посадят в «Ла Рокетт»{30}. Только сегодня ее не отправят в Америку, а дадут une carte[77]. Вся разница. С этой точки зрения книга, безусловно, бессмертна.

А Цезарь оказался увлекательным. Сначала шло тяжело, но через двадцать c небольшим глав я вник в его латынь, напоминающую таблицу умножения. Сейчас ловлю себя на том, что иногда начинаю непроизвольно думать на латыни. Например, я мог бы сказать какому-нибудь немцу, что Germani multum ab nostra consuetudine differunt: latrocinia nullam habent infamiam, quae extra fines cujusque civitatis fiunt[78] и т. д., то есть грабежи других государств не считаются злом и служат, по их словам, закалкой для молодых людей, которая уменьшает лень. Кроме того, Цезарь утверждает, что наиболее предпочтительной формой государственного строя является у них диктатура. И он, вероятно, у них научился. Галлов он оценивает трезво: легко загораются, легко сдаются. Собственно, Цезарь относится к галлам так, как в наши дни хочется относиться к французам: были времена, когда галлы, более толковые, чем немцы, объявляли им войну и основывали колонии за Рейном. (Ac fuit antea tempus, quum Germanos Galli virtute superarent…[79]). Этo Ac fuit antea tempus хочется повторять сейчас на каждом шагу. В сегодняшней ситуации прошедшее время, которым пользуется Цезарь, содержит в себе некий трагизм, что-то, что не дает мне покоя. Фигура Верцингеторикса{31} прекрасна и трагична. Повезет ли де Голлю больше? Доктор Г. оценивает его очень позитивно. Он утверждает, что только де Голль способен спасти доброе имя Франции. Но о нем очень мало известно — просто слухи. В своих размышлениях о Франции я пришел к такому выводу: Франция была своего рода догмой, причем настолько сильной, что полное освобождение от нее почти невозможно. Францию невозможно воспринимать так же объективно, как Англию, Соединенные Штаты и т. д. Она является исключением, большим исключением.

##### 18.8.1940

Я встретил на пляже двух пожилых барышень. Их отец был капитаном корабля, и они вместе с матерью жили в Марселе. Когда отец умер, они вернулись сюда, в свой дом, и живут на пособие. Они одолжили мне «Историю Грюиссана» и несколько дамских романов. В книгах стоят даты и место, где они были прочитаны: «28.11.1924 — Сингапур», «25.1.1926 — Экватор», и красноречивая приписка quelle chaleur[80]. Каждый день, как по часам, они приходят на пляж в пять, купаются в семь, занимаются прекрасно синхронизированной шведской гимнастикой, одеваются с выверенной до секунды скоростью и в восемь часов возвращаются. Когда я вижу два белых платья на длинной дамбе, у меня создается впечатление, что я смотрю на стрелку часов, приближающуюся к пяти или к восьми. Они довольно чопорны, молчаливы и провинциально любезны. Как они возмутились, что я предпочитаю Бальзака Жорж Санд. Ужасно! Впервые я услышал о Ж. Санд, когда мать читала мне письма Словацкого{32}. Мне было тогда 14 лет, и я возненавидел эту бабу еще ребенком. Собственно, сам не знаю почему. Словацкий пишет, что встретил ее на Женевском озере, на пароме, в брюках, и язвительно выразился о ней. Этого было достаточно. Защищая Бальзака, я сегодня отреагировал резко, сказав с упоением, что Ж. Санд была попросту une loutre intellectuelle insupportable[81], дословно переведя на французский язык наше выражение «интеллектуальная выдра».

Барышни Б. застыли как одна, покраснели и одновременно спросили тоном, напоминающим леденец: Plaît-il?[82] Это plaît-il совершенно сразило меня, и, желая, чтобы меня лучше поняли, я пошел еще дальше: Je voulais dire une grue intellectuelle[83].

Если бы я внезапно снял штаны, эффект, вероятно, был бы неизмеримо меньший. Они только пробормотали mais Monsieur…[84], посмотрели друг на друга и холодно сменили тему разговора. Видимо, посчитали, что на такой дремучий примитивизм не стоит обижаться.

Вечером я спорил с д-ром Г. по поводу «Превратностей любви» Моруа. В конце он сказал, что я слишком хорошо плаваю, чтобы понять это. Это потому, что, на мой взгляд, таким людям, как в «Превратностях», не стоит доверять любовь. Что они сделали? Люди обычно любят хорошую еду, любят прилично питаться, но имеют странную склонность кормить свои души всякими заменителями или отбросами. Нет, нет, эта книга с температурой оранжереи, душная и бессмысленная. Обычно так происходит, когда люди слишком хорошо живут. Наверное, я не прав. В истории Грюиссана я прочитал, что этот ветер был здесь всегда и уже римляне называли его «circius»[85]. Плиний Младший писал, что «это самый известный ветер в провинции Нарбонн, и все остальные уступают ему в силе и внезапности». Теперь этот ветер постоянно гасит мою свечу.

##### 20.8.1940

Утром я получил открытку от Тадзио. Он пишет, что больше не может выносить «святую интеллигенцию» в Каркассоне, и спрашивает, нельзя ли ему приехать ко мне. «Робинзон Крузо тоже не всегда был один, у него был Пятница. Может, и я сойду за Пятницу?» Спрашивает, что привезти и можно ли ему приехать с Сеньоритой. Сеньорита — испанка с бархаткой на лодыжке. Похоже, Тадзио собирается ее похитить. Я сразу же написал, что приму его в качестве Пятницы, чтобы он привез джем, сгущенное молоко и сахар, но Сеньориту пусть не привозит. Отвез открытку в Нарбонн, чтобы быстрее дошла.

Я в течение часа боролся с ветром. Бродил по Нарбонну. Южные города следует осматривать только между заходом солнца и ночью. Все богатство перенасыщенного солнцем дня к вечеру оседает, умолкает, застывает и рассеивается в шуме и гомоне необузданного света. Я блуждаю по узким улочкам, настолько узким, что временами между ними нужно протискиваться. Сбоку постоянно прилипшие к стенам величественные кошки, а у дверей домов сидят и разговаривают люди. Пахнет луком, долетает запах чеснока, плывущего на легком облачке жареного масла, и к этому примешивается едкий запах не всегда заметной сточной канавы. Если любишь сказки, здесь есть фон ко всем сказкам, вместе взятым. Эти улочки и дома, закоулки и дворы можно оживить любыми, самыми невероятными персонажами. Кто знает, не стали бы они реальными в этих декорациях? На одной ужасной улице я обнаружил место собраний масонов. На грязной двери сверкала золотом эмблема ложи. Кто здесь в ней состоит?

Возвращаюсь в сумерках, проезжая через виноградники. Виноград уже созревает. Я остановился и сорвал тяжелую гроздь черных ягод, покрытых прекрасным сизым пушком. Жадно впился зубами в кисть, мне было жарко, во рту пересохло. Небо уже потемнело и только над горами, где садилось солнце, было еще голубоватым. Дул ветер. Сидя на теплом камне, я смотрел в небо, меня гладил горячий ветер, по бороде стекал фиолетовый сок сорванного с куста винограда. Я опять ни о чем не думал — ел виноград. Только чувствовал, как интенсивность жизни до краев наполнила меня. Чувствовал свою молодость, эти несколько мгновений я ощущал ее настолько явственно, что кровь у меня должна была брызнуть изо всех пор и смешаться с соком винограда. Я поймал жизнь — на мгновение, но отчетливо. Это было прекрасно.

Ночью ветер утих.

##### 23.8.1940

Тадзио натворил дел. Сегодня утром я колол дрова, чтобы приготовить обед, когда внезапно на велосипеде влетел запыхавшийся Тадзио, бледный, в полусознательном состоянии, с криком: «Сеньорита убилась, Сеньорита убилась». Оказывается, он все-таки взял ее с собой на море, и, когда они спускались с горного перевала под Грюиссаном, Сеньорита не притормозила и на кошмарном повороте вылетела на камни. «Пан Б., это центробежная сила, понимаете? Она лежит окровавленная. Когда я прикоснулся к ней, она уже остывала», — скулит Тадзио. Мчимся на место происшествия. Велосипед лежит, лужа крови, Сеньорита исчезла. Ее отвезли в больницу в Нарбонне. Едем в Нарбонн. По дороге встречаем машину врача из Грюиссана. Говорит, что он доставил la jeune fille[86] (знал бы он!), состояние неопасное, на этом повороте постоянно кто-то разбивается. Едем в больницу. Доктор видит, что мы поляки (скорее слышит), и, улыбаясь, представляется: «Троцкий, но не Лев!» Отвел меня к Сеньорите. Лежит без сознания, половина лица — кровавая маска. Троцкий сказал, что ей нужно «полежать», а после перевязки она может вернуться в Каркассон. Пусть полежит. Тадзио в беспокойстве ходил по коридору. Мы пошли выпить рому. Выпили и перешли с ним на «ты». Он быстро успокоился и начал нести чушь о провидении и что «видимо, это должно было случиться». Я сказал ему, что до него уже был один такой и звали его Жак-фаталист{33}. Тадзио перенял у меня фразу «давай порассуждаем на эту тему». Очень она ему нравится и ужасно смешит. Он хихикнул и сказал мне: «Слушай, давай порассуждаем на эту тему». — «На тему Дидро?» — спросил я. «Нет, на тему Сеньориты. Жаль — хорошая труженица…» — «А ты будешь платить за перевязки — так тебе и надо!»

##### 25.8.1940

Тадеуш уехал с Сеньоритой. Должен вернуться сегодня вечером. Я привязался к нему. Я — интеллигент, он — простой, малообразованный парень. Мы одного возраста. Еще раз убеждаюсь, какой идиотизм — так называемое «обращение лицом к народу», «умелый подход» к «простому человеку». Достаточно одного из пунктов этого интеллигентского катехизиса, чтобы вообще ничего не вышло. Нет, наверное, более смешной фигуры, чем такой интеллигент, стремящийся «быть ближе к народу». Достаточно только постараться сознательно говорить «простым языком», чтобы этот язык стал малопонятным. Здесь нет «системы». Демагогия действует на массы, но с отдельным человеком на демагогии далеко не уедешь. И только настоящий контакт, реальное общение возникает не на митингах с помощью лозунгов, это тысячи и миллионы личных контактов в повседневной жизни и общении «простых» и интеллигентов. И наоборот. В целом это очень мало и очень много. Прежде всего нужно прекратить разделять людей на «простых», «полуинтеллигентных» и так далее. Есть человек. Признать этот факт следовало бы и тем и другим. К сожалению, это самое сложное. Чаще всего интеллигент не считает простого совсем «человеком», а простой видит в интеллигенте много чего, но мало «человека». Взаимное презрение, врожденное, усугубленное, с одной стороны, завистью, с другой — страхом перед «массой», не помогает перешагнуть этот маленький порожек. Особенно у нас. Наша интеллигенция была чем-то вроде польского банка или больничной кассы. Нет, хуже, это были «Сим» и «Лебедь»{34}. Снобские кафе для способных, но и для конченых хлыщей. Нет, я не могу спокойно писать. Еще не могу. Я был бы, наверное, несправедлив. Но я знаю одно и признаю открыто: когда эти «сливки» приплывали в прошлом году осенью в Париж, мне их не было жаль. Польша потеряла много ценных людей, но и чудесным образом одним махом освободилась от быдла; от этих дам, господ и военных с недоразвитыми мозгами «gebirgstrottl»[87]. Этих людей ничто не было в состоянии изменить и, наверное, не изменит. Их можно только в банки закатывать. Нет, я должен остановиться. Эксперимент только начался, и неясно, какие будут результаты. А мне при слове «интеллигенция» кровь ударяет в голову, и я не могу быть справедливым. Я сразу рискую впасть в сентиментальное оправдывание «народа», бурное СНСМ-овское{35} восхищение моей однокурсницы Халины классом, который когда-то «ударит исподтишка», как пророчил ее приятель на улице Красного Креста. Помню, это «исподтишка» слегка вывело меня из себя.

В чем разница между мной и Тадзио? Разница в ощущении. Потому что сегодня мы в одинаковой материальной ситуации. Для меня поглаживание разлегшейся на солнце кошки, ее светло-зеленый взгляд из-под нескольких ресниц, по краям сияющих всеми цветами радуги, — событие. Для Тадзио — это не событие. А может, просто пока еще не событие. Его сын, выросший в сравнительном достатке, образованный, может превзойти меня в ощущениях. А может, и нет. Это случайные вещи, но я верю в теорию вероятности. Она растет по мере увеличения числа таких Тадзио, живущих в человеческих условиях, и Тадзио, сталкивающихся не со слоем, который считает, что при каждом контакте с ним нужно «принизить себя», а со слоем общества, который естественно себя ведет. Проблема формы. С помощью формы и только формы французы сумели внушить всему миру, что у них есть демократия. Между тем социальная диффузия во Франции значительно меньше, чем у нас. Демократия существует для видимости. Подавание руки, естественность, Monsieur, Merci и Pardon.

##### 26.8.1940

Тадзио вернулся с тревожными слухами: французы собираются отправлять поляков в лагеря. Закончил он своим излюбленным: «Праздник моря, и привет». Я заволновался. Здесь я встретил молодого испанца, который работает на производстве соли, и он рассказывал мне, что французы могут быть жестокими в таких случаях, бездумно жестокими. Его долгое время держали в лагере Аржеле. Огражденное проволокой поле, люди загнаны, как овцы в загон. В холодные ночи жандармы запрещали им разводить огонь. Заключенные рыли в земле дыры и тайно жгли огонь, чтобы хоть как-то согреться. Пойманных на горячем (буквально) за нарушение запрета помещали в узкие клетки из колючей проволоки. В такой клетке осужденный не мог ни лечь, ни сесть поудобнее. Торчал там под дождем, на ветру и холоде. Французы для себя строили бараки, а молодых и сильных заключенных гнали в деревню и в городки, выстраивали в ряд на площади, и крестьяне выбирали их себе на работу. Они стояли, а французские «paysans»[88] щупали их ноги, руки, цокали или кривились — в зависимости от «товара». Обычный рынок рабов, как во времена Цезаря. Молодой испанец, студент из Барселоны, рассказывал мне это со спокойной горечью, и непохоже было, что он врет. Он иронично улыбался и сказал не без некоторого удовольствия, что «теперь они увидят, каково это, когда немцы начнут и их сажать за проволоку».

После долгого разговора с Тадзио мы решили вернуться в Париж, как только фабрика выплатит нам все «задолженности». Французы уже начали массово возвращаться. Съездим посмотрим, «как там дела», а в случае чего «возьмем твою жену в рюкзак и махнем обратно в эту так называемую свободную Францию», — закончил диспут Тадзио. Затем он начал сворачивать правильной формы «спирохету», то есть сигарету. Ему нравится это научное название.

Сеньорите он положил в чулочек 300 франков и отправил домой в Каркассон. Пусть лечится. Мы будем на море до тех пор, пока это возможно. Роберт должен написать нам, когда нужно вернуться. Тадзио только что принялся за Цезаря и кропотливо читает по слогам. Сказал, что если у него легко пойдет, «я закажу за тебя мессу с хором». Тадзио и правда похож на щегла.

##### 27.8.1940

Вообще-то, человек всегда должен быть как белый лист бумаги, на котором есть место для всего. А на самом деле люди очень быстро становятся тетрадкой в клеточку или в линейку или вообще бухгалтерской книгой. Пишут о себе, только чтобы «лучше» выглядеть.

Часто мне кажется, что так называемый здравый смысл является наиболее обманчивым уголком человеческой души. Рассадник бактерий самого пагубного лицемерия. Очень часто.

Вера во что-то — не что иное, как подпорка, поддерживающая хромые мысли. Расставание с тем, кто нравится или кого любишь, часто потому так печально и сложно, что это расставание с самим собой.

Почему в качестве примера культуры народа всегда (как правило) приводится та культура, в период существования которой этот народ распался? Неправда, что культуры распадаются под воздействием ударов извне. Они сначала сами распадаются. Удар извне — всего лишь удар варварского «sica»[89].

Культура и цивилизация нашего времени напоминают мне сумасшедшего, который изрезал на кусочки кучу старых газет, написал «миллион долларов» на каждом из них, сложил все в кошелек и сказал с большой уверенностью в себе: я богат.

*

Я сидел на песке, ел маринованные оливки с хлебом. Обжирался нечеловечески. Оливки приведут меня к банкротству. Тадзио вертелся около меня и собирал ракушки «для Яночки{36}». Некоторые просто прекрасны. Подбегал ко мне и показывал самые красивые из них. Внезапно рядом с ним возник маленький мальчик и стал с любопытством заглядывать в его банку. Тадзио с гордостью показывает ему все ракушки, высыпает на песок, говорит «жоли»[90], но малыша они не радуют. Наконец мальчик махнул рукой с презрением, посмотрел на Тадзио как на ребенка и сказал сухо: C’est pas bon pour manger[91]. После чего, смеясь, начал кружиться на пятке. Тадеуш понял, побледнел, потом вдруг покраснел, он искал французские слова, бормотал и в конце концов разразился по-польски: «Ах ты, улиткожор, мелкий винохлеб, недоделанная малолетка французская — „па бон пур манже“ — аппендикс; если нельзя жрать, то это уже для тебя ничто, шантрапа ты, кыш отсюда, раз не понимаешь, что красиво, не то я тебя, голодранец, не то я…» Мальчишка в ужасе сбежал, я давился от смеха, а разволновавшийся Тадзио посмотрел на меня и закончил свое «попурри»: «Ну скажи, разве эти оборванцы могут хоть кем-нибудь стать, если они с детства только о жратве думают? Ну скажи…»

Пнул банку в море, лег рядом со мной и уставился вдаль. Я не знал, что ему сказать. Он говорил вполголоса, как бы самому себе: «Если бы я думал только о беконе и о том, как улечься в тепленькую постель к жене, не был бы я здесь сегодня… Румыны, цыгане и французы — все одинаковые».

— Тадеуш, — начал я, — ты должен, однако, учитывать, что… — я говорил, может, час, может, больше. Карл Великий, Орлеанская дева (он читал о ней), Людовик XIV, Декарт, революция, Наполеон, XIX век — это век, о котором можно было бы говорить все двадцать веков, такой он был большой и плодовитый, Великая война…

Тадеуш слушал внимательно, пересыпая песок из горсти в горсть. Через некоторое время в ладонях не оставалось ничего. А я говорил, наблюдая за этой игрой… В конце концов Тадзио перебил меня: «Хорошо, но ты постоянно говоришь „было“, „были“, Наполеон, Орлеанская дева. Какое мне до них дело? Я знаю то, что есть: шлюха, мой дорогой король, а никакая не дева!»

##### 28.8.1940

Дни плывут, как сон (естественно). Мы с Тадзио купили в Нарбонне крохотные шахматы и по вечерам, переодевшись в белые шорты, ходим в кафе на канале и играем, потягивая белое вино со льдом. Сегодня с нами произошло очень показательное приключение. Мы сидели, как обычно, спокойно играли и пили. За столиком напротив нас сидела группа французских офицеров. Они приехали на машине поужинать. Пили в темпе и становились все более шумными. Вдруг один из них встал и петушиным шагом подошел ко мне.

— Вы меня знаете? — спрашивает он.

— Не имею чести… а в чем дело?

— Я спрашиваю, вы меня знаете? Eh bien, répondez![92] — и повышает голос. Кричит.

Тадзио сжался и спросил вполголоса:

— Как, отец, лупить?

— Нет, пока нет. — Тадеуш выпрямился.

Офицер крикнул:

— Alors[93], вы меня знаете?

Абсолютно спокойным и тихим голосом я ответил:

— Не имею чести, в чем дело?

— В том, что вы как-то странно улыбались, глядя на нас. Вы немец? Или француз? Кто вы по национальности?

(Qu’ils sont chatouilleux, maintenant[94], — подумал я.) Тадзио сгреб с доски все фигуры и стал медленно складывать их в коробку.

— Если я и смеялся, то не над вами. Это слишком грустно… Я не немец и не француз. Я всего лишь поляк. — Это «всего лишь» я выговорил с ироничной улыбкой.

Офицер замолчал и, сильно смутившись, тихо сказал:

— Простите, я не хотел… мне показалось, что вы немец, и я не мог допустить…

Я сухо прервал его:

— Сейчас уже слишком поздно! В следующий раз…

Он подхватил:

— Да, в следующий раз мы вместе их проводим до Берлина.

— Avec plaisir! Monsieur[95], — поклонился я, уже не глядя на него, и высыпал шахматы из коробки. Он ушел, пошептался с друзьями, и они продолжили пить. Тадеуш смотрел на меня, и я видел, что ему было обидно. Разыгравшаяся шляхетская фантазия проглядывала в его голубых глазках. Руби, братва!

— Тадзио, откуда ты знаешь выражение «Как, отец, лупить?» — спросил я.

— Из «Потопа»{37}, Анджейка. В тех двух фильмах Кемличи всегда так отца спрашивали, когда кто-то начинал цепляться, как этот отставной козы барабанщик.

Задание на полчаса перед сном: осмыслить влияние «Трилогии» на Польшу.

— Белые начинают!

##### 29.8.1940

Тадзио часто задает совершенно неожиданные вопросы и требует конкретного ответа. Наши разговоры — как партия фехтования, в которой я опытный рапирист; знаю все выпады, терции, кварты, октавы, в то время как мой противник схватил рапиру, машет ею и после того, как хлестанет по лицу, улыбается снисходительно и говорит: ха-ха, красиво у тебя это выходит, но ты все равно получил, хоть и не по правилам. Иногда он напоминает мне девушку из рассказа Святопелка Карпиньского{38}: у отца был сын, который света божьего из-за учебы не видел. И однажды отец решил, что нужно его как-то расшевелить. Отправил, значит, к сыночку в комнату красивую девушку. Парень был очарован: «У тебя лицо красивое, как эллипс, глаза как два фокуса эллипса», и так далее в том же духе, вплоть до уравнения эллипса. А девушка говорит ему на это: «Ладно, ладно, но эллипс стоит дороже».

Сегодня мы лежали на песке. Тишина полная. Солнце было густое и сочилось с неба медленно и тяжело, как абрикосовое варенье из банки. Тадеуш вдруг сел, откинул выгоревшие волосы и выпалил:

— Нет, правда, скажи, что происходит в этом мире?

Так вот сразу, с ходу. Для него мир как двигатель внутреннего сгорания, который до сих пор работал, а теперь вдруг «стал барахлить». Ему кажется, что я могу сразу ответить, так запросто: засорился карбюратор, надо его продуть — и будет всё в порядке. Нет, не могу, хотя знаю, что проще всего было бы именно таким образом; по-шоферски, как меня учили на Баштовой в Кракове: капитализм, дорогой Тадеуш! Нет, капитализм — только один из самых очевидных факторов того, «что происходит в этом мире». Мне кажется, что в такого рода процессах именно то, что очевидно, несущественно. «Очевидное», скорее, лишь показатель определенных важных процессов, обычно неочевидных.

Некоторое время я думал, а потом начал. Это были долгие часы «ажурной работы» рапирой. Тадеуш слушал с интересом, но в конце концов нетерпеливо приподнялся на локтях:

— Ендрусь{39}, ей-богу! Я не хочу тебя оскорбить, но все это о Египте, о Греции, о римлянах, о Средних веках и об этом Ресенансе, или как его там, интересно, но ты сваливаешься в штопор.

Вот они, блестящие интуитивные определения Тадеуша. Не знаю, можно ли лучше передать суть интеллектуального перехлеста, чем вот именно таким определением, которое он подхватил на службе в авиации: ты сваливаешься в штопор. Действительно, сваливаюсь. Необходимо выровнять. Я сел. Признал его правоту, спросив, однако, понял ли он меня в целом и интересно ли это ему.

— Конечно, я же не совсем темный, но дело в том, мой дорогой король, что Гитлер пришел, х…м попугал, и внезапно все вокруг рухнуло. Весь этот мир, понимаешь?

Смешно. В этих беседах он обычно думает, что я его недостаточно понимаю, а у меня такое впечатление, что он — меня. А между тем мы понимаем друг друга гораздо лучше, чем думаем. Теперь я привстал на колени, протянул над ним руку и начал:

— Слушай, все то, о чем я так долго говорил, тебе придется соединить с тем, что я скажу сейчас. Это очень просто. Ну, когда компания начинает играть в карты, то, как ты знаешь, каждый вносит что-то в кубышку.

— То есть в банк, — поправил меня Тадзио.

— Пусть будет в банк. Так вот, весь этот мир, который ты имеешь в виду, начал игру почти в одно и то же время. В банк внесли взносы три партнера — каждый значительную сумму. Это были греческие, римские и христианские взносы. Но все эти взносы, одинаковые по стоимости, были внесены в разных валютах. Внимание: греки внесли концепцию человека и разума, обычного человеческого разума как меру всего. Разум и человек были для них тем, чем для тебя является складной метр. Благодаря этому они создали теорию. Что такое теория, тебе понятно («О как!»). Римляне внедрили практику, а в ней главным образом право и науку о его соблюдении. А теперь для разнообразия представь себе этот мир в виде термометра со шкалой. Греки и римляне оплатили ставки ниже нуля. Повсюду мороз. Все замерзло, несмотря на усилия великих философов, которые чувствовали холод, но не могли от него избавиться и поднять температуру мира, потому что им не хватало, кроме прочего, чувства человечности. Человек был для них думающим куском мяса.

И вдруг в том месте, где на термометре красная черта, рождается Христос. Температура сразу поднимается, потому что только с рождением Христа рождается настоящий человек. Он и его ученики несут слово о новом человеке, о его земной жизни, о жизни души, о вечности. Только в этом человеке циркулирует настоящая горячая кровь, иногда даже слишком горячая. Только у этого человека проявляется реальное чувство человеческого достоинства. Короче говоря, Христос обнаруживает и поднимает цену человека на человеческой ярмарке, находящейся на нулевой отметке. Понимаешь ты это?

Тадзио смотрит на меня своими голубыми глазами и кивает:

— Это легко! Дай мне табак и чеши дальше.

Я резюмирую:

— Греция вносит в банк мудрость, поиск истины, борьбу с предрассудками, суевериями и фанатизмом. Это позволяет людям найти общий язык, вести дискуссию. Рим добавляет закон, изучение прав и обязанностей; христианство — отличие земной жизни от жизни вечной, понятие человеческого достоинства, его ценность не только с точки зрения полезности. Наконец, он определяет границы власти государства над человеком. С нуля, начиная с красной линии, начинается игра. Эти три депозита находятся на столе истории нашего мира. Первые игроки умирают, приходят следующие. Конечно, каждый что-то платит или теряет капитал, внесенный предшественниками. Платежи зачастую небольшие, порой вообще нулевые, а в других случаях значительные. Одни увеличивают или уменьшают христианский платеж, другие — греческий, третьи — римский. Эта игра иногда не совсем честная, иногда честнее, но ясно одно: никто не ставит под сомнение огромного и, наверное, неоценимого значения — да, и заруби себе на носу — неоценимого значения греческих, римских и христианских взносов. Они обсуждаются, курс их меняется, но и речи нет о выводе их из обращения, из игры. В мире творится плохое, это правда, но, пока никто не теряет веры в эти три больших взноса, есть надежда, что с их помощью удастся решить многие проблемы. Многие уже решены, и ценность их никогда не оспаривалась, когда старались их умело перемешивать. Получались худшие или лучшие смеси, но, повторяю, никогда до сих пор не было сомнения в ценности основных компонентов: Греции, Рима и Христа. Между тем ситуация в мире становится все тяжелее. Это я объясню тебе потом, чтобы не затемнить образ. (Здесь будет место для капитализма.) И вот приходит сначала фашизм, а потом Гитлер. Вроде как лекарство.

Я чувствую, как во мне что-то начинает подниматься. Раньше я не думал об этом. В последнее время я сознательно превратился только в приемник с очень ограниченным диапазоном. А теперь началось… я уже говорю не для Тадеуша; я знаю, что говорю прежде всего для себя. Суммирую для себя, чтобы сложение не оказалось слишком длинным.

Характерной особенностью этого лекарства является то, что называется тоталитаризмом, то есть, в общем, абсолютным и полным отрицанием значения трех больших депозитов. Для тоталитаризма нет ничего неприкосновенного, а ты как человек, в зависимости от способностей, уже не Тадеуш, а всего лишь лопата, кирка, отвертка, напильник и так далее. Такие люди, как я, всего лишь перо, кисть, граммофонная пластинка или (и чаще всего) шарманка. Можно с ними делать все, что угодно. Их судьба, их жизнь зависят от центральной диаграммы, и эта диаграмма показывает, будут люди жить хуже или лучше. Ртуть, с таким трудом поднявшаяся выше нуля, резко падает вниз. Снова наступает холод языческого мира, возникает языческое «восхваление государства», из которого по тем или иным причинам изгоняются Эйнштейн, Манны и Верфели, как прежде изгонялся Анаксагор, Овидий, а других вынудили покончить жизнь самоубийством, как, например, Сократа. Ужасно и безнадежно. Что из этого получится?

Я почти кричу. Какое мне дело до того, что Тадеуш не знает, кем они были. Я говорю для себя. Об этом нельзя забывать. Мысли плавятся. Как этот горячий песок. Что делать, что делать? Не забывать ни на минуту. Я чувствовал, что на этот раз Тадзио смотрел на меня с настоящим уважением. Он ничего не говорил и только, сидя с поджатыми ногами, время от времени плевал в воду.

##### 30.8.1940

Мы распланировали маршрут возвращения. Каркассон — Ницца: 570 км. Все время по берегу моря. В Бандоле мне хочется заехать на виллу «Полин», проведать тень Кэтрин Мэнсфилд{40}. Я многое бы отдал сейчас за ее «Письма». Из Ниццы мы поедем через Альпы.

А пока отдыхаем и едим с утра до вечера. Я съел уже, наверное, полкадки оливок, стоящей в углу у моей колдуньи. Под вечер мы ездим на тренировки — разминать ноги. Кроме того, Тадзио задает мне сотни вопросов, а я стараюсь ему на них отвечать. Я рассказываю ему о строительстве пирамид, о храме в Карнаке, о Парфеноне. Больше всего его интересуют технические детали, и он не перестает удивляться различным вещам. На примере нашей бутылки с водой объясняю ему, как египтяне устанавливали обелиски с помощью песка. На примере двух бутылок, одной на фоне пледа, а другой на фоне неба, открываю ему секреты архитектурной гармонии Парфенона и разной толщины колонн храма. Это вызывает у него еще вопросы: на сколько градусов был отклонен первый ряд колонн? На сколько сантиметров толще колонны на фоне неба? Как велико было отклонение от прямой, более длинной стороны Парфенона? А как звали архитектора? А в каком году? И так далее, и так далее…

В конце концов мне всегда хочется кричать «полцарства за малый Ларусс{41}», потому что, конечно, я не помню таких подробностей. На десерт я всегда рассказываю ему о Наполеоне. Эту эпопею он может слушать часами. Радуется, что увидит Тулон, что поедет по дороге Наполеона из Ниццы. Мы все, наверное, рождаемся с определенной симпатией к Наполеону. Я обещаю ему, что после возвращения в Париж мы поедем смотреть Мальмезон{42}. И — болезненный укол: Боже, ТЕПЕРЬ ТАМ НЕМЦЫ. Постоянно о них забываю. Что думает тень Наполеона о Франции, сидя сейчас в летнем павильоне среди отцветших роз? В этом павильоне он радел о ее величии.

Что мне с того, что я все это знаю? Сегодня я жалею, что у меня нет никакой специальности; если бы я был фрезеровщиком, токарем или сварщиком, я бы знал, что я что-то из себя представляю. А так? Люди моего типа — в некоторой степени пережиток, независимо от результатов войны. Мир рухнет в любом случае, и придется идти в ногу с ним. Надо будет создавать новый порядок и забыть, что ты был воспитан для поддержания старого. В лучшем случае мне исполнится тридцать лет, когда можно будет начать новую жизнь. Очень интересно, как ее начинать и с чего. Если бы… Нет. Больше всего злят меня мысли в условном наклонении. Они способны самого здорового человека загнать в могилу. В такие минуты лучше всего использовать систему Скарлетт{43}: «Подумаю об этом завтра!»

После обеда меня позвала хозяйка кафе: Monsieur Bonbonski, une dépêche pour vous[96]. Ага, телеграмма от Роберта. Я вскрыл ее — нужно возвращаться, фабрику ликвидируют. Мы уселись с Тадеушем на веранде и грустно уставились в небо. Мы оба, еще будучи здесь, уже стали скучать по Грюиссану. Тоска про запас. И погода установилась замечательная. Солнце и легкий ветерок с моря. Но ничего не поделаешь; сегодня не имеет смысла ехать, а завтра воскресенье, наша контора и так закрыта. Завтра прощальные визиты, пакуем манатки.

Сегодня отсюда уезжали последние бельгийцы. Супруги Г. уехали десять дней назад, но у меня есть их адрес. Они сейчас в Монпелье, он руководит местным отделением бельгийского Красного Креста. У бельгийцев есть отличная пословица о французском гостеприимстве, что-то типа «очаровательная встреча, кислое прощание». Согласен, на этот раз пословица снова подтвердилась. Я много с ними разговаривал, а оттого, что я хорошо знаю Бельгию с тех времен, когда «паныч ездил за границу», беседовать было еще проще. Как правило, бельгийцы оправдывают капитуляцию Леопольда (у Тадзио есть к нему не совсем конкретные претензии, и он постоянно называет его «этот бельгийчик Польди»). Они утверждают, что у него не было другого выхода; он видел, что французская армия — вообще ничто, а англичане собирались на войну так, будто речь шла об охоте на тигров в Бенгалии. Может, просто он не был… романтиком. Но нам, мыслящим в таких случаях категориями «Редута Ордона»{44}, сложно это понять. Хотя для меня не так уж и сложно. Вспоминаю о том, как мой отец, начальник штаба 11-й пехотной дивизии, во время большевистской войны попал в окружение вместе со всем штабом и генералом (не помню фамилию) во время известного отступления{45}. Он рассказывал мне, что они сидели за каким-то холмом и генерал начал совещание словами: «Господа, мы должны сейчас умереть» и так далее. Мой отец посмел тогда заметить, что «поскольку выход из ситуации, предложенный господином генералом, самый простой, то, может, стоит попробовать более сложный способ спастись». В итоге они, естественно, выбрались. Я представляю себе, что генерал до конца жизни вспоминал не то, что они выбрались, а полную пафоса речь, в которой «все были готовы умереть». Нет, не все. Например, мне нужно очень многое, чтобы я был полностью «готов». И наверное, не мне одному. Но у нас не принято говорить об этом прямо, без эдакого абсолютно специфического лицемерия. Кажется, нам легче умереть, чем ответить на письмо или отдать взятые взаймы «до завтра» пять злотых.

Вечером прощальный ром и прощальная партия в шахматы в кафе на берегу канала.

##### 1.9.1940

Днем прощальный визит у барышень П. Пришлось идти в шортах, у меня нет с собой брюк. Они живут в маленьком домике, на одной из извилистых и очаровательных улочек, на которой полно кошек, запах рыбы, смолы и которая вибрирует от равномерного писка комаров. На пляже, возле моря, их нет; здесь же в течение минуты мои ноги покрылись волдырями.

Барышни П. угощали меня кофе и песочным печеньем. Они забавные. Все время смотрят друг на друга, будто постоянно друг за другом следят. Когда первая начинает фразу, вторая ее заканчивает. Их мать, милая и седая старушка в черном платье, все время сидела в кресле. Черная бархатка на шее и золотая цепочка с лорнетом, который время от времени повисает на руке и раскачивается как маятник. Ни с того ни с сего в разговоре о Польше она сказала мне: «Около Белостока много евреев — n’est-ce pas?»[97] Она вычитала эту деталь в статье о Польше, прочитанной еще в XIX веке. Потом она говорила обиняками, и я наконец понял, что она имеет в виду, когда она выпалила: Eh bien, vous savez, je n’aime pas les Juifs[98]. Обе барышни перекинулись острыми взглядами и хором закричали: Maman, pourquoi tu parles toujours de tes Juifs? Monsieur n’est pas curieux de connaître tes opinions là-dessus[99]. Я видел, что им было ужасно стыдно. Старушка умолкла, закрыла рот и больше почти ничего не говорила. Я чувствовал, что ее антисемитизм является чем-то вроде нюхательного табака, и дочери постоянно запрещают ей его нюхать. Интересно, но с антисемитизмом так часто бывает. Некоторые нуждаются в нем, как в сигарете, черном кофе или алкоголе. У нас, особенно среди старшего поколения, он имел прежде всего характер вредной привычки. К сожалению, у молодых он часто приобретал форму наркотика.

Барышни П. спросили меня, возвращаюсь ли я в Польшу. Нет, они действительно не понимают, ЧТО случилось… У меня не было никакого желания объяснять им, «что на самом деле происходит в этом мире». Они были очень удивлены, что я добровольно покидаю «свободную Францию» и прусь к немцам. Очень осторожно, но недвусмысленно я объяснил им, что «свободная Франция» вовсе не свободна, во-вторых, у меня там жена, а в-третьих, я не хочу сидеть в концлагере в «свободной Франции». Там, по крайней мере, ситуация имеет то преимущество, что все ясно. Впрочем, я всегда могу сюда вернуться. Они со мной согласились.

Целая стена в гостиной заставлена коробками, в которых под стеклом прекрасные бабочки из пяти частей света. Кстати, бразильские бабочки выглядят так, будто они вообще не из этого мира. Образцы, которых я никогда не видел. Барышни насчитали мне совершенно фантастическую сумму, за которую можно было бы их продать. Оценивали поштучно. Ах, эти длинные недоверчивые взгляды, бросаемые друг на друга со страхом, что одна могла бы ляпнуть то, чего другая не думает, что могла бы выразиться по-другому. Когда я смотрел на них, у меня сразу возникало желание делать заметки, писать, немедленно записать несколько точных определений, которые вдруг приходят в голову и тут же безвозвратно исчезают. На самом деле всякая писанина имеет значение только тогда, когда «невозможно терпеть».

Когда я ел песочное печенье, у меня возникло стойкое ощущение, что я глотаю не печенье, а страницы рассказа, который я о них написал и который я, вероятно, не напишу. Я смотрю на них и ужасно мучаюсь, потому что нужно разговаривать, а в то же время у меня в голове строятся целые предложения, ситуации. Взаимная тирания, абсолютно одинаковая с обеих сторон: как в тирании, так и в подчинении ей. Напор и страх прекрасно сочетаются и проявляются одновременно. Моя «колдунья» рассказала, что одна из них влюблена в доктора, mais c’est très compliqué[100]. Представляю себе… Они рассказывают мне о Рио-де-Жанейро (естественно, отец взял их обеих) как о рынке в Нарбонне. «Qui, c’est une belle ville[101]… папа купил тогда эту бабочку, нет — эту! Вспомнила…» Затем мы поговорили о скорпионах, которых здесь много. Они ласковые, и укус их не опасен. Но тот же вид по другую сторону Средиземного моря ядовитый. Они удивились, когда я сказал им, что скорпионы красивые. Я всегда смотрю на них как на произведение искусства. Затем мы перелистали ноты, в которых, естественно, не могло не быть тетради с сонатинами Клементи{46} и множества вальсов в обложках с орнаментом, арабесками, танцующими парами — она в корсете, у него — усы. Но на пианино нельзя сыграть, «ведь в таком климате его сложно сохранить в хорошем состоянии».

Я ушел от них под вечер, совершенно выпав из времени и эпохи. Они, их дом, старая мать, полдник, запах в квартире — идеальны, во всем чувствовалась завершенность, свойственная французам, которую только и можно назвать «praesens plusquamperfecti». Настоящее время более чем совершенного вида.

##### 3.9.1940

На фабрике нам сегодня выдали справки об увольнении и выплатили остаток денег. Я получил около 800 франков, и сейчас у меня 1600. С третьего июля мне выплатили здесь 4353 фр., т. е. 2126,50 фр. в месяц за катание на велосипеде, морские купания и так далее. Франция начинает платить контрибуцию за проигрыш в войне не только немцам, но и своему народу. Все-таки в этом есть какая-то несовременная честность и материнское отношение к нации. Мне все время кажется, что Франция с печальной улыбкой пытается успокоить своих детей: «Что поделать, не получилось, примите хотя бы это». Когда мне выплачивали деньги, мне хотелось долго целовать руку — Франции. Целовать так, как целуешь привлекательную, красивую и иногда несносную пожилую женщину.

Потом я бегал по городу, что в Каркассоне напоминает бег по комнате. Купил по случаю легкую палатку за 150 франков и много еды. Переоделся к ужину — в столовой пустовато, из старых знакомых никого. Ощущение конца каникул и начала нового учебного года. Сегодня, как обычно, была месса, любимый отец Ц. обращался ко всем «дорогая молодежь во Христе», прекрасно зная, что мы вовсе не «во Христе» и что большинство из нас будет в Нем только с возрастом. Во всяком случае это точно будут те, кто сейчас, во время мессы, объедался сливами и во время звонков при алтаре говорил с мрачным, как у Пшибышевского{47}, оттенком в голосе: «Эх, все червивые, заразы!» Невозможно понять глубину великой и истинной мысли, не отбив ее несколько раз, как мяч. А понять ее (ее масштаб) можно хотя бы потому, что она позволяет себя отбить, позволяет делать это в радиусе своего действия. С этой точки зрения нацизм и многие другие «измы», не допускающие такой игры, будут рано или поздно повержены. Сидя за столом, засмотревшись в бокал красного вина, я задавался вопросом, кто, например, будет преподавать греческий. Неужели опять Шнайдер{48}? Хорошенькое дело — в таком случае мне каюк. Потом пришел Тадзио, выпил «ведро» вина и доложил, что он тщательно проверил велосипеды. Они в отличном состоянии, и не стоит их трогать. Поэтому завтра на рассвете в путь. Первый этап: Каркассон — Монте-Карло через Безье, Монпелье, Арль, Марсель, а потом все чудеса Ривьеры. Как мы все это уложим?

##### 5.9.1940

Вчера утром Тадеуш сказал, что без шведского ключа он никуда не поедет. Поэтому мы пошли в город искать шведский ключ. Когда мы начали поиски, то вспомнили, что у нас нет никаких документов, разрешавших вернуться. Нужен sauf-conduit, без которого нельзя пересечь демаркационную линию. Пришлось заниматься и этим. Мы собирались ехать сегодня, как и все, каждый, естественно, в свою сторону. А это совершенно невозможно: вся «общая комната» ходит пьяная. Теперь сижу и думаю — о ЛОГИКЕ в целом. Это меня ужасно беспокоит. Тадзио с утра поет, и мы натощак, чтобы прийти в форму, пошли выпить рома. И пришли в такую форму, что я смотрю на Каркассон как на лошадок на карусели. Ездим по кругу с музыкой. Вчера было примерно так:

Все нарядно оделись к ужину и даже повязали «интеллигенцию», то есть галстуки (определение Тадеуша). Съев ужин, стали пить. Я предложил пить только «mousseux»[102]. Предложение было принято — бутылка 18 франков. Не стоит пить ничего другого. И началось. После шести бутылок Сеньорита (и ее пригласили) уже достаточно нагрузилась и пошла в нашу комнату полежать. Потом я все время приносил новые бутылки. Хозяйка сидела в воротах, так как ночь была теплая, и караулила нас. Просила не шуметь. Да, конечно, — но я сказал ей, что apud Polonos nunquam sine clamore et strepitu gaudia fiunt[103]. Она кивнула: ça va, ça va[104], дала мне ключ от холодильника и велела носить бутылки самому, ей не хотелось вставать лишний раз. Потом С. декламировал патриотический стих Тетмайера{49}, и все плакали. Потом встал Тадзио и произнес длинную речь, начинавшуюся словами: «Когда старый помещик Будрыс провожал трех своих сыновей в путешествие, он сказал им: „Чтоб вас холера забрала, плывите и привезите мне много разных штук“. Теперь и мы едем в путешествие, но нашим мамам привезем г…, дай бог, чтобы себя привезли…» Он говорил много и долго, я упал от смеха под стол. Подобное случается послушать, наверное, только раз в жизни. Потом мы пели «Первую бригаду»{50} и снова расплакались (?), хотя я утверждал, что здесь нечего плакать, это просто мелодия «Totenkopfhuzarenmarsch»{51}, а они теперь гестапо. «Да, гестапо, гестапо», — заорал Тадзио. Во всех спорах Тадзио всегда принимает мою сторону. Возник спор об «оскорблении святыни», и только Й. разрешил его, запев «Панну Францишку»{52}. Потом я произносил речь, но о чем говорил, уже абсолютно не помню. Пели «Марсельезу» и «Еще Польша…» и опять плакали, но Тадеуш выступил с польским танго «Бандитом Стасек был…», пел с чувством, а я вспоминал произведения Камиля Нордена{53}. Когда он пел «Если ты меня обманешь, сука, кулаков моих отведаешь, гадюка», я сполз на пол и хохотал. А пустые бутылки все прибавлялись и прибавлялись. Потом С. пел цыганские романсы, конечно, по-русски, и декламировал Пушкина. Я запомнил одну строфу, и теперь она не дает мне покоя: «Москва, спаленная пожаром, французам отдана». Я попросил его почитать «Евгения Онегина», целые главы из которого он знает наизусть. Он нас очаровал. Да, русский язык действительно живой, убаюкивающий, он чарует и восхищает, особенно под влиянием алкоголя. Этот язык, как квашеный огурец: по-настоящему вкусен «под градусом». Потом я не помню, что еще было, но было прекрасно. Помнится еще, что у нас в номере было невероятно весело. Сеньорита была в отключке и спала совершенно голая на одной из кроватей. Я знал, что С. уже несколько дней клеился к ней и сейчас мог бы ее «изнасиловать». Ее нужно было спрятать, потому что С. ей всегда был противен, что грозило дракой. В комнате было темно, Тадзио выключил в коридоре свет, «чтобы не курили» (?). С. заметил Сеньориту в темноте и готовился к действию. Тогда мы с Тадеушем тихонько перенесли ее на нашу кровать. С. стал искать Сеньориту, началась игра в прятки. Как только он подходил к кровати, на которой она лежала, мы с Тадеушем переносили ее на другую; в темноте и сопровождаемые матом отупевшего С. Семь кроватей, на каждой кто-то спит в одиночку или вдвоем, и Сеньорита перебрасывается с кровати на кровать. В конце концов С. так запутался, что начал приставать к Й. Тадеуш визжал, щипал меня, потому что Й. встал и стал дубасить С. Повалил его на кровать, и С., измученный, заснул. Наш подкидыш остался на чьей-то кровати, и все успокоилось.

Мне жаль расставаться с отелем, с Каркассоном, со всем этим. Я сижу на скамейке в сквере, чудесный день, тепло и спокойно. Прошел еще один период жизни и молодости — красивый, необузданный и свободный. Именно тогда, когда миллионы людей страдают, когда каждую ночь на Лондон обрушивается ливень бомб и в мире идет война. Здесь, на скамейке, под этим солнцем, я не могу в это поверить. Помню, как мы пошли на Шпитальную улицу покупать книги. У трех поколений Taффетов{54} в это время дела шли наилучшим образом. Мы входим к деду Таффету и спрашиваем: «Пан Таффет, есть логика?» Старик походил по магазину, шепча: «Логика, логика?» — и вернулся: «Нет, логика ушла, может, будет потом». Нет, дорогой дедушка Таффет, не будет ее и потом. Она и из жизни «ушла», как из твоего любимого магазина на Шпитальной, куда приходили, чтобы покупать и — что еще приятнее — продавать книги за сигареты и водку и, говоря сатанинское «хе-хе», читать Ренана и «Закат Европы» Шпенглера, изучать «Манифест» Энгельса и загонять в угол священника на занятии этики к удовольствию профессора истории. После чего мне не удалось сдать экзамен на аттестат зрелости… Пока все было логично. Потом уже никакой логики не было.

Я пережил здесь период винно-виноградной ультраюности, освещенной солнцем и залитой синим морем; я играл с золотым песком, серебром лунной воды, горячим ветром. Никогда у меня не будет угрызений совести, что я недооценил молодые годы и отсутствие логики. По кронам запыленных деревьев пролетел жаркий ветер, а из бистро рядом доносится хруст измельчаемого в ведерке льда. Тишина обедающего южного города. Шуршат шторы из бусин, нанизанных на длинные шнурки, будто тихо перебираются четки в молитве о мире. Иногда, когда первая бусина в нижней части шнурка порвет узелок, они все сыплются на тротуар, скачут весело и наперекор, как дети, выбегающие из школы; спешат и толкаются. Они свободны и рады этому. У меня несколько бусин в кармане на память. Может, я сам такая бусина, сорвавшаяся со шнурка? Подошел Тадзио. Я пишу, глядя на него, и говорю о том, о чем я пишу:

— Тадеуш, я — бусинка. Мне удалось сорваться со шнурка, на который меня когда-то нанизали… И больше не хочу…

— Ты пьян, король! Я попросил охладить нам две бутылки «Виши». Будем отрезвляться. Я уже три раза харчами хвастал (так Тадзио определяет разноцветное расстройство желудка после перепоя), и мне хорошо…

Жара. Я предпочел бы весь обложиться льдом. Тадзио: «Ну и белая горячка сегодня на улице». Парень развивается — и говорить нечего. Он прав — жара белая. Я положил голову ему на плечо и вижу только его губы с огромной сигаретой. Дым выползает из его рта спокойно, растекается и после нескольких конвульсий вдруг уплывает с ветром. Как всё.

##### 6.9.1940

Мы отправились в путь. Вчера после обеда мы почти все сложили. Сегодня встали в шесть утра и закончили приготовления. Соседи, у которых поезд на Тулузу был в семь с минутами, ушли. Мы с Тадзио остались в комнате одни, как на побоище. Неприятное ощущение. Мы привязались уже к этому отелю, к комнате, к людям, ко всему. И теперь бросай все это. С тяжелым сердцем мы сносили наши пожитки в гараж. Началась комедия погрузки. В течение двух часов мы закрепляли вещи, и велосипеды превратились в двугорбых верблюдов. На заднем багажнике у меня полный рюкзак, на нем одеяло, завернутое в резиновый плащ, сверху большой вещевой мешок с едой, к нему, то есть к «кладовке», прицеплен комплект котелков. На переднем багажнике — вещевой мешок со всей одеждой и бутылкой вина. Весь багаж весил около 30 килограммов. На велосипеде Тадеуша было немного меньше, но по весу почти столько же, потому что его рюкзак был набит консервами. Когда мы попробовали оторвать велосипеды от стены, у нас волосы на голове встали дыбом. С трудом получается вести, а как ехать? Мы пошли к хозяйке бистро на прощальную чашку кофе. Уже вся улица, славная «rue du Pont-Vieux», знала, что мы уезжаем. Лавочница дала нам килограмм макарон без карточек, шоколад и прощалась с нами, как с сыновьями. У хозяйки бистро, подающей нам сегодня кофе, слезы наворачивались на глаза. После кофе мы пошли попрощаться с хозяйкой отеля. Я поблагодарил ее за всё, попросил прощения за то, что, возможно, ее не «устраивало», и сердечно поцеловал руку. Она минуту качала головой — и давай плакать. Прижала меня к своей пышной груди и расцеловала в обе щеки. Тогда и я ее расцеловал и сам чуть не расплакался. Тадеуш кое-как улыбался и говорил: «Анджей, ей-богу разревусь». Когда, в свою очередь, она поцеловала и его, действительно чуть не разревелся. Мадам Витрак все время всхлипывала. Не думал никогда, что нам так трудно будет расстаться. Мы вывели велосипеды на улицу. Она стояла в воротах, за стеклом бистро в слезах улыбалась хозяйка, Сеньорита высунулась в окно в халатике и, махая рукой, кокетливо открывала желобок между грудями, а издалека, стоя у своего магазина, махала нам рукой «эписьерка»[105].

Было десять часов. Из-за облаков выглянуло солнце и пообещало хороший день. Мы вывели велосипеды за поворот, потому что боялись на них садиться. Наконец я отважился первый. Тадзио за мной. Ужасно! Меня охватил страх. Мне казалось, что велосипед гнется, что рама качается и в любой момент что-нибудь треснет. Тадеуш побледнел и выдохнул: «Не проедем и двадцати километров». Мы оба, трясясь от волнения, сосредоточили все внимание на руле и через пятнадцать минут езды по городу выкатились на шоссе, как два тяжелых танка. Здесь уже стало полегче. Медленно, медленно набираем обороты. Через пятнадцать километров прекратились вибрации в руле, велосипед перестал «гнуться». Тадзио утверждает то же самое. Мы приободрились, к нам вернулось хорошее настроение. Едем на Нарбонн — по старой трассе. Погода прекрасная, жара. В Лезиньяне остановились. Я купил хлеба, молока и помидоров, кусок сыра. Около двух мы съехали на обочину под несколько пиний и принялись за обед, вытянувшись на сухой траве в тени. Неописуемый восторг. Мы говорим, едим и, куря, рассуждаем о том, когда можно будет добраться до Парижа. Напрямую до Парижа 1600 километров. Может, в конце месяца? Выдержат ли велосипеды? Вспомнили первую поездку. Теперь комфорт: у нас есть палатка, и нам не нужно искать ночлег на фермах, а вечером горячую еду. К сожалению, нигде нельзя купить спирт для спиртовки и приходится готовить на огне. Нас снова охватывает чудесное чувство бродяжничества и свободы.

Около четырех мы в Нарбонне. Тадзио остался у велосипедов, а я пошел в магазин с удочками купить две бамбуковые палки для палатки, так как у нас нет палок. В городе царит послеобеденная сонливость, я иду по улицам и дремлю. Мне кажется, что все это сон. Я купил два бамбука, привязал их к раме, едем дальше. Направление: Безье. Мы прощаемся с городом; с тем, что было. Теперь мы уж точно отдаляемся от «наших» мест. Когда я снова их увижу? Дорога на Безье отличная. Велосипеды едут все лучше и лучше, и мы смело берем несколько подъемов. При съезде с горы шины поют на асфальте, а весь велосипед летит, как свинцовая пуля. До Безье 27 километров. Преодолеваем их за час с небольшим и доезжаем до города. Город расположен на холме. Наступает вечер. С усилием взбираемся на гору по извилистой улице. Город окружен виноградниками и пропитан особым очарованием городков юга.

Люди гуляют, выпивают в бистро, и видно, что им хорошо. Мы не остановились здесь, незачем. Через несколько километров за городом стали искать место для ночлега. Съехали влево к песчаным дюнам, под зонтики нескольких сосен. Небо серело. Тадзио собирал дрова для костра, я ставил палатку. Палатка отличная и удобная. Наступила жаркая ночь. Мы разожгли костер и приготовили еду. После 90 километров и небольшого перекуса в полдень не могли дождаться, когда все сварится. Поэтому я писал, а Тадзио пошел за виноградом на десерт. Объелись кошмарно. Потом лежа курили, блуждая взглядом по звездному небу, и чувствовали неописуемое счастье. Какое-то звериное удовлетворение жизнью. Сегодня здесь, завтра в другом месте, солнечные дни и звездные ночи.

##### Монпелье, 7.9.1940

Мы спали так, как только спится в этом возрасте и при таких обстоятельствах. Жестковато после замечательных кроватей отеля в Каркассоне. Велосипеды мы положили рядом с палаткой и закрыли на замок. Тадзио, не зная Франции, не может привыкнуть к тому, что здесь спящим в палатке ничего не угрожает; что здесь нет деревенских или пригородных «разбойников» с ножами, которые ищут приключений или выслеживают, кого бы ограбить и т. д. Вы можете спать в 200 метрах от деревни и в 10 метрах от дороги, и никто не обратит на это внимания. Нет пьяных дебошей, ЛЮБОПЫТНЫХ (отдельная категория) и т. п. польских развлечений. Тадзио качает головой и говорит: «Культура и цивилизация». Я тоже качаю головой и говорю, что прежде всего богатство. Наверное, в этом довольно много культуры и цивилизации, но если речь идет о воровстве и грабеже, я — последователь крайнего материализма. Человек, у которого есть еда, что-то свое, пусть даже совсем немного, менее склонен к воровству, чем бедняк. У француза, по крайней мере, раньше всегда ЧТО-ТО было. И он тоже ворует, только на другом уровне, на высшем. Он не нападает с ножом на кого попало, а делает это, заполняя налоговую декларацию, обдирая клиентов, обманывая близких родственников в финансовых делах и обходя закон везде, где только можно. Все мягко, тонко, невидимо. Не знаю, может, КУЛЬТУРА характеризуется более мягким протеканием определенных заболеваний этики и морали, врожденных и извечных болезней в каждом человеке и народе, развитие которых зависит только от экономического климата. Есть малярийные места, отчасти малярийные и полностью свободные от малярии; но там царят другие болезни, не менее опасные. Я не верю, когда мне кто-то говорит, что там и там не воруют. Не воруют в смысле, принятом у нас, но воруют ПО-ДРУГОМУ. Здесь не воруют так, как Тадзио себе представляет; что вовсе не значит, что вообще не воруют и что «культура и цивилизация». Убийца, бандит, грабитель, авантюрист, вор, воришка, Фигаро, синяя птица, «Скупой», Гобсек и Нусинген — это только градация. Культура играет только роль лестницы, по которой одна и та же врожденная человеческая черта поднимается наверх и на каждой ступеньке меняет наряд в зависимости от содержимого кошелька. Тадзио это прекрасно понял и определил намного короче, чем я. Он оперся на колышек от палатки и сказал: «То бишь всегда х…, только наряд другой». Конечно! Я даже обнял его. А он с барским апломбом сказал: «В таком случае прошу это записать». О. Уайльд был прав: жизнь подражает искусству. Тадеуш говорил, как Ярач в «Семье» Слонимского{55}. Я присел от удивления; Тадзио никогда о нем не слышал и только гордился тем, что я «все записываю», в том числе про него. Я смеялся до слез, достал тетрадь и сразу все записал. «Вот, смотри, <Х> как <хлеб>, <хабит>{56} и, главное, <хохма>. Действительно хохма».

На завтрак мы выпили по «бадейке» кофе со сгущенным молоком (вкуснотища!) и съели невероятное количество хлеба с джемом; после чего довольно долго возились, потому что еще не приспособились к грузу. Много его, и все нужное. Солнце уже пригревало, когда мы вывели свои танки на шоссе. Ехать все приятней, и мы преодолеваем почти все возвышенности, не останавливаясь. К сожалению, на наших велосипедах нет переключения передач. Во Франции, плоской только на севере, это почти необходимо. Около полудня пересекаем реку Эро. Перед въездом в Монпелье решаем искупаться. Мы съехали с дороги, спрятали велосипеды среди винограда и, взяв мыло, полотенца и приборы для бритья, пошли к берегу. Виноградник подходил вплотную к реке. Сначала сорвали немного винограда, огромного и сладкого, и стали есть. Лежим на траве, сквозь листья деревьев просвечивает белое солнце, ко рту подносишь всю гроздь и грызешь ее, как яблоко. Это такое удовольствие; я мог бы написать о нем страниц двадцать. Но не знаю, можно ли передать блаженство этих мгновений, их надо самому пережить, чтобы понять. И при таких, именно при таких обстоятельствах, а не каких-либо других. Например, во время отпуска или каникул, в обычное время, каждая приятная минута отравлена, пусть подсознательно, тем, что будет после возвращения: нужно будет заплатить за то и за это, господин Х — свинья, но с ним следует поддерживать отношения, потому что он «многое может» и т. д., и т. п. Весь балласт мыслей в нормальных условиях, балласт будущего, исчез. Идет война, я пытаюсь вернуться в Париж, что будет завтра или через месяц, совершенно неизвестно, и мне все равно. Будущее может быть таким и сяким, но точно не тем, что я мог бы себе представить. Так что я о нем не думаю — то, что находится вне поля зрения, не играет никакой роли. Вся эта цивилизация немногого стоит, но одну важную вещь на большинстве континентов ей сделать удалось: в наше время меньше людей умирает от голода. Если и это пропадет к чертям собачьим, тогда привет. Пока же это не грозит, и я ем виноград. Самое главное — СЕЙЧАС, и не надо бояться наслаждаться этим СЕЙЧАС по полной, а потом все отвергнуть и подумать, как лучше всего использовать следующее СЕЙЧАС. Интересно только одно: это не carpe diem[106] Горация и не après nous le déluge[107]. В первом случае необходим покой, во втором — скука или усталость. Не знаю.

Я лежу, смотрю на солнце сквозь темно-зеленые очки листьев и ем виноград. Чудесный. Потом закуриваем. В южной жаре дым стелется низко и цепляется за каждую травинку. Бреемся как следует, заходим в воду, моем друг другу спины и потом выплываем на середину реки, оставляя за собой полосу мыла. Течения почти нет, вода глубокая и теплая. Купаемся, естественно, голышом, несмотря на то что в ста метрах находится мост. Можно — здесь нет ЛЮБОПЫТНЫХ, можно раствориться в общем безразличии. Разве что кого-нибудь остановишь и о чем-нибудь спросишь. Тогда человек ответит с улыбкой, скажет что-нибудь веселое, спросит, как поездка, и пойдет своей дорогой. Старые люди любят поговорить, и тогда я с ними разговариваю. Тадзио качает головой и говорит: «Одни безразличники». Едем.

До Монпелье еще далеко. Дорога пустая, время от времени обгоняем большую телегу на двух колесах. Жарко, и нас так размаривает, что мы едва крутим колеса. Бензина нет, так что нет машин, и дорога как тихая аллея. Это тоже исключительное обстоятельство, которое уже не повторится. Мы утопаем в виноградниках; слева и справа, куда ни глянь, сплошные виноградники. Время от времени проезжаем через какую-нибудь деревню и видим здание кооператива виноделов. Это всегда самое большое и внушительное здание любого муниципалитета. Владельцы виноградников на самом деле не особо перетруждаются. Виноград растет, а трудятся на винограднике за гроши испанские, итальянские или польские работники. Хозяин приходит и наблюдает, а потом идет в бистро выпить. При сборе винограда бывают хлопоты, потом кооператив покупает весь урожай или вино, хозяин получает деньги или вексель и живет на это до следующего урожая. Солнце светит, птички щебечут, сапфировое небо, желтый пастис. Простая жизнь, устоявшаяся за многие годы. Говорят, филлоксера{57} здесь большее событие, чем вся эта война.

Около пяти часов вечера мы въезжаем в Монпелье. Сразу видно, что город красивый. Находим улицу, на которой расположен бельгийский Красный Крест, мне хочется повидаться с д-ром Г. К сожалению, вышел, но скоро вернется. Прислоняем велосипеды к стене и осматриваемся. Несколько бельгийских солдат в обшарпанной форме болтаются неподалеку. Ждут, когда им выдадут гражданскую одежду и запишут на реэвакуационный поезд. Тадеуш говорит: «Анджей, нужно будет немного пограбить Красный Крестик; пусть нам что-нибудь дадут, мы тоже несчастные жертвы войны». Как раз возвращаются супруги Г. Я подхожу и здороваюсь. Они обрадовались, начали осматривать наши велосипеды и спрашивать, куда мы едем. В Париж? А еды у вас на дорогу достаточно? Замечательно — в Париж, через Монте-Карло — c’est formidable![108] (Через Пекин в Отвоцк, как говорила служанка в «Бездомном враче» Слонимского.) Д-р Г. настоял на том, чтобы мы поставили велосипеды в холле, позвал жену и заперся с нами в одной из комнат. Потом открыл дверь в другую комнату, и началось ограбление Красного Крестика. Я отказывался, у нас на велосипедах не было места, но Тадзио бил меня ногой по голени и шептал: «Да замолчи ты уже». Они давали нам в руки, а мы носились и складывали все в углу. Сардины, паштет в консервах, сахар, сухое молоко, сыр, шоколад, мыло, коробка кексов, футболки, кальсоны, носки, эспадрильи. Д-р Г. бегал, искал, чем нас еще одарить, и наконец велел нам все упаковать, потому что ему нужно уходить. Извинялся за то, что вечером не сможет с нами встретиться, но завтра утром мы обязаны прийти к ним на завтрак. Велосипеды можем оставить здесь, а напротив есть множество дешевых гостиниц. Д-р Г. ушел, а мы стали решать проблему, как это все уложить. Я сделал коробки из картона, и мы постепенно как-то все разместили. Потом сняли шорты, надели брюки. И в город.

Мы сняли номер в живописном почасовом отеле, перенесли туда наши мелочи, и опять в город. Ужинать было рановато. Рядом с нами остановился маленький зеленый трамвай, похожий на краковскую «единицу». Садимся и едем. Потом обратно. Ездим и смотрим в окно. Ходим, осматриваем витрины. Замечательные спортивные магазины. На улицах полно молодых девушек и юношей. Наступает теплый вечер, мы очень проголодались. Завтра Монпелье перестанет существовать, будет какой-то другой город. Время отсутствует, оно не важно. Я смотрю во все глаза, впитываю, глотаю и не думаю, не могу думать. Любая глупость очаровательна, и даже сигарета приятнее, чем обычно. На ужин суп, фасоль с мясом (cassoulet), макароны с томатным соусом, персики. Потом кофе в освещенном красным светом бистро, полном размалеванных распутниц. (Обожаю это слово.) Уже темно, слоняемся из угла в угол. Наконец мы забрели на улицу с публичными домами. Из каждой двери, из каждого окна долетают смех, пение, звуки пианолы или гармони, снимаемой с ног обуви, звон стаканов, стук посуды, слив воды в туалетах… На освещенных занавесках в открытых окнах заметны тени, здесь свет гаснет, там зажигается. Внезапно наступает тишина, потом опять шум. Вспоминается одно из лучших стихотворений О. Уайльда в хорошем немецком переводе — «Hurenhaus»[109]. Все стихотворение скрипучее, cassant[110], рифмы типа «Grotesken», «Arabesken», сухие, искусственные и душные. Опять тишина, внезапная и неожиданная, слышны резкий кашель и хрип в легких, в которых не хватает воздуха. Легочная икота. Весь угол производит впечатление затхлого подвала, полного искусственно выращенных цветов, ядовито пахнущих, с выцветшими змеиными стеблями, расползающимися по стенам, как аскариды — интересные, по-своему очаровательные и отталкивающие, липкие и слизкие. И в то же время привлекательные. Я думаю об абсенте, о рисунках Константина Гюйса{58}, «Fille Elisa»{59} Гонкуров. У меня непреодолимое желание зайти внутрь, заглянуть, увидеть цвета, уколоться побольнее чем-то острым, что чувствуется во всей этой атмосфере. Но Тадзио тянет меня: «Анджей, линяем отсюда». Уходим. Я сижу за столом и пишу. Окно нашей комнаты выходит в маленький дворик, и в доме напротив еще один «Hurenhaus». Мы смеемся. Ночь душная, потная. Из окна над нами доносится пение. Теплый глубокий женский альт поет по-испански грустную песню. Даже Тадзио заслушался и прервал рассказ о своем шурине, который у него «стибрил целый комплект инструментов, продал его, а потом был избит до потери сознания». Слушаем. Мелодия скользит по крышам и плывет лениво, блуждает в липком мраке двора, тускнеет и вдруг взрывается в словах с большим количеством «р». Затем другой женский голос, хриплый и затертый (старая грампластинка), начал кого-то отчитывать, и пение прекратилось. Тадзио выругался и стал раздеваться. Сейчас он уже громко сопит. В такую жару мне кажется, что свет лампочки сыплется с горы, как песок. Только сейчас чувствую, как я устал.

##### В пустыне Камарг, 8.9.1940

Проснулись около восьми. На окне лежал виноград, и Тадзио встал с кровати, чтобы мне его подать. Он остановился у окна и неподвижно замер, как легавая при охоте на куропатку. Машет рукой, чтобы я тихо подошел. Встаю с кровати, подхожу и… это трудно описать. Темный двор, освещенный сверху солнцем, доносится скрежет циркулярной пилы, режущей доски. Этажом ниже, напротив, открытое окно; похожая на пещеру темная комната, в которой не видно темной мебели, видна только кровать, покрытая чем-то бурым, — тоже темная. На этом фоне огромные женские бедра, разложенные; ближе к лодыжкам странно переплетенные. Остальная часть тела в чудовищной позе, с расползшимися по бокам грудями, и конус задранной вверх бороды. Где-то неподалеку скрипит циркулярка, время от времени выдавая пронзительно высокие «ц» (наверное, на сучках). Тело светится в темноте, притягивает взгляд, завораживает. Я тихо шепчу: «Тадзио, это Шиле{60}» (кажется, так его звали). Тадеуш, конечно, не понимает. Я помню, что, когда несколько лет назад Франек показывал мне альбом с рисунками австрийского художника, до меня не «доходил» пронизывающий до костей реализм ужасных тел проституток, гениально нарисованных в еще более ужасных позах. Я сказал тогда, что это «перебор» и «выглядит неправдоподобно». Как это было гениально! У меня перехватывает горло от сожаления, что я не умею рисовать. Нет, только Шиле мог бы это хорошо «жахнуть». Куча уродства, отталкивающего и притягивающего своей невероятностью. И поза эта чудовищная. Тадзио невыносим.

— Я бы ее, конечно, того, но под наркозом. А теперь подъем, пролетариат любви! — И начинает обстреливать ее ягодами винограда. В нем самом просыпается жестокость толпы. Я оттолкнул его от окна. Не знаю почему, но мой рефлекс был продиктован тем самым импульсом, который заставил бы меня защищать священный образ от святотатства.

Было еще слишком рано для визита к супругам Г. Мы выбежали в город. Солнечное и свежее утро, но уже чувствовалось, что жара тихо подкрадывается и вот-вот выскочит вместе с солнцем из-за крыш. На улице, рядом с отелем, большой рынок. Бродим между лотками в поисках шведского ключа, но его нет. Торговки орали, резкий запах сыра смешивался с ароматом больших персиков. Монпелье заполонили люди из всех уголков Франции и Бельгии. На улицах большие двухколесные телеги фермеров из Северной Франции и привязанный к ним живой скот: коровы, быки, кобылы с жеребятами, несколько овец. Бока телег обвешаны клетками с птицей: куры, утки, гуси, индюки, — а в самой телеге вся семья, расположившаяся на грудах белья и одежды. Они проехали так сотни километров и теперь будут возвращаться. Переселение народов. В суете старого города, в путанице и безвременности всего этого я чувствую себя будто в Средневековье. Путешествие «Нарцисса и Злотоуста»{61} по миру, который исчез, в поисках… Пестро и мрачно, как на витраже в каменной оконной розе{62}.

Около девяти часов мы пришли к супругам Г. Нас уже ждали; стол красиво накрыт, а на столе МАСЛО. После отъезда из Парижа я не видел сливочного масла. Госпожа Г. внесла огромный ковш дымящегося шоколада на молоке. (Записать в блокноте: запах горячего шоколада в солнечной комнате в девять утра, открытые окна, в окна струится та особая свежесть, которая бывает только перед жарой.) Мы принялись есть и устроили с Тадеушем концерт под аккомпанемент улыбающихся бельгийцев: prenez, je vous en prie[111]. Мы много говорили о нашем и их возвращении, о том, какие будут отношения, и вообще обо всем. Они радуются, поскольку два дня назад получили сообщение, что оба их ребенка живы и нашлись. В начале мая они отправили детей в лагерь отдыха, а потом все рухнуло; у родителей не было возможности добраться до них, пришлось бежать вместе с волной бельгийских беженцев. С мая по настоящее время они не знали, что происходит с детьми. Наверное, самое ужасное в этой войне, что она разбрасывает людей в разные стороны и невозможно найти друг друга. Началось это в Польше, продолжилось во всей Европе.

В дверь постучали, и бельгийский служащий сообщил д-ру Г., что несколько демобилизованных французских солдат просят вспоможения.

— Французских? Tiens, tiens[112].

Мы выглянули в окно. Их было шестеро, ободранных, грязных, почти босых. Д-р Г., указывая мне на них рукой, сказал:

— Видите, вот так каждый день, а ведь у них свой французский Красный Крест, только оттуда их прогоняют и не хотят ничего давать. Везде у них беспорядок и кошмарная бюрократия. Перед здешним французским Красным Крестом стоит задача помогать мирному населению, поэтому о солдатах они не заботятся вообще. С какой стати мы, бельгийцы, должны помогать еще и французам?

Госпожа Г. стала настаивать на том, чтобы им ничего не давать. Rien! Почему женщины, начинающие работать в социальных организациях, зачастую превращаются в антипатичных бессердечных обезьян? Из премилой, мягкой, по-фламандски пухлой женщины в один момент вылезли резкость и беспощадность. Большинство бельгийцев говорит о французах как о низшей категории людей. Еще у моря д-р Г. часто говорил мне, что так называемое величие французской нации, гений народа — это построенное прошлыми поколениями здание, за которым тщательно следят и постоянно подкрашивают все более яркой и все более дешевой краской. А сейчас им не хватило даже краски.

Тем временем французы внизу с упорством добивались своего. Тадеуш посмотрел на них и тоже с презрением заявил: «Надо дать им что-нибудь, зачем отыгрываться на улиткожорах». Д-р Г. спросил меня, что говорит Тадзио, и я перевел. Определение улиткожор ему понравилось, он приказал выдать им по паре обуви на веревочной подошве, носки, рубашки и свитера. Они просили еще мыла, но мыла им не дали. Pourquoi du savon? Ils se lavent si peu…[113] Солдаты ушли. Вся сцена натолкнула меня на размышления. Как много в мире зависит просто от чьего-либо хорошего или плохого настроения, от чьей-либо реплики? Мы все ходим со шляпами, полными лотерейных билетов, и одной рукой протягиваем свою шляпу кому-то, а другой — вытаскиваем билетик у кого-то. Когда я делаю человеку что-нибудь хорошее, не означает ли это, что он вытащил у меня удачный билет, что ему повезло? Ну и какие чувства могут существовать между народами? Пожалуй, только более или менее доброжелательное презрение. Когда взаимное презрение достигает равной интенсивности, народы начинают друг друга взаимно терпеть, сохраняя при этом правила хорошего тона, навязанные им общей культурой и родителями. Немцы, несмотря ни на что, вероятно, были воспитаны другими родителями, чем остальная часть Запада, и всегда ведут себя по-хамски. Я ненавижу их не только из-за войны, а из-за предательства семьи и родителей. Эта война — уже не драка за общим столом за то, чтобы получить больше шоколадного крема, а драка взрослых за наследство, за все наследство и все достижения. Война 1870 года была дракой за крем. В 1914–1918 годы немцы начали судебный процесс по факту наследования, проиграли его в первой инстанции и сейчас подали апелляцию. Но, ради бога, ведь есть же еще справедливость. (Я смотрю в звездное небо и молюсь о ней.) Стоп! — система Скарлетт О’Хары — подумаю об этом завтра.

Была уже почти половина одиннадцатого, когда мы начали готовиться к отъезду. Госпожа Г. всунула нам еще огромный пакет сухого молока (снова стала мягкой и пухлой, и молоко подала мне таким движением, будто давала его из своей большой груди), еще положила сыр и мыло. Мы укрепили груз на велосипедах с учетом прибавившихся запасов. Добавилось в общей сложности несколько килограммов, а при такой перегрузке каждые сто граммов как центнер. Примерно в одиннадцать мы стали прощаться. Может, еще когда-нибудь увидимся.

Направление на Арль. Небо облачное, тепло. Город Ним оставляем слева и едем по шоссе второй категории. Так мы избегаем патрулей жандармерии, которым трудно объяснить, что по этой дороге мы едем в Париж. Иногда падает несколько капель дождя. Едем не спеша. Лиственные островки лесов между прудами, везде плоско. Тадеуш говорит: «Совсем как Вавер{63}». В Сен-Жиле пьем пиво с лимонадом на веранде большого бистро. Тадзио меня тиранит: «Почему ты не пишешь, черт возьми? Потом будешь калякать до поздней ночи и все наши свечи сожжешь». Настроение сонного воскресенья в маленьком городке. По улицам слонялось несколько расквартированных здесь летчиков, гуляющих с девушками или группами стоящих возле домов, и всем не хватало солнца. Здесь день без солнца, как салат без оливкового масла и обед без вина: трудно проглотить. Было мрачно, а серые каменные дома выглядели так, будто были построены из пыли. Совершенно бесцветные, безнадежно однообразные. Рев мотоцикла здесь как стук молотка в пустой комнате. Дж. Джинс{64} пишет, что солнце в сутки излучает несколько тысяч килограммов света. Здесь, на юге, день без солнца действительно «недовешенный», и это весовое мошенничество отчетливо чувствуется. Просто хочется с негодованием вернуть день обратно. Я засыпал на стуле. После просмотра карты мы решили, что еще сегодня нам нужно отъехать на приличное расстояние от Арля, чтобы завтра быть в Марселе. Мы взяли быстрый темп и мигом проскочили Арль. Все время серый день, тупой и половинчатый. Иначе его нельзя назвать. Мне не хотелось даже идти смотреть римскую арену. Зато я купил яиц.

Поворачиваем на юг и въезжаем в пустыню Камарг. Переход от зоны зелени к бескрайней рыжей и каменной равнине совершенно внезапный. Под вечер погода улучшается, и только на северной стороне неподвижно замерла масса черных облаков. Камарг — действительно пустыня: хорошо асфальтированная дорога, и больше ничего. По сторонам, куда ни глянь, коричневая плоскость, усеянная камнями. Иногда какое-нибудь карликовое деревце или колючий куст. Нас беспокоит, что нигде нет воды. Проезжаем пять километров пустыни — ничего. Проезжаем десять, и тоже ничего. Уже поздно, и медленно наступает темнота. Через пятнадцать километров — пусто. Как обычно в таких случаях, нам хочется пить вдвойне. Но тут я кричу Тадеушу: «Есть!» — «Что?» — спрашивает он сзади. «Оазис!» У дороги виднеется черная купа кустов и деревьев, а дальше, почти на горизонте, очертания фермы. Подъезжаем к оазису, это большая электрическая скважина. В здании, где находится скважина, с тихим журчанием работает электрический мотор, насосы качают воду и наполняют ею каменное корыто, откуда она стекает в канавы, распределяющие ее дальше. Рядом со скважиной полоса травы и кустов, дальше виноградник и небольшая молодая рощица. Зелено только в пределах ирригационных рвов, за наружным рвом — пустыня. Пучок волосков на лысине, тщательно сохраняемых с помощью «Силвикрина»{65}. Конечно, при виде воды нам расхотелось пить. Я быстро ставлю палатку, Тадзио собирает дрова. Место для ночлега отличное. Мы готовим ритуальный бульон с лапшой, яичницу с помидорами, измельченные в молоке кексы с виноградом, вино. Вышла луна и светит ослепительно. На севере, в черной массе туч, сверкают молнии. Выпадает такая густая роса, что мы влезаем в палатку, чтобы не промокнуть. Чудесная ночь. Тадзио, как обычно, засыпает с горящей сигаретой во рту. Тишина абсолютная, даже скважина перестала постукивать. Ее отключили на ночь. В угасающем огне иногда что-то зашипит, треснет, появится маленькое пламя и скроется. «Отче наш, сущий на небесах…»

##### Ла Бедуль, 9.9.1940

Мы проснулись в шесть. День солнечный, ясный, ни облачка. Палатку нельзя было сразу свернуть, она была мокрая от росы, как после ливня. Умывание и завтрак. Солнце пекло все больше и больше, и уже в восемь утра была жара. У нас впереди еще целый час по пустыне. Выехали в одиннадцатом часу. Через несколько километров пустыня оживает: слева и справа авиационные ангары, огромная база, огни, взлетные полосы и т. д. Где-то вдалеке идут несколько человек. Тадеуш смотрит и говорит: «Если бы я увидел самолет, это была бы только фата-моргана». Я смеюсь; всем нам показывали до войны фата-морганы и внушали, что это реальность. Особенно в авиации. Говорим о фата-моргане. Вроде она здесь бывает, но точно я не знаю. Странная эта пустыня.

Подъезжаем к морю, минуя небольшой, прекрасно расположенный городок Фос с чудесной романской церковью. Потом едем по берегу моря. В городке Мартиг переезжаем на другую сторону морского залива по узкому деревянному мосту. При въезде на мост я чуть не упал. К счастью, там стоял жандарм, который поддержал меня в последний момент. Я побледнел. Сейчас потребует документы. Куда там… пожалел нас, видя, что мы едем такие навьюченные. Одно падение, и велосипед погнется. Уверен, что в этом коротком разговоре я напоминал Лорела{66}, который наломал дров и старается все сгладить. Он тогда много жестикулирует, кашляет и глупо улыбается. Такая жара, что пот льется с нас ручьем, постоянно заливает глаза и щиплет. На горе, у залива, мы останавливаемся. Решаем перекусить и располагаемся в скудной тени нескольких сосенок. Под нами ярко-синий залив, в котором застряло несколько судов. Голубое небо с малочисленными белыми облачками. Цвета поразительные: если что-то белое, то оно действительно белое, а если синь, то синь. Нет полутонов; цвета нарублены, как гамма до-мажор, одним пальцем, с педалью. Колорит почти примитивный, пейзаж можно было бы, наверное, рисовать темперой, без смешивания; что выйдет из тюбика, то и хорошо. Я говорю об этом Тадеушу. «Да, ты прав, цвета нахальные». Тадзио краток и — прекрасен. Разве термин «нахальные» не подошел бы и для картин Адама Стыки{67}?

Мы отдыхали недолго, так как до Марселя еще далеко, а по дороге нужно купить что-нибудь на ужин. В одном городке мне удалось купить два бифштекса и целую буханку хлеба, несмотря на то что хлеб здесь разрешено продавать только до полудня (?). Но я был настолько красноречив, что мясник продал мне хлеб и мясо без карточек. Ближе к вечеру подъезжаем к горе. Шоссе вьется крутым серпантином, и нам пришлось сойти с велосипедов. Идем и идем; а за каждым поворотом гора становится все выше. Потом безумный спуск вниз. Через несколько километров попадаем в пригород Марселя. Меня беспокоит странный ветер. День был жаркий, ветер холодный. Я сразу понимаю, что это здешний мистраль; и теперь под вечер он медленно просыпается, поднимает уличную пыль, которая застит нам глаза. Я говорю Тадеушу, что мы должны проехать Марсель как можно скорее, потому что мистраль здесь дует с такой силой, что иногда на улицах сбивает людей с ног. (Так мне рассказывали.) Как дунет с поперечной улицы, мы ляжем вместе с велосипедами. К сожалению, легче сказать, чем сделать. На окраине города начинается такая мостовая, что виленская брусчатка — стол по сравнению с этими валунами. Наши велосипеды начинают прыгать так, что нам приходится замедлиться, чтобы они не рассыпались в порошок. Колеса у нас накачаны слабо из-за жары, и по асфальту ехать отлично, а здесь все время «трясет». Ничего не поделаешь — едем. Проходит час, мы все еще в пригороде. Через полтора часа мы только въезжаем в центр. Мостовая такая же, если не хуже. Людей на улицах полно, все ходят по проезжей части, так как тротуары заставлены столиками и зарезервированы для пустомель. Те стоят группами и говорят все сразу; орут и размахивают руками. А еще трамвайные рельсы. Езда по этим улицам действительно искусство. Каждого нужно объехать, никто не реагирует на звонок. Тадзио осматривается и говорит: «Анджей, ей-богу, Налевки»{68}. Между тем мистраль разгулялся не на шутку. Солнце стало медно-красным, а на улицах кружатся трубы пыли и мусора, в которые мы ныряем, опустив головы. Проходит два часа, а конца Марселю не видно. Чудовищная брусчатка тоже не заканчивается. Мы так устали, что пятки у меня начинают дрожать и правая голень немеет. Мной овладевает совершенно сумасшедшая ярость; если бы я встретил мэра Марселя, я бы ему всыпал за мостовую. Третий час адской езды, и я заранее знаю, что уеду из Марселя с психической травмой на всю жизнь. Такой большой город, и настолько бездарно вымощены главные улицы. Три с половиной часа, шаг за шагом. Я вижу отель и думаю, не остановиться ли здесь. Но в Марселе это довольно рискованно. Говорят, здесь отлавливают поляков и отправляют в соседний концлагерь в Карпиани. В конце концов мы выбираемся из столицы Мариуса и Фанни{69}. Ужас. У нас болят почки, спина, руки, всё. Мистраль дует вовсю. Так холодно, что мы достаем свитера. Солнце зашло, но мы едем дальше, поскольку нет подходящего места для ночлега. Пересекаем Обань и едем направо, на Ла-Сьоту. В восемь часов въезжаем в овраг. Опять серпантин в гору, и нам приходится тащить велосипеды. Стемнело, вышла луна. Наверху, среди огромных деревьев, гудит ветер, на дороге в овраге тишина. Дорога восхитительна, но от усталости мы совершенно ничего не чувствуем. Мы толкаем велосипеды и переговариваемся. Нигде ни капли воды; мы идем час, два — все время в гору. Руки онемели, дорога продолжает подниматься, стены ущелья настолько крутые, что разбить палатку просто невозможно. Только в половине одиннадцатого мы добираемся до широкого перевала. Видно несколько домов, слева мягкий склон и несколько сосен. Зато ветер дует со всех сторон. Дикий ураган — минута тишины, полной, мертвой, потом внезапный удар, холодный и пронизывающий. Оставляем велосипеды на дороге и после долгих поисков находим квадратный метр мха под одним из деревьев. Притаскиваем велосипеды, надеваем на себя все, что есть, и закуриваем. Не курили с двух часов дня. Быстро ставим палатку, чтобы забраться внутрь и согреться. При таком вихре это непросто. Одно неосторожное движение, и палатка превратится в клочья. Все шнурки перепутались. Ставим в моменты затишья, а когда налетает этот сатана, мы держим руками и ногами еще незакрепленные части. В конце концов «отель» стоит. Я вбиваю колышки до упора, натягиваю шнурки, но и так при каждом порыве ветра крыша вдавливается внутрь. Наконец мы согрелись. Ужин не готовим — сыр, сардины, джем и помидоры залиты вином. Лежим как два бревна. Теперь уже, наверное, даже любимые пьесы Паньоля буду смотреть сквозь призму марсельской брусчатки. Мистраль стихает, ревет, атакует.

##### Тулон, 10.9.1940

Мы спали так, что если бы мистраль сорвал у нас над головами палатку, мы, вероятно, и не заметили бы. Нам было тепло и уютно. Даже в обычной палатке есть что-то от «собственного дома». Впрочем, все, что у меня с собой, для меня как будто живое. Это можно было бы назвать «вкусом экипировки». Мистраль продолжал бушевать, и о костре при таком урагане нечего было даже мечтать. Мне, однако, очень хотелось выпить чего-нибудь горячего; взяв термос, кофемолку и кастрюльку, я пошел к тем домам, которые мы заметили вчера. В первом с краю доме я увидел открытую дверь и зашел. Помещение чистое, в плите горит огонь, рядом с ней стоит старая женщина. Я поздоровался с ней, сказал, что мы ночевали в палатке недалеко отсюда и что я хотел бы сделать себе кофе. Старушка оживилась, сразу налила воды в кастрюлю и поставила на огонь. Мы начинаем разговаривать — спрашиваю, одна ли она здесь живет.

— Нет, с сыном. Он пошел сегодня искать работу, но сейчас с ней тяжело.

По акценту понимаю, что она не француженка. Спрашиваю ее об этом.

— Нет, я итальянка и мой сын тоже.

— А я — поляк, мадам.

Старушка оживилась:

— У моего сына был друг поляк. Такой милый. Ушел в армию, и мы не знаем, что с ним. Как же вам, полякам, тяжело сейчас, нам, итальянцам, тоже. Моему сыну уже два раза писали, чтобы он возвращался в Италию и шел в армию. Но он не хочет, oh non[114]. К тому же там нищета. Зачем эта война?

Я ничего не ответил. Она спрашивала, куда мы идем и откуда у нас настоящий кофе. От моей кофемолки доносился пьянящий аромат. Я дал ей горсть кофе и сказал, чтобы она спрятала его только для себя. Налил кофе в термос и стал прощаться. Она дотронулась руками до моей головы и поцеловала в лоб; потом с итальянской набожностью перекрестила мне лоб, глаза ее наполнились слезами. Я долгим поцелуем поцеловал ее грубую натруженную руку. Бедная старушка. Что у нее осталось в этом мире? Сын, кофе и шепот молитвы.

После завтрака от двухкилограммовой буханки хлеба у нас остался только кусок. Я рассказал Тадеушу об итальянской бабушке, и он тоже расчувствовался. «Смотри, Анджей, — люди, каждый в отдельности, порядочные, а все вместе — куча г…!» Ветер по-прежнему бушевал, но день был солнечный и более теплый. Мы загрузили наши «танки» и двинулись дальше. Через минуту въехали в саму деревню; она прекрасно расположена. Вокруг леса, а рядом с домами небольшие бахчи с дынями. Я купил большущую дыню за 2 франка и привязал ее к рулю. Потом спуск вниз — чудесный спуск серпантином по лесу. Вдруг… — нет, это невозможно описать. Внезапно из-за поворота мы попадаем на участок дороги, вырубленный в твердой скале. Длинный балкон, внизу пропасть — около 150 метров глубиной — далее сапфировый лоскут моря с белой пеной вдоль потрепанного побережья. Ветер с размаху ударил нам в лицо с такой силой, что мы без торможения замедляем ход. Не охватить взглядом сапфировый горизонт моря, слева — серая стена скал с прильнувшим к ней шоссе, справа — пропасть и еще одно море плотной, почти черной, зелени у подножия скал. Все залито продутым ветрами светом солнца. Во время ветра свет солнца совершенно другой; холодный, как эмаль. На самом конце скального мыса дорога оказывается почти над водой и резко сворачивает влево. Опять попадаем в лесной сумрак. Колеса тихонько шуршат по асфальту, и на каждом повороте мы мягко склоняемся набок. При большом количестве поворотов — это просто танец на разогнавшемся велосипеде. Утяжеленный велосипед «ведет себя» на такой скорости отлично. К тому же Тадзио растянул наши узкие гоночные рули, и мы лежим на них удобно, опираясь широко и уверенно. Через двадцать минут вылетаем из леса, как две ракеты из ствола, и попадаем на прямой кусок дороги. Слева небольшая бухта, справа — остров с небольшим замком и кипарисами. Бёклин{70} в свете солнца. Цвет воды совершенно сказочный: синь, салатного цвета пятна и бледно-голубые полосы, посыпанные белыми гребешками волн. Буйство красок, полное сумасшествие. Это уже Ла-Сьота. Шоссе теперь бежит по берегу моря, проезжаем мимо вилл, и впервые пахнет Ривьерой. Большие пальмы, от ветра еще более растрепанные, с моря дует влажной прохладой и солью. Мистраль гудит не переставая, и во всем этом невозможно (бесстыдно) цветном окружении царит буйство, шум и гам. Мистраль наводит порядок и проветривает спокойные, застывшие от жары углы.

Мы оставляем велосипеды на шоссе, а сами с едой спускаемся к берегу, на большие камни. Едим медленно, наслаждаясь каждым куском. Мы всегда выбираем хорошее место; сегодня оно настолько замечательное, что мы почти впадаем в ступор. Каждая сардинка, каждый кусочек сыра — просто праздник. Светит солнце, ветер хлещет в лицо, иногда до нас долетают брызги волн, разбивающихся о камни. При каждом ударе волны вспыхивает радуга, держится некоторое время в воздухе и исчезает. Можно и впрямь сойти с ума от этого дикого напора красок. Ярмарка оттенков. Есть виды, которые я бы отнес к категории «интеллектуальных». Например, осенний закат над Сеной. Мосты тонут в дымке, на них загораются точки фонарей, гигантские деревья замирают, свет солнца просачивается сквозь совершенно особенные облака, каждое из которых следует снабдить надписью «made in Paris». Не каждый заметит нечто особенное в подобной картине. Здесь же любой «неуч» и «посредственность», говоря словами Тадеуша, сразу получит по башке, и если ничего другого не случится, то челюсть у него точно отвиснет. Обязательно. Как при виде великолепной кокотки, одетой ярко и элегантно. Восприятие Тадеуша: «Вот это действительно праздник моря».

Съедаем наш обеденный паек и едем дальше. До Бандоля еще километров двадцать. Дорога становится гористой. Снова слезаем с велосипедов и идем в гору. Дорога настолько хороша, что пешком идти даже приятнее, чем ехать. Все время сквозь густой лес поблескивает внизу море. Нагретый воздух пахнет смолой, мистраль сюда не добрался. Прыгает по вершинам деревьев. На одном из поворотов встречаем похороны. Немыслимо. Здесь умирают люди? Катафалк медленно спускается с горы, нещадно скрипя тормозами, за ним следуют участники траурной церемонии в черном. Впереди семенит священник в белом стихаре. В такой веселой пляшущей обстановке, в погожий день, при таком солнце это выглядит совершенно неестественно. Не соответствует обстановке. До такой степени, что мы смотрим на все совершенно равнодушно. (Не совсем, — я хотел бы нарисовать это, как Боннар.){71} Тадзио резонно замечает: «Если бы у него сейчас отказали тормоза, то почтенный труп имел бы право воскреснуть от страха». Мы начинаем строить дальнейшее развитие ситуации: «Сначала он сбил бы священника. При наезде на мальчика с крестом он мог бы получить крестом по голове. Родня сначала ускорила бы шаг, потом побежала бы, а в конце (заключает холодно Тадзио) вдова должна зацепиться за катафалк и крикнуть шоферу: „Дави на тормоз, если тебе дорога жизнь покойника“». Тадзио рассказывает так образно, что я уже вижу только его похороны, а не эти, настоящие.

Опять съезжаем с горы. Так мы попадаем в Бандоль. Четыре часа дня. Бандоль — бриллиант в дивной оправе. Городок расположен над небольшой бухтой, на берегу моря широкая набережная, прикрытая со стороны суши цветной ширмой белых домов, коттеджей и вилл. В углу залива, под холмом, застроенным домиками среди деревьев, маленький, как игрушка, порт с белыми черточками парусников. Около порта несколько рыбаков копаются в раскинутых сетях. Медленно, как пауки, проверяющие, все ли в порядке. При виде здешних рыбаков у меня всегда возникает впечатление, что они играют в рыболовство; выйдут ненадолго в море, чуть-чуть там поковыряются, поймают немного рыбы и возвращаются. Это не суровый быт рыбаков с северных морей и с берегов Атлантики.

Я оставляю Тадеуша с велосипедом у порта, а сам иду с визитом к мадам Аллегре. Мой наряд не совсем соответствует визиту, я в шортах и в футболке, но ничего не поделаешь. Пьер План находится на горе, и через несколько минут я у входа в виллу «Паулина». Звоню. Сердце бьется так, будто я жду, что откроет мне сама Кэтрин Мэнсфилд. Открывает молодой парень. Я говорю ему, что хотел бы видеть мадам Аллегре. Улыбаясь, он приглашает меня войти; я попадаю в небольшую чистенькую кухню — какая-то женщина гладит белье. Мадам Аллегре, маленькая морщинистая старушка, живо управляется с посудой. Я представляюсь довольно оригинально, как тот, кто в прошлом году выслал ей из Парижа фотографии. Говорю ей о Ханке и Франеке — она прекрасно помнит их обоих; фотографии получила. Она начинает весело смеяться, ведь мадам и месье не говорили по-французски, но с месье можно было легко найти общий язык. «Он такой смешной». Она смеется так, что я не могу удержаться и смеюсь вместе с ней. Я рассказываю ей, кем они для меня являются, что сейчас я возвращаюсь к жене в Париж. Спустя некоторое время мы все оживленно разговариваем. Мадам Аллегре приносит слегка подсохший инжир, разложенный для сушки на большой доске в саду, и набивает им мои карманы. Выходим в сад.

Рядом с «Паулиной» маленький павильончик, в котором жила K. Мэнсфилд. Маленький каменный столик; малюсенькая, как коврик перед кроватью, терраса. За этим столиком она писала, что там, внизу, на море, остановился военный корабль, что день был серый и холодный. Несколько слов — помню и не помню. Тогда тоже была война… И помню надпись на ее могиле в Эйвоне: But I tell you my Lord fool out of the nettle danger we pluck this flower safe[115]. И у меня так получается. Я безопасно срываю цветы, избегая колючек опасности. Я сидел за столиком и смотрел вокруг. Смог бы ли я описать вид отсюда так просто и естественно, как она? Хорошая, настоящая проза — это как платье от Пакен{72} или Молине{73}: вроде ничего особенного, а в нем есть всё. Нечто совершенно неуловимое. Снятые с предохранителей гранаты, которые автор в изобилии дает читателю, чтобы они в нем разорвались. Чем дольше взрыв, тем лучше писатель. Все потрясающие взрывы вокруг читающего могут быть замечательные, могут на мгновение оглушить, но в итоге от них мало что остается.

Потом беседа. Я узнал, что мой наряд в настоящее время запрещен на всем побережье. Нельзя ходить в шортах; на велосипеде в них можно ездить, но выходить в шортах в город строго запрещено. Я попросил повторить мне это два раза, потому что не мог поверить. Вдруг решили укрепить нравственные устои — да еще таким образом. Но ведь это жалкое зрелище, на километры пахнет модерном, моралью пани Дульской{74}. Ясное дело, это не немецкий указ. В том и заключается вся нелепость авторитарного режима Петена, который ТАКИМ образом начинает править. Заставляет Францию прикрыть ноги (они у нее такие красивые!) и одновременно будет ее склонять бог знает к чему. Конечно, все над этим смеются; даже старая мадам Аллегре смешно хихикает и пищит.

Я прощаюсь. Мне желают хорошего пути и счастливого возвращения. Еще один взгляд в сторону каменного столика, и выхожу. Тадзио сидел на скамейке один и смотрел по сторонам. Я дал ему инжир — он был в восторге. Мы немного проехались по набережной и остановились у небольшого кафе. Бандоль хорошо защищен от ветра, и мистраль не дует здесь так ужасно. За столиком, на солнце, тепло и спокойно. Пиво с лимонадом. Рядом сидела пожилая дама, уродливая, как пекинес, и совершенно невозможно размалеванная. Киноварь, сиена жженая, кармин, синева вокруг глаз — клубника в глазницах (?). Тадзио постоянно поглядывал на нее украдкой и не мог успокоиться: «Анджей, на что это пепелище, эта рухлядь, эта развалина может рассчитывать?» А пепелище посматривало на нас с интересом и, что еще хуже, кокетливо улыбалось мне. «О-о-о — чтоб тебя разорвало!» — громко крикнул Тадзио. Мне стало неприятно. Я сразу понял, что испытывает молодая девушка, когда пожилой мужчина раздевает ее глазами. Чуть поодаль сидело несколько мужчин, в приморском смысле изысканно одетых. Совершенно замечательные сандалии, шерстяные блейзеры, цветные парусиновые брюки; с ними две яркие женщины с очень красивыми ногами, сильно надушенные. Время от времени дуновение ветра приносило в нашу сторону аромат их духов, смешанный с солью и запахом разогретого на солнце тела; кокетливые удары веером по лицу. По набережной прошло несколько женщин. Они как розы на ветру: склоняются, лепестки их платьев трепещут и шуршат. И когда они прошли, долетает их запах. К женщинам следовало бы подходить, когда на них дует ветер…

Вся обстановка такая, что каждый здесь чувствует себя кем-то, хотя всю жизнь был никем. За исключением туземцев, у всех какая-то небрежность в движениях и в одежде, походка гибкая и ленивая. У меня такое впечатление, что люди здесь даже ходят не по средствам. Как у нас: все ходили и двигались не по средствам, сморкались не по средствам, лишь бы только не вести себя естественно. Но, может быть, естественность тоже всего лишь поза? (О. Уайльд). Я смотрю сквозь желтые очки на глянцевую столешницу, на блестящие на солнце бритые женские ноги, и мне хочется смеяться от этих мыслей. Были времена, когда человек мечтал; сегодня мечты настолько бессмысленны, что их можно культивировать только затем, чтобы не разучиться это делать. Как стоять на руках. Вопрос жизни, обычной жизни, приобретает такое значение, как никогда раньше. Не знаю, что ощущают другие, — у меня однозначная двойственность: есть я и есть жизнь моя и Баси. Когда я думаю об этом, то веду себя, как врач над кроватью больного: изучаю, слушаю, смотрю. Отлично — еще дышит. Это главное. Сейчас я еду по Лазурному Берегу, но совсем не чувствую волнения, которое я испытывал каждую субботу, усаживаясь в новой одежде в экспресс «Люкс-торпеда» с журналом в руках, в оленьих перчатках и с коробкой сигарет «Heli» в кармане. (Зажигать сигарету, не снимая перчаток.) Постоянная неудовлетворенность, никогда не позволявшая мне правильно оценить то, чем я владел. Раньше я не замечал, что женщины так чудесны, когда на них дует ветер. Думая об этом, я играю в кармане несколькими бусинами, собранными на тротуаре в Каркассоне. Они всегда будут постукивать по отдельности; ни на какой шнурок я не стану их нанизывать…

Мы выкурили по две сигареты, нужно собираться. Все на нас удивленно поглядывают. С особым уважением — на наши велосипеды. Садимся и едем дальше, на Тулон. При выезде из Бандоля дорога так близко подходит к морю, что мы едем в пыли разбиваемых о скалы волн. В воздухе висит радуга. Холодный и приятный радужный душ. Уже слишком поздно, чтобы еще сегодня проехать Тулон. Однако околица здесь так густо заселена, что трудно будет поставить палатку. Подъезжаем к самому Тулону. Везде дома и грязно. Ищем место. Находим его в пустом пригородном лесу, рядом с развалившимся домом. Мистраль обезумел и начинает нас раздражать. Скучный, глупый, идиотский, ненужный, тупой. Я ему покажу. В пику ему я все-таки закипятил воду. Длилось это полтора часа. Жареное мясо, наполняем желудки размеренно и плотно. Каждая ложка, подносимая ко рту, подобна крану, загружающему корабль в порту. Там, внизу, видно несколько кораблей. Мы засыпаем с одним-единственным желанием: чтобы прекратился мистраль. But I tell you my Lord fool out of the nettle danger we pluck this flower safe.

##### Ле-Лаванду, 11.9.1940

Седьмой день нашей поездки. В целом у нас неплохой темп, и если бы не сбор багажа, и прежде всего не мои записи, можно было бы выезжать гораздо раньше. Иногда я записываю некоторые вещи прямо на дороге. Мы останавливаемся на несколько минут, и я пишу. Чувствую, что иначе забуду. Достаточно нескольких не связанных между собой слов в блокноте. Будет потом как пленка с фотографиями; негатив, проявленный вечером и утром. Тадзио реагирует на это как меценат искусства. «Ты там пиши, а я все сделаю. О правом тормозе не беспокойся». Достает леску из футляра, смазывает вазелином, регулирует, поправляет, подкручивает, собирает вещи, укладывает. «Ендрусь, посмотри, так хорошо?» — «Хорошо». — «Ну, тогда siajn, sa wa, nespa?»[116] — Oui, ça va très bien[117].

Сегодня я встал около восьми. Тадзио еще спал. Я оставил ему записку, что иду за покупками и что, наверное, вернусь около десяти. Я не знал, куда идти, но бабушка в совершенно пустом магазине сказала мне, что в трех километрах отсюда, в Ла-Сейн, можно что-нибудь найти… Mais pas grande chose, vous savez; maintenant… oh là là, c’est bien difficile…[118] Иду в Ла-Сейн. Слева морской залив. Там греются на солнышке подводные лодки. Не люблю подводные лодки; они похожи на пресмыкающихся. Стройные серые тела, от которых будто веет холодом глубин, по которым они рыскают и трусливо кусают за ноги. Омерзительное оружие. Ла-Сейн — пригород Тулона; на улицах оживленно, особенно перед магазинами. В бистро моряки с красными помпонами на шапках. Они здесь повсюду; видно, не знают, как убить время. Зачем Франция маринует суда? Наши уже давно были бы в другом месте. Ведь они сдались, наверное, заочно, по почте или телеграммой. У этих моряков, пожалуй, нет ни нервов, ни сердца, ни даже разума. Есть вещи, которые я не в состоянии понять. Это уже даже не картезианство.

В одном из магазинов я раздобыл две банки фасоли. Ищу сыр, но его нет нигде, а когда наконец нашел последний канталь во всем Ла-Сейн, мне дали только полфунта. Ищу везде джем; нигде нет. Жарко. Мистраль прекратился. Я захожу выпить пива. У прилавка матрос и двое гражданских. Громкий диспут.

— Mais, j’te dis[119], самая большая битва была на Марне. Это была самая большая битва.

— Mais non![120] При Реймсе. Там все решилось.

— При Реймсе? Потому что там сто тысяч американцев в жертву принесли?

Не знаю, принесли ли там в жертву американцев, шла ли речь о первой или второй битве на Марне, но знаю, что в заливе стоят подводные лодки. А дискуссия продолжается, каскады неудержимых слов о давно засушенных лавровых венках, годных только на пряности; а они все еще пытаются подать их как основное блюдо, так называемое plat de résistance[121]. Есть такой медицинский термин для определенного вида расстройства, не страшный, заключающийся в том, что больной первые две фразы произносит по делу, а потом говорит, говорит и говорит — ни о чем. Называется la logorrhée[122]. Многословие, подобное гнойным выделениям при венерическом заболевании. La logorrhée — болезнь Франции на протяжении многих лет. Мне кажется, у пива такой же затхлый запах, что и у слов за барной стойкой.

Я захожу еще в магазин колбасных изделий и спрашиваю, есть ли джем. Есть, но в килограммовых банках, и лавочница предупреждает меня, что стоит он очень дорого — 20 франков банка. Я прошу, чтобы она мне его показала. Приносит отличные абрикосы одной из лучших французских марок. Но она не хочет продать мне две банки. Я выливаю на нее поток шепота про страдания людей, возвращающихся на велосипедах в Париж. Она сует мне в углу две банки, чтобы никто не видел. Отлично. Еще хлеб, яйца. Возвращаюсь нагруженный. Жара стала невыносимой, и я иду медленно. На залив уже не смотрю, отворачиваю голову. Что-то во мне сломалось, что-то бродит, на губах вертятся слова, которых раньше я не посмел бы произнести вслух. Всю жизнь я женился по любви. Не признавал других браков. Это не всегда удобно, но что делать, если нельзя иначе? На Франции я женился по большой юношеской любви. И вдруг здесь, в Тулоне, я вижу, предчувствую, догадываюсь; догадываюсь о вероломной переписке и флирте между Клермон-Ферраном и Тулоном. Здесь я вижу обнаженную Францию, лежащую в Тулоне, как шлюха. Ждет и покорно улыбается, раздвигает ноги… Предает меня. Пот течет у меня по щекам, я шепчу какие-то слова. А может, это все-таки неправда? Я поворачиваю голову. Стоят тихо, серые, стройные. Чуть подальше — два крейсера. Раньше я их не видел.

Подхожу к палатке. Тадзио развел костер, пахнет кофе. Крутится, собирается, наводит порядок. «Доброе утро, Тадзио, как спалось?» — Тишина. «Ты знаешь, я достал отличный джем. Жидкое золото в банке». Тадеуш ничего не говорит, ведет себя так, будто меня и не было. Я подхожу, обнимаю его, наклоняюсь к лицу. «Ты на меня сердишься за что-то?» Он отодвинул меня и сказал: «Слезь с меня, мне душно». — «Что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?» — «А как я могу чувствовать себя хорошо? Идем!» — Он тащит меня на край рощи. Мы на горе, с которой открывается широкий вид. Тадеуш заметил то же, что и я, и негодует: «Ну, посмотри на этот металлолом, — показывает он на подводные лодки и корабли. — Смотри, как выстроились? И чего они ждут? Тарелочку с голубой каемочкой. Чтобы немцам в зубах принести. Вот тебе и наука, что Вестерплатте{75} и Варшава — это хорошо, но только для фотографии. А французы тем временем: раз — окрошка, два — картошка, раз — салатик из горошка… Что там говорить». Дальше каскад сочных прилагательных и существительных.

Возвращаемся к палатке. Тадзио пьет так громко, что слышен каждый глоток кофе. Время от времени он наклоняется, заглядывает под листья и выпрямляется. Во мне печаль, разочарование — в нем бунт, бескомпромиссность человека молодого да раннего. Я чувствую, что мне передается его гнев. Хочется плеваться и просто материться — нет, не просто: красочно, замысловато и сложно. Тадзио застегивает ремни вещевых мешков так, будто затягивает их на чьем-то горле… Один из них рвется, и нам нужно переложить багаж. Это занимает столько времени, что мы готовы ехать только в час дня. Сегодня далеко не уедем.

Проезжаем Тулон. Симпатичный город. Новый, хорошо распланированный. Широкие гладкие улицы, засаженные деревьями и пальмами. Бросаются в глаза огромные белые здания, просторные кафе — везде много воздуха и пространства. Построено с размахом, в красивом современном французском стиле.

За Тулоном поворачиваем направо. Есть более короткая дорога до Йера, который лежит у нас на пути, но мы предпочитаем шоссе над морем. День жаркий, без облачка. С моря веет легкий, солоновато-влажный ветерок. Везде пусто и тихо, нет машин и толпы. Чистая, процеженная красота побережья.

Медленно тащимся по Йеру. Внезапно тишину залитого солнцем дня разрывает вой автомобильных сирен, и по улицам на скорости проезжают два огромных серых «мерседеса»; в них ровными рядочками набиты немцы. Промелькнули, но мне показалось, что я получил кулаком под дых. В реве моторов, в задранных высоко тульях фуражек, в безупречно решенных графически орлах отозвалась реальность. Тадзио подъехал ко мне и махнул головой назад.

— На инспекцию в Тулон. Будут им козырять, мерси, пардон…

Немцы. Я все время забываю про них. Около пяти, проехав кусок прекрасной дороги, подъезжаем к небольшому курорту Ле-Лаванду. Именно отсюда начинается цепь городков-игрушек летнего отдыха, переходящих под Сен-Рафаэлем в настоящий Лазурный Берег. Это прихожая. Красивый песчаный пляж; лес и зелень почти касаются берега. Мы решаем здесь ночевать. Слезаем с велосипедов и бредем по песку к большим кустам. Табличка с надписью Camping interdit[123]. Осматриваюсь. К нам приближается молодая пара, и одновременно под одним из деревьев я замечаю палатку. Наверное, ее обитатели. Я подхожу к ним и спрашиваю, следует ли воспринимать табличку всерьез.

— Нет, это только в обычное время. Теперь по всему берегу можно ставить палатку где угодно. Нам разрешили, так что и вам можно.

Парень вежливый, девушка очень красивая и стройная. Тадзио жадно смотрит на нее и говорит:

— Хорошая штучка, первоклассная, работа спорится. В ихней палатке все шнурки ослаблены, и выглядит она как тряпка.

У палатки действительно много люфтов, но я объясняю Тадеушу, что днем всегда ослабляют шнурки. Он смеется и советует отойти подальше. «Чего уши не слышат, того глаза не видят». Солнце медленно садится, Тадзио собирает дрова для костра, осматривает велосипеды. Я буду готовить ужин. Мы решаем наесться до отвала, потому что с двенадцати часов у нас во рту не было ни крошки. В Тулоне невозможно было проглотить ни кусочка. Скорее, было желание сделать обратное.

Наступила ночь, в небе показалась ясная луна. Совершенно светло, тишина, легкий плеск моря. Раскладываем на песке одеяло, из маленького чемоданчика Тадеуша делаем столик и едим. Наверное, я никогда не забуду этот ужин. Ночь теплая и светлая, серебристо-пепельный песок и станиолевое море. Аппетит. Неописуемый восторг, бессмысленный и здоровый. Здешняя красота не вызывает никаких воспоминаний, ни с чем не ассоциируется, ни с музыкой, ни с поэзией. Есть красота, которую ешь как яичницу со шпинатом из банки и запиваешь стаканом красного вина. Не чувствуешь потребности выплескивать наружу чувства или эмоции, тоску или мечты. Здесь одним махом можно избавиться от голубоглазой ниво-равнинно-зерновой «славянской тоски».

Здесь красота просто есть; лежит на тарелке, настолько осязаемая, что я ем яйца, шпинат, луну, море, салат из помидоров, фасоль и облизываюсь. Может, именно эта осязаемость не вызывает ни желания, ни необходимости растворения мыслей, «ни сквозняка в душе». Жаворонки? Здесь в них стреляют и едят запеченными. Ничего другого не приходит мне в голову при мысли о жаворонке. Никакой там не «раб божий», никакие не тью-тью, а фр-р-фр-р.

Кексы с вином и сахаром, виноград. Потом мы ложимся на песок и курим, выдыхая дым на луну. Не хочется идти в палатку. Я лежу и пишу при луне. Уже час ночи.

##### Сен-Рафаэль, 12.9.1940

Мы проснулись около девяти. День чудесный. Едва протерев глаза, я разделся (утром бывает прохладно) и лег на солнце, жуя шоколад. Разогревшись, прыгнул в воду; отплыл от берега метров на двести и сделал длинный рейд вдоль всего Ле-Лаванду. Взгляд низко скользит по синей поверхности воды, устремляется к берегу и там, как гидросамолет, свечой рвется вверх; полоса желтого песка, бело-черная клавиатура домов и прибрежных вилл (темные щели между домами, как черные клавиши), на окнах полосатые шторы всех оттенков желтого, оранжевого и красного, капли разноцветных зонтов на террасах, потом темная зелень леса и бледно-голубое небо, синька для белья. Там я кружу и снова опускаюсь на воду. Нет, нет — я бы врезал, если бы мне стали говорить, что, конечно, здесь красиво, но, понимаете, не так, как в Колюшках{76}… Там, знаете, в Колюшках… и т. д. Это не я сноб; тип из Колюшек был бы снобом. Как же сильно Мицкевич должен был ненавидеть Париж и до какой степени плохо чувствовал себя в нем, раз написал «Пана Тадеуша».

Я плавал больше часа; вода теплая, мягкая, прозрачная. Потом пять стаканов кофе и килограмм хлеба с паштетом и джемом. Нам хочется остаться здесь на весь день, и мы буквально заставляем себя уехать. Отсюда до Парижа еще около 1200 километров. Мы едем медленно, жара. Впрочем, дорога так чудесна, что нельзя ехать быстро. Минуем ряд таких игрушечных городков, как Ле-Лаванду. Они располагаются друг за другом, спрятавшись в прибрежных лесах. Между ними виллы, стоящие обособленно, с собственным малюсеньким пляжем и даже с небольшим частным причалом для яхт. Мы проезжаем через Кавалье, Канадель, Ла-Райоль, Кавалер. В придорожном бистро, расположенном высоко над морем, пьем холодное пиво с лимонадом. Выносим бутылки на террасу, садимся за стол, положив ноги на другой стул, и греемся на солнце. У ног море в рамке зелени, над головами голубое небо и солнце. Оценка Тадеуша: «Мир прекрасен, только люди б…» Мысль о войне, об убийстве друг друга настолько изощренным и сложным способом, кажется здесь… Нет, вообще не кажется.

Я одержим мыслями. У меня в голове происходит стрельба по тарелочкам. Сначала взлетают в воздух круглые немецкие фуражки, увиденные вчера, и превращаются в бесформенные образы книг и фамилий: Лютер, Гегель, Маркс, Ницше, Гитлер, Розенберг — и в ушах трубы Вагнера: Та, та та-а-а-а-а… та, та, та, та, та, ти-и-и-и-и-и-и — тра, тара, тара и-и-и-и-и… Третий акт «Лоэнгрина». Перед глазами стоит лицо фройляйн Доры Фогель, учительницы немецкого, сидевшей со мной иногда по два часа ради собственного удовольствия (оплату брала только за час) и потчевавшей меня этой культурой, как однажды сказал Слонимский, со всей несчастной любовью еврейки к немцам. «Прочитайте еще раз». На следующий раз 50 страниц «Натана мудрого» в розовой обложке издательства «Universal». Однажды она попросила меня описать ее. Я начал с предложения: «Fräulein V. hat grosse Zaleten, aber auch grosse Waden»[124]. А как раз икры у нее были тонкие, и она была совсем миниатюрная. Я очень ее любил. Я называл ее Минна фон Барнхельм{77}. А она упорно откармливала меня, как гуся, которым, впрочем, я тогда и был. «Будем читать Шнитцлера, но вы не говорите ничего маме». «Нам» было 16 лет.

Что осталось во мне от этого? Не помню, но теперь я отчетливо чувствую одно: истеричность немецкой мысли; истерию, которой немцы постепенно отравили всех нас. Еще помню: Лютер писал, что он не может молиться без проклятий. Когда он говорил «да святится имя Твое», то всегда добавлял: «Пусть будут прокляты паписты и все те, кто хулит Тебя». Где-то здесь и появилась трещина. А сколько истерии у Маркса, которую унаследовали потом его последователи. Вся теория прибавочной стоимости подана под соусом истерии. Помню, как однажды я вышел из театра с Фридкой после просмотра глупой и веселой французской комедии. И вдруг на Шпитальной она говорит мне: «А теперь рассмотрим это с точки зрения классовой борьбы». Истерия! Да святится имя твое, пролетариат, — пусть будет проклята буржуазия и т. д. Кто развязал эту истерию? Германия, немецкая мысль, полная испарений, неудовлетворенная, готическая, как кафедральный собор в Кельне, который я терпеть не могу. Германия создала язык, мутный, ужасный, на котором я никак не могу понять, что на самом деле значит слово «Kultur». Идет ли речь о квартире с ванной комнатой, о Гете или все-таки о «Марш, марш»{78}. Германия научила нас истерическому обращению с прилагательными, с которыми нужно быть осторожным, как с заряженным ружьем. Они свое, мы свое. Они Volk, Blut, Boden[125], а мы «социализм», «коммунизм» — все захлебываются по-немецки. Мир истериков. В данный момент, прямо сейчас, немедленно, мне нужны книги, чтобы доказать, что я прав. Прежде всего избранные сочинения Лютера. Гегель не нужен, я его даже трогать не буду. Других, многих других. Положить на руль и читать. По запаху, который я помню все эти годы, дойти до того, что я так отчетливо чувствую сейчас. От «хроматической фантазии и фуги» И. С. Баха мы перешли к Вагнеру… Это стрельба по тарелочкам. Меня только сейчас отпустило. Останавливаюсь, достаю блокнот и пишу: «Лютер», «Маркс», «Вагнер». И у меня прошла истерия по поводу прилагательного «истерический». Это из-за фуражек в Тулоне. В Тулоне мы с Тадзио стали истериками.

Сейчас мы удаляемся от моря и пересекаем что-то типа прямоугольного мыса, на котором расположен Сен-Тропе. Мы проезжаем мимо многочисленных фиговых деревьев, растущих вдоль шоссе. Едим инжир. Теплый сверху и холодный внутри, сладкий. До Сен-Максима еще около 10 километров. Берег скалистый, скалы бурого цвета. Дорога местами выдолблена в монолитном камне и покрыта лишь тонким слоем щебня. Десятки небольших бухт внизу, окруженных скалами. В одном месте, примерно в 50 метрах под нами, маленький пляж и спускающиеся прямо от дороги вырубленные в скале ступеньки. Я не выдержал. Мы оставили велосипеды у балюстрады, а сами быстро сбежали вниз. Я снял шорты, футболку и — в воду. Забрался на большой камень и прыгнул с него. Вода хрустальная — я нырял с открытыми глазами. На дне большие камни и лес кружевных водорослей. Цвета сумасшедшие. Вокруг пустота.

До Бовальона длинный съезд по крутым серпантинам; некоторые имеют форму «U», повороты на 180 градусов, тетива дуги составляет не более 20 метров. Виражи подсыпаны как на гоночной трассе, и езда просто захватывающая. Дансинг. После обеда проезжаем Сен-Максим. Здесь уже настоящая Ривьера. Виллы, дворцы, небольшая гавань, яхты, пляж, пальмы. Людей почти нет, пустота. Те, кто есть, похожи на постоянных жильцов; арендаторы и другие бедняки, по французским представлениям. Преобладают пожилые дамы, одетые удивительно претенциозно и накрашенные — нет, просто наштукатуренные всевозможными produits de beauté[126]. Здесь есть и типичная набережная, и типичные крупные отели в стиле классического модерна. Различные железные завитушки, золотые гирлянды, все похоже на универмаг «Прентам» в Париже. От них настолько веет концентрированным модерном, что это для меня уже слишком: Fin de siècle[127], «Веер леди Уиндермир»{79}, так что я в конце концов невольно начал вполголоса декламировать «Эсика в Остенде»{80}. Наибольший расцвет этих городков — 1890–1914 годы, и та атмосфера здесь во многом сохранилась. Послевоенные годы были лишь неудачным подражанием предшествующей великой эпохе. Это напоминает старомодную бриллиантовую брошь в ящике туалетного столика разорившейся графини. Остатки прежней роскоши, немного грустно.

От Сен-Максима мы берем быстрый темп. Хотим еще сегодня проехать Сен-Рафаэль. Все побережье как палитра. Перед Сен-Рафаэлем проезжаем мимо больших аэродромов и баз гидропланов. У шоссе через каждые несколько сотен метров торчат из земли кротовины бетонных блокгаузов — новеньких, будто недавно законченных; возможно, уже после перемирия? У французов такое возможно. Кто знает, может, по административным причинам (таким, например, как учет транспортировки цемента, доставка и т. д.) их строили еще в июле?

Сен-Рафаэль — красивый; меньше гостиниц в стиле модерн, современнее. Мы останавливаемся в городе, чтобы купить фруктов и поесть пирожных. Съедаем шесть, потом еще два и еще два — булочница таращится, а мы еще два. Чтобы не забыть, отрываю от грозди виноградинки и складываю их на кассе. Есть еще пирожные, которых мы не пробовали, так что хлопнули еще два. Хозяйка улыбается, люди тоже; то есть не люди, а разные бабы, что пришли вечером за хлебом.

— Mais vous avez un appetit terrible…[128]

— О да, после 150 километров, — сочиняю я. Присматриваются к нам, и понятно почему. Мы сами шоколадного цвета, а волосы у нас совершенно белые.

— Vous êtes Allemand?[129] — в последнее время меня постоянно в этом подозревают.

— Mais non; Polonais[130].

Теперь улыбаются любезнее, а булочница начинает политическую дискуссию. Женщины однозначно лучше понимают, что случилось с Францией, чем мужчины. Только французские женщины осмеливаются иногда сказать вслух, что «наши бежали и не хотели сражаться», а как только скажешь: Polonais — сразу смотрят как на героя. «Вы сражались — Varsovie ne voulait pas se rendre, но вы были слабы. Mais la France… c’est honteux!»[131]

Булочница бушует за прилавком, как капитан на мостике. Одобряющий гул клиенток добавляет ей сил. «Nos hommes? Они же лодыри. Ça mange, ça vient, ça dort»[132]. — Бедный булочник. Но булочница права, утверждая, что перед войной им говорили только «balivernes»[133]. Трубили вокруг, что «французский народ — крепость культуры», «колыбель великой мысли», «Esprit français invincible»[134] и т. д., и т. п. И чтобы подкрепить это доказательствами, начинали перечислять: Декарт, Вольтер, революция, Наполеон, Людовик XIV, и примеры заканчивались, как правило, на Фоше или Лиотэ. А из всего этого вышел Петен, то есть Пéтэн, как его называет Тадзио. Все были убеждены в своем величии, им казалось, что Мольер и Расин (с этим я на ножах) умерли вчера, все formidable[135] и все спокойно шли спать, клянясь всем тем, чем они давно уже клялись. Кормили мир подогретым величием. Постоянное употребление подогретой пищи плохо отражается на здоровье.

Одни немцы видели Францию насквозь. Nous vaincrons parce que nous sommes plus forts[136]. Французы верили в этот слоган; немцы прочитали его как «Dubo-Dubon-Dubonnet»{81}, и когда Гитлер сказал, что «они сами развалятся», Франция смеялась всю осень прошлого и весну этого года. В апреле он сказал, что 15 июня будет в Париже. Смех стал гомерическим. А кто знает, может, немецкий штаб намеренно не откладывал наступление на Париж, чтобы слова фюрера полностью оправдались.

Сколько же иллюзий мы себе построили. Свобода критики? Ах, как они не боятся критиковать! Хорошо, но что они критикуют? Критикуют политиков, критикуют социальное устройство, критикуют других, но никогда себя. Французский народ — великий, прекрасный, гениальный, но отданный на съедение одному, другому, организации, людям и так далее. Ты, народ, красивый, добрый, энергичный, трудолюбивый, ты дал миру тех и тех (называемому в данном случае человеку, скорее всего, было наплевать на народ, и он хорошо знал, чего этот народ стоит. В противном случае он не был бы выдающейся личностью), но тебя, народ, используют. Народ никогда не бывает виноват? Там, в Тулоне, не моряки, курсанты и молодые офицеры виноваты, а только «верхушка». Предают. Проиграли войну, потому что было предательство. Где доказательства? Почему моряки, курсанты и молодые офицеры не выходят в море? Чего они ждут? «Тарелочку с голубой каемочкой»? У нас верхушка сбежала, а народ сражался. У нас, в Варшаве, не ждали приказов. «Żbik», «Ryś» {82}, наши эсминцы вышли бы в море без приказа. Потому что мы не великий народ. К счастью! Им кажется, если они так думают, значит так и есть. Сегодня этого недостаточно. Сегодня надо чувствовать, чтобы быть. Я чувствую, следовательно, я существую. Если я буду только думать, я легко могу не почувствовать, что меня бьют по лицу… Они не чувствуют, уже не ЧУВСТВУЮТ.

Мы съели еще четыре пирожных, всего восемнадцать, и, заплатив, выходим.

Проезжаем через Сен-Рафаэль; виллы и дворцы тянутся очень далеко. Трудно найти хорошее место для ночлега. Наконец вижу небольшой заливчик, берег каменистый, но ровный. К тому же здесь очень много морской травы, выброшенной волнами и совершенно сухой. Разбиваем палатку. Внутри делаем толстую подстилку из травы. Мягко как в гнезде. В двух метрах от палатки море. Я пошел искать воду. Ее нигде не было. Только в саду заброшенной виллы нашел колодец. Перелез через калитку и, кроме воды, принес еще и кота. Кот, ужасный баловень, сразу же расположился в палатке как у себя дома. Мы снова едим при луне. Кот послушно уснул рядом со мной.

##### Ницца, 13.9.1940

Ясная солнечная погода. С самого утра жарко. Прямо из палатки я прыгнул в воду и поплыл далеко в море. Вода теплая. Это, пожалуй, лучшая утренняя гимнастика. Вдох, выдох — движения рук и ног. Я могу плавать часами без всякой усталости. Когда я повернул к берегу, то не узнал нашу скалу. Она была похожа на зеленый холм, покрытый маками; усеяна красными пятнышками. Только вблизи я увидел, что толпа негров в красных фесках пришла на утреннюю прогулку на море. Издалека не видно их черных лиц. Сидят группами, с десяток крутится около нашей палатки; Тадзио живо жестикулирует, будто отгоняет пчел. Показывают в мою сторону. Последние несколько десятков метров я плыву кролем и слышу радостное бормотание развеселившихся негров. Как только я вышел из воды, они притихли и стали о чем-то шептаться. Только Тадзио бегает вокруг, собирает разбросанные вещи и произносит длинные речи для тех, кто стоит рядом. Что-то типа: «Kompran pa franse[137], чуть подальше, не так близко; а от…, ты, черная башка непонятного происхождения, а то получишь. Если не хочешь, чтобы я тебе по морде съездил, отойди, эта палатка — не твоя вшивая африканская хасиенда из соломы. Давай плыви, брат, отсюда и быстро высыхай, здесь бананы не раздают… Ендрусь, я не досчитываюсь пожитков. Скажи им, чтоб отошли». Я вытер лицо и руки, вытащил пачку сигарет и угостил рядом стоявших.

— Вы откуда?

— С Мадагаскара, — отвечает мне более смелый. Говорит, как ребенок.

— Хорошо вам здесь?

— Хорошо. — И сразу все загалдели. Рассказывают, что их привезли весной; они должны были воевать, но в итоге на фронте не были и через неделю возвращаются на Мадагаскар.

— Значит, вы рады?

— Очень, очень. — Они весело смеются и болтают друг с другом. Я говорю им, что мы — поляки. Опять улыбаются, и один из них говорит:

— Polonais bon soldat — Français pas bon, oh — pas bon… Français[138] — и показывает черными пальцами быстрый бег. Французы бежали. Мне очень жаль. Ой, Франция, даже негры… Стыдно за тебя. Может, теперь другим стыдно за тебя больше, чем тебе самой… Интересно, какую симпатию завоевали поляки у черных. В Тулузе, в том сборище отступивших подразделений, чернокожие выбрасывали из казарм французских солдат и, когда кто-нибудь из них появлялся там, закидывали его пустыми консервными банками, корками хлеба, чем попало. Поляков приглашали, принимали тепло, кормили, и, по слухам, многие польские солдаты жили с ними постоянно. Поляки и негры прикрывали тылы бегущих французов, прикрывали тылы культуры, цивилизации. Разве культура, которая прячется за спинами варваров, разве эта культура способна будет оказывать влияние? Тот, у кого нет сил ее защитить, не может ни у кого вызвать уважение к ней. Чем является эта культура для негров, для Тадеушей? Стась стал великим для Кали{83} с момента расстрела бедуинов. Кали любил Стася за его доброту, за его культуру, чье превосходство он чувствовал, но не уважал. А зауважал только тогда, когда Стась сумел встать на защиту своей культуры, тех правил (именно их), которые велели ему относиться ДАЖЕ к Кали как к человеку. А ведь речь шла не только о защите того, чтобы ДАЖЕ негра считать человеком, а о том, чтобы ВООБЩЕ к человеку относиться как к человеку. Мадагаскарцы, конечно, этого не знают, и Тадзио не знает, но, может, чувствуют? Потому и нет у них уважения. Степень их восприимчивости не принимает в расчет тонкости de la raison pure[139].

Офицер, белый пижон в белых перчатках, надменный, с тростью, неожиданно засвистел сбор, и негры отбыли. Счастливчики! Через три недели будут на Мадагаскаре. Я с удовольствием поехал бы с ними. Мне двадцать шесть лет, и уже в таком молодом возрасте Европа вылазит человеку боком и горлом. Колыбель культуры… Жаль, что я не успел уехать. Может, поначалу и возникли бы трудности, но был бы какой-то план. А не игра с судьбой в прятки, жизнь по типу угря, проскальзывание на один день дальше. И вместо того чтобы ходить по земле, приходится ходить по заливному из свиных ножек и телячьих голов.

Кот жадно пьет разведенное сухое молоко и тщательно вылизывает плохо растворенные остатки, а мы от пуза пьем кофе. После завтрака я отнес кота в пустую виллу, долго прощался с ним, потом пришлось припугнуть его, потому что он бежал за мной. Едем дальше. Перед глазами — цветной киножурнал «Лазурный Берег». Подъезжаем к Мирамару. И снова — большие гостиницы в стиле модерн и изредка «развалюхи» обоих полов. Помнится, Сенкевич («Письма из путешествия»?) написал однажды, что на юге Франции можно состариться, но не умереть. Люди здесь, кажется, именно такие: стареют, если это женщины, красятся немилосердно, и «смерть их не берет», как говорит Тадзио. Мы проезжаем Ла-Напуль и в часы наибольшей жары останавливаемся в Каннах. Пляж здесь красивее, чем в других населенных пунктах. Перед въездом в сам город, вполне «городской», мы садимся на террасе маленького бистро под брезентовой крышей и пьем лимонад. Жара делает ленивым, а легкий ветерок с моря усыпляет. Дремлю, дремлю на весь этот мир.

Через час едем дальше и въезжаем в Канны. Здесь есть небольшой, но красивый порт, заполненный парусными и паровыми яхтами. Они блестят на солнце и белеют, как гигантские лебеди. Около порта набережная, большой тенистый сквер, виллы, гостиницы, кафе — дальше центр; и как каждый южный город — благоуханный и грязноватый. Мы поставили велосипеды под деревьями, Тадзио уселся на скамейке, а я пошел купить еду. Отсутствие многих продуктов имеет то преимущество, что для того, чтобы что-то купить, нужно обойти почти весь город. Хожу, смотрю, упорно ищу яйца и банку гороха. Этого нет. Зато витрины магазинов с галантерейными изделиями и бижутерией так же изысканны и богаты, как на Итальянском бульваре в Париже. После часа блужданий я все нашел и медленно возвращаюсь к Тадеушу, неся часть продуктов в наволочке от думки, а часть в берете.

Тадзио сидит на скамейке, равнодушно курит сигарету, окруженный толпой любопытных. Осматривают наши велосипеды, кивают головами и пытаются заговорить с Тадзио. Он сидит, как мумия. Увидев меня, вскакивает:

— Ну наконец! Чего эти проклятые лягушатники рты свои пораззевали? Аристократия тутошняя еще та — глянь на чудика в белых штиблетах; чем не граф из «Прокаженной»{84}?

Пожилой господин, изысканно одетый, пепельно-серые брюки, темный двубортный пиджак и белые гетры, очень милый, и разговаривать с ним приятно. Спрашивает меня, не англичане ли мы, куда едем, как можно ехать на таких загруженных велосипедах и т. д. Ему скучно на вечерней прогулке, в Каннах сейчас скучно, он и рад поговорить.

Узнав, что мы поляки, выражает нам искреннее сочувствие, а потом произносит глубокую философскую мысль: «Да, да, enfin[140], вы привыкли страдать, но мы?.. Что будет?..» Я так и взорвался искренним смехом. Расправился он с нами кратко и логично. «Oh, mon cher Monsieur, n’ayez pas peur[141]. Французы наверняка перенесут это с меньшим ущербом, чем мы, хотя — comme vous le dites[142] — нам не привыкать. Вопрос национальной устойчивости всегда приносит нам столько страданий! Vous connaissez un peu notre histoire?[143] Сто пятьдесят лет нас подвергали денационализации, и ничего не вышло — из-за чего столько страданий! А вы? Деньги и благосостояние сожрали ваши сердца, ваш разум атрофировался (за Тулон, получай за Тулон!); вы не будете страдать. Когда вы говорите: „Mon Dieu[144], как вы настрадались“, вы думаете о голоде, избиениях, расстрелах, тюрьмах, но не о том, что является самым большим страданием для нас. Нас могут сломать, убить — Франция же вогнется, как резиновая груша, и либо останется вогнутой, либо выпрямится».

Старик явно удивлен. Я говорил совершенно спокойно, слегка меланхолично, тщательно подбирая выражения. Горькие таблетки всегда нужно давать в облатке, иначе их не проглотят. C’est le ton qui fait la chanson[145]. Дедок проглотил, но подействует ли? Я вежливо прощаюсь с ним; думаю, что все зря, до сердца не дойдет. Это наша вина. Мы всегда учили их только жалости; ну и научили. Для них сказать: vous êtes malheureux[146] так же легко, как плюнуть. Неправильно я написал, что до сердца не дойдет; не дойдет до ума. В наши дни попытка достучаться до сердца — бесполезный труд. У людей больше нет сердца. Да, если они его открывают, то это плевок — сердцем; по привычке. Мне не надо ни от кого жалости, я хочу понимания; тогда сердце само отзывается и благородно бьется.

Мы покидаем Канны и тут же оказываемся в Жуан-ле-Пене. Город стал модным уже после войны, и это сразу видно. Несмотря на пустоту, здесь царят крикливость, румбо-джазовая архитектура, саксофоновые виллы. Вижу в витрине паштет в банках, иду и покупаю. По обыкновению разговариваю и узнаю, что польский Красный Крест открыл здесь приют для жен и детей польских офицеров, которые смогли уехать в Англию, попали в плен или пропали без вести. Я вздрогнул и стремительно выбежал из магазина. Бежим, не желая видеть никого из этого слоя нашей интеллигенции. Если через два месяца море здесь начнет выбрасывать желчь, печенки и ядовитую пену, уверен, они будут из этого приюта. Без сомнения! На меня повеяло благотворительными обедами на Л. и тем обществом, а особенно «нашими панями».

В конце дня мы проезжаем через Антиб. Жуан-ле-Пен, только называется Антиб. Роскошные виллы. В Ниццу мы хотим приехать аккуратные, чистые и элегантные. Доезжаем до устья Вара и едем по правому берегу вверх по реке. Хотим разбить здесь палатку, чтобы завтра помыться в пресной воде как следует, с мылом. В морской воде мыло не мылится. Долина реки Вар очень широкая, с обеих сторон остатки Приморских Альп, на горизонте горный барьер. По обоим берегам реки в долине простираются великолепные фруктовые сады и огороды. В общем, вся полоса, помимо купальных мест, сады и сады. Именно отсюда большинство ранних овощей и фруктов в магазинах и на рынках Парижа. Везде домики и сады, и нигде нет прохода к реке. В конце концов находим тропинку между садами, почти перекрытую заборами, согнувшимися под тяжестью винограда, и выбираем место для ночлега. Собираем сухой тростник, делаем из него пружинистую подстилку и над этим диваном разбиваем палатку. Вечером над водой становится прохладно, и Тадеуш то и дело кричит: «Внимание — воздух!» Комары, пикируя, атакуют нас, и громкие хлопки по бедрам, по рукам, по лицу звучат как взрывы. Нападение адское. Мы быстро зажигаем огонь и готовим ужин. Подбрасываю в огонь траву, и дым разгоняет комаров. Уже не налетают полчищами. Убиваю одного, беру в руки, смотрю и говорю Taдеушу, что это самка. «Откуда ты знаешь?» — «Посмотри». Тадеуш смотрит, светит фонариком. Смеется. Не хочет верить, что среди комаров кусают только самки. «Ну а что тогда самцы вонзают в самку?» Не знаю; во всяком случае, крови не пьют. Тадзио обращается к ним в женском роде и выдает ряд антифеминистских суждений. «Представь себе, скольких людей эти комарихи заразили малярией в Румынии; все самые страшные болезни от баб». В палатке мы герметично закрылись, перебили всех комаров и уснули.

##### Ницца, 14.9.1940

На постели из тростника было мягко, и мы спали замечательно. Утром просыпаемся, а на прозрачной крыше палатки красные пузыри, такие же прозрачно-матовые, как крыша палатки. Я смотрю ближе, и меня осеняет. У нас палатка без пола, не совсем герметичная, и комары проникали снизу. И настолько искусали нас во время сна, что теперь сидят и летать не могут. Мы снимаем их аккуратно и с удовольствием убиваем. Оставить их было нельзя, при складывании палатки они бы нам всю крышу испачкали. Бьем их добрую четверть часа, а Тадзио перед каждым осужденным произносит длинную речь.

Потом идем к реке. Вар напоминает Дунаец. Купание и завтрак. Большая стирка белья, и так до полудня. Уезжаем. Через сорок пять минут въезжаем на Английскую набережную, которая, изгибаясь дугой, исчезает вдали. Справа море, слева виллы, гостиницы, сады и пальмы. Жаркий день, и раскаленный воздух дрожит над асфальтом. Мне кажется, что я смотрю киножурнал. Тадзио кричит: «Ендрусь, гостиница!» Вижу небольшой, четырехэтажный дом, окна и балконы выходят на набережную и на море. «Petit Idéal Hôtel» расположен идеально. Иду спросить, сколько стоит, и не могу поверить. Хозяйка показывает мне большой номер, на полу ковер, кровать, как аэродром, кушетка, балкон с видом на набережную и море — все вместе 15 фр. в сутки. Я плачу сразу за два дня и спускаюсь к Тадеушу. Отвязываем наши тюки, велосипеды ставим в прачечной и поднимаемся наверх. Тадзио ослеплен коврами, встроенным биде, умывальником, кроватью, кушеткой. Открывает кран в биде, направляет высокую струю воды вверх, как в фонтане, зажигает сигарету и небрежно спрашивает: «А вы по какому вопросу?» Мы даже не кладем наши вещи в шкаф. Выбегаем на балкон. Под нами Английская набережная, широкая полоса моря, слева Ницца. За 15 франков в сутки. Тадеушу кажется, что это смехотворно мало, и он беспокоится, что гостиница с «обслуживающим персоналом», которому надо будет потом отдать 100 франков. «Может, это бордель, и через минуту придет какая-нибудь труженица?»

Достаем из рюкзаков одежду и вешаем в шкаф, чтобы «отвиселась» до завтрашней поездки в Монте-Карло. Потом одеваемся для визита к Х. Может, она получила уже письма от остальных друзей? Я надеваю темно-синие брюки, белый свитер с большим гербом Каркассона на груди, белые туфли. Тадзио — серые брюки в огромную клетку и серый свитер. Мы выглядим как Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Перед выходом заполняем регистрационные бланки и получаем информацию о ближайшей закусочной. Решаем отдыхать (?) и систематически обжираться.

Бодрым шагом идем в Ниццу. Опять виллы, дворцы и особняки, гостиницы и пансионы, спрятанные в зелени садов и скверов, много пальм — одним словом, все, что мы видели на открытках или в кино и думали: «Может, когда-нибудь поеду туда» с тем же чувством, что «может, когда-нибудь выиграю в лотерею». Сейчас я иду по набережной. Проехал по всему Лазурному Берегу, потратив чуть больше 300 франков, и мне хорошо, в кармане у меня целое состояние, примерно 1000 франков. Конечно, у меня нет смокинга, я не живу в большом отеле, я не буду бегать по ночным заведениям и пить шампанское, да и зачем? Франция настолько отучила меня от идиотского польского снобизма и разных переоцененных устремлений, что я гораздо лучше чувствую себя как полноценный и стильный бродяга, чем «ни то ни се» из прошлой эпохи. И потом — бусинки. Вот они, в кармане. Я не люблю ночных заведений и крытых бассейнов. Гораздо интереснее проблема существования и борьбы с полипом судьбы. Возможно, причиной специфического польского снобизма была вечная неудовлетворенность, вызванная диссонансом между воспитанием, устремлениями и т. д., с одной стороны, ценами и недоступностью целого ряда мелочей, с другой стороны. Когда человек не может позволить себе мелочь, даже пустяк, обычную вещь — он мечтает о необычных вещах. Забавное свойство человеческой природы; может, взамен того, чтобы забыть, что нет денег на ТАКИЕ глупости, просто забыться. Я помню, что, не имея достаточно денег даже на покупку велосипеда, я вообще о нем не думал: я мечтал сразу о машине. Не имея машины, я вел себя ТАК, будто она у меня была. Имея до работы девять километров по прямой дороге, я ездил на нее пригородным поездом, вокруг, с пересадкой, элегантно, прилично, и думал о машине. Не имея денег на второй класс, в пригородном поезде я ездил именно вторым классом, по крайней мере, в нем я отыгрывался. «Вядомосци литерацке»{85} так хорошо раскупались, потому что они заменяли книгу, на которую не было денег у всех тех, кто дотягивал до уровня еженедельника и тем, затрагиваемых в нем, и у кого не хватало иногда не только на книгу, но даже жалких 80 грошей на «Вядомосци». Это как ходить голым в цилиндре, с белой бабочкой, прикрепленной к родовой (но без герба) бородавке, и вечно видеть сон об остальном гардеробе. Так, в принципе, выглядела вся государственная экономика: Гдыня, COP{86}, BGK{87}, великолепные здания, размах, СТАТИСТИКА, вечно положительный торговый баланс за счет экспорта того, что было наиболее необходимо; за счет экспорта оружия, которого не хватило на собственную оборону, высокий курс злотого, а у обычного гражданина не было денег, если только он у кого-нибудь не одалживал, если не покупал в рассрочку и не просил постоянно авансов. А когда он занимал деньги, то часто тратил их не на предметы первой необходимости, а на предметы роскоши. Это было особенно распространено среди интеллигенции. У человека не было денег на рулон туалетной бумаги, а он покупал пленку для фотоаппарата «Leica», обязательно «Leica», и использовал «одолженный „Курьер“». В таком человеке все было как в многоэтажном доме без лестницы, без квартир на этажах. Подвал и седьмой этаж, соединенные лифтом. Ездили на лифте между подвалом и седьмым этажом. Кнопка нажималась пальцем в лосиной перчатке, в такой, которая «отлично подходила бы к рулю». Не к «форду», боже упаси, сразу деляж{88} и бугатти{89}, бьюик{90}, минервы{91}. Как только на рынке появились более доступные немецкие машины и маленькие симки{92}, люди стали более разумными. Марки автомобилей из романов превратились в марки автомобилей из ЖИЗНИ. Люди тоже. Они начинали вести себя более естественно и в этой области сразу становились ДРУГИМИ поляками — терпимыми, толковыми, способными и на простой и на профессиональный разговор об автомобилях и мотоциклах. Пить вино Маковского{93} так, будто пьешь настоящее, — оскорбление и для бормотухи, и для вина. А именно у нас многие вещи из области культуры делались «будто». Говорилось о «ножницах цен»; но «ножницы» культуры и реальности были гораздо более широкими, и, вероятно, это стало причиной культурной психопатии. Литература, искусство, музыка были оторваны от повседневной жизни, представляли собой побег от реальности, неестественное разделение, бурный восторг, польский снобизм, совершенно особенный и особенно антипатичный. Людей учили элементарным потребностям, а пачка сигарет («Плоские») стоила 1/250-ю часть высокой, а не средней зарплаты рабочего и служащего. Патефон, фотоаппарат, велосипед, бутылка вина, французские сардины, коньяк, хорошие духи и целый ряд прочей ерунды приобретали сверхъестественный, магический смысл. Нельзя быть нормальным, когда ешь скумбрию в томате, мечтая о сардинах, когда живешь не в центре, а преимущественно на окраине снов, желаний. И в результате происходит странное, священное разделение людей на интеллигентных и неинтеллигентных. Слово «интеллигентный» имело у нас значение довольно специфическое и — глупое. Термин «интеллигентный» возникал, как правило, в разговоре «на высоком уровне», на котором жизнь была пожарской котлетой со свеклой (тем, о чем в «интеллектуальной» беседе не говорится), а человек, которого называли интеллигентным, причислялся к категории сливок. Трудно понять, что это было, но я точно знаю, что подобное несоответствие приводило к очень серьезным психическим заболеваниям, и эта явная двойственность делала из нас людей, которых другие, по сути, не любили. Не будем питать иллюзий — нас не любят; нас не любят за претенциозное хамство. Раз в жизни пригубив шампанского, мы ведем себя так, будто пьем его каждый день за обедом. Между тем люди пили обычное пиво, да и то по воскресеньям, потому что бутылка стоила 90 грошей.

Я думаю об этом, идя по Английской набережной, и чувствую, что многое для меня начинает проясняться. Я благодарен Франции за то, что в силу доступности ерунды, обычных предметов, мелкого «инвентаря», она вылечила меня от лихорадки, которая многих из нас незаметно сжигала, портила характер, делала несимпатичными. Да, Франция была богата, так было до войны. Теперь начался второй этап, весьма интересный. Нет сомнений, что Германия ограбит Францию очень быстро и, как следствие, разорит. Так вот, мне интересно, надолго ли хватит Франции ее капитала. Сейчас начнется безработица, из-под матрацев и из чулок будут тянуть сколько смогут. Только тогда можно будет воочию убедиться в их зажиточности. До сих пор о ней знали, ее ощущали повсюду (только это одно добавляет человеку мужества), но ее трудно было измерить. Наверное, я насмотрюсь на нее достаточно, чтобы ее измерить, и мне интересно, чем этот эксперимент закончится. А результат будет тот же, что и у нас, — только время умирания кролика разное. Вообще, времена сейчас настолько интересные, что если бы они не были чересчур интересными, то могли бы быть по-настоящему увлекательными.

Идем. Я понимаю, почему наш отель такой дешевый: он расположен почти в начале Английской набережной и до центра города далеко. Мы доходим наконец до бульвара Гамбетта и ныряем в город. Ницца — большой город в миниатюре. Маленький Париж. По улицам ездят трамваи, железнодорожный вокзал, наверное, не меньше вокзала Сен-Лазар и в 200 метрах от моря, что трудно себе представить. Большие кафе, кинотеатры, магазины — в обычное время здесь должно быть столько же людей, как на парижских бульварах. Рассматриваем витрины. Только к книжным магазинам я не приближаюсь. Нет, бумага много весит. Х. очень обрадовалась нам; рассказывает, что часть «общей комнаты» находится в приюте Красного Креста под Греноблем. Конечно, мы к ним заедем. Входит ее мать, очень красивая дама. Приглашает нас на чай. Я разговариваю с ней. Беседа напоминает «Обрывки рапортов»{94} на трассе между Королевским замком и улицей Кленовой. О людях и событиях давно минувших дней говорим почти в настоящем времени, настолько глубока давняя привычка. Я много раз замечал, что некоторые люди остановились на дате 1 сентября 1939 года и застряли на месте. Они могут отойти назад, вперед же ни шагу. То, что было раньше, еще живо, люди спорят о вещах, давно канувших в Лету, а реальность для них — как кошмарный сон. Люди, по которым реальность проехала, как поезд. Они не смогли или не попытались в него запрыгнуть; позволили сбить себя. Это, в принципе, трупы. Но я понимаю: реальность так ужасна, что нечему удивляться. Ранее они успели КОЕ-ЧТО приобрести и все потеряли; у меня ничего не было, мне легко говорить. Ну, я молодой. А вообще, должно быть, это очень плохо, когда молодой человек вспоминает.

Мы выпили чаю и пошли гулять с Х. Она утверждает, что мы очень дорого платим за отель. Есть и другие, в которых можно жить за 5–7 франков в сутки. Мать ласково прощается с нами — особенно со мной. За разговором она забыла о войне и два часа купалась в слухах, сплетнях и болтовне о старом режиме. Уже стемнело, когда мы подошли к Английской набережной. Светит луна, море блестит, а в воде четко отражаются черные контуры пальм. В ресторане рядом с нашим отелем мы съели отличный ужин вместе с Х. и проводили ее домой. Возвращаемся одни. Везде пусто. Мы сели на скамейку на набережной, засмотрелись на луну. Слушаем море. Потом сидели у нас на балконе, ели виноград и курили. Луна взошла уже высоко, и все море серебряное. Дверь на балкон открыта. Мы засыпаем на мягкой кровати. Нигде в мире нет таких удобных кроватей, как во Франции.

##### Ницца, 15.9.1940

Проснулись около девяти часов. Прямо из постели выскакиваю на балкон. День солнечный, с моря дует сильный ветер, волны большие. Каждый вал, разбиваясь о берег, выбрасывает фонтаны воды и пены. Будем купаться в волнах.

Завтрак в ресторане. У меня был долгий разговор с хозяйкой о нашем рационе. Я сказал ей, что мы устали, что нам предстоит долгий путь и что мы должны хорошо и много питаться, причем недорого. Договорились, что к обычному «меню» она добавит нам большую тарелку макарон с томатным соусом или с тертым сыром «грюйер». Потом мы вернулись в гостиницу и, отремонтировав палатку и постирав шорты, пошли купаться. Х. уже ждала нас на пляже, который здесь довольно скверный. Мелкие камешки и ни зернышка песка. Франция поспешно укрепляет нравственные устои: вышло постановление, что нельзя лежать на пляже ногами к Английской набережной; только головой — ноги в сторону моря. Кроме того, объявлена борьба с алкоголизмом. Хотят запретить продажу «аперитивов», содержащих более 15 % алкоголя. Зато вино — пожалуйста, коньяк, ром, ликеры — сколько душе угодно. Главное, можно сказать и, что еще важнее, написать, что правительство Петена приступило к «реконструкции» страны. И они этому верят, как и тому, что неоккупированная зона, по сути, является свободной Францией. Между тем трудно придумать более пагубное решение, чем разделение страны на два государства. Германия, таким образом, разделила не только Францию, но и всех французов.

На пляже почти никого, в Ницце вообще пусто. Волны высокие. Ловлю момент между двумя волнами и ныряю. Качели: то вижу весь берег, то только горы воды. Потом лежу на солнце и дремлю. В мыслях перебираю все, что мать рассказывала мне об этих местах. Было, прошло и не вернется. Мир с каждым годом нищает, несмотря на то что мог бы становиться все богаче. Ничего удивительного, на любом производстве перед созданием определенного типа продукции важнее опыт, эксперимент. Весь мир, возможно, под влиянием техники давно начал эксперимент по устройству жизни подобно тому, как это происходит на заводе перед выпуском новой модели. К сожалению, при выпуске автомобилей это делается гораздо тщательнее, чем при создании общественного строя. Хаксли{95} («Ends and means»[147]) прав: трудно понять, что в век техники, когда от обычного инженера требуется высокая квалификация, строй и политика являются сферой, открытой для всех. Кто угодно может прийти и начать грязь развозить, как нелегальная акушерка, штампующая «ангелочков»{96}. Но и производство взрослых ангелочков увеличивается из года в год. Странно, что Хаксли, написав книгу совсем недавно, не заметил, насколько он уже отстал, споря и борясь с принципом «цель оправдывает средства». Ведь с этим все уже давно согласились. Книга «Ends and means» напоминает местами возобновление дискуссии о том, сколько ангелов может поместиться на конце булавки. Мы же продвинулись гораздо дальше: «Цель оправдывает людей, которые к ней стремятся». Оправданные средства были здесь явлением вторичным. Если сегодня они так ужасны, то потому, что совершает их кто угодно со стигмой святости на лбу, присвоенной ему сразу после того, как он выкрикнул нескольких банальных высказываний о необходимости «спасти мир». Достаточно мгновение подумать, чтобы понять: если речь идет об этом, то мы живем в период чудовищного мракобесия. Хаксли, похоже, совершенно не замечает, что основные причины зла кроются сегодня в непостижимо большом потенциале ОДОБРЕНИЯ всего подряд: люди стали так же терпеливы, как бумага.

После купания мы пошли на обед. Отличный. Затем короткий сон, и мы переодеваемся. Приближается событие дня: Монте-Карло. Тадзио никак не может поверить, что мы действительно едем в Монте-Карло, и его лихорадит. «А нас впустят? А сколько там можно поставить? А туда можно в ТАКИХ штанах?» и т. д. Он надевает самую красивую рубашку, запонки, смачивает волосы одеколоном, манерничает и прихорашивается перед зеркалом. «Интеллигенцию» мы пока не завязываем, в такую жару можно задохнуться. И так в пиджаках и в носках мы чувствуем себя как в путах. От Ниццы до Монте-Карло 25 километров. Берем велосипеды и примерно в пять отправляемся. В самом начале пути чуть не перевернулись. После девяти дней езды на загруженных велосипедах ехать без ничего непривычно. Дорога из Ниццы в Монте-Карло замечательная.

Мы поднимаемся по крутой горе; это другой конец залива. Внизу город, порт, справа море, слева темная стена Морских Альп. У моря невероятный лазурно-зеленоватый цвет, пронизанный полосами всех оттенков синего и зеленого. Дорога вьется вдоль берега, то вверх, то вниз. Справа море, слева крутые склоны, покрытые виллами и террасами садов. Высоко, в скалах, вьется железнодорожная линия, проглатываемая то тут, то там тоннелями. Повороты крутые, и иногда, съезжая с горы, мы мчимся прямо в море. Дорога прячется за углом скалы, поворот — и снова выскакивает над бухтой, над водой и зеленью. Одна из самых красивых дорог, которые я когда-либо видел. Все купается в солнце и синеве. Мы мчимся. Въезжаем в Вильфранш. Как игрушечный. Комната для кукол. Несмотря на то что все здесь натуральной величины (за исключением французов), любая вещь кажется меньше. Хочется взять белые парусники в порту и поиграть ими «в кораблики» в люксембургском пруду. Подъезжаем к Монте-Карло. На дороге при въезде стоит монакский полицейский в белом мундире, с золотыми галунами и в огромной шапке с плюмажем. Выглядит впечатляюще. Тадзио растерялся и шепотом, полным благоговения, говорит: «Краси-и-и-ивая ментура». Нет, это скорее солдат гвардии. Мы потные и уставшие. Пиджак, брюки, носки, ботинки жмут и душат. 25 км мы проехали за час десять. Направляемся вниз в Монте-Карло. Старый город расположен справа на горе, дорога в казино — слева. Я узнаю их издалека. Здание напоминает роскошный портсигар. Заходим в большой парк и оставляем велосипеды в полицейском участке. Усатый полицейский сразу сообщает, что, если у нас кончатся деньги, он охотно купит велосипеды. Велосипеды сейчас — востребованное средство передвижения. Мы смеемся: Sommes pas si bêtes[148]. Завязываем галстуки и садимся на скамейке в парке. Пот льется ручьем.

Тадзио развалился на скамейке и говорит: «Ты представляешь? Монте Карло. И ТАКАЯ шантрапа, как мы…» Решаем потратить на игру 30 франков, то есть по 15 франков каждый; выигрыш — пополам, независимо от того, кто выиграет.

— Да, а ты знаешь, как играть? — спрашивает с тревогой Тадзио.

— Нет.

— И я тоже нет; я играл в «три карты», в «очко», в «дурака», но в рулетку никогда.

— Там посмотрим. — Я смотрю на вход. Люди входят, выходят, садятся на скамейки, заходят в большое и роскошное кафе поодаль. У нас обоих глупое ощущение, что все смотрят на нас с ироничной улыбкой. В конце концов мы встаем и окольным путем, мимо нескольких магазинов с фантастической галантереей и украшениями, подходим ко входу. Так небрежно и равнодушно, с выражением и движениями старых игроков. Но я чувствую, что, в общем, мы напоминаем Лорела и Харди. Переступаем порог, и нас окутывает полумрак.

Швейцар указывает нам на дверь слева, где выдают входные билеты. Там сидят несколько человек, они проверяют паспорта, выписывают данные на бланк и отправляют на проверку. Через некоторое время нам дают разрешение на вход, и мы получаем именные входные билеты. Платим за них «кассирюге» (кассиру — Тадзио воодушевился) по 5 франков.

Заходим в зал. Снова полумрак, над столами большие электрические лампы, тишина, слышен только сухой треск шарика, подпрыгивающего в чаше рулетки на ближайшем столе. Когда-то точно не впускали сюда «шантрапу» в спортивных штанах, но теперь я вижу, что здесь много таких, как мы. Некоторые господа даже поснимали пиджаки и сидят в рубашках. Это скорее похоже на игру в покер на Диком Западе, а не на рулетку в храме казино, самого знаменитого казино. Мы останавливаемся у одного из столов. Вокруг сидят люди, держат перед собой маленькие блокнотики и таблицы, полные цифр, тщательно записывают выпадающие номера. Один маньяк рьяно считает на логарифмической линейке и что-то шепчет себе под нос. Время от времени тип, полностью погруженный в цифры и в «свою систему», ставит на какой-то номер и — проигрывает. Сзади сидящих за столом стоит второй ряд игроков, менее серьезных. Эти небрежно бросают фишки на стол, диктуя номер после каждого сакраментального возгласа крупье: faites vos jeux. Rien ne va plus[149] звучит как item missa est[150] во время тихой мессы в пустой церкви. Мы стоим и смотрим. Тадзио ведет себя как в соборе. Не выдержал. Шепчет мне на ухо: «Ендрусь, я понял — всё, как у нас: бах — утке в пах, тут играешь, тут выигрываешь, известь, конфеты, вакса, шоколад, скумбрия…» Я прыснул смехом, и несколько человек строго посмотрели на меня. Тадзио (его уже понесло) лепит дальше: «А шарик-то прыгает, будто его блохи кусают. Ендрусь, все понятно. Покупай эти „штуки“ (фишки), и вперед — за уткой».

— Да, но где их купить?

В тот же миг стоящий рядом господин на безупречном польском языке и мефистофельским шепотом тихо подсказал:

— Вам нужны фишки-и-и? Купите у крупье!

Тадзио потянул меня к другому столу. Покупаем шесть фишек по 5 франков и начинаем играть. Играет Тадзио. Никогда раньше я не подозревал, что он так хорошо знает французские числительные. Уверенным движением ставит фишку на два номера и громко говорит: «трез-каторз»{97}. Проигрываем. Ставлю я, только на тринадцать. Ничего. Тадзио на семерку, и тоже ничего. Я предоставляю право играть Тадеушу. Он ставит еще два раза и проигрывает. Мы остаемся с последней фишкой. Тадзио во второй раз ставит на 13–14. Шарик прыгает, скользит и — выигрываем. Тадзио раскраснелся. Очень громко говорит крупье: «Месье — иси — трез-каторз»{98}. Крупье не спешит, и Тадзио впадает в ярость: «Почему этот садовник нам не подгребает? — Месье, иси, трез-каторз» — сюда, пожалуйста, тринадцать-четырнадцать. Тот окинул его немного насмешливым взглядом и спокойно вручил ему стопку фишек — 85 франков. Я сразу откладываю шесть фишек в боковой карман как инвестированный капитал, который окупился, и две даю Taдеушу. Он уже в трансе; глаза блестят, топчется и толкается между людьми, окружающими стол. Так должен был бы вести себя в казино Дональд — диснеевский утенок. Наконец я понимаю, кого мне напоминает Тадзио: конечно, утенка Дональда. Тадзио проигрывает еще раз, потом ставит на 35–36 и выигрывает. Вторая стопка фишек оказывается у меня в руках. Я даю Тадеушу четыре и, не обращая внимания на игру, смотрю на людей. Здесь полно пожилых дам, апокалиптически размалеванных, кричаще и старомодно одетых, в шляпах эпохи канкана. Цепочки на шее, браслеты, кружева, ядовито-удушливые духи. Все зачарованно смотрят на шарик, на грабельки, провожают завистливым взглядом каждую стопку фишек, вручаемую тому, кто выиграл. Большие седые полотна пятисотфранковых купюр переходят из сумочек в карман крупье, башенки фишек то приближаются к кому-то, то удаляются и не возвращаются или возвращаются в гораздо большем количестве. У некоторых румянец на лицах, у одной дамы трясутся руки, другая упорно сжимает в руке носовой платок и пытается сделать из него шарик. Мужчина рядом со мной даже не пытается достать платок и быстрым движением вытирает пот со лба и с затылка — галстуком. Видно, что это не ЕГО движение; это рефлекс за пределами его сознания. Все ведут себя спокойно, и только по мелким жестам можно понять, что с ними творится. Они напоминают мне паровой котел в режиме испытаний: там тоже ничего не видно. Только стрелка манометра уже пересекла красную черту, и ясно, что происходит.

Не понимаю, как можно унизиться до такой степени, чтобы весь свой внутренний мир, лад и гармонию, всё — поставить в зависимость от тридцати шести номеров и шарика. Глядя на этих людей, я думаю, что нервные усилия игроков, сила воли, проявляющаяся во внешнем спокойствии, не пропорциональны даже большому выигрышу. Ко мне подходит Тадзио; как и другие, он уже «готов». Снова дает мне стопку фишек. Он проиграл три раза, на последнюю фишку выиграл за другим столом. Я пересчитываю их и вижу, что мы в выигрыше и что все пребывание в Ницце нам оплатило казино. Я отвожу Тадеуша в сторону и говорю «достаточно». Он будто с луны упал: «Ендрусь, нет, еще раз, мне что-то подсказывает, что на двадцать один надо ставить…» Я смотрю на часы. Седьмой час.

— Хватит, Тадеуш, у нас нет фар на велосипедах, через час начнет темнеть, и нас арестуют за езду без света.

Тадзио сдается, сникает, возвращается к жизни. «Хорошо, что ты меня остановил, — меня уже стало разбирать. Если бы я дальше играл, то проиграл бы и наши фишечки, и свои деньги. Ендрусь, ужас, ты тут забываешь о жене, о детях и можешь промотаться вдрызг…» Мы пошли на террасу. Потом обменяли фишки на деньги. Выходим. Солнце клонится к закату, становится прохладнее. Пьем пиво и пишем открытки. Тадзио — в Варшаву, я — в Краков. Как будто ничего особенного. Может, дойдут. (Дошли.)

В Ниццу мы въехали в сумерках. Горящие лампы на набережной — как нить жемчуга. После ужина мы решили еще прогуляться и поискать более дешевый отель. Может, здесь можно остаться подольше? Ходим по городу и находим маленький отель. Заходим, хозяйка принимает нас с приятной улыбкой. Номера? Есть — по 10 франков, пожалуйста. Ведет нас на второй этаж, открывает номер, показывает. Мы заходим, осматриваемся. Хозяйка захлопнула дверь и исчезла. Что такое? Через минуту стучит, приносит полотенца и с приятной улыбкой говорит: «Когда (это их quand ces messieurs[151]) закончите, выйдите, пожалуйста, через двор, la grande porte sera fermée». И уходит. Я ничего не понимаю, а Тадзио визжит от смеха: «Ну, Ендрусь, раздевайся, ты должен быть моим — дешевле не найдешь…»

Давно я так не смеялся. Лежа на кровати, я успокаивался и снова содрогался от смеха. Мы вышли, и, давясь от смеха, я объяснил хозяйке, что мы не ЭТО имели в виду. Она смотрела на нас с подозрением — какие-то ненормальные…

Мы долго сидели на балконе. Лунные ночи здесь так прекрасны, что жалко идти спать. Только теперь мы чувствуем усталость. А ведь мы хотели отдыхать. Отдохнем завтра. Перед тем как раздеться, вынимаю все из карманов и обнаруживаю шесть отложенных фишек. Я совершенно забыл про них и не обменял. Отдохнем! Тадзио катается по кровати и пищит: «Это, похоже, судьба; завтра едем назад в Монте-Карло и, конечно, выиграем. Это знак. Я не сомкну глаз…» Тадзио — это утенок Дональд Диснея и Жак-фаталист в одном лице.

##### Ницца, 16.9.1940

Завтрак в десять. Несмотря ни на что, мы решили завтра ехать дальше. Нужно использовать сентябрьскую погоду. Едем через Альпы. Я не купил карту гор, не хочется заранее пугаться огромного количества перевалов. Зато купил спирт для спиртовки. Может быть так холодно, что нужно будет готовить в палатке, а не играть с огнем в прятки на холоде или в дождь. К сожалению, мне продали только пол-литра, несмотря на то что я пустил в ход все приемы de mon charme slave irrésistible[152]. Утро ушло на починку и стирку белья. В полдень — купание напротив гостиницы. Опять жара. После обеда я пошел гладить выстиранные вещи к русской старушке, которая живет в нашей гостинице в комнатке рядом с прачечной и за квартиру стирает и гладит гостиничное белье. Узнав, что я поляк, она начала оплакивать нашу судьбу и сравнивать их ситуацию с нашей. Сказала мне, что долгие годы жила в Вильно, и, естественно, оказалось, что она знает почти всю семью моей матери.

Особенно дружила она с одной из двоюродных ее сестер, ужасной заразой. Русская старушка вообще не вспоминала Россию. Для нее родным городом остался именно Вильно. Мы разговаривали как старые друзья. Занимаясь глажкой, я гулял по Вильно. Театр «Редут» находился на Погулянке, у дяди Юлека{99} был автомобиль «эссекс», и каждые три недели к ним приходил судебный пристав пломбировать квартиру за долги «Редута», я был влюблен сначала в Халю, потом в бледную Алю, к ней всегда после школы пытался пристать дылда Товяньский (эту фамилию я потом терпеть не мог), в конце концов он получил от меня пеналом по плешивой башке. У него на голове были проплешины. Был скандал, после которого отец посадил меня дома к себе на колени, он очень гордился. «Помни, всегда в таких случаях следует защищать женщин. Только не пеналом. Мужчина делает это кулаком». А мать говорила: «Хенрик, побойся Бога, хорошо же ты его воспитываешь». Мне тогда было восемь лет. На Пасху «катали яйца». С жутким азартом. Я читал «Детей капитана Гранта» и не понимал дроби. И до сих пор не понимаю. Вообще я не люблю дроби — никакие.

Потом мы поехали в Монте-Карло. На сей раз всю одежду мы спрятали в узелки и переоделись только перед городом, по дороге. С достоинством перешагнули порог казино. Прежде чем я успел изучить людей и присмотреться к игре, Тадзио с печальным выражением подошел ко мне и сказал: «Можем отчаливать — фишечки уплыли». Мы не хотели больше рисковать, раз забытые фишки не принесли счастья, «не стоит и обсуждать эту тему», как говорит Тадеуш. Мы вышли в холл и стали играть на игровых автоматах типа rouge et noir и paire et impaire[153]. Бросаешь франк, нажимаешь рычаг и ждешь. Мне даже везло и постоянно в руки падали франки. Тадзио каждый раз стучал по автомату кулаком «на всякий случай» и вел себя невыносимо. Заметив такое везение, к нам подошла старая перечница, размалеванная так, что у меня ноги подкосились, и начала дружескую беседу с явным желанием попросить несколько франков. Это было настолько отвратительно, удручающе и унизительно (боже, ее смех!), что Тадзио озабоченно пригладил волосы, подскочил к ней, вытянул руки и крикнул: «Умри, изыди, не видишь господний крест? Кыш, собачье отродье. Ендрусь, плюнь три раза…» (Откуда он знает про «кыш»?) Мы оба сбежали. «Господи, такая развалина, такая рухлядь…» — шептал Тадзио. «Развалина», наверное, торчит под казино весь день, выпрашивая несколько франков, а потом идет попытать счастья в рулетку. Живет с подаяния и рулетки. Ее платье было воплощением стиля fin de siècle. Она напомнила мне роман Вейсенгофа{100} о Ривьере. Не помню названия. Как же далеко мы ушли от тех времен и от тех романов.

Мы уселись в парке перед казино. Парк великолепный, полный экзотических растений, оранжерея под открытым небом. В киосках с газетами (не читаю) продают бесчисленное количество брошюр под названием «Верный способ выиграть в рулетку» и другие подобные публикации о «единственной системе». Воистину глупость человеческая безгранична и безбрежна, как вселенная; мне легче представить себе границы вселенной, чем пределы глупости. Человеческий разум не способен это понять. Философский камень, иерусалимский бальзам и рулеточная система — невинные примеры из этой области. Гораздо хуже с идеологией и религиями, единственными и истинными, что заметно в наши дни. Я был в прошлом году осенью в Мезьере (почти на линии «фронта») и видел в городе плакаты с информацией о том, как тушить пожар. Начало было таким: «Один вышедший на пенсию начальник пожарной службы сказал: в первую минуту пожар гасится стаканом воды, на второй минуте — ведром воды, на третьей минуте — тонной воды, а потом делается все возможное». Мы делаем все возможное… Такой пожар не так легко погасить. Единственная и истинная идеология разожгла огонь. Идеология? Религия? Нет. Этот раздел устарел, как и девиз «цель оправдывает средства». Идеология сегодня является религией, религия — идеологией, а я стараюсь в подобных условиях быть первым христианином. И завидую по-настоящему «первым». Я чувствую, что мне, несмотря ни на что, трудно отыскать в себе ТАКУЮ веру. У тех «все было хорошо» — хо-хо. Мир рухнул, все трещало по швам, а они шли вперед, за крестом. Крест был для них посохом, протезом, всем. А сейчас? Кто знает, не разваливаемся ли мы, как развалился Рим — бесповоротно. Только что из этого получится. Человек, думая о чем-то, как правило, приходит к выводу, в котором может хотя бы в общих чертах определить итог рассуждений; в данном случае абсолютно нельзя сделать никакого вывода. Человек что-то чувствует (даже слишком много), но он как слепой от рождения, который, распознавая тростью форму, не может ее определить. На самом деле я боюсь подобных мыслей. Странно, что только сейчас, может быть под влиянием «всего этого», я вспоминаю вдруг давно прочитанные книги, начинаю понимать их мотив, совсем не помня тонов, будто осознаю полезность того, что мне казалось скучным, что я считал ненужным и к чему меня принуждали родители. Музыка, языки (мать) — ловкость тела, реализм и то, что по-немецки называется Handfertigkeit[154], то есть обработка дерева, металлов и других материалов (отец), образование в целом (отец и мать вместе) — все мелькает у меня в голове так быстро, что я не могу отогнать эти мысли. Я пишу и вспоминаю, что первые уроки стрельбы по движущейся цели отец начал с непререкаемого правила: «Делай поправку». Бутылка качалась на веревочке, а я делал поправку и стрелял. Спустя несколько лет (тогда я уже хорошо стрелял) тот же принцип отец повторил мне при первой дискуссии. «Делай поправку», что было гораздо сложнее, чем при стрельбе… Хотел бы я этому когда-нибудь по-настоящему научиться. Но как, черт возьми, вести себя в этом мире с «поправкой»? Делаешь, что можешь, и баста. Впрочем, бутылка, если она думала, когда я в нее стрелял, конечно, не «делала поправку». В нас стреляют! Я сказал это вполголоса самому себе, делая наброски в блокноте. Тадеуш посмотрел на меня с явным беспокойством.

Мы поехали в старый Монте-Карло. Если бы существовали такого рода музеи, то старый Монте-Карло следовало бы разместить в одном из них. После выезда из города мы раздеваемся. Вечерний ветерок с моря прохладный, свет мягкий и бархатный, спокойный. Все побережье перед сном стирает дневной макияж. Зрение отдыхает. После ужина мы долго сидим на набережной при луне. Несмотря на всё это, нас тянет дальше. С совершенно одинаковым аппетитом мы съедаем макароны и километры. Перед сном — виноград и сигареты на балконе. Тишина такая, что слышно ударяющиеся об асфальт косточки.

##### Где-то в горах, 17.9.1940

Встали рано. День «как царский рубль», по словам Тадзио. Сборы, прощальный визит к Х. и ранний обед. Хозяйка угождала нам: обед и ужин из пяти блюд с вином за 14 франков. Всякий раз мне казалось, что я съедаю не только обед, но и остатки Франции. За чашкой кофе я все время повторял себе, что это было слишком хорошо, чтобы долго продолжаться.

За Ниццей поворот на север: маршрут Наполеона. Он проезжал здесь после побега с острова Эльба. Рассказываю Taдеушу о пребывании Наполеона на острове, о ста днях и Ватерлоо. Пожалуй, лучшее описание битвы — у Стендаля в «Пармской обители». Простые предложения, обычные слова, а все вместе настолько проникновенно и образно, что невозможно «не участвовать в ней». Когда я это читал, то принимал участие в битве и отступал. Дорога Наполеона проходит через долину реки Вар. Едем час, и горы с обеих сторон сжимаются, въезжаем в Приморские Альпы. После стольких месяцев широкого и безграничного горизонта чувствуем себя как в клетке. Горы нависают со всех сторон, давят; нам тесно и неудобно. Собственно, мы поднимаемся в гору; но подъем настолько мягкий, что почти незаметный. Ощущается он только в икрах и в бедрах: мышцы вздулись, проступая сквозь кожу. Дорога местами вырублена в склоне, внизу река, с другой стороны — горная стена. Я так давно не был в горах. Проезжая под тенистой каменной стеной, по которой сочится вода, я с удовольствием заезжаю в холод и запах влажных скал, смешанный с запахом невидимых елей. Долина — то узкая, то расширяется, зеленые склоны пастбищ и засеянные поля сменяют друг друга. Здесь — ущелье не шире 30 метров, там — обширные зеленые пространства. Дорогая прекрасная, и в конце концов Тадзио со знанием дела заявляет: «Знал Наполеон, какой дорогой возвращаться».

Едем медленно. Горы сильно отличаются от Татр. В Татрах тесно, толчея вершин. Татры подобны подушечке, плотно набитой булавками. А тут — огромный массив, просторный и мощный. Место, где долина расширяется, кажется целой страной. Переход от моря к горам настолько внезапный, запах ветра настолько другой, что порой не хочется верить, что в 20 километрах отсюда есть море, пальмы и пляж.

После обеда мы располагаемся у дороги и полдничаем. На десерт у нас белый виноград, сорванный чуть выше в кряжистом винограднике. У него совершенно другой вкус, чем у винограда с низин; твердые и маленькие ягоды, освежающе кислые и покрытые таким пушком, будто внутри их температура ниже нуля. Солнце греет нежнее, и горы вокруг тонут в голубоватой, уже осенней дымке. Везде пусто. По пути мы встретили всего один автомобиль и трех человек. Вздремнув, продолжаем путь.

Солнце уже цеплялось за вершины гор, когда мы доехали до Пюже-Тенье. Маленький городок, будто из «Питера Пэна»{101}. Здесь нет отдельных домов; все они друг с другом соединены, а то, что можно было бы назвать улицей, заканчивается внезапно перед большой прихожей: проходишь под сводом, а там продолжение той же «улицы». Впрочем, их трудно назвать улицами; скорее прямоугольные, кишкообразные, ромбовидные или треугольные дворы. Весь город фактически является одним домом и одним двором, и все находится «здесь»; ни об одном доме или магазине нельзя сказать, что он «там». Внутри — большие раскидистые тенистые деревья и много широких сводчатых ворот.

В одном из небольших магазинов «здесь» я купил джем. В Ницце о джеме можно только мечтать. Остатки прежней Франции теперь купишь только в небольших селениях, отдаленных от железной дороги. Нет бензина и автомобилей, нет и товаров. Отсутствие автомобиля парализует всю цепочку поставок. Крупные города голодают; десятки меньших поселений не испытывают недостатка ни в чем, хотя и они перестали получать продукты из деревни. Теперь видно несовершенство железнодорожной сети Франции. Если, например, в Германии, Бельгии, Австрии железные дороги действительно представляют собой замкнутую прямоугольную сеть, то во Франции — это незаконченная паутина. Париж — логово паука, и от него расходятся нити рельсов к большим городам, почти без поперечных звеньев. Есть большие линии с разветвленной звездной системой (Париж — Бордо, Париж — Страсбург, Париж — Марсель и т. д.), а между звездами лежат сотни мест, доступных только благодаря отличным Routes Nationales I и II категории, routes départementales и, наконец, routes communales[155], в основном превосходные и отнюдь не второстепенные. Дорожная сеть настолько плотная, что иногда, глядя на карту, хочется сказать, что это просто перебор. К каждой дыре можно подъехать с пяти сторон. Да еще по ТАКИМ дорогам!

Там, где нет железной дороги, еще есть джем, консервы, шоколад, сгущенное молоко, словом, douce France[156]. Но и она скоро исчезнет. Мы же обещаем себе воспользоваться всем этим здесь, в горах, потому что тут не было беженцев и железная дорога не петляет по окрестностям. Едущему рядом Тадеушу я рассказываю об экзотике Франции. Франция экзотична. Странная страна. Например, в Париже, начиная с пятого этажа и выше, в старом и никогда не ремонтированном жилом доме освещение осуществляется с помощью керосиновых ламп, пища готовится на спирту или на древесном угле. Унитаз и вода в коридоре или на лестнице. По-французски «комфорт» часто означает унитаз в квартире (а не на лестнице!), а квартира с ванной считается роскошной; арендная плата за комнату с ванной и плитой (так называемая студия) в два-три раза выше, чем у нас. Трубы центрального отопления и газовые трубы проводятся, как правило, поверху — просто прикрепляются к стене, и электрические провода тянутся поверху, прикрытые только деревянной доской. Система открывания окон не изменилась со времен Людовика Святого и рассчитана на крепкие руки средневековых рыцарей. Окна открываю всегда я, потому что у Баси не хватает сил. Дверных ручек вообще нет. Французскую постель, заправленную по всем правилам, невозможно проветрить, не приложив огромных усилий. Пыль из ковриков и одеял выбивают из окон соседям на голову. Хотя по закону от какого-то там года вообще ничего нельзя выбивать; разрешается только выносить ковер во двор и чистить его щеткой. Бумагу, банки, корки, пепел и окурки бросают на землю. Использование пепельниц ограничено. Железнодорожные вагоны грязные, и я никогда не видел в них крючков для верхней одежды. Ни на одном пальто, как мужском, так и женском, сшитом или купленном во Франции, нет вешалки, чтобы его повесить. Болты, винты, гайки во Франции не стандартизированы. На наших велосипедах все гайки разные, на моем велосипеде одни, у Тадеуша — другие, потому что у нас велосипеды разных марок. В результате купленный нами восьмикалиброванный ключ отвинчивает лишь одну треть всех гаек. Теперь я понимаю, почему французский гаечный ключ называется французским. Он отвинчивает любую гайку, что при миллионах гаек во Франции просто необходимо. А поскольку невозможно, чтобы во Франции такой ключ назывался французским, он называется английским. То же самое с французской собакой, которая здесь называется un chien anglais[157]. Врачи с пренебрежением относятся к больным, и медицина здесь такая же «профессия», как и любая другая. Когда наша консьержка в субботу сломала руку, несмотря на ее связи, доктор П. не смог ей ничем помочь, и пришлось ждать до понедельника, потому что samedi et dimanche on ne travaille pas[158]. Таких грязных коров, как на здешних фермах, и такой грязи, как в здешних деревнях, я почти не встречал у нас. Я работал на большой оборонной фабрике (5000 рабочих), где о научной организации труда только слышали. Может, потому, что она была une usine nationalisée, то есть национализирована. Всем всё равно. Бухгалтерия велась таким образом, что ошибки любого рода считались не только возможными, но прямо-таки неизбежными. Результат: при каждой зарплате было в среднем 3000 (прописью: три тысячи) жалоб. При исправлении ошибок снова ошибались. Поляки сразу поняли, какие это дает возможности, и после каждой зарплаты они возвращали свои feuilles de paye[159] — «на всякий случай». И часто им доплачивали, справедливо или нет. Богдан, удивительный варшавянин, которого Тадзио в шутку называл «дитя помойки», говорил мне всегда: «Пан Б., у них зарплата как государственная лотерея». Может, на заводах «Ситроен» или «Сомуа»{102} было лучше. Не знаю; знаю, как было у нас. Люди, замечавшие подобный беспорядок, говорили, как правило, то, что говорили все: «Да, но в целом во Франции все работает». Работало из-за денег и богатства; французы могли позволить себе беспорядок. И был мир. Разразилась война, и все лопнуло, как дождевой гриб. Деньги в таких случаях не помогают. Великолепная Франция рухнула быстрее (относительно) и позорнее, чем нищая Польша. Захотят они это признать? Будут ли они искать вину в себе, а не в обстоятельствах, в «предательстве», «потому что Америка не помогла», в других?

Говоря об этом Тадеушу, я пытаюсь одновременно учить его ПОНИМАНИЮ; тому, что если ЗДЕСЬ это так, то вовсе не обязательно, что У НАС было лучше. Терпеть не могу «а у нас» и «культуру», которая жене полковника не могла позволить жить в гостиничном номере со «встроенным» биде (это, как правило, лучшие номера) и заявить с возмущением, что «я в публичном доме жить не собираюсь». «Экзотика» Франции также имеет значение. Вопрос: какие «недостатки» являются спасительными для культуры? Когда я закручиваю или отвинчиваю разные гай-ки, я жутко матерюсь — это правда; но в то же время я думаю, я ДОЛЖЕН думать о том, что эти гайки были созданы людьми, а не машинами. Впрочем, велосипеды отличные, пожалуй лучшие в мире. Даже в велосипедах есть что-то от Франции.

Палатку на такой местности не разобьешь. Вар течет по широкой долине, влажной и холодной. Проезжаем мимо фермы, я замечаю сарай с соломой. Можно было бы отлично выспаться. Подъезжаю к дому, здороваюсь с хозяином и прошусь переночевать. Довольно сдержан, но соглашается сразу. По акценту слышно, что он не француз. В дальнейшей беседе спрашиваю, откуда он. Испанец, я в свою очередь говорю, что я — поляк, и его кажущийся холод исчезает, он сразу приглашает нас в дом. Здесь мы знакомимся с другими членами семьи. Мать, пожилая женщина, торжественно приветствует нас, а когда мы поочередно целуем ей руку, моментально выпрямляется и начинает вести себя как настоящая une grande dame[160].

— Господа, садитесь, пожалуйста, вы, наверное, устали; может, вина? Простите, должна вас покинуть, мне нужно следить за огнем, я делаю запасы на зиму.

Я предлагаю пойти вместе, и мы выходим. Во дворе под двумя котлами горит огонь; в котлах толстые бутылки из-под шампанского, обмотанные пузырем или закупоренные и перевязанные проволокой. В них заготавливают на зиму помидоры, горошек, зеленую фасоль. У котлов мы знакомимся с обеими дочерьми — 17- и 15-летними Инес и Ангеликой. Обе красивые, с большими черными глазами, стройные. Тадзио сразу начал расшаркиваться и нести чушь, тем более что обе девушки вели себя просто великолепно. В них чувствовалось некое достоинство и светские манеры, совершенно не сочетавшиеся с босыми ногами и старой одеждой.

Мы беседовали, и порой трудно было поверить, что я разговариваю с бедными, оборванными крестьянами. Дочери очаровательно естественны, ничуть не скованные, свободные, привлекательные. Речь шла о школьной программе и о французах. И снова то, что мне доводилось видеть много раз: иностранец, давно живущий во Франции, смеялся над французами и даже презирал их. Француз ленивый, не умеет работать. Что-то вроде презрения здоровой особи к болезненному и слабовольному человеку. Большая доля снисхождения, вытекающая из ощущения собственной силы и расторопности. Дочери смотрели на нас немного с удивлением — поляки. Они читали об обороне Варшавы, о Вестерплатте, о том, как вели себя поляки на местном фронте. Алькасар и Вестерплатте создали духовное родство. Как будто разговор за чаем у господ X или Y.

Инес помогала нам готовить ужин, а Тадзио превзошел самого себя, изображая неуклюжего беспомощного парня. Он закатывал свои голубые глазки и смешил девушек. Для нас двоих был накрыт столик — семья ела отдельно. К ужину пришел их сын, красивый молодой испанец, работающий рядом на кирпичном заводе. Перед едой вся семья помолилась. После ужина мы еще долго разговаривали, и около одиннадцати часов мы с Тадзио пошли на сеновал после долгих и изысканных извинений со стороны отца, что он не может предложить нам более удобный ночлег. Мы бедны, — говорил он, будто немного стыдясь. Земля здесь неблагодарная и требует много работы. Но он работает там, где французу было trop difficile[161].

Тадзио ворочался на соломе и наконец не выдержал:

— Ендрусь, может, мне прогуляться под окном Ангелики. Испанки умеют ценить поляков, пленясь Тадеуша речами…

— Откуда ты знаешь «Альпухару»{103}?

— В армии пели… А младшая — просто конфетка. Ой, ласкал бы, целовал бы… Можно было бы здесь остаться дня на два…

— Спи, Альманзор варшавский. Спокойной ночи.

##### В горах, 18.9.1940

Мы спали на открытом воздухе, у сарая была только крыша. Как подводные лодки, мы нырнули в солому и выставили только перископы носов. Тепло. Я проснулся на рассвете. Светало. Звезды были бледные, от реки шел туман и расплывался по пастбищам. Воздух был как родниковая вода. Я проглотил несколько огромных глотков и снова уснул.

После завтрака мы поехали дальше, провожаемые всей семьей. На дорогу нам дали молока и яиц. Денег не взяли и оскорбились бы, если бы я попытался настаивать. Инес и Ангелика долго махали вслед.

В нескольких километрах от фермы дорога разветвлялась: налево — дорога Наполеона на Динь, направо — Великая альпийская дорога на Барселонет. Поворачиваем направо. Дорога все больше поднимается в гору. Солнце и жара. Еще Морские Альпы, но все более могучие. Это как заплывать далеко в море: у берега волна короткая, острая, нерегулярная, дальше она все длиннее и выше. Так и с горами. Вар сужается, иногда его трудно обнаружить среди больших валунов на дне долины. Узкая, отлично асфальтированная дорога закручивается в серпантин, и нам приходится слезать с велосипедов. Медленно идя в гору, разговариваем. Тадзио тараторит без умолку, рот у него не закрывается. Я чувствую, что мы подходим к высокому перевалу, под которым лежит маленькая деревушка Ла-Салетт, похожая на cкопление собачьих будок. Начинаем спускаться. Бешеные серпантины, местами длинные тоннели. Это уже действительно высокогорная езда. Ослепленные солнцем, мы влетаем в совершенно темные тоннели и слепнем. Ориентируемся только на светлое пятно в конце тоннеля. Дорога похожа на трассу сложнейшего скоростного спуска. Из тоннеля она выскакивает на склон, несколько крутых серпантинов и снова тоннель, как ворота. При этом развивается совершенно невелосипедная скорость — до 60 км/ч. Так мы влетаем в городок Гийом. Он лежит на дне долины среди гор, освещенный южным солнцем, с прилипшими друг к другу домиками. Прислоняем велосипеды к скамейке, садимся и закуриваем. И уже не знаю, в который раз, глядя на эти домики, на людей, спокойно и неспешно идущих по узким улочкам, заходящих в магазинчики, я говорю себе: «Здесь я хотел бы пожить».

Начинается киножурнал, цветной мультфильм мечты: переменная годовая рента, как пропеллер самолета (на случай девальвации франка), три комнаты с кухней, много книг, очень много книг, немного хорошего спортивного инвентаря, зимой лыжи и Ницца под боком; тут снег, там пальмы, лимоны и апельсины, маленькие клементинки, ароматные и сочные, море… Как красиво можно было бы одурачить жизнь и судьбу… Иду купить что-нибудь поесть. Есть всё, люди здесь ЕЩЕ счастливы, время остановилось, как старый будильник: не идет, не звонит. К сожалению, его придется отнести к часовщику и установить на нем НАСТОЯЩЕЕ время. И тогда он пронзительно задребезжит… Нет, жизнь и судьбу «надуть» невозможно, как говорит Тадзио. Можно делать все, что угодно, и достигнуть максимум того, что судьба позволит иногда пощекотать пятку. Между безжалостными ударами, жестким мышлением судьбы и усилиями, марионеточным дерганьем человека — тот же диапазон, что между желанием обладать красивой женщиной и изучением спряжения слова amo[162]. Тадзио задремал на скамейке. Бужу его, и мы двигаемся дальше. Я уже знаю: для мира наступил период самоанализа и исповеди. После чего он будет дальше грешить. Если бы я был Богом, на сей раз я бы не отпустил миру грехи. Бог однозначно слишком добрый.

Дорога становится все тяжелее, и все чаще мы слезаем с велосипедов и идем пешком. Около пяти часов Тадзио пробивает заднее колесо. Решаем дальше не ехать и разбить палатку на маленькой полянке у обочины шоссе. Тадзио принимается за починку колеса, я готовлю. Дни становятся все короче, а горы сокращают их еще больше. Солнце рано прячется за горные вершины, окрашивая их в красный цвет. Мы уже, наверное, в настоящих Альпах. Мощные массивы сначала оранжево-желтого цвета, затем приобретают поочередно все оттенки кирпичного и в конце концов становятся кроваво-красными. Наступает чудесная ночь в горах, с особой тишиной; тишиной, словно внутри корпуса скрипки, «акустической» тишиной. На близлежащей ферме я одолжил охапку соломы, мы сидим у костра и разговариваем. Когда едешь на поезде или машине, живешь в гостиницах и тратишь деньги даже на разговоры с людьми, страну можно лишь увидеть, но не узнать. Узнать ее можно только тогда, когда в ней приходится жить, зарабатывать и считать каждую копейку.

##### В горах, 19.9.1940

Я беспокоился о погоде в горах, но пока обходится. День солнечный, сочный и свежий, как лимонад со льдом. Я уже забыл о море и полностью поглощен горами. Горы меняют движения, удлиняют шею (взгляд постоянно направлен вверх), и внутри что-то затвердевает. В горах больше чувствуешь себя мужчиной. Недавно скошенная полянка подстрижена под ежика, и на жесткой траве осели большие капли росы. Я выполз из палатки и, лежа на животе, прижался лицом к земле. Мокрая трава колола губы и веки; пахла землей, зеленью и девятью часами утра в горах. Я ощутил на груди холодок от промокшей ветровки и сел. Жевал шоколад с солнцем и затягивался сигаретным дымом, смешанным с утренним туманом. Наргиле в горах. От крыши палатки шел пар. Я отнес солому назад, здесь ее мало, и хозяин просил меня вернуть матрац. Какой-то зверь выпил приготовленное для нас вчера вечером молоко. Кофе пахнет дымом, а дым — кофе. Выдвигаемся.

Далеко мы не уехали, дорога стала невероятно круто подниматься в гору. На указателе надпись «Коль-де-ла-Кейоль — 17 км». Будем все время идти пешком. Шоссе на всем пространстве извивается, как змея, на которую наступили, и поднимается так круто, что нам приходится сильно упираться ногами, чтобы удержать велосипеды. После часа молчаливого восхождения мы взбираемся на второй этаж. У наших ног раскинулась вся долина Вара, и отсюда видно больше горных пиков. Зрение охватывает всё более широкие пространства; пространства, о которых у меня не было представления. Долина под нами — целая страна. Перед нами узкая лента дороги, на которой можно увидеть большие белые километровые столбики. Мы считаем — их еще тринадцать. Кажется, небольшие: 100-метровые отрезки. Я смотрю на все тринадцать километров. Учитывая время на отдых, нам предстоит подниматься еще часа четыре. Тадеуш не верит и утверждает, что за два часа можно добраться до вершины. Я уверяю его, что он едва дотащится до перевала. Двигаемся дальше. Тадеуш начал болтать, но быстро замолкает. Пот льется ручьями, склон южный, а дорога настолько крутая, что мы с усилием удерживаем тяжелые велосипеды. Мы идем, как роботы: медленно, размеренно, твердо. Через полтора часа от напряжения стучит в висках, я валюсь с ног. Икры ног дрожат, руки немеют от удерживания велосипеда. Отдыхаем.

Надеваем свитера и ложимся на траву. Пульс стучит у меня в висках, в ногах, в руках, под ложечкой — везде. Даже легкий ветерок здесь резкий — сечет и обжигает холодом голые ноги, несмотря на солнце. Мы едим шоколад с сахаром и хлебом. Массируем бедра и икры ног. Потом идем дальше. Проходим два столбика, еще пять. Иногда дорога вьется так круто, что, держа велосипед за руль, мы, чтобы его удержать, подставляем ноги под заднее колесо. Почти наклоняемся почти параллельно асфальту. Последние два километра самые сложные. Перевал висит над головой, и невозможно запрыгнуть на него одним прыжком. Уже не ноги, а нервы заставляют нас двигаться вперед. У меня в висках такой стук, что я прикрываю глаза, дыхание прерывается, и слышу сильные и быстрые удары сердца. Велосипеды съезжают назад, и, когда мы останавливаемся передохнуть, нужно держать тормоза. Еще километр. Совершенно неосознанно прибавляем шаг. Мы, наверное, похожи на двух рыб, извлеченных из воды и поднимающихся в гору. Последний километр осиливаем за 14 минут и выкатываемся на перевал. Наконец велосипед перестал убегать назад. Впереди большой гранитный столб. Граница двух департаментов: закончились Нижние Альпы. Ничего себе! Читаю дальше и не верю: «Коль-де-ла-Кейоль — 2326 м». И это только перевал, а не пик. Пики громоздятся над нами, вдали маячат итальянские Альпы, белея вечными снегами. На мгновение я забыл об усталости. Но дует холодный ветер. Солнце клонится к закату, и от чудовищных каменных стен и склонов тянет, как от ледника. Прислоняем велосипеды и наверх еще свитера и ветровки; капюшоны на голову. Прячемся в землянку, оставшуюся от французской армии.

В землянке тепло. Я достаю 500-граммовую плитку шоколада (так называемый большой блок), и мы съедаем по половине. Не знаю, ел ли я когда-нибудь более вкусный шоколад. Только в таких случаях можно почувствовать НАСТОЯЩИЙ вкус; вкус как он есть. Ноги мы задрали высоко на стену, головы на земле, едим шоколад. Потом курим. Мы покорили Кейоль, и нам хорошо. Так приятно быть молодым, иметь возможность безнаказанно мучиться ради удовольствия, мучиться без цели, ради радости жизни. Сидя сейчас в землянкe, я действительно понимаю Сотиона из «Олимпийского диска» Парандовского{104} и понимаю, что автор хотел сказать, передавая чувства Сотиона. Набиваем желудок шоколадом и, часик отдохнув, вылезаем из землянки. Солнце скрылось за горами, и стало пронзительно холодно. Стуча зубами, садимся на велосипеды. Едва тронувшись с места, я пробиваю переднее колесо гвоздем от военного ботинка. Чертыхаемся. Задубевшими от холода пальцами толком ничего не можем сделать. По голым ногам сечет льдом; налетел ветер, пронизывающий до костей, твердый, как тонущие в тени скалистые стены. Через двадцать минут начинаем спуск на велосипедах. От Кейоля до Барселоннета 30 километров. Дорога безумная. Ложимся на руль, зажимаем пальцами тормоза и начинаем падать вниз, летим со скоростью более 60 км/ч на прямых участках. Стрелка на спидометре доходит в такие моменты до 60 и упирается в ограничитель. Спидометр зашкаливает. Перед каждым поворотом скрипят тормоза, мы наклоняемся, лязг отпущенных рычагов на рулевом колесе, и велосипед прыгает вперед, будто у него есть мотор. На 30 метрах прямого участка едем со скоростью более 50 километров. После десяти километров такой езды руки у меня коченеют. Примерзли к тормозам. Ног не чувствую вообще; иссеченные ледяным ветром, они болтаются у седла, как инородный предмет. И только грудь под свитером мокрая: и от напряжения, и от эмоций. Почти до потери сознания упиваюсь скоростью, свистом ветра в ушах и танцами на поворотах. Только раз я посмотрел на передние вилки и на короткое мгновение запаниковал: что если вилка треснет. При такой скорости и нагрузке они вибрировали от крепления до оси колеса, вибрировали, как только что ударенный камертон. Ах, что там; снова прямая. Отпускаю тормоза, прыгаю сразу на 40, 50, 55, 60 и — стрелка опять замирает, и замирает дыхание в груди. Поворот, прыжок через мост на другую сторону реки, запах мокрых бревен, сложенных у дороги, смолистых и суковатых, темные врата короткого тоннеля. В тоннеле асфальт влажный, шины хлюпают по нему так, будто он смазан клеем. Пахнет плесенью и грибком. Внезапно увеличивается светлое отверстие в конце тоннеля, приближается, маячит серая лента дороги и падает вниз, в лес, в еловую зелень и сумеречную красноту стволов. Солнце здесь пробилось через какую-то щель и брызжет из нее, как пучок лучей из маленького окошка кинобудки. Экран красной зелени, а на нем мчится мой велосипед. Иногда, на долю секунды, замечаю свою тень. Когда она исчезает, мне кажется, что я ее обогнал и что она не может за мной угнаться. Поворот влево, потом вправо, снова на другую сторону ревущего ручья, вдоль каменной стены. Дорога начинает спускаться мягче, и через некоторое время мы влетаем прямо на рынок в Барселоннете. Я смотрю на часы, едва держась на ногах: 32 км за 43 минуты. Средняя скорость — 45 км/ч. Лица, руки, бедра и икры у нас совершенно синие, несмотря на загар. Пальцы настолько задубели, что мы не можем вытащить спички из коробки. Это, пожалуй, самый прекрасный день нашего путешествия. Но мы чертовски устали. Я чувствую это сейчас, стоя на рынке и куря сигарету. У меня дрожит рука и судорожно дергаются губы, будто я собираюсь расплакаться. Шесть часов восхождения и 32 км адского съезда. Тадзио говорит: «Этот день я буду помнить даже после смерти».

Барселоннет — небольшой и немного экзотический городок. Здесь Франция перемешана с Мексикой. Многие люди отсюда уезжали в Мексику и, заработав денег, возвращались обратно в родной город. Некоторые еще носят мексиканские шляпы, мексиканское чувствуется и в одежде. Трудно даже сказать — что. И двигаются иначе, чем французы. О Мексике мне рассказывает дед, который попросил у нас огня, чтобы раскурить растрепанную и неумело свернутую сигарету. У старика трясутся руки, и он не может ровно положить табак. Болтает с нами, громко чмокая. Говорит, что здесь есть такие, что еще до войны поехали в Мексику искать золото. Дедушка с таким вкусом курит сигарету, что мне хочется бросить свою и отобрать у него неуклюжую самокрутку. Захожу в несколько магазинов — еды в изобилии: мясные консервы, горошек, бобы и фасоль, джем, молоко, шоколад. В мгновение ока я трачу более 100 франков, и мы обеспечены едой сразу на несколько дней. Смеркается. Советуемся с Тадеушем, ехать ли дальше или разбить палатку сразу за городом. Нет, на сегодня хватит. В молодой роще, в паре километров от Барселоннета, останавливаемся на ночь. Долина здесь широкая, вокруг возвышаются мощные вершины. Убранство Альп совершенно не считается с местом, в нем чувствуется удивительная расточительность. Прелюдия Рахманинова, сыгранная на органе, — единственное сравнение, которое напрашивается, когда я смотрю на это царство исполинов. Татры — горы карманного формата. Наедаемся досыта и сразу же засыпаем.

##### За Гапом, 20.9.1940

Вечер вчера был холодный, мы надели на себя все, что у нас было, и готовили ужин в палатке, на спиртовке. Примерно в половине шестого утра мы проснулись как по команде. Тадзио крикнул: «Ендрусь, я замерз до смерти». Я вообще не мог слова произнести, потому что превратился в железный прут. Стальной слиток. Мне казалось, что остатки меня свились в клубок и сложились в районе диафрагмы, дрожа от холода, а все тело — другой я — стало неодушевленным предметом. Но я пошевелился; так шевелился, вероятно, маленький деревянный человечек, служащий художникам для того, чтобы передать движения ног или рук; их продают на улице Бонапарта в Париже. Налив в котелок вина, я бросил туда сахар, изюм и зажег спиртовку. Через некоторое время в палатке стало жарко, и мы благословили спирт. Мы пили горячее вино, обжигая губы, и почти сразу согрелись. Стало даже слишком жарко, потому что спиртовку я не погасил. Тогда мы вылезли из палатки. Вокруг был такой вид, что вместо того, чтобы двигаться для разогрева, мы застыли как вкопанные.

Небо, на котором еще сверкали звезды, розовело со стороны востока и через множество оттенков кирпичного, апельсинового и лимонного переходило в фиалковый сапфир. Все в долине было покрыто инеем, расшвырявшим крошечные огоньки, как миллиарды разбросанных бриллиантов; вершины гор, слегка порозовевшие, были обернуты полосами прозрачного тумана. Медленно поднималось солнце, рассыпая всё новые цвета. Одно и то же дерево, пик менялись, сбрасывали один наряд и надевали другой. Ели также меняли драгоценности, потому что расплавленный солнцем иней превращался в большие капли воды всех цветов радуги. Темная синева неба разжижалась, становилась еще более фиалковой, вплоть до голубой. Звезды гасли на глазах, и начинался день. Еще несколько исправлений, небрежных мазков кистью солнца, и картина закончена. Если красота всего побережья от Сен-Рафаэля до Монте-Карло была земная, осязаемая, сконцентрированная, то здесь она таяла и была бесконечной, недостижимой в своей завершенности, как слишком высокие звуки для уха.

Мы стояли так почти полчаса и снова озябли. Однако теперь стало пригревать солнце. Мы сидели перед палаткой, думая о завтраке. О, если бы кто-нибудь пожелал принести мне завтрак «в постель». Лень что-либо делать. И, кроме того, так трудно ждать и смотреть, как вода не желает закипать сразу, сейчас же, немедленно. С погодой нам везет; опять солнечный день. После завтрака еще 35 км вниз. Спуск значительно мягче, чем вчера, но мы съезжаем так же быстро. Дорога спускается вниз по широкой долине. По бокам огромные, удобно раскинувшиеся деревни и городки — рельефная карта в масштабе 1:1. На протяжении более десяти километров можно передвигать палец по ленте шоссе, остановиться в каком-нибудь bourgade[163] — вот тут направо, далее можно прокладывать маршрут, не вытаскивая карту из кармана. Весь этот вид напоминает мне картинки, нарисованные на тирольских часах с кукушкой, или альпийские литографии конца прошлого века.

В полдень мы останавливаемся на берегу реки, купаемся и едим. Солнце греет, взгляд теряется в вершинах. Меня охватывает типичная горная лень. Можно лежать часами, смотреть, грызть шоколад с изюмом, курить. Можно перестать быть человеком и стать одноклеточным существом, амебой или планктоном.

После обеда доезжаем до Гапа. Городок побольше Барселоннета. Еды — сколько душе угодно. Здесь находятся огромная фабрика сгущенного молока «Нестле» и множество лесопилок. Покупаю несколько банок молока с сахаром. Мы едим его с той же целью, с какой флейшеровский моряк Попай{105} ест свой шпинат. Есть здесь и спирт; сразу покупаю два литра, чтобы не готовить пищу на костре. Конечно, покупаю и большую коробку шоколада. Велосипеды мы оставили под присмотром хозяйки бистро и пошли прогуляться. Замечательные спортивные магазины с прекрасным оборудованием: отличные лыжные ботинки и лыжи. Я заходил «потрогать» и поговорить с торговцами. Они с удовольствием показывали мне всё и объясняли, хотя знали, что я ничего не куплю. Им нравилось, что я разбираюсь в товаре. Чуть не купил прекрасный испанский бурдюк для вина из кожи. Но он был слишком дорогой, и я с сожалением вышел из магазина. У меня темнело в глазах при виде рюкзаков с каркасом за 250 франков. Но я должен довезти немного денег до Парижа. На самом деле я со страхом думаю о возвращении; чем ближе, тем чаще. Подумаю об этом позже.

Прямо из Гапа мы едем на «Кол Байард» — 7 км. Подъезжаем уже к вечеру. Едем очень медленно. Мы собираемся оставить себе немного удовольствия на завтра и присматриваем место для ночлега. Выбираем лужайку у дороги рядом с небольшим ручейком. Небо покрылось тучами, горы исчезли в тумане, душно, жарко. Наверное, будет дождь.

##### За Ла-Мюр, 21.9.1940

Около десяти распогодилось, и жара стала совершенно невыносимой. Подъезжаем к перевалу Байард. Оводы искусали нам ноги. Перевал составляет 1230 метров. Почти такой же, как Турбач{106}. С перевала спуск; крутой, но длинный, с прямыми участками. На спидометре стрелка уперлась в 60 и зашкаливает. Я отчетливо чувствую сопротивление воздуха. Вдруг слышу стук и лязг; выпала одна бутылка со спиртом. Не остановился. Тадзио через некоторое время поравнялся со мной, обматерил бутылку и «все такие спуски на х…» и снова спрятался за мной. Мы устали от постоянных спусков. В ближайшем городке покупаю еще спирт. Мы стоим перед каким-то домом, к нам подходят два жандарма. Я был уверен, что они хотят проверить наши документы. Но они стояли и просто смотрели. Наконец один подошел и завел разговор: «Ну у вас и багажа». Я улыбаюсь. «А куда вы едете?» — «А Paris»[164], — отвечаю. «Oh, là, là — путь немалый. А у вас есть plaque de vélo?» — Это пластинка, свидетельствующая об уплате налога на велосипед. «Bien sûr»[165], — говорю я и даже не шевельнулся, чтобы ему ее показать. «Ну хорошо, — bon voyage!»[166] И они пошли дальше. Тадеуш долго смотрел на две черные фигуры на дороге и произнес несколько лестных замечаний в адрес всех «французских ментов».

Французский полицейский не всегда умный, порой даже глупый, ограниченный, но, как правило, добродушный и легкий в общении. Наш, польский, тоже не умный, но при этом злой и опьяненный властью. Смесь намного хуже. Редко наша полиция относилась к тебе как к человеку. Для нее польский гражданин был прежде всего личностью «якобы несудимой». Это «якобы несудимый» было специфически польским полицейским определением, которому, в принципе, нет соответствий в остальном мире. Ничего еще не доказано, о тебе мало что известно, но ты уже «якобы несудимый». Первый вопрос нашего полицейского, проверяющего документы: «Чем вы занимаетесь?» Если вы говорили «ничем», это воспринималось как издевательство, неуважение к власти — арест, а скорее, «следственное задержание». Во Франции, при нормальном контакте (например, проверка документов), ни один полицейский не задает таких глупых вопросов. Документы в порядке, круглая печать с «Республикой»{107}, и можно спокойно идти. С момента выезда из Каркассона сегодня в первый раз к нам подошел жандарм, и то пообщаться. Вопрос о plaque был только деликатным напоминанием нам (и, наверное, самому себе), что он все-таки выполняет обязанности стража порядка. О них можно говорить все, что угодно, но здесь чувствуешь свободу, остатки свободы, которая существовала в довоенной Европе во времена моих родителей. И законы, касающиеся иностранцев, ужесточились только десять лет назад. Интересно, в какой современной стране во время войны два иностранца могут так свободно болтаться сотни километров без контроля? О, douce France! Жизнь здесь легче и проще, а человек прежде всего человек. Так легко и приятно не интересоваться ничем, наплевать на всё. Трагично, что эти свободы, процветание, божественное je m’en fiche[167] стали также причиной их падения. Кто знает… Нет! Я этого никогда не смогу понять. Исключаю саму возможность…

Дорога становится трудной. То вниз, то вверх. Нужно слезать с велосипедов и толкать их вперед полчаса, потом несколько минут съезд, и снова в гору. Это более утомительно, чем одно длинное восхождение. Хотим еще сегодня проехать Ла-Мюр и завтра быть в Урьяже, под Греноблем. Там есть приют «P. C.K»{108}, и там находятся несколько соседей по «общей комнате» в Каркассоне. Может, нам удастся отдохнуть там пару дней после Альп. После обеда дорога такая же. Тридцать подъемов и спусков. И наконец гвоздь в крышку гроба — 6 км подъема до Ла-Мюр. Что делать — поднимаемся. Около восьми часов вечера мы в Ла-Мюре. Вечер холодный, и мы так устали, что еле плетемся по улицам. Я хочу купить мяса на ужин, мы останавливаемся у стены и осматриваемся. Мимо нас проходят две девушки, говорящие по-польски. Тадеуш сразу оживился: «Царица драгоценная, цветок сирени, польки, землячки родненькие, где здесь можно купить мяса двум убогим гражданам?»

Два «цветка сирени», румяные и полные (двойная сирень), хихикая, защебетали. А откуда? А куда? А как долго? А у тетки есть бистро, может, она вам что-нибудь продаст, у нее еще и магазин рядом с бистро. Тадзио уверенно взял инициативу в свои руки: «Краса Франции, веди — пойдем за тобой хоть в постельку (хи, хи, хи)», — и таким образом мы оказались в тетином бистро. Тадзио по пути втихаря делал наблюдения типа: «Стряпухи, клуши эмигрантские, ракеты (?), кулемы» и т. д. и т. п., но вслух очаровывал: «Что смеешься, цветочек ненаглядный, так нельзя, нехорошо…» — а мне вполголоса: «Ты посмотри, Ендрусь, на эти ноги, — только по дому ходить или грязь месить, а?»…

В бистро тети оказалось много поляков, эмигрантов. Пригласили нас к столу, пришлось разговаривать. Тадзио страдал, потому что, как и почти все поляки, приехавшие во Францию во время войны, он эмигрантов, по сути, не переваривает. Я это понимаю, но пытаюсь научить его воспринимать такой специфический элемент. Старый эмигрант остался в душе поляком и подтвердил это множеством доказательств, но телом, чаще всего подсознательно, он быть поляком перестал. С данной точки зрения можно говорить о совершенно особой национальности, эмигрантской национальности. Польский эмигрант — результат многих явлений и условий польской и французской жизни; коктейль, не всегда вкусный (зачастую его тяжело проглотить), приготовленный беспощадной судьбой. Кто эмигрировал во Францию? В основном неквалифицированные и необразованные крестьяне. Карьера такого эмигранта была, как правило, тяжелой. Замученный нищетой в своей стране, он садился в поезд с табличкой на шее, как скотина, ведомая на бойню; еще в Польше он подписывал письменное обязательство, продавая себя французскому фермеру или фабриканту на три года, и ехал. Во Франции работал у фермера за питание, проживание и 400–600 франков зарплаты в месяц. Одновременно он смотрел на французскую свободу и демократию, питался за одним столом с хозяином, год был слепым, через два года, познакомившись с другими, становился «умным», а через три года убегал из деревни в город, чтобы стать заводским рабочим. На заводе он брал в руки отвертку и напильник, с типичной для поляков сноровкой и смекалкой «хватал на лету» то, что от него требовали, и поэтому считался «квалифицированным слесарем». Теперь ему было плевать на весь мир. Оторванный от собственного государственного организма и гражданской дисциплины своей страны, он в то же время не жил так, как живет обычный французский гражданин. Отсюда свойственный каждому поляку своего рода эмигрантский анархизм, усиленный стилем местной жизни. Зарабатывал хорошо, денег на сардины и шампанское хватало, «здесь, знаете, не так, как у ВАС в Польше, знаете, здесь, знаете ли, эгалите и, знаете ли, либерте; здесь хозяин, знаете ли, ничего не скажет работнику, потому что его здесь уважают — вуаля, знаете ли!» В глубине души он остался необразованным, невежественным, бедным безземельным крестьянином, с тоненьким налетом более развитой цивилизации и уровня жизни, основанного на доступности того, что «знаете ли, у ВАС в Польше только у интеллигенции было — вуаля!». Доступность того, что в Польше даже для «интеллигенции» являлось зачастую роскошью, формировала его склад ума. Он становился умнее всех, становился паном, графом, все умел и все мог, и все было «потому что у ВАС в Польше». Концентрированная смесь того, что на самом деле представляет собой каждый поляк: смесь денатурата, шампанского и жидкой культурно-бытовой политуры. Есть исключения, особенно среди шахтеров — сплоченного и мудрого контингента в силу опасности их работы. Можно провести разделение: эмиграция и шахтеры.

Он забывает польский язык, уродует французский, вместо «да» говорит «si» или «wuj», и нужно прямо сказать, что в большинстве случаев до его разума дошли только отрицательные стороны французской свободы и французской laissez-aller[168]. Врожденное трудолюбие и интеллект позволяют ему недооценивать француза, менее сильного и выносливого. На фабрике я работал с эмигрантами, с нашими «из Польши» и с французами. Повидал многое. Наши «из Польши» вообще всех эмигрантов презирали, впрочем, взаимно. Сколько раз я слышал в раздевалке, как наш свысока поучал эмигранта: «Слушай, все страховки, оплачиваемые отпуска у нас были уже давно. Даже не начинай мне тут со своей Францией, ты ничего не знаешь, о чем с тобой говорить?» Тадзио, как правило, не смущается: «Чего я буду с вами спорить, если вы умнее. Говорите нормально, по-польски; что за „wuj“[169]? Вы мне не дядька и не родственник, я не понимаю, kompran pa[170]!»

Иногда страдание облагораживает, но, как правило, только тех, кто раньше не страдал. Тех, которые мучаются изначально, страдание облагораживает очень редко. Эмигранты страдали сначала в Польше, потом здесь. Когда во Франции начался кризис и большинство иностранцев уволили с работы, наш эмигрант переходил на пособие по безработице. Будучи безработным, он не платил за квартиру, получал пособие, а поскольку контроль за безработными, как и любой французский контроль, был довольно необременительным, безработный нелегально подрабатывал (халтурил). Тут починил печь, там покрасил квартиру, еще где-нибудь установил ванну или центральное отопление (поляки все умеют) и т. д. — в целом жил в большинстве случаев сносно. Отношение к миру: «И что ты мне сделаешь?» Правление Блюма{109} и более легкая жизнь во Франции, безработица, bricolage[171] — эти обстоятельства позволили ему делать то, что он считал нужным. Чтение левой французской прессы, совершенно демагогической, завершило его образование. Элемент, внешне непростой в обхождении, третий (после мужского и женского) пол Польши, внутренне, безусловно, гораздо более стоящий, хотя в целом и доверчивый, чем пользовалась наша политика, и многие из них стали атеистами польской государственности. Отсюда вечное «потому что у ВАС в Польше». Слишком часто их обманывали.

У эмигрантов в Ла-Мюре жизнь тяжелая. Работа ужасная. Почти все работают в здешних шахтах по добыче свинца. Заработная плата низкая, а времена такие, что не позволяют им освободиться от оков и найти более легкий или просто более здоровый хлеб. Мы говорим о Польше; восемнадцать дней обороны бедной Польши по сравнению с четырнадцатидневной прогулкой немцев по Франции вызывали у всех гордость. Почти никто из них не произнес вечное «потому что у ВАС», и в то же время я постоянно слышу «потому что у НАС в Польше». Но нашу «интеллигенцию» все проклинают, и, наверное, они правы. Отрыгнулась им наша интеллигенция мерзким жиром, когда они увидели прогорклые сливки после побега из Польши. Многие из них заметили в эмигрантах НОВЫХ ПОДДАННЫХ, новый народец в миниатюре, которым можно было управлять. Эмигрантское терпение подверглось серьезному испытанию. Однако от Польши они не отказались, хотя соблазн был большой: французы охотно принимали их в свою армию, несмотря на договоренности с правительством «Регины»{110}. Эмиграция сражалась, и сражалась хорошо.

Мы выпили пива и зашли в магазин тети. К нашим покупкам она бесплатно добавила две банки паштета и две плитки шоколада. Просто я вел себя естественно, по-человечески, и они были доброжелательны, совсем не «наглые» и не «высокомерные». Иногда у них неважно с логикой, потому что проглотили больше, чем могли переварить, но если кому-нибудь из них сказать, что он говорит глупости, и на хорошем примере (не надуманном) показать, что он несет чушь, он успокоится и будет слушать. Он любит слушать ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ речь. Начало темнеть. Мы вышли из бистро, шумно попрощавшись со всеми. Они даже предложили нам ночлег и, конечно, сразу же начали спорить между собой, у кого нам было бы удобнее. Я, однако, предпочел ехать дальше, чувствовал, что все закончилось бы чудовищным пьянством: мы с Тадеушем унюхали в бистро запах рома. Окружающее нас общество было таким громким, что два жандарма проверили наши документы, после чего вместе со всеми сокрушались о том, как мы доедем. В сумерках выехали из Ла-Мюре. Обширное плато простирается вплоть до Визиля. Туман ложится на луга, холодно и сыро. Через несколько километров, в темноте, мы разбиваем палатку прямо у дороги, рядом с несколькими кустами. Ночь чистая и почти прозрачная. Ужин готовим в палатке, после чего Тадзио немедленно засыпает. Я пишу при свече. Сверчки стрекочут, ужасный громкий жук ползает по крыше палатки. Я так устал, что не хочется спать.

##### Урьяж, 22.9.1940

С утра солнце. Мы проснулись рано, как обычно от голода. Первые слова Тадеуша: «Ендрусь, есть». Достаю шоколад, и, еще толком не проснувшись, мы медленно жуем. Потом сигарета, день начинается хорошо. Я иду за водой и молоком. Тадзио сворачивает лагерь. Мне нравятся мои почти ежедневные утренние прогулки. Я беру бутылки и, закутавшись в свитера и шарфы (утром уже бывает иней — осень), медленно тащусь по дороге, потом по проселочным тропам, заглядывая на фермы. Как правило, весь дом еще спит, и только хозяин суетится во дворе со всей свитой кур, уток и индеек. Они ходят за ним по пятам, ожидая, что он что-нибудь бросит. Я тихо стою за забором и наблюдаю. Между ними идет оживленная дискуссия. Хозяин говорит: Allez, allez, attendez[172], куры о чем-то громко кудахчут, утки со свистящим шипением ловят его за штанину, а индюки с видом директоров концернов, просматривающих утреннюю почту, небрежно огибая широкой дугой хозяина, заходят спереди. Ходят так, что мне кажется, будто у них руки в карманах, а в клювах — толстые сигары. Тишина, каждый звук четкий, ясный, ничем не нарушенный. Над лугами висит туман, трава блестит, а вокруг возвышаются огромные массивы гор. Образ проникает прямо в душу, вызывая полный восторг. Глядя на это, мне кажется, что некая пожилая, умная и красивая женщина говорит низким и ровным голосом, и каждое ее слово — полное, пережитое и до конца прочувствованное. А иногда в другом месте мне снова кажется, что это прекрасная, законченная и простая повесть настроений, как повести Бунина или К. Мэнсфилд, где ничего не происходит и в то же время уже столько всего произошло; где страницы пишутся не слева направо, а вглубь, вглубь без дна. И теперь я иногда останавливаюсь у забора или под деревом, смотрю, ни о чем не думая и выискивая в себе что-то, от чего звук, цвет, луч солнца, аромат и дуновение выигрывают еще больше. Я превращаюсь в инструмент и разрешаю на себе играть. В этом нет никакой экзальтации — такое же омовение души, как и омовение тела, и я испытываю то же удовольствие. В том и другом случае так чудесно и сочно чувствуется жизнь. Под холодным душем я всегда пью воду, которая хлещет мне в лицо, здесь, у забора, под деревом я пью жизнь. У каждого из нас своя коробка передач, но мало кто умеет ею пользоваться. Я обнаружил ее всего лишь несколько месяцев назад. Сначала я выключил задний ход, потом надолго застрял на нейтральной передаче, а затем стал «врубать» и другие скорости. Сейчас я еду на четвертой, на так называемой Schnellgang, то есть сверхскорости, которая вроде есть у больших «мерседесов». А может, я ошибаюсь? Может, не сам человек переключает передачи и выжимает сцепление? Может, это делает судьба? Иногда всю жизнь человек хочет выиграть себя для себя, а не может. Это лотерея с редким выигрышем. Самое страшное, наверное, когда человек постоянно проходит мимо, не замечая самого себя, постоянно ждет самого большого выигрыша, каким в жизни каждого человека, вероятно, является выигрыш самого себя для себя. Только тогда человек может стать настоящим выигрышем и для других. Настоящим, другие выигрыши — не настоящие. Моя бумага отсырела от тумана, и химический карандаш пишет так четко. Все из-за индюков. Они напомнили мне утреннюю почту, директоров концерна и меня, изогнутого в услужливом поклоне, под дверью. Я хотел там выиграть сам себя. Что за недоразумение… Трагическое!.. Фу…

Молока я не нашел, но ничего: у нас есть еще молоко в порошке. Отличное. Около десяти двигаемся дальше. Через час мы уже у края плато, и у наших ног — Визиль, лежащий внизу, на дне долины. Дорога напоминает винтовую лестницу в кухне: летишь, как с седьмого этажа, очертя голову. Я почти лежу. Асфальт недавно посыпали щебнем, и тот еще не утрамбовался. Я резко притормозил на повороте и задним колесом сделал настоящую христианию{111}. Камни разлетелись, как брызги снега, а Тадзио пронзительно крикнул. Въезжаем в Визиль. На рынке тихо и спокойно — воскресенье. Пьем пиво и едим печенье. Жарко и лениво. До Урьяжа всего 9 км. По пути нам нужно искупаться и побриться, чтобы выглядеть прилично, когда мы приедем в польский приют. Там, наверное, одна шляхта, а noblesse oblige[173]. После тщательного туалета за Визилем мы празднично одеваемся: белые шорты, синие футболки. Урьяж — небольшой летний курорт, виллы, пансионы — легкие Гренобля, расположенного в 10 км. Зелень и горы. Польский приют находится в одном из больших отелей. Мы не сразу едем туда. Сначала садимся в парке, чтобы остыть, жара тропическая. Мимо нас проходят три дамы: одна пожилая, в длинном газовом платье, две другие молоденькие и такие же элегантные. В руках полевые цветы, изящно уложенные. «Na głowie liliowy wianek, w ręku zielony badylek, Przed nią bieży baranek, a nad nią leci motylek…»{112} (по памяти). Говорят, конечно, по-польски. Мы здороваемся и спрашиваем, где находится гостиница «P. C. K.».

— Вот, сразу налево, вы, наверное, новые постояльцы… Добро пожаловать, добро пожаловать…

— Нет, мы проездом. Хотим навестить друзей.

— Ах вот как. А куда вы направляетесь?

— Мы едем в Париж. Возвращаемся, там…

— Что? В Париж? К немцам? Пр-ре-едатели! Зося, Хеленка, идем! С этими господами не о чем разговаривать…

И ушли, жертя вопками.

Тадеуш побагровел и прошептал что-то о старых… и что мы еще посмотрим, кто предатель. Я сжал кулаки. Тадзио: «Видишь, как с тобой красиво поздоровались? От всего сердца, по-польски, за деньги Красного Креста…» Я успокаивал его как мог и готовился к другим сюрпризам. Я их уже немного знал. Жена полковника в Париже подделывала талоны на бесплатные обеды, а когда я однажды ее застукал, ничего не подействовало. Через три дня она делала то же самое, и был скандал, потому что во второй раз я ее не простил. Пани… воровала мандарины, пани… утверждала, что опять зря потратила деньги на метро, потому что сегодня кровяная колбаса на обед — «вы меня всегда предупреждайте, когда будет кровяная колбаса». — «По телефону или по пневматической почте?» — спросил я насмешливо. Она поняла. И в то же время мне было стыдно перед Тадеушем. Это же моя семья…

Наконец мы подъехали к гостинице. У меня было впечатление, что я в пансионате в Закопане. Кроме наших трех соседей из Каркассона, здесь оказалось еще несколько инженеров. Общество важное, надменное, элегантно одетое, накрахмаленные воротнички, одежда как с иголочки, одним словом, изысканно. Наши соседи из Каркассона, Ц. и С., едва соизволили поздороваться с нами и сразу исчезли, потому что собирались играть в бридж с господином директором и с господином консулом — их уже ждут в холле. Один добродушный Стефан Холуй был нам рад, помогал распаковывать велосипеды и обещал найти комнату для ночлега. Потом отвел нас в сторону и говорит в сердцах: «Вы понятия не имеете, что это за банда. Здесь, где все должны как-то стараться жить, где каждый должен иметь мало-мальскую обязанность, — постоянные скандалы, потому что вся интеллигенция, господа начальники, инженеры и другие отказываются, например, чистить картошку, когда подходит их очередь, и хотят, чтобы это делали рабочие и солдаты. В столовой некому обслуживать, наши ПАНИ не хотят, чтобы их дочери занимались ТАКИМИ вещами, они НИКАКИЕ не горничные, а ДЕВУШКИ ИЗ ХОРОШИХ СЕМЕЙ, и поэтому подают на стол ДОБРОВОЛЬЦЫ мужчины, а „девушки из хороших семей“ даже пальцем не пошевелят. Высшее общество ходит на экскурсии, играет в волейбол, до поздней ночи в бридж, а когда я однажды пришел на обед в ветровке, мне сделали замечание, что к обеду я мог бы надеть пиджак. Ну а вы ведь знаете, что я все вещи потерял во время бегства из Парижа. Если человек хочет попасть в такую гостиницу, у него должна быть рекомендация, не так легко получить ордер. Решают это различные директора отделений „P. C. K.“ в Виши, Лионе и Тулузе. А на все это смотрят люди, которых заставляют чистить картошку вне очереди, потому что они простые люди, а не шишки. Á propos, переоденьтесь и не щеголяйте в шортах, здесь так „не принято“, и вы можете настроить против себя директора приюта».

Вот вкратце картина, которую нарисовал нам Стефан, инженер, но и человек. Я ответил ему, что собирался отдохнуть здесь два дня, но раз такое дело, завтра поедем дальше. Во мне все кипело. Нет, люди этой категории должны исчезнуть. Их надо вытравливать фумигаторами «Cimex». Ничему они не научились и сидят на государственном обеспечении, продолжают дуться, задирать нос, помыкать людьми «низшего сословия» и презирают «грязную работу» на кухне. Девушки, барышни из хороших семей, с сигаретами в зубах, в чулочках, волейбол, флирт, прогулки. Насколько мне ближе ces demoiselles[174] из парижских нехороших семей… Бридженутая, тупая, бесчувственная, позорная орда. У меня сразу возникло желание сбросить несколько старых цветочных горшков на головы этих господ, когда я смотрел на них из окна комнаты Стефана. Чувствую, что сейчас Стефану так же стыдно, как было мне, когда я успокаивал Тадеуша. Сидят там внизу, играют в карты, и, вероятно, каждый из них произносит вечное «до чего мы дошли». В том то и дело, что ни до чего, и никогда ни до чего не дойдете. С таким менталитетом…

После долгой возни нам дали комнату только благодаря тому, что Стефан деликатно ее выпросил. Было много сомнений и вопросов «кто такие», но, убедившись в том, что мы «из этих» (это обо мне; а что было бы, если бы «из других»), господин адвокат, нынешний директор приюта, согласился. Стефан хотел еще спросить про ужин, но я отказался от этого удовольствия. Мы с Тадеушем пошли в ресторан. Возвращались мы вечером. Отель «Бассет» был освещен, играли в бридж, а ПАНИ ходили с МОЛОДЕЖЬЮ по саду, искоса поглядывая на нас. У меня было желание предложить им поцеловать меня, но только через лепесток розы с клумбы. И кто знает, сколько нашлось бы желающих, если бы я пообещал по 100 франков за поцелуй. Деньги они любят, и многое сделают за деньги. Естественно, тихо и аккуратно, чтобы никто не знал.

##### 23.9.1940

Мы спали на одной кровати, довольно тесной, и нам было неудобно. Тадзио ругался, хотел ночью идти в парк и ставить палатку. Утром мы вскипятили молоко на спиртовке и позавтракали в комнате Стефана. День солнечный и жаркий. Сразу после завтрака мы стали быстро собирать вещи, чтобы убраться отсюда тихо и незаметно. Но среди равнодушных господ консулов, адвокатов и других титулов разлетелась новость, что мы возвращаемся в Париж. И если вчера на нас не смотрели и не здоровались (предатели!), то сегодня все время кто-то из них отводил меня в сторону, как кавалер, приглашающий незнакомую барышню на танец, такой милый и покорный, извинялся «за дерзость», одним словом, пряники с лакрицей, потому что: «У меня к вам большая просьба. Я уехал с женой из Парижа только с небольшим чемоданчиком, а наши два чемодана остались в гостинице — вот адрес и доверенность. Может, вы могли бы переслать мне их сюда». Или: «Вы знаете, у сторожа здания (уже подсовывает мне готовую записку с адресом), где я жил, хранится моя бекеша и каракуль жены». Пришли ему это. Другой отвел меня в сторону и после множества заклинаний, что «мне же вы не откажете — ах, простите, забыл представиться — я консул из… (чтоб пропасть тебе, собаке) — так вот, у меня здесь автомобиль (tiens, tiens), и я хотел бы его продать, но не могу сделать это без свидетельства о купле. Я купил его у господина М. — француза (а когда?) — он живет на улице… он вам выдаст свидетельство, и вы мне его пришлете…». Дела, делишки, «вы должны как-то это устроить, я без гроша, и вы видели условия, в которых мы здесь живем». Я равнодушно смотрел на горы, думал о благотворной функции Тарпейской скалы{113} и сухо ответил, что условия довольно сносные и лишь бы хуже не было. И все время думал, знают ли они, что значит быть в трудных условиях. Наконец Тадзио упаковал оба велосипеда сам, потому что меня все время оттаскивали в сторону, просили, конечно, в тайне от других. Один совершенно онемел, когда я на его слова: «Я хорошо знал вашего дядю» ответил: «Ну и что?» Он потерял дар речи. Я знаю, что поступил некрасиво, но я отказал всем: нельзя ничего перевозить через демаркационную линию, а у меня самого много компрометирующих вещей (хотя бы эта тетрадь — как я ее перевезу?). Мне очень жаль, но я вынужден отказать. Если бы кто-нибудь подошел и просто сказал: «Знаете, все можно вынести, но я хотел бы порадовать жену — она так любила свои меха… Если бы вы могли, то очень прошу, если нет, ничего страшного…» — я бы помог без колебаний. Но они считали, что человек обязан рисковать из-за них, потому что они всё еще что-то там из себя представляют и не хотят понимать, что всё в ПРОШЛОМ. Ты должен сделать это для него, он на это рассчитывает, потому что наряду с теми долларами, что у него есть, и выпрошенными пособиями его запас увеличился бы. Можно еще три месяца курить «Честерфилд», отдавать белье в стирку, побираться и жить за счет Красного Креста, а на собственные средства держать фасон и продолжать резаться в бридж, подавать в суд за оскорбление чести, ни капли ее не имея. Если естественность — всего лишь поза, по словам Уайльда, то в любом случае это поза наиболее естественная. Этой позы нам не хватает во всем. Нас не любят, часто просто не переносят именно за ее отсутствие.

Отстали, и я почти уверен, что теперь они друг перед другом будут задирать носы. «Вам отказал? А мне обещал уладить…» И будет ходить, будто он на одну ступень служебной лестницы выше. Этот приют напомнил мне остров Святой Елены. Только на острове Святой Елены был один Наполеон, две дамы и дюжина придворных, пожирающих друг друга, а здесь каждый мнит себя Наполеоном — не меньше. И так же как Наполеон, постоянно возвращается к своему Ватерлоо и в голове выигрывает навсегда проигранную битву. Кто знает, не сделали ли они меня агентом гестапо. Ведь если ты не окажешь им услугу, если их это не «устроит» (одно из самых мерзких, гадких слов), они немедленно выльют тебе на голову ведро помоев. Уезжаем отсюда с настоящим облегчением.

После получаса езды по долине въезжаем в пригород Гренобля. Положение о выдаче продовольствия по карточкам ощущается все больше, а в местном департаменте (Изер) оно вступило в силу со вчерашнего дня со всей беспощадностью. Пришлось каждый кусок еды, которую я покупал перед въездом в Гренобль, добывать уговорами, шутками и болтовней. Мне это удалось, и я даже выторговал две плитки шоколада, которого официально нигде нет. Гренобль — милый город, окруженный горами. Приятные бульвары над рекой Изер. Мне снова захотелось стать студентом и учиться в Гренобле. Мы поездили по городу, выкурили по сигарете, сидя на скамье над Изером, и поехали дальше. При выезде из города жандарм проверил у нас документы. Тадзио, раздраженный пребыванием в Урьяже, произнес длинную речь, обращенную к жандармам, копаясь в своем кошельке. Естественно, по-польски. Начал с того, что только и дел «вам бумаги показывать. Смотри, чтобы я тебе кое-что другое не показал, кусок ты детектива. Вместо того чтобы спокойно ехать, человек должен для такой утиной задницы все кишки из кошелька вытаскивать и смотреть, как провинциальный хлыст радуется, что видит людей, которые в Париж едут. На, читай, черная ты неприятность!» — и сует ему под нос все документы. Не знаю, как удержаться от смеха, тем более что жандарм на каждые три слова Тадеуша отвечает снисходительным oui и весь букет варшавских цветов воспринимает как объяснение. Прощается с нами вежливым bon voyage. Тадзио ворчит все время и вообще после польской гостиницы никак не может успокоиться. У него плохое настроение. Молчит. Потом подъезжает ко мне.

— А ты, если бы стал министром, продолжал бы говорить мне «ты» и разрешил бы, чтобы и я обращался к тебе на «ты»?

Признаюсь, я был удивлен и некоторое время молчал.

— Для начала я никогда не буду министром.

— Почему? Ведь у тебя есть образование. Ты мог бы стать…

— Не морочь мне голову. Ты знаешь, что такое политика? Один великий французский писатель, Поль Валери, сказал, что сначала политика пыталась предотвратить, чтобы люди вмешивались в то, что их касается, а потом принуждала людей принимать решения о том, в чем они не разбираются. Оставь меня в покое.

Тадзио смеется. Французское esprit[175] понимают Тадеуши всего мира. Но он не сдается.

— Ну а если бы ты стал министром, говорил бы мне «ты» и я мог бы обращаться к тебе на «ты»?

— Да, наверное. (Я люблю быть с самим собой откровенным и чувствую, что не совсем в этом уверен. Поэтому добавляю «наверное», чувствуя, как все-таки сильно воспитание в определенной среде.)

— А ты заметил, как смотрели на тебя инженеры нашей фабрики, когда я говорил тебе «ты»?

Я ничего не заметил, но понимаю, что Тадзио заметил.

— Я не заметил, но ты же знаешь, что меня это мало волнует.

— А я боялся, что тебе неудобно, и там, в приюте, собирался говорить тебе «пан». Только это как-то к тебе не подходило. Ендрусь, скажи, тебе было неудобно?

— Абсолютно нет; и я тебя уверяю, что если бы ты это сделал, я дал бы тебе в морду со словами «знай пана».

Сразу за Греноблем видим первый указатель с надписью «Париж — 550 км». Уже близко. Обедаем под этим столбом. Мы устали, и нам не хочется крутить педали. Дорога опять гористая. Не доезжая нескольких километров до Лез-Абре, разбиваем палатку в густой роще, сделав подложку из сухих листьев. Неподалеку ферма, и под вечер я иду туда за водой. Небо облачное, но тепло. Полная тишина. Скрип калитки на ферме такой громкий, что я невольно вздрогнул. В избе горит керосиновая лампа, и в ее свете склонились две головки детей, делающих домашние задания. Они усердно пишут в тетрадях и скрипят перьями. Их мать встретила меня спокойным bon soir, monsieur[176], как будто давно меня знала. Обратилась к детям: «Поздоровайтесь с месье». Мальчик и девочка встали, посмотрели на меня большими глазами с детских портретов Мариэтт Лидис{114}, сказали bon soir, monsieur и сели обратно. Хозяйка, видя, что я в шортах, не спрашивая, принесла четыре яйца и молоко. Молодая, красивая, говорит спокойным, меланхоличным голосом, размеренным, как тиканье часов. Муж в плену, она одна на всем хозяйстве. Дает мне полное ведро воды. Ведро принесу ей завтра утром. Уже почти темно, колодец скрипит, она говорит тихо и монотонно, красивая и печальная, как этот вечер. Я хочу перестать чувствовать, перестать думать, хочу быть тишиной — как все вокруг.

Медленно возвращаюсь к нашей роще. Тадзио суетится, напевает. Мы готовим ужин. В деревьях иногда с шумом взлетает разбуженная птица; насекомое, ползущее по сухим листьям, шуршит на десять метров вокруг; вода в ковшике начинает поигрывать.

##### Бур, 24.9.1940

Погода еще держится. До Бура осталось около 100 км, и на самом деле можно было бы добраться туда еще сегодня. Увеличиваем среднюю скорость до 18 км/ч и жмем на педали. Помимо солнца и погоды, это совершенно другая местность. Не жарко, не так ярко, цвета другие. Чувствуем, что мы проехали французский экватор: юг закончился, и начинается другая Франция, влажная и холодная. Виноград кислый, и время сбора еще не наступило. Над полями, в воздухе, повсюду осенняя печаль, которой на юге я совершенно не испытывал. Видимая справа горная цепь Альп удаляется и исчезает в тумане.

Завтра мы могли бы быть в Шалоне, и нас охватывает беспокойство. Пропустят нас немцы или нет? Тадзио утверждает, что у него отличное предчувствие: «Какое им дело до такой шантрапы, как мы. Пошпрехаешь с ними, вежливо поклонимся, скажем „на Париж“, точно пропустят». Примерно в час день стал серым и пасмурным. Обедаем у дороги, на десерт едим белый виноград, кислый, как уксус. Вообще все как-то кисло, холодно и сыро. Дорога монотонная. После обеда берем более резвый темп. По пути к нам цепляется молодой парень, хорошо одетый, он все время «сидит на заднем колесе у Тадеуша». При подъемах в гору обгоняет нас благодаря механизму переключения передач, но на ровных участках мы догоняем его, и он снова сидит у нас на колесе. Решаем его помучить и увеличиваем темп. Он подъезжает ко мне и говорит:

— Ну вы чешете, да еще с таким багажом.

Я начинаю с ним разговаривать и рассказываю, откуда мы едем. Он был у бабушки и дедушки в деревне и теперь возвращается в Бур. Две недели назад он сдал экзамены на аттестат зрелости и хочет поступить в институт лесного хозяйства. Интеллигентный мальчик из французской буржуазии. Я расспрашиваю его о выпускных экзаменах, о латыни, о греческом. «Вы изучали Тацита? А Ливия?»

— Вы тоже сдавали экзамены на аттестат зрелости? — спрашивает он, немного удивленный.

Я говорю ему, что у меня есть и аттестат зрелости, и études supérieures[177]. Он оживился еще больше. Мы говорим о его экзаменах с полным знанием предметов. Он рассказывает, что по истории у них была очень актуальная тема, вероятно продиктованная оккупантами: «Роль Англии в устремлениях Наполеона». Идея состояла в том, чтобы показать, что Наполеон хотел объединить Европу, но Англия, отвратительная и вероломная Англия, не допустила этого. Он признается, что все немного боятся, потому что об Англии писали как о единственной стране, которая благодаря упорной, холодной выдержке и самоотверженности могла противостоять Наполеону и разбить его в финальной игре. Я не читал газет и не слушал радио; сейчас, видимо, ежедневно и каждую ночь немцы совершают налеты, и парень с энтузиазмом рассказывает мне о замечательной позиции англичан. И впрямь — война. Мы задаемся вопросом, действительно ли Наполеон хотел создать своего рода пан-Европу под скипетром Франции и когда на самом деле ему пришла в голову эта идея. Точно не в самом начале, когда ему «везло», а значительно позже, когда новым завоеваниям и притеснению других народов нужно было придать черты высшей идеи — идеала. До сих пор Гитлер ничего не говорил о Европе; он постоянно говорит о 80 миллионах немцев, нуждающихся в Lebensraum[178]. Когда он заговорит о Европе и превратится из материалиста в идеалиста? А может, у Наполеона на самом деле был такой план? Да, но он начал войну с Россией, и это его погубило. Он совершил огромную глупость, которой Гитлер, вероятно, не сделает. Я напоминаю, однако, что ведь изначально Наполеон встретился с Александром на Немане и все шло хорошо. Плохо стало потом. Peut-être maintenant ça va changer aussi; on sait jamais[179]. Мы смеемся. Я спрашиваю его, что он думает о генерале де Голле. «Он один спасает нашу честь перед миром». — «А Петен?» — спрашиваю я. — «Он пытается спасти народ». Французы работают в две смены. И волки сыты, и овцы целы. Я не спорю с ним. Я не понимаю такого мышления. Мы переходим к Ливию, Тациту, Горацию и Овидию, а в конце к французской литературе. Он в восторге оттого, что я так много читал. Я объясняю ему, что каждый немного образованный поляк зачастую знает французскую литературу лучше, чем немецкую, что почти весь Бальзак переведен на польский язык; рассказываю о влиянии французской культуры на нашу. Он жадно слушает. «Интересно, что французы так мало знают о вас». Я прямо говорю ему, что Франция слишком засмотрелась на свое величие, не шла вперед, не смогла воспитать молодое поколение, живое и с идеалами, запустила экономико-демографическую область, почила на лаврах; не смогла занять ни в пространстве, ни во времени места, на которое она претендовала. И лопнула. Он согласился со мной, а поскольку собирается изучать лесное и сельское хозяйство, то стал говорить на эту тему. Он сказал мне интересную вещь: уже сейчас подсчитано, что Франция потеряла в войне около 300 000 лошадей. «Все из-за небрежности солдат, — говорит он. — Лошадей реквизировали, иногда без особой нужды, согнали их вместе, в итоге животные подохли от голода, солнца и жажды. Как теперь пахать и молотить? Будет голод».

Как будто для иллюстрации нашей беседы мы, проезжая через небольшую деревню, вынуждены были съехать, потому что на дороге молотили. Поскольку в сараях у французов не глиняный пол, асфальт служит им током. Поперек шоссе разложили снопы и обмолачивают цепами. Довольно неуклюже, надо сказать. Рядом стоят женщины с метелками и щетками и после выбивания снопов сметают зерно с асфальта. Парень говорит: «Вот видите, теперь так везде молотят, а когда едет автомобиль, он должен объезжать, потому что крестьяне не уступят. Правда, немцы обещают дать две тысячи тонн нефти для запуска молотилок и тракторов, но что это значит? Да, следующий год будет для Франции тяжелым…» Он спрашивает, где мы собираемся ночевать. Я отвечаю, что в палатке. Он предлагает прямо на въезде в Бур показать нам парк, предназначенный специально для кемпинга, и по его протекции мы сможем им воспользоваться. Летом, во время сезона, в этом саду разбивают лагерь «Eclaireurs» (молодежная организация). Участок арендован «Eclaireurs» из Бура и специально для них оборудован. Я с удовольствием соглашаюсь.

К вечеру мы приезжаем на место. Представив нас смотрителю парка и одновременно владельцу прилегающей к нему фермы, парень попрощался с нами и обещал заглянуть завтра утром, до нашего отъезда. Он был по-настоящему приветливый, здоровый, исполненный чувства спортивной солидарности и бескорыстного товарищества. Парк представляет собой широкую аллею, засаженную каштанами. В конце аллеи — маленький павильончик с туалетом, несколько умывальников и несколько душевых кабин. Просто и рационально. Дальше стоит большой бетонный ящик для мусора, естественно крытый. Спишь в палатке, все остальное, как в гостинице. Мы разбили палатку под одним из деревьев. Смотритель принес нам соломы и электрическую лампочку с длинным проводом. Повесил ее на передней мачте палатки и пошел со шнуром за дерево. Через минуту лампочка загорелась. «На ночь погасите — bonne nuit[180]». Мы онемели от восхищения. Наконец Тадеуш почти дрожащим от волнения голосом прошептал: «Ендрусь, вот это культура…»

— Это не культура; это цивилизация, — отвечаю я. Тадеуш молчал и вдруг разозлился:

— В таком случае что такое культура, а что — цивилизация? Ты постоянно об этом говоришь, а разница в чем? Я не понимаю. — Он чешет голову.

— Слушай, электрический свет, включенный в палатке, парк с мусорным баком, умывальниками и гигиеническим отсеком — это цивилизация. В то же время, если мы всем этим сможем воспользоваться как надо, если не украдем лампочку и провод не используем для увязки нашего багажа, если не нагадим по углам, если не разорим место для костра, если завтра мы уедем отсюда, не поругавшись со смотрителем, и не набьем ему морду на прощание, — это будет КУЛЬТУРА. Цивилизация и культура — как пароль и отзыв на военных учениях. Они соответствуют друг другу. Одно без другого не работает. Это винт и гайка, при помощи которых можно что-то сделать, закрутить или привинтить. Более высокая культура, следующая ступень культуры, это если бы я теперь, при свете лампочки, стал рассказывать тебе об истории освещения в целом, о роли освещения в культуре народов. Знаешь ли ты, что проблема освещения у древних цивилизаций была решена хуже некуда? Всегда что-то коптило, и, например, великолепные римские виллы напоминали после ночного пира курные избы. Стены были закопчены, и специальные рабы должны были их постоянно чистить. Тадзио, понимаешь теперь, в чем разница между культурой и цивилизацией?

— Сейчас увидишь, что понял.

Вечер туманный и влажный. С осенних, высохших и сорванных ветром листьев каштанов время от времени падает капля тумана и наигрывает осенний там-там на барабане палатки. Холодно и грустно. Мы тепло одеваемся и идем в город пить горячее вино. Перед выходом я захожу к смотрителю и говорю ему, что мы ненадолго уйдем и чтобы он не закрывал калитку. Тадзио кланяется и заранее говорит «мерси месье». Потом подмигивает мне: «Это культура, да?» — «Еще какая!» Придорожное бистро пустое и темное, на полках и на прилавке бутылки, за прилавком толстый хозяин, что-то переливающий через воронку. Интерьер мастерской средневекового алхимика. Тишина, тихий звон стекла. Слышно, как кошка, сидя на скамейке, быстро чешется, в ритме двухтактного двигателя. Запускается и глохнет. Мы пьем ром, потому что он хотел нам дать вино с сахарином. Там, за темными окнами, нет ничего. Бистро в загробном мире, посмертный кабак. Влажная сигарета сгорает внутри гильзы «скрытым» огнем. Мы платим. Скрипнула калитка, хозяин высунулся из окна. — Qui est là? — C’est nous. — Ah, bien, bien. On aura la pluie cette nuit[181]. Мы зажигаем свет, Тадзио открывает банку фасоли и банку мяса, берет фонарик, выходит. Я слышу, как он открывает крышку мусорного бака и выбрасывает пустые банки. Возвращается и вползает в палатку. «Это культура, да?» Я смеюсь. «Видишь, я понял». После ужина мы идем в душ. Ложимся спать. По крыше палатки начинает барабанить дождь. Сначала несколько сильных ударов — бум, бум, бум, а потом целый оркестр. Осень марширует в такт. Первый раз с шестого сентября идет дождь. Мы забыли, что существует такое атмосферное явление.

— Тадзио, ты спишь?

— Нет, а что?

— Тадзио, помнишь, ты спрашивал меня еще в Грюиссане, что на самом деле происходит в мире?

— Помню, а что?

— Тадзио, мир назвал пароль, но все меньше и меньше людей знает отзыв. Мир назвал пароль цивилизации, но не учит людей позывным культуры. Построил и еще хочет строить вот такие парки с электрическим освещением, но не учит людей ничему, кроме этого, он не учит людей уважению. Ты меня понимаешь?

— Еще как. А «сторожам» еще и по морде ездят. Не бойся, я понимаю… Только бы нас ночью не затопило…

Дождь стучит то сильнее, то слабее, иногда громко падает с дерева большая капля. Осень — и о ней мы забыли там, на юге.

##### Конюшня, в Шалоне, 25.9.1940

Всю ночь лил дождь. Я просыпался несколько раз, проверял, не капает ли где, а убедившись, что сухо и палатка выдерживает, снова засыпал. Утром дождь не прекратился. Хлестал ярост-но и упорно. Мы съели по куску шоколада, выкурили по сигарете и опять уснули. Так хорошо спится, когда дождь стучит по крыше, тепло под одеялом, глаза закрываются, и мысль блуждает без смысла, исчезает, возвращается, убегает. Во второй раз мы проснулись около десяти. Льет безнадежно. Завтракаем «в постели». Как ехать? Тадзио не поддержал дискуссию на эту тему, отвернулся и уснул. Я вытащил из рюкзака тетрадь и стал писать. После одиннадцати пришел наш студент с визитом, промокший и весь в грязи. Спросил нас, не нуждаемся ли мы в чем-нибудь, и пригласил на ужин, если мы не уедем сегодня. «Мои родители будут рады с вами познакомиться». Обещал заглянуть после обеда. В полдень хлещем вино и от скуки едим. Идет дождь, дует ветер, и стало еще холоднее. Тадзио зевнул, свернулся в клубок и уснул. Я продолжал писать. Палатка не пропускает ни капли воды, у нас есть время. Вдруг Тадзио вскочил, сел и решительно заявил: «Эх, Маша — радость наша; поплыли дальше». Я сложил тетрадь, и мы начали обсуждать, как нам одеться и как двинуться с места. В любом случае промокнем до нитки. Несмотря на холод, мы остановились на шортах и футболках, а сверху свитера и непромокаемые ветровки. Собрались в палатке, перенесли вещи и велосипеды на ферму, сложили палатку и закончили упаковываться уже в сарае. Дождь лил. Тадзио кошмарно матерился. Около двух мы выехали на шоссе. Весь Бур выглядел как грязный двор в дождливый день. На улицах слякоть, сточные канавы широко разлились, люди ходят сторонкой. За городом мы взяли быстрый темп, чтобы согреться. Дождь утих, мы заляпаны грязью до пояса. Едем быстро, хотим сегодня добраться до Шалона и проехать демаркационную линию. Пропустят или не пропустят? Немцы! Тадзио говорит: «Целый год бежал от них, а теперь сам к ним еду». Мы оба нервничаем. Темп настолько сумасшедший, что уже в пять часов мы въезжаем в Шалон, точнее, в его пригород. Zone libre[182] отделена от Zone occupée[183] рекой Саоной. Немецкие посты стоят при въезде на мост, перекрытый шлагбаумом. Сердце колотится. Быстро подъезжаем и резко тормозим. Я почти уткнулся в широкую зеленовато-серую грудь, прикрытую тяжелым шлемом. Ноги в сапогах с короткими голенищами расставлены, как у римского легионера. Я вижу их в первый раз «после того». Солдат передо мной кажется привидением, мощным и сильным. Достаю свой sauf-conduit и показываю. Смотрит, смотрит — махнул рукой и гавкнул кратко, как затвор на ружье: «Nein!» — «Non», — добавил по-французски. — «Warum?»[184] — спрашиваю я. А потом быстро, про себя, говорю «проклятие». Ведь «почему» — слово из другого мира, из той эпохи, слово перечеркнутое. Здесь нельзя спрашивать; здесь можно только слушать. Солдат не готов к такому вопросу.

— Haben Sie so einen Ausweis?[185] — и показывает мне пропуск француза, выданный комендатурой в Шалоне. Я пытаюсь объяснить, что мой пропуск тоже действителен. Из сжатого горла все легче вырываются немецкие слова и предложения. «Минна фон Барнхельм» гордилась бы мной… Но тут отозвался Тадзио и не дал мне закончить. Он махнул рукой и сказал по-польски, прямо, вслух: «Чего ты с этим опилком (?) разговариваешь? Иди пошпрехай со штурмовиками — вон ефрейтор, со штыком сбоку».

Ефрейтор посмотрел и коротко пролаял: «Morgen, kommen Sie morgen früh. Heute ist’s zu spät!»[186]

Мы подъехали к шлагбауму потные и мокрые, а теперь стучим зубами от холода. Возвращаемся и минуем французский пост. Жандарм стоит и улыбается нам.

— Не пропустили, подождите, сегодня дождь, поэтому не пропускают. Может, завтра будет солнце, тогда пропустят. То пропускают, то не пропускают — on sait jamais de quoi ça dépend; de l’humeur des officiers sans doute…[187] Вон рядом конюшня, в ней можно переночевать и подождать смены настроения. Там уже есть несколько таких, как вы.

Он приводит нас к конюшне, отодвигает дверь и весело кричит:

— Месье, je vous présente les nouveaux locataires![188]

Общество в конюшне играет приветственный туш ножиками по консервным банкам и хором гремит salut, camarades[189]. Подходят, здороваются, дают «пять», как старые друзья. Показывают свободные места на соломе: «А вещи повесьте на крючки, не то ночью крысы всё сожрут».

Несколько демобилизованных солдат, молодой парень с писклявым голосом, мальчишеским и веселым. Жандарм рассказывает им, кого сегодня пропустили, кого не пропустили и почему — «о, этих двух поляков не пропустили, потому что поляков не любят». Все расспрашивают нас, что нам сказали, и, взяв на вооружение наш случай, размышляют и делают для себя выводы. Один ждет дополнительных документов, другому тетя пытается сделать пропуск, некоторые каждый день пытаются пройти — пока не удастся; все что-то придумывают, советуясь с жандармом, который, вместо того чтобы стоять на посту, постоянно сидит в конюшне и все время выскакивает наружу: «Il faut que je jette un coup d’œil s’il n’y a pas de clients»[190]. В принципе, все расслаблены; один напевает, трое играют в мяч, другие играют в белот чем-то, что когда-то было картами. Кто-то вернулся из города и уверяет, что там-то и там-то есть колбаса, а напротив конюшни — джем. Всех громче слышен писклявый голос молодого парня, ученика слесаря (apprenti)[191], который непрерывно несет чепуху с серьезной миной, наивно верит во всё и очень хочет быть у своей тети на rue des Martyrs[192] и съесть «хорошую тарелку фасоли» (un beau plat de haricot). Мы сразу понравились друг другу, потому что rue des Martyrs — мой quartier, а парижские quartiers[193] как отдельные города. Локальный патриотизм прежде всего. Мы уже нашли общие магазины, обсуждаем знакомых «лавочников», оба смеемся над торговкой с Сен-Лазар, которая, продавая колючих морских ежей, орет во все горло: Allez-y, allez-y, très bon pour la toilette intime! — Tu la connais? — Ah, dis donc…[194] Я вижу свой балкон, там, высоко, среди труб, горшок с пучком анемонов и светлое платье. Седьмое небо. У меня перехватывает горло. Ah, dis donc… tu sais, Paris…[195]

Переодеваемся. Вешаем вещи на крюках под потолком, переворачиваем солому и принимаемся ужинать. Дождь льет постоянно, и холод все пронзительнее. Мы открываем большую банку квашеной капусты с колбасками и подогреваем. Греем вино. Капустой я поделился с парнем, бедняга был без денег и ел на ужин сухой хлеб. Он был тронут, а все заключили, что мы отлично экипированы и заметно, что мы знаем толк в спорте. «Если подольше с нами поживете, увидите, что здесь весело».

Конюшня и немецкий шлагбаум с суровыми солдафонами в тяжелых касках. По сравнению с шутками и песнями людей в конюшне те — серая тюремная стена. Я лежу на соломе, завернувшись в одеяло, и чувствую рядом с собой два мира. На расстоянии вытянутой руки… И опять, не знаю, в который раз, думаю о Франции. Несмотря на все обвинения, которые можно ей предъявить, ЧТО-ТО есть в этом народе. Остатки того, что было, — и это, возможно, самое печальное. То, что чувствовали другие, к чему подсознательно стремились, французы могли воплотить и представить в виде ясной, понятной ВСЕМ жизненной формы. Им не нужны «суперлюди» — они хотели человека, и, может, поэтому их влияние было так глубоко, так резко врезалось оно в мировую культуру. Дальше они шли по инерции. Предыдущая война их истощила. Что они дали миру после той войны? Гораздо меньше, чем им казалось. Разложение?

Все спорят, и никто не понимает, почему Германия везде побеждает. Говорят о беспомощности, предательстве, неподготовленности; все справедливо, но сегодня все забывают, что в своей критике они используют неправильную оценку: все измеряется Германией. И никто не может продемонстрировать такую же подготовку, как они. Все поддались силе воздействия, переоценили ценности и мерой собственной слабости измеряют мощь Германии. Считают это нормальным явлением. Но Германия — явление ненормальное, атаковавшее нормальный мир. Нормальный мир оказался гнилым, дезорганизованным и беспомощным, каким может быть голый человек, на которого напал вооруженный пьяница или сумасшедший. Ни Польша, ни Франция, ни Англия не могли справиться и не справились бы даже в том случае, если бы они были организованы в сто раз лучше. Чтобы иметь возможность противостоять немцам и выдержать атаку, Польша и другие государства должны были бы перестроиться на тот ненормальный и сумасшедший образ жизни, каким он был в Германии; принять ту однобокую идею и подчинить ей все другие вопросы. Причем давно. Во время последней мировой войны столкнулся противник с противником, сегодня столкнулись два мира, две религии. Ведь мир Германии нельзя считать нормальным, его нельзя использовать в качестве меры. Англия справится с Германией только то-гда, когда сама будет использовать их методы и способы, а может, частично и мировоззрение. Наполеон… Я почти уверен, что, хотя Германия проиграет войну, многие идеи из немецкой концепции мира, экономические и социальные концепции пропитают Европу, как пропитали ее концепции Наполеона, распространившиеся в результате ЕГО войны. Я сегодня совершенно ясно вижу, что мир не мог победить Германию просто потому, что он был другим, старым миром СВОБОДЫ. Мир свободы, прав свободы — иногда и жестоких — не мог противостоять хорошо организован-ному рабу. Я оправдываю старый мир именно здесь, на соломе, в грязной конюшне, потому что слушаю песни и анекдоты, которые могла породить только свобода слова, мысли, мнения; отсутствие дисциплины, отсутствие судимости и самоотречения. Мы платим за все это, весь мир платит, потому что хоть, возможно, и для видимости, но он руководствовался идеей человека из плоти и крови, а не идеей существа, принесшего себя в жертву для блага так называемых будущих поколений, величия и утопии. Если в действительности он и не давал свободу, то создавал ее иллюзию. А тот, другой, не оставляет даже иллюзии… Я ежусь под одеялом, потому что вдруг с ужасающей ясностью вижу, что Германия подменяет все понятия, все ценности. Раньше люди верили в силу и превосходство свободного человека, немцы научили нас, вбили в голову мысль, что только раб способен по-настоящему работать; что ТОЛЬКО он может по-настоящему строить и создавать. Немцы разрушают нас больше изнутри, чем снаружи. И последствия могут быть ужасные. В то же время, когда мысль цепенеет, я напеваю про себя вальс из «Фауста» Гуно. И мысли мои тоже находятся на границе, в мыслях тоже ощущается демаркационная линия. Внезапно я снова вижу тонкие, выщипанные рыжие брови фройляйн Доры. Сыплются немецкие слова, складываются в предложения, падают в такт дождевых капель за стеной. Сонные и размытые воспоминания. Смысл? Каски? Там, в джунглях Конго, на берегу реки Фробениус{115} вспоминал странный термитник. Высокий конус, над ним красивейший купол, прорезанный коридорами и артериями, по которым с ритмичным звуком двигались маленькие муравьи. Тихо и спокойно. Но каждые четыре недели спокойствие внезапно нарушалось. Изнутри долетали звуки, похожие на взрывы, глухие взрывы. И однажды поверхность термитника была разрушена, каналы открыты и тысячи желтоватых трупиков валялись в красной пыли руин. Купол треснул. Ночью, при свете лампы, можно было увидеть молодое поколение того же вида термитов, которые, поднявшись из нижних слоев термитника, убивали и разрушали гору без остатка. На следующую ночь они убирали трупы и развалившиеся части, создавали свой порядок, и снова наступал период тишины и покоя… Почему он начал книгу, название которой я уже не помню, именно этим? Fräulein Dora — was meinte er?[196] Фройляйн Дора доставала из сумочки сигарету, слушала, не идет ли кто-нибудь, и быстро угощала меня. Потом плыл и временами ломался ее скрипучий голос:

— Als höchste Ordnungsform der Menschen wird heute von den Deutschen der Staat betrachtet. Nach der Hegelschen Philosophie war er der höchste Wert auf Erden und verpflichtete als solcher die Menschen, sich ihm bis zur Aufopferung des Lebens hinzugeben…[197]

— Fräulein Dora, diese Wertung ist falsch. Das ist faaaaalsch, das ist ein Wahnsinn!!.[198]

Темной ночью хлещет дождь, ветер бросает потоки воды на стену и дергает дверь. Я лежу под одеялом, съежившись, как гусеница, пронзенная булавкой, и верчусь, не в силах заснуть. И только все время что-то танцует в такт вальса из «Фауста».

##### 26.9.1940

Мы должны были встать рано, потому что часы на той стороне переведены на час вперед, с поправкой на немецкое время. Офицеры на «границе» «работают» по нему. Дождь прекратился, но день хмурый и холодный. Мы готовим кофе, подкармливаем молодого парня. Потом собираемся. Несмотря на холод, решили остаться в шортах, в них удобнее ехать. Примерно в девять часов мы готовы и отправляемся к расположенному в сорока метрах немецкому посту. Все наши друзья стоят на пороге и прощаются с нами, желая bon passage[199]. Они, так же как и мы, нервничают. Пропустят нас или мы вернемся? Я нервничаю, у меня как будто изжога; и отвращение. Мне хочется, чтобы все поскорее закончилось. Подходим к шлагбауму. Три офицера стоят в серых кожаных плащах, в перчатках. Проходящих обслуживают солдаты и унтер-офицер, и только спорные случаи решаются офицерами. Мы показываем унтер-офицеру наши французские паспорта и sauf-conduit; он смотрит, забирает наши документы и, отдавая честь, передает офицеру. Двое других тоже заинтересовались и окружают нас. Офицер читает и говорит на ломаном французском:

— Vous êtes réfugies?[200] — читает данные в моей carte d’identité[201] и вдруг улыбается. — Wo sind Sie geboren?[202] — вдруг спрашивает он по-немецки. Я ужасно нервничаю и совершенно рефлекторно отвечаю по-немецки. Отвечаю совершенно машинально, не думая, старой шуткой:

— In Wien bei Wiener-Neustadt![203]

У меня серьезное лицо, сжимаю зубы. Офицеры взрываются немецким хохотом, пивным и тяжелым. Ха, ха, ха…

— In Wiener-Neustadt bei Wien[204], — поправляет он меня, — ха-ха-ха. Anton, er ist doch dein Landsmann…[205]

У Антона тонкое лицо и кислая улыбка. Австриец, наверное, воспринимает это как злорадство со стороны немца. Шуточка, шпилька. Дружеская беседа. Почему поляк? Объясняю коротко и ясно. Немец берет у меня из рук кошелек и начинает из него все вытаскивать и просматривать. Вынимает фотографию отца в военной форме, еще в звании полковника. Показывает ее другим офицерам и в восторге: Was für ein netter Kerl...[206] Кулаки сжимаются сами собой, и я проглатываю слюну. Разговор продолжается. Откуда мы едем, как долго. Теперь смеются уважительно, узнав наш маршрут. Спрашивают, что у нас в баулах, нет ли оружия и иностранной валюты. Моя тетрадь на дне, в рюкзаке. Я делаю движение, будто сразу хочу распаковать все наши пожитки. Nein, nein — na, fahren Sie weiter[207]. Я, решив, что это конец, протягиваю руку за нашими документами. Но он отдает их унтер-офицеру, а тот сопровождает нас к небольшому бараку на другом конце моста. Молчим, и, несмотря на опасения, начинаю вспоминать стишок Гейне про таможенников. В голове у меня худшее…

— Warten Sie ein Moment[208]. — Ждем. Прислоняем велосипеды к стене барака. Через некоторое время унтер-офицер впускает нас внутрь. Чего они хотят? Мы входим. Тадзио, вконец обнаглев и немного бормоча, говорит «Гутвморду» и кланяется. Потом толкает меня и едва слышным шепотом: «Господи Иисусе, гестапо». За столиком сидят двое военных. Ответили приветливо «Гутморген»[209]. В руках у них наши документы, читают, потом открывают толстую книгу — мы видим списки. Напечатанные, а как же — Ordnung muss sein[210]. Водят пальцами по страницам. О чем-то пошептались между собой. Отдают нам документы.

— Nа, да könnt Ihr weiter fahren. Warum gehen Sie nach Paris zurück?[211]

Я объясняю, что у меня там жена, я оставил ее без средств к существованию и уже четыре месяца не видел ее. Один из них улыбается меланхолично:

— Я не видел свою жену уже тринадцать месяцев — verstehen Sie[212] — тринадцать месяцев…

У меня глупое выражение лица. Меня ждет еще больший сюрприз.

— Если вы хотите ехать на поезде, идите на вокзал в Шалоне. В одиннадцать часов будет поезд в Париж.

— Большое спасибо, мы и дальше поедем на велосипедах. Осталось всего лишь триста километров — это немного…

Он лукаво улыбнулся.

— Sagt doch besser, dass Ihr kein Geld habt, um Buch die Eisenbahnkarte zu kaufen…[213] Вот вам десять марок, — и достает из кошелька деньги. Если бы он потянулся за пистолетом, лежащим на столе, я был бы меньше удивлен. Глупая ситуация, безвыходная.

— Нет, спасибо, я не могу их принять. У нас есть еще деньги, но мы ХОТИМ дальше ехать на велосипедах. У нас уже тысяча триста километров позади, было бы неспортивно ехать теперь на поезде… — лихорадочно объясняю я.

— Machen Sie doch keine G’schichten[214] (раз говорит вы, раз — ты, как правило, когда смотрит на Тадзио). — Вышлете мне деньги из Парижа. Я вам одалживаю.

— Нет, правда, большое спасибо. Вы должны нас понять. Это неспортивно после тысячи трехсот километров садиться в поезд — besonders, dass wir weder krank noch müde sind…[215]

Он со смехом спрятал десять марок, и они вышли за нами на улицу. Уважительно ощупали велосипеды. Я произвел на них впечатление. Смотрят, как мы трогаемся с места. Мы делаем это быстро и слаженно. Въехали в Шалон. Тадзио оглянулся и заявил:

— Вот же тебе сладким леденцом по морде. Что это с ними?

— Пропаганда. Замыливают глаза. Хотят, чтобы мы в Париже рассказывали, какие они добрые и отзывчивые. Любой француз повелся бы на это, но зачем с нами заигрывать? Ведь он прекрасно знал, что мы поляки. Не понимаю.

Мы въезжаем на улицу, на которой находится комендатура. Нужно остановиться и подождать, как раз начинается смена караула, торжественная, всем взводом. Солдаты выходят из караульного помещения, становятся в ряд, от них отделяется маленький унтер-офицер. Французы говорят о таких: они так малы, что, когда пердят, поднимают пыль с земли. Он коротко выкрикивает приказы, солдаты — как автоматы. Потом короткий марш парадным шагом. Подкованные сапоги громыхают по мостовой, впереди маленький унтер-офицер. При каждом шаге шлем покачивается у него на голове, как наперсток, надетый на спичку. Бух, бух, бух — стучат подкованные сапоги о мостовую маленького французского городка (кажется, будто мне прокалывают сердце иглой), и звук отражается эхом от стен старых домов. — Halt![216] Тишина. И снова марш. У Киплинга есть стихотворение «Сапоги». Помню, что в нем через каждые несколько строчек повторяется ритмичное «boots, boots, boots». Я читал его раз, теперь слышу во второй раз, звучит великолепно, на языке, понятном для всех, в оригинале, на языке самых красноречивых в мире сапог и в исполнении настоящих мастеров. Они могут высказываться как угодно, но по-настоящему выражают себя только стуком ботинок, грохотом подкованных сапог. В этом и кроется их душа, настоящая, расчехленная. Мастера. 80 миллионов самых талантливых композиторов музыки сапог.

Я заслушался. Так же грохочут сапоги в Осло, Копенгагене, Варшаве, Брюсселе, Амстердаме. Грохочут повсюду. А где еще будут грохотать? В данный момент они стучат по старым камням Франции. Неужели в каждом булыжнике мостовой есть кусок моего сердца? Теперь я чувствую, как сильно люблю ее. Мне не хочется верить, и сапоги топчут мое сердце. Смена караула закончилась, едем дальше. На улицах полно солдат. Ходят, рассматривают витрины, пьют пиво. Они прекрасно одетые и чистые. Рядовые носят перчатки. Пропорционально сложенные, спортивные и сытые. Вся Европа верила, что в Германии голод; смеялись, что они «начинают войну с продовольственными карточками». Теперь все народы будут питаться по карточкам, а они будут обжираться. На стенах расклеены большие плакаты с тонущими кораблями и тонущим французским моряком. Надпись: «Помни Дакар». Если бы можно было стереть Дакар и написать Тулон… Я скриплю зубами. Мы въехали в другую страну. Все-таки там была граница. Погода дополняет настроение: небо, поля, дома и мундиры — все feldgrau[217]. Холодно и безнадежно серо.

Позавчера мы проехали 100 км, вчера 80 и устали. Дорога опять идет по горам. Атмосфера настолько тяжелая, что я меч-таю зарыться в солому, спрятаться где-нибудь в сарае, чтобы на некоторое время уйти в себя. Все время мимо нас пролетают немецкий автомобиль или мотоцикл, а так пустота и тишина. У дороги кое-где лежат обломки разбитых автомобилей, иногда — французская или немецкая могила с повешенной на кресте каской. Немецкие могилы огорожены, в прекрасном состоянии; к французским люди, вероятно, боятся подходить. За них это делают немцы. Мы видим двух солдат, которые, закончив уборку своих надгробий, сосредоточенно принимаются за француза. Anständige Buben — und so gut erzogen…[218]

Мы замерзли так, что в одной деревне идем выпить рома. Выпиваем по бокалу и плетемся дальше. Холодный ветер сечет голые ноги. Мы решили больше не спать в палатке. В сарае на ферме будет удобнее и теплее. Я уже хочу быть в Париже и в то же время боюсь возвращения. Внезапно оказаться в другом Париже.

Мы перевели время на часах на час вперед, и нам трудно привыкнуть. Насилие над солнцем, которое до этого было нашим господином и повелителем. Наконец в пять часов вечера мы сворачиваем с дороги и идем к ферме. Любезный хозяин охотно позволяет нам разместиться в пустой конюшне. Замерзшие и голодные, мы устраиваемся на куче соломы, надевая на себя все теплые вещи. Развешиваем мокрую палатку. Хозяин пришел в конюшню поболтать. Рассказывает, что здесь уже произведена перепись всего скота и имеющихся запасов зерна, картофеля, фасоли, гороха и т. д. Он указал в переписи только половину, потому что «я прекрасно знаю, зачем они это делают». А если захотят искать, пусть ищут… Хитро улыбается папаша Гранде{116}. В сельской местности ça ira[219], но в городах будет голод. Под вечер он ушел и пообещал разбудить нас утром. Ужинаем и ныряем в солому. На улице сыро и холодно. Мы отвыкли от холода. О юг… Как там было хорошо! Я понимаю людей, которые, раз побывав в Южной Франции, скучают по ней всю жизнь. Я уже скучаю.

##### 27.9.1940

Хозяин фермы разбудил нас рано утром и принес полведерка молока. Перед завтраком мы пошли к колодцу, чтобы нормально умыться, последний раз мы мылись пять дней назад. День обещает быть солнечным и более теплым, но утром все плавало в осеннем тумане. Голуби ворковали на мокрой крыше, а хозяйка громко выговаривала огромному коту, который что-то там натворил ночью и теперь занимался гимнастикой, используя дикий виноград над дверью в качестве трапеции. Потом я разговорился с ней о хозяйстве. На голубом глазу она спросила, нет ли у меня серебряных 10- и 20-франковых монет, она их «собирает». Нумизматика процветает во французской деревне, как обычно. Я сказал, что нет. Определенные экономические законы, если в экономике вообще можно говорить о «законах» (эта наука, пожалуй, наиболее близка к метеорологии: будет ясно, но временами может идти дождь), всегда будут существовать, вопреки всем «плановым экономикам», «замкнутому обороту наличных» и очень интересным исследованиям Пирсона, Мизеса и Бароне{117}. Ни в одном уравнении Бароне (министерство производства в коллективистском государстве{118}) я не нашел никаких следов папаши Гранде. Липиньский{119} был совершенно прав, когда в своих замечательных лекциях говорил о том, что экономику необходимо изучать ТАКЖЕ и по Бальзаку. Любопытно, будет ли во Франции инфляция. Один день содержания оккупационной армии обходится французам в 400 миллионов франков, то есть 12 миллиардов ежемесячно, 144 миллиарда в год. (Так мне говорили по дороге.) Чтобы с этим справиться, производство франков должно возрасти. Поэтому папаша Гранде «собирает» серебро. Потом он переключится на доллары и золото; на луидоры. Еще из беседы с хозяином я узнал, что через несколько дней ему должны выделить для работы пленных — французов. Немцы взяли в плен около двух миллионов французов (мне трудно в это поверить). Часть пленных находится в лагерях во Франции. Чтобы решить вопрос с их питанием, размещением на зиму и т. д., немцы распределяют их по французским фермам для работы. Французский пленный будет работать у француза, который лично за него отвечает. Мой хозяин чесал голову, морщился и говорил, что не может себе этого представить: «Я француз и служил в армии, я не пленник только потому, что сумел убежать, и я должен приказывать и относиться к пленному как к рабочему, тоже французу. Я не имею права ему платить, это же пленный, а если он не захочет ничего делать, то я не смогу его заставлять или жаловаться на него, потому что он француз. Кормить его я обязан, потому что он пленный, распределенный комендатурой, а если он сбежит домой, то я за это отвечаю». Действительно, ситуация проблематичная. Иногда мне кажется, что французы не только не хотели драться, но им не хотелось даже бежать. После завтрака мы собираем вещи и едем дальше. День солнечный, но прохладный.

В одном городке останавливаемся, чтобы купить мяса на вечер. Захожу в магазин, покупаю отличные отбивные и плачу 100-франковой купюрой. Лавочница копается в кассе и дает мне сдачу марками, которые она достает из ящика с помощью больших щипцов. Я почувствовал, как во мне мигом что-то поднялось и взорвалось диким смехом. А она рассердилась:

— Я что, должна брать ЭТО в руки? Вот это деньги! — и она трясет франками. — А это — входные билеты messieurs en gris moisi[220], которые пришли к нам в гости, никакие это не деньги!

Я положил в карман три марки (60 франков) с твердой решимостью избавиться от них при первой возможности. В щипцах проявилась Франция, моя Франция. Лавочницу нужно наградить когда-нибудь орденом Почетного легиона, ее — в первую очередь. Рассказываю об этом Тадеушу. Он сразу начинает петь: «Все начинается обычно…»{120} Да, с этого все и начинается.

Повсюду в деревнях стоят немецкие отряды. Автомобили и мотоциклы ревут на дорогах. Несмотря на всю их силу, эта армия производит на меня впечатление чего-то низкопробного, как нюрнбергские игрушки. Чувство абсолютно необоснованное и ничем не мотивированное. Есть что-то барахольно-жестяное в немецкой армии. То же самое замечает и Тадеуш, совершенно независимо от меня. Может, это просто инстинкт самосохранения — такие щипцы. Если нельзя по-другому, то хотя бы так. Сейчас… Везде уже действуют продовольственные карточки, особенно за хлеб и сыр мне приходится вести долгие бои. Конечно, я все всегда получаю без карточек. Отношение людей к немцам — молчаливо-тревожно-неприязненное. Хотя одна лавочница сказала мне открыто, что, если речь идет об армии, она предпочитает немецких солдат: «Наши, отступая, грабили магазины и бистро, били людей, если те препятствовали разбою. Немцы могли брать всё; и хотя находились люди, которые хотели им все дать бесплатно, они отказывались и всегда платили. Ils sont gentils, on peut rien dire…»[221] Я предложил ей вернуться к теме, когда немцы начнут отступать… Окрестности становятся все менее интересны-ми, однообразными. О нашем путешествии мы уже думаем как о чем-то завершенном. В одной деревне стоит немецкая кавалерия, в другой — танки, их полно везде. Уже понаходили себе девушек и гуляют с ними по дороге. Тадзио, когда увидит такую парочку, проезжая мимо, громко ругается: «Ах ты шлёндра сопливая, иди, иди, только куда придешь… Он тебя вверх тормашками…»

Думать о будущем, делать предположения — нет, нет и нет. Думать о прошлом? Не имеет смысла. Думать о завтрашнем дне? Чем? Вчерашними категориями? Нонсенс. Остается только настоящий момент. Надо еще больше упростить систему мышления и стараться жить — выжить и пережить. А до чего доживем? Неизвестно.

Опять гористая дорога. Часто идем пешком, ноги устали. Не помогают даже клипсы на педалях. Идем и разговариваем. Рассуждаем о дальнейших возможностях жизни в Париже. Как-то надо будет справляться. Столько раз я задавался вопросом «что дальше?» и столько раз не видел ничего перед собой, что в конце концов привык; берегу нервы и — плюю на всё. Вдруг мы замечаем на дороге мотоциклистов, охраняющих стоящий поодаль автомобиль. Постовые останавливают нас. Стоим. Капот автомобиля поднят, два солдата что-то ремонтируют. По краю дороги прогуливается толстый субъект в светлом пальто в окружении нескольких офицеров. Я смотрю, смотрю, из кармана рюкзака достаю очки, надеваю и не верю глазам. Там, в ста метрах, прохаживается со свитой сам Геринг. Тадзио тоже смотрит, наклоняется: «Ендрусь, разрази меня гром, Геринг!» Точно. Нет никакого сомнения. Тадзио утверждает, что «хорьх»{121} накрылся и этот (далее следует куча эпитетов, из которых становится понятно, что Гаргантюа и Пантагрюэль были недоразвитыми детьми) ждет, пока починят. Пробуют завести — мотор заквакал. Один из солдат побежал докладывать. Мотоциклисты велят нам съехать с дороги в кювет. Мы еле справляемся, велосипеды тяжелые. Тадзио громко матерится. Клянет Геринга… Спустя пару минут автомобиль проезжает мимо нас, еще не набрав скорости. Точно, Геринг. Я вижу его в пяти метрах от себя. Одет иначе, чем остальные. Похоже, у каждого из великих вождей должен быть такой клоун. У Наполеона был Мюрат, но Мюрат вышел из цирка, и трудно сердиться на него за страусиные перья, леопардовые шкуры и золотых лам. Странно наблюдать за тем, как на твоих глазах делается история. Сколько всего случится в ней через год, два, три? События идут одно за другим. Изобретение мотора внутреннего сгорания и увеличение скорости вызвали увеличение скорости событий. История мира напоминает одноактный фильм, в котором американский комик начинает вдруг бежать, за ним толпа… В роли полицейского Чарли Чаплин. Всего год прошел. Тадеуш постоянно спрашивает меня, долго ли еще. Я говорю ему, что это, к сожалению, только начало — еще два-три года точно. «А кто победит?» Я думаю, Сталин. Он наблюдает за борьбой двух сил и готов стать третьей. Тадзио смеется и говорит, что я шучу. Частично да, частично нет. Впрочем, не только я так думаю, так говорят люди на фермах и в магазинах. Видимо, сейчас такая мода. Мода меняется каждый месяц.

Под вечер проезжаем через Аваллон. Полно солдат, сидят в бистро и поют свои «лиды»{122}. Есть здесь и немки, наверное жены офицеров. Уже приехали. Мы проезжаем мимо веселой компании, которая садится в машину. Я чувствую отвращение к немецкому, хотя когда-то мне очень нравился этот язык.

Старый французский город с романской церковью, и в нем хохочущая eine blonde Hure[222], орущая во весь голос под рекламой абсента «Перно Филс»: Rudi da musst Du mir aber eine Aufnahme machen![223] Я тут же ощутил в себе все признаки сексуального маньяка. Что бы я с ней сделал… Они чувствуют себя как дома. Тадзио не осторожничает и во весь голос выдает: «Нечего здесь ошиваться, черт возьми, валите в Англию делать фотографии. Там вас почикают, в морду и ножом, швабские пеньки (?)…»

Я купил фунт помидоров и пачку сигарет, и мы бежим из Аваллона. Впрочем, надо поискать ночлег на какой-нибудь ферме, наступает вечер, снова холодный и влажный. До Парижа еще 200 километров. Послезавтра можно и доехать. Уже после захода солнца мы в одной деревне спрашиваем о ферме, где можно было бы переночевать. Толстый хозяин придорожного бистро дает нам адрес старой мамаши Мари, которая «очень любит таких парней, как вы, и всегда все пионеры ночуют у нее».

Мамаша Мари оказалась веселой старушкой. Сразу после нашего bon soir она защебетала и развеселилась. Я нес чепуху и шутил, она была в восторге. Бегала, сама хотела носить солому в комнату, которую выделила нам в пустующей части дома. Дала нам одеяло и подушку, согрела молока. Хвасталась, что в июне у нее ночевали два генерала, а потом директор крупного предприятия с целым штабом секретарш и стенографисток. Она игриво хихикала: «Vous savez, спали все вместе, le directeur et les belles filles de Paris…[224] Жаль, что вас тогда не было…» — и чмокает. Я обнимаю ее и похлопываю по плечу. Старушке, видимо, нравится, когда у нее ночуют. Вся она как эхо старой Франции Анатоля Франса и Доде. Мы попросили ведро воды. Она не разрешила нам его принести. Погнала к колодцу лохматого и грязного Поло. «Это МОЙ пленный, наш пленный, которого мне дали для работы. Он из Парижа, — большой лентяй, ничего не хочет делать; все они из Парижа такие. Бедный парень, но я научу его работать. Зачем вам самим таскать воду? Он весь день il fume ses sales cigarettes et siffle ses chansons de Paris...»[225] Я дал Поло несколько сигарет. Он признался мне, что мамаша Мари его гоняет. В Париже в течение десяти лет он был безработным. Спрашиваю, что у него за профессия. Оказывается, совершенно необычная: сверлильщик жемчуга. Тот, кто делает в жемчуге дырки. Торговля жемчугом сошла на нет, и он не мог найти работу по такой специфической специальности. И предпочел десять лет ждать, чем овладеть другой профессией. Они такие. Если его профессия забивать гвозди, ни за что в мире не заставишь его их выдергивать, даже если ему грозит быть безработным всю жизнь. Вытаскивать гвозди не его métier[226]. Но Поло уже довольно ловко чистит лошадей, вывозит навоз и управляется с коровами. Тадеуш тоже дает ему сигареты и похлопывает по спине: «Учись, балда, учись. Из тебя еще выйдет человек, обер-дояр». Готовим ужин в «нашей» комнате и ложимся спать.

##### 28.9.1940

Мы встали рано, радуясь, что светит солнце. Тепла нет, но терпимо. Мамаша Мари дала нам три литра молока и сидит с нами за завтраком. Щебечет с самого утра, как воробьи во дворе. Персонаж из романа. Она настолько законченна и совершенна в своем роде, как фуга Баха. Двигаемся дальше. Мамаша Мари целует нас в лоб, мы ей руку, что вводит ее в транс. Она бежит в сад, срывает астры и одаривает нас букетиком. C’est pour votre femme — ne les perdez pas…[227] Тадзио прощается с лохматым Поло: «Пока, вифлеемский пастушок, пока». Поло сердечно улыбается. Окрестности скучные, но ровные, и мы едем, не слишком напрягаясь. Около полудня небо затянуло облаками, и начался небольшой дождь. Такой осенний мелкий дождик, французская bruine[228], из-за которой промокаешь мягко и обстоятельно. Холодно и мрачно. Проезжаем мимо аэродрома, на нем еще лежат французские истребители (похожие на бристолевские{123}), наполовину сожженные. Дождь усиливается настолько, что мы вынуждены переодеться и уложить вещи по-другому. Заходим на придорожную ферму и прячемся в сарае для телег. К нам вышла старуха с тростью, злобная и ворчливая. Полная противоположность мамаше Мари. Очень неохотно соглашается на нашу короткую остановку под крышей ее сарая, что-то бормочет и все время следит за нами. Тадзио говорит, что с удовольствием «вмазал бы этому сгнившему гробу в клюв», но боится, что слишком много трухи будет. Представляю себе, как старуха терроризирует членов семьи, которые ждут ее смерти, чтобы получить наследство. Сказав пару слов, она постукивает тростью о землю, беспокойно вертится и сверлит нас маленькими глазками. Я уверен, что она видит всё: даже то, что происходит вне ее поля зрения. Сконцентрированная злоба и подозрительность в скрюченном старческом теле. Тадзио переодевается и по-другому складывает вещи, все время разговаривая со старухой. «Ну, чего вылупилась, кислятина, ничего мы не стащим с твоей паршивой хасиенды. Стучи, Яга, стучи палкой, тебе смерть косой постучит. Что? Одеяла не видели, милостивая государыня? Это наше, не твое, старая кочерга…» А старуха опять ему что-то говорит. Видя, что мы уже заканчиваем и собираемся ехать дальше, она обошла нас сзади и стала подгонять палкой. Для меня это было уже слишком, и я рявкнул «по-господски» на жаргоне: F… moi la paix, vieille crécelle, sommes pas des valeurs… Merde![229] И уселся на дышле, вытаскивая сигареты. Она успокоилась и отошла в угол. Тадзио произнес длинную речь по-польски и закурил. Дождь немного утих, старуха беспокойно озиралась. Мы выехали на шоссе.

Въезжаем в Осер. Дождь снова полил, и небо настолько затянуто черными тучами, что в городе царит полумрак. На улицах никого — абсолютная пустота. Я хочу купить спички и хлеб. Но спичек нигде нет. Промокший, бегаю от бистро к бистро; уже три недели нигде нет спичек. Захожу в булочную. Хозяйка, молодая и красивая, не соглашается продать мне хлеб без карточек. Объясняю ей, прошу, говорю, что мы возвращаемся в Париж и хотим есть. Ничего не помогает. Я вижу, что она и хотела бы продать, но боится. Дрожит вся и почти плачет: Chaque soir ILS me comptent les tickets[230] — я не могу вам продать даже грамма без карточек… По стеклам булочной, как из ведра, льется вода, желоба звенят и захлебываются. Я стою и уже ничего не говорю. Молчу. Тишина. И вдруг женщина заплакала, бросилась к полке, схватила большую буханку, подбежала ко мне. Обняла меня одной рукой, прижала голову к моему плечу и пронзительно зарыдала, другой рукой впихивая мне хлеб. Рыдая, она почти кричала. Сквозь плач прорывались слова: Prenez, mangez… vous êtes jeune…[231] Она погрозила кулаком в сторону улицы…tant pis… j’ai pas peur… ILS… ILS ont défendu de vendre…[232] В конце концов, она не могла больше говорить, заходясь плачем, и только иногда с трудом говорила в мою мокрую ветровку «ILS», заходясь от бессильной злобы и бунта. Я погладил ее по голове, медленно отодвинул и усадил на стул. Она села, согнувшись, с опущенной головой. Я вышел, ничего не сказав. Шум дождя на улице, полумрак булочной, одно лишь понятное и вырывавшееся вместе с рыданиями слово ОНИ — все это было настолько ужасно, как некоторые новеллы Мопассана. Я читал одну такую о временах Франко-прусской войны. Не помню ни названия, ни даже содержания, но знаю, что пережил подобное и что так ДОЛЖНО было быть. Что-то тяжелое обрушилось мне на голову и на сердце, огромный серый железный шлем. ИХ шлем. Мы стоим под козырьком, окруженные водной бахромой. Я прячу хлеб и все время слышу плач и рыдания в хлюпающей пустоте дождливого дня. Я все еще чувствую ее лицо на плече, и мне тоже хочется плакать… В залитый солнцем сад, где играли в песочнице счастливые дети, ворвался мерзкий мальчишка, растоптал куличики, разрушил замки, насыпал песок в мешочки со вторым завтраком и дергает за волосы белых девочек и мальчиков в белых гофрированных воротничках.

По улице плетется согнутый старик, укутавшись в пелерину с капюшоном. Идет и постукивает тростью по тротуару. Вдруг с треском пролетел мотоцикл, разбил вдрызг большую лужу и исчез. Вода попала на пелерину. Старик остановился, перестал стучать тростью, выпрямился и погрозил кулаком, что-то тихо скуля, вроде «Э-э…э-э…эй». И продолжил свое путешествие на трех ногах.

Я расстроен, мои мысли тоже наподобие «Э-э…э-э…эй», и мне передается молчаливый страх. Все вокруг в нервном напряжении, и во всей обстановке есть нечто большее, чем безнадежность осеннего ливня. Переждем дождь все равно где, только не в этом городе. Натягиваем капюшоны, я свой тщательно завязываю и натягиваю на глаза, как шоры; выезжаем, ныряем в ливень. В нескольких километрах за городом находим на дороге пустую хижину — домик для рабочих, ремонтирующих шоссе. Заходим внутрь, зажигаем спиртовку и подогреваем литр вина с сахаром и изюмом. Это придает нам сил. Дождь медленно прекращается, на улице проясняется. Едем дальше. Местность плоская. В одной деревне я купил кусок колбасы и банку горошка. Под вечер мы устраиваемся в одиноко стоящем в поле сарае, набитом соломой. Оставляю велосипед и направляюсь в деревню, находящуюся в нескольких сотнях метров. Тадзио: «А ты куда идешь?» — «Пойду поищу владельца сарая и спрошу, можно ли нам здесь переночевать». — «Ясно, ясно…» Владелец охотно соглашается: «Только будьте осторожны с огнем». Вечер ледяной. Я стряпаю ужин и насвистываю. Не знаю, почему, мне вдруг вспомнилась симфония Бизе. Но не помню какая. Тадзио слушает. «Ендрусь, это замечательно. Что это?» Спиртовка шипит. «Сколько нам еще до Парижа?» — «Завтра посмотрим».

##### Париж, 29.9.1940

Нас постоянно сбивает с толку немецкое время. Утром серо, кажется, что еще только шесть, а уже восемь. Летом французские часы переводят на час вперед. Пришли немцы и перевели еще на час вперед. Пока мы приготовили завтрак и уложили вещи, уже двенадцать. День настолько холодный, хотя и немного солнечный, что мы прячем шорты, надеваем брюки и свитера. Выезжаем на дорогу и ищем первый километровый столбик. «Париж 135 км». Смотрю на Тадеуша. «Финишируем?»

— Если хорошо икнуть, к вечеру можно доехать. Финишируем!

Дорога ровная, мы сразу набираем сумасшедшую скорость. Стрелка спидометра показывает 25–28 км. Если бы не вещи, это была бы почти гоночная езда. При такой нагрузке вообще перестаешь думать. Мысль превращается в километры. Впереди на багаже у меня закреплены часы, и я все время смотрю на них. Крутим педали. Я возвращаюсь, я действительно возвращаюсь. У меня нет ощущения, что я здесь чужой, мне не кажется, что я нахожусь в чужой стране. Я возвращаюсь к себе. Долгие недели скитаний по жаре полностью стерлись из памяти. Я думаю о моих улицах в Париже так, как раньше думал о моих улицах в Кракове. То и дело впереди белеет километровый столбик, приближается, вот он; еще 100 м, 200 м, 300 м…

Мы пролетаем через Санс. На дороге начинают появляться желто-черные вывески и немецкие указатели. Расстояние на них до городов, лежащих на пути, всегда на один или два километра отличается от указанного на французских указателях. ОНИ всегда все лучше знают: не 45 км, а 46 км. Das ist ja doch ein Unterschied[233]. Они что, всё повторно измерили? С них станется. В любом случае, все карты Мишлен недействительны. Названий городов еще не изменили. Видимо, французам удалось в данном случае быть точными, хотя неизвестно, например, не назывался ли Мелен при Карле Великом Меляйн… Три часа. Проезжаем Монтро. Позади почти 60 км, остается примерно 78 км до Нотр-Дам. Половина Монтро в руинах. Воскресенье, и люди гуляют по улицам. Сразу за городом набираем прежнюю скорость. Оставляем Фонтенбло слева и мчимся на Мелен. Я не свожу глаз со спидометра и часов, но уже чувствую усталость. Руки немеют, спина болит. Я больше не могу удерживать скорость. Четыре часа дня. Едем без передышки четыре часа. Около пяти въезжаем в Мелен и, почти не замедляясь, снова на шоссе. Чувствуется приближение Парижа. Много велосипедов и тандемов. Он, она и тандем выехали на воскресную прогулку. Как в старые времена. Сажусь на заднее колесо к одному из супружеских велосипедов (тандем всегда напоминает мне французскую кровать), и мне удается перевести дух. Сразу легче. Но через десять километров не выдерживаю. Мы выдохлись, более пяти часов несемся без перерыва, без отдыха, без крошки еды. Еще 30 километров. Думаю, что мы можем отдохнуть. Съезжаем на обочину и спрыгиваем с велосипедов. Стоим, не чувствуя ног. Они превратились в жесткие ходули. Cидим в канаве и только сейчас ощущаем сто с лишним километров, которые мы проехали за пять с половиной часов. Снижение скорости в городах отняло у нас много времени. Мы едим колбасу, сыр, джем и молоко. В кружку с молоком кладу много сахара. В шесть отправляемся дальше; начинаем гонку с ночью. На дороге много велосипедов — все нагружены. Тянут прицепы с мешками, полными картошки. Мы едем медленнее, ноги не хотят работать, каждый километр длится вечно. Садится солнце, красное и большое. Любой ценой мы должны успеть засветло, потому что у нас на велосипедах нет фар. Стараюсь из последних сил. Едем. Придорожные бистро со сквериками, перед ними — серые автомобили, ОНИ развлекаются. Слышны немецкие песни. Над террасами кафе большие вывески Bier[234]. Ну да, биргартены под Парижем.

Уже недалеко, уже нельзя ехать по дороге, и мы должны съехать на специальную дорожку для велосипедистов. Конечно. Внезапно Тадзио кричит: «Ендрусь, у меня зад накрылся». Как раз при въезде в Венсенский лес. Мы останавливаемся и быстро совещаемся. В заднем колесе Тадеуша торчит маленький гвоздик. «Оставим, я его подкачаю, а когда спустит, я его опять — вжик…»

Смеркается. Я становлюсь все более нетерпеливым, хочу домой. Она уже два месяца не знает, что со мной… Еще раз ускоряюсь. Нужно ехать как можно быстрее, колесо Тадеуша понемногу спускает, а на каждое подкачивание уходит несколько драгоценных минут. Переезжаем мост через Марну, въезжаем в лес, Париж. Около зоопарка снова приходится подкачивать. Еще не темно, но уже надо бы ехать со светом. Из зоопарка доносится резкий запах из клеток со львами и тиграми, кричат птицы. Меня охватывает томность. Доезжаем до Порт-Доре и поднимаемся наверх по авеню Домениль. Я так взволнован, что хочется плакать. Вот «наш» фонтан, а здесь «наша» гостиница, в которой мы когда-то жили. Приветствую каждый камушек, каждое дерево. О, вот здесь 1 сентября прошлого года я выхватил у мальчика «Пари-Миди» и прочитал, что началась война. Гению на колонне на площади Бастилии{124}, на славном Бастоше, мне хочется пожать руку. Ça va?[235] Нет, это не чужой город, я действительно возвращаюсь к себе домой.

Уже темно. Полицейские очень тактичны и не замечают нас. Сразу видно, что это французские полицейские, а не гестаповцы, переодетые в мундиры французских «фликов»{125}, как нас уверяли на юге. Republique. На площади пусто, и мы едем без света абсолютно спокойно. Париж темный, погруженный в темноту светомаскировки. Мы останавливаемся на минутку и закуриваем. Въезжаем на бульвары. Едем медленно. На углу Севастопольского бульвара полицейский не выдержал:

— Vos feux, messieurs![236]

Я остановился и, показывая ему горящую сигарету, говорю с улыбкой:

— Mais voilà mon feu…[237]

Он засмеялся.

— Je vous demande votre éclairage[238].

— C’est mon seul éclairage[239], — отвечаю я, размахивая сигаретой. Он смеется и просит нас, чтобы мы сошли с велосипедов и шли пешком. Уверяет меня, что, в сущности, должен заставить нас заплатить штраф — c’est plus comme avant — les temps ont changé…[240] — добавляет он меланхолично. И я вздохнул. Ordnung muss sein[241]. Если они еще заставят людей переходить проезжую часть по струнке, я начну говорить о конце света. Идем пешком. Уже недалеко. Бульвары… У тротуара много машин, в кафе полно солдат. Немецкий вермахт пробует плоды Парижа. Так темно, что мы идем почти на ощупь. Рю де Ришелье, рю Лаффит. И вот я различаю тени колонн Нотр-Дам-де-Лорет. Шепотом говорю Тадеушу, что мы уже дома. Улицы пусты, как подземелья. Сердце у меня колотится так, что в этой тишине я отчетливо слышу каждый удар. Комок в горле. Открываю ворота. Тадеуша с велосипедами оставляю во дворе и вбегаю по лестнице. Звоню. Открывает П. Отталкиваю его и вбегаю на кухню. Я произнес только имя и почувствовал вдоль всего себя тепло прижимающегося тела, прячущегося в моих объятиях, запах волос, углубления глаз под моими губами, вкус слез, соленый и горячий…

##### 3.10.1940

В Париже тихо. По улицам ездят только немецкие автомобили, да еще велосипеды. Велосипед — основное средство передвижения, Париж превратился в Копенгаген. Движение небольшое, повсюду немцы. Продукты по карточкам, но можно выдержать. В магазинах немцы, которые скупают остатки того, что уже было раскуплено в течение прошлых трех месяцев. Все платят, разумеется, что ни на есть легальнейшими оккупационными марками в соотношении 1 марка = 20 франков. И посылают nach Heimat[242]. На каждом шагу чувствуется почти физически, как всю Францию скупают за бумажки, напечатанные за Рейном.

Керосина нет, и вечер мы проводим при свече. Готовим на спирту, достать который становится все сложнее. Каждая мелочь вырастает до размеров проблемы. Может, и хорошо? Нет времени думать. Я уладил все формальности и помог Тадеушу. Мы были в префектуре полиции, но там еще, по существу, не знают, как поступать с иностранцами. Только поставили печати и зарегистрировали заявку. Продовольственные карточки в мэрии мы получили без труда. Во всех учреждениях беспорядок, и везде чувствуется, что чиновники не очень верят в свободу, которую им пока предоставили немцы. Наша фабрика занята немцами, вход воспрещен под страхом смерти. Бывшая дирекция расположилась в бальном зале мэрии. С завтрашнего дня я работаю. Правовая и социальная защита польских рабочих. Французский директор, инженер Шаппель, ведет себя по отношению к полякам так, что не хватает слов для определения подобного отношения. В каждом его жесте, в каждом слове и решении можно распознать великую французскую культуру чистейшей пробы, унаследованную непосредственно по линии самых благородных умов Франции. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ взгляд на ЧЕЛОВЕКА. Нет французов, нет поляков — есть ЛЮДИ, брошенные, беспомощные, нуждающиеся в помощи. И ничего больше. Но в этом ВСЁ. В такие времена достаточно одного ТАКОГО человека, чтобы вновь поверить в человечество. И во Францию.

##### 27.10.1940

Я не могу читать по-французски. Не могу. Каждое слово, каждая фраза душат меня. Я терпеть не могу размытые фразы и определения, сухость и культ слова без чувства. Я знаю, что это нелепо, но не могу. Когда я смотрю на свои книги на полках, все без исключения хорошие и подобранные со вкусом, я не могу взять в руки ни одну из них. Мне кажется, что я объелся тяжелым, приторно сладким, с огромным количеством крема фисташковым тортом. Физическое пресыщение и отвращение к словам, предложениям, темам. И прямо с варварской жадностью я проглотил «Пана Тадеуша», а теперь рву зубами, как жирный бараний окорок, «Потоп». Чмокаю, облизываю жирные пальцы, вытираю их о штаны и жру. Удивительно: каждый раз, когда я читаю «Потоп», мне кажется, что на ЭТОТ РАЗ Кмицицу удастся наконец похитить Богуслава, что на ЭТОТ РАЗ Рох Ковальский поймает Карла Густава, что сейчас произойдет то, что не случилось, и не случится то, что случилось. Ясно одно: Кмициц — не герой для подражания. Постоянно проливая кровь, он не искупает недостатки своего характера или вообще глупость. Искупить их лучше всего просто их искоренением. Отвечать на письма, возвращать одолженные «до завтра» пять злотых, поменьше кавалерийской бравады, а больше серьезности и естественности. Но ничего не поделаешь: я читаю «Потоп», наверное, потому, что мне так не хватает вокруг именно кавалерийской бравады. Камбронн{126} сказал Merde!, после чего добавил, кажется, что «старая гвардия умирает, но не сдается». На этот раз сказали Merde! и добавили, что «старая гвардия сдается и не умирает». Вот он — Петен. А ведь было третье решение: «Старая гвардия не умирает и НЕ сдается». Утверждают, что было выбрано именно третье решение, верится с трудом.

##### 2.11.1940

Сегодня День поминовения усопших. Как и в прошлом году мы пошли на кладбище Пер-Лашез. День был солнечный и теплый, на кладбище мало людей, большинство приходило вчера. Мы пошли сначала на могилу Шопена. На ней много цветов, один из букетов перевязан широкой бело-красной лентой. Мы положили наш букетик, тоже перевязанный польской лентой, и зажгли свечи, которые остались еще с моего дня рождения в прошлом году. У этой могилы я не думаю и не молюсь. Я молюсь мелодиями, которые одна за другой звучат внутри. Чаще всего вспоминаются мои любимые, но так редко исполняемые «Рондо» и «Колыбельная».

У могилы стояла пожилая француженка и спросила, не поляки ли мы. Потом она сказала, как хорошо с нашей стороны, что мы помним, и что она каждый год приходит сюда и очень любит поляков. «Такой стойкий и благородный народ, как вы, не может погибнуть и не погибнет». Дай Бог тебе здоровья. Я больше не могу это слушать. «На тебе, дедушка, копеечку, и если тебе что-нибудь нужно, купи». После чего дверь закрывается, человек садится в кресло и читает книгу, лакомясь шоколадными конфетами. Я ответил ей, как в Академии польско-французской дружбы, то есть то же самое сказал о Франции. Впервые в истории обе страны находятся в аналогичной ситуации. Хотя то, что для нас является бедствием, для них — просто проигрыш. Разница настолько велика, что трудно сравнивать. Когда мы страдаем, они как-то справляются, когда у нас ничего нет, они только делают вид, что у них ничего нет, когда мы не можем не думать, они не думают и живут. Они как богатый человек, который, независимо от того, сколько он проиграл, всегда найдет поддержку; мы как нищий, который все поставил на одну карту, все проиграл и должен все отработать.

Как в прошлом, так и в этом году, стоя над могилой, я думал о том, как схоже Его время с нашим. Год назад здесь, в Париже, было польское правительство, многочисленная и неинтересная эмиграция, и все было как во вступлении к «Пану Тадеушу», как в Его времена. В этом году развеялись многие надежды, эмиграция подалась в Англию, а в Париже остались выжившие, которые в соответствии с польской традицией грызутся между собой, несмотря на их небольшое количество. Бридж следует признать польской национальной игрой: торговля и розыгрыш. Это единственное, что наши умеют делать безупречно.

Потом мы пошли на могилу Оскара Уайльда. Мой скромный букетик был единственным украсившим большой, даже слишком большой склеп. Затем несколько минут молчания у могилы Бальзака. Там, внизу, его Париж. На западе краснеет небо, а чуть ближе — море синих крыш в тумане. Именно крыши так странно окрашивают его. «Расплываются». На дорожках тишина, скопище могил и запах астр. Венки из металла или из бусинок похожи на бублики.

##### 3.11.1940

Все можно вынести в мире, если есть хоть одно любимое и любящее сердце. Афоризм из разряда «вареники — отличная вещь». Да, только действительно хорошие вареники трудно найти.

##### 15.11.1940

Примерно в восемь утра я бегу вниз, вывожу велосипед из подвала и еду в Шатийон. Ехать мне почти час. Повсюду еще темно. По улице Ле Пелетье доезжаю до бульваров, пересекаю их и въезжаю на улицу Ришелье. Здесь темнее, чем на других ули-цах, потому что узко и тесно. Надо быть очень внимательным. Немцы ставят здесь на ночь свои грузовики и оставляют их без освещения. Сегодня впереди меня ехал парень и ударился головой в задний борт машины, не заметив ее. Он потерял сознание. Везде пусто. Я поднял его и помог дойти до ближайшего бистро. Вызвал «скорую». Половина лица разбита в кашу. Все мы матерились вслух. Полицейские правила, конечно, обязательны для всех, но не для них. За отсутствие красного фонаря на велосипеде штраф до 200 франков.

Проезжаю мимо Комеди Франсез и попадаю в Лувр. Понемногу светлеет. Иногда возле арки Каррузель проходит отряд солдат, исполняя строевую песню. В свежем утреннем воздухе немецкие слова песни плывут далеко, ударяясь о крылья Лувра и пропадают среди голых деревьев Тюильри. Есть в этом что-то настолько грустное и невероятное, что мне хочется сойти с велосипеда, встать на четвереньки и выть, как собака. Проезжаю Сену, пересекаю бульвар Сен-Жермен и качусь под гору бульвара Распай. Здесь снимают с проезжей части деревянное покрытие и кладут мостовую. Частенько можно видеть, как люди воруют в мешки снятые деревяшки. На дрова. Полицейский делает вид, что не видит, и они лихорадочно набивают мешки и растворяются в полумраке. Везде на улицах пусто и тихо, липкий туман, и все вокруг выглядит так, будто покрыто лягушачьей кожей. Блестящее и скользкое. От площади Данфер-Рошро я еду прямо до «Порт-д’Орлеан». Миную немецкий КПП, контролирующий движение своих автомобилей и повозок. Мимо меня с адским шумом проезжает взвод новеньких французских танков («Рено»), облепленных немцами. Проезжают мимо меня. Из каждой башни выглядывает одетый в черный мундир солдат. Останавливаются на дороге за городом, вылезают из машин и окружают молодого офицера. Тот резким голосом пролаял свои замечания. Учатся ездить на французской технике… Короткая команда, моторы начинают реветь, и весь взвод снова катится с грохотом и лязгом по мостовой.

Я приезжаю на фабрику, вернее, в бальный зал. Французы сонно копаются в бумагах. Здороваюсь с сотрудниками, Ça va? — Ça va! (У них всегда ça va.) Собираю бумаги (для решения разных вопросов) и возвращаюсь в город.

Посещение мэрии, префектуры полиции, Министерства труда, приютов. Каждый день нужно для кого-то что-то сделать, помочь, достать.

Сейчас все слушают лондонское радио. Каждый день сенсационные новости. Всем кажется, что немцы уже проиграли, что еще немного терпения, и наши победят. У меня свои взгляды на войну, и я не обольщаюсь. Ну что с того, что англичане разбомбили что-то тут или там. Это игра со многими неизвестными на долгие годы. Немцы заигрывают с Францией и любой ценой хотят изменить мнение французов в свою пользу, хотят сделать из Франции союзника и смять правительство Петена, как пластилин, до сих пор вроде бы сопротивляющееся. Есть два направления: одно пронемецкое, ратующее за сотрудничество с немцами; второе проанглийское — за создание свободной Франции в колониях и присоединение колоний к Англии. Ходят различные слухи об этом правительстве, но истину трудно понять. Газеты надиктованы. Я их не читаю.

На обед забегаю домой. С едой еще не так плохо. Внизу, у нашего дома, закрывается рынок, и торговки с тележками тоже разъезжаются на обед. Еще некоторые покрикивают, распродавая остатки: Allez-у, allez-y, tapez dedans, profitez… allez-y[243]. После обеда возвращаюсь на фабрику или опять езжу по делам. Иногда за день наматываю около 80 км только по Парижу. Под вечер возвращаюсь. Солнце прячется в стороне Елисейских Полей, опускается туман. В нашем районе, раньше спокойном, сейчас очень оживленно. Все бары, дансинги и публичные дома, закрытые в начале войны, открываются один за другим. Везде надписи: Nur für Deutsche Wehrmacht[244]. У входов в бордели иногда стоит очередь. За порядком следит унтер-офицер; богобоязненная Schwester[245] сначала ведет счастливчика на укол. Перед кабаре «Альказар», где с большим успехом идет «ревю с раздеванием», стоит временами целый взвод в две шеренги. Унтер-офицер берет в кассе входные билеты, возвращается, выкрикивает Rechts um[246], и вся компания входит по двое в здание. После представления их отвезут автобусами на площадь Пигаль, по команде они разойдутся по публичным домам и по команде вернутся. Чтобы хоть Париж был для них Капуей{127}…

Один день сменяется другим, и скоро Новый год. Все говорят: «Только бы пережить зиму — весной что-то сдвинется». Пройдет зима, пролетит весна, все скажут: «Ждем лето». Пройдет лето, и снова вернется проблема «как прожить зиму». И так в течение нескольких лет. Я не верю, что война может скоро закончиться.

##### 20.11.1940

Прояснилось положение поляков в Париже. Благодаря, собственно говоря, невероятному событию. Немцы, а точнее, гестапо сформировало особый «Отдел по делам поляков», во главе которого стоит некий господин советник Швербель. Немец окончил польскую гимназию во Влоцлавеке, прекрасно говорит по-польски и «присматривает» за всеми нами. Поляки располагаются в основном в трех приютах, которые после долгих сражений с католическим «Каритасом»{128} возглавила так называемая Маркиза, полька по происхождению, француженка по мужу. Она подружилась с этим немцем, с его помощью посадила в тюрьму священника Цегелку и правление неудобного ей совета при польской Церкви в Париже, гестапо завело точную картотеку и — порядок. Господин советник приобрел в приютах доверчивых друзей, которые передают ему письма для семей в Польше («Я отправлю»), разговаривает о польской литературе и культуре, et voilà…[247] Идиллия, при которой, естественно, может дойти очередь до меня и моих друзей. Но может и не дойти. Занимаюсь своими делами.

Во всех французских учреждениях пока еще путаница, а хуже всего в полиции. Я чувствую себя совершенно опустошенным. Политика стала частью жизни. Вечные вопросы: когда все закончится, что будут делать немцы, что будет с Балканами? Стараюсь избегать этих разговоров. Я знаю одно: сегодня 20 ноября и немцы не высадились в Англии. Это точно. Когда я думаю о войне, она всегда ассоциируется у меня с Наполеоновскими войнами. Это мое так называемое хобби, мой конек. Учебник Гитлера по наполеоновской эпопее снабжен плохими комментариями, а он по нему издает приказы и распоряжения. Наполеон тоже хотел высадиться, он даже сосредоточил войска над каналом, напугал англичан, но все обошлось. Война сейчас: ряд немецких кампаний в Европе и непрерывное состояние войны с Англией, в котором никак не дойдет дело до решающей встречи. Немцы покорили почти всю Европу, а на самом деле нет. Ну и самая главная проблема — РОССИЯ. Или и здесь будет сходство с войнами великого императора? В последнее время видно много фотографий Сталина. Может, хитро улыбающийся «отец родной» скажет однажды: «А теперь иди ко мне, у меня много места»? Немцы войдут в Россию и растворятся в пространстве, как кусок сахара в стакане чая. А потом англичане и американцы разгромят их под каким-нибудь Ватерлоо. Я мечтаю, я — Жецкий{129}, как, в принципе, и каждый поляк. Эта яростная война будет длинной, а что в результате получится, Бог знает. Несмотря ни на что, каждый прожитый день, спокойный день, важен, потому что он приближает к неизвестному концу.

##### 25.11.1940

Осень в этом году холодная, но погожая. Парижские эмалевые солнечные дни. Под вечер сижу у окна, глядя на закат. Море крыш, которое видно с нашей мансарды, становится все более голубоватым, потом синим и холодным. Далеко в тумане Эйфелева башня с укрепленным на верхушке флагом со свастикой. И такого дождалась 51-летняя парижская матрона. И ее украсили. Сегодня я растопил печку и сидел в темноте, глядя в освещенное слюдяное окошко. Я все еще не могу прийти в себя, вспоминая сожженные тетради, польские журналы. Герои! П. знали, что я пишу. После вступления немцев в Париж они заставили Басю все сжечь. От страха. Хорошо, что несколько польских книг оставили. Они следили, чтобы Бася сделала это при них. Она вырвала из тетрадей с десяток листков. Осталось их как раз столько, сколько во мне моего прошлого. Я не буду ничего восстанавливать, да мне и не хочется. Даже то, что написано сразу, — всегда немного ложь, искаженная мысль, плохо переданный истинный звук. Это, как правило, та же мелодия, но написанная в другой тональности. Нет, хуже — часто мажор звучит как минор и наоборот. Самое чуткое ухо не поможет. Может, хорошо только то, что получается из прямого соединения пера и странного мира мыслей и ощущений? Во многих случаях чувствуется, что связь не является непосредственной, что она с трудом проникает через различные соединения, в которых слышатся глупые голоса телефонисток. Эти голоса телефонисток можно легко распознать в написанных вещах. Сколько усилий стоило Флоберу убрать их из своей прозы, чего они только не наплели у Бальзака!

Весь день я езжу по Парижу. С просторных бульваров я попадаю в темные и всегда разные (или те же, но все равно всегда разные) улочки, смотрю, думаю и не думаю, насвистываю, на перекрестках улиц вытягиваю руку, показывая направление, в котором поворачиваю, улыбаюсь полицейскому. Иногда жду, пока проплывет колонна серых автомобилей, и еду дальше. О чем-то разговариваю с памятником Мольера; памятнику Гамбетте{130} в Лувре я всегда говорю: «Самое время, чтобы немцы тебя демонтировали» (немцам, похоже, пришла в голову сия прекрасная идея), проскакиваю мимо церкви Сен-Жермен или смотрю картины, репродукции и антиквариат на улице Бонапарта. Ныряю в старые улочки и выплываю в приемной какого-нибудь министерства или отраслевого управления. Я знаю, что мне удастся сделать всё, но месяца через три. Те, на пороховом складе, тоже получат деньги. Между тем нужно писать письма и торчать в приемных. Я и торчу. Потом опять проезжаю через Сену и попадаю на улицу Фобур-Сент-Оноре. Красивые и раньше невидимые женщины ходят теперь пешком или ездят на лошадях. Экипажи, тильбери, кариолки. Париж выглядит как сто лет назад: маленькая и тихая улочка, стук конских копыт и маленькая карета с красивой женщиной, одетой немного а-ля Луи-Филипп. Я думаю о Жорж Санд, о леди Дадли, о герцогине де Ланже, о Листе… Победоносная армия ведет себя безупречно. Спокойные, приличные, хорошо воспитанные. Я не видел ни одного пьяного немца. Армия владеющих собой безумцев, выполняющая все указания главного врача, тоже безумца. Но впечатляют. Видано ли, чтобы женщинам уступали место в метро? Немецкие солдаты делают это с изяществом. Немцы используют тысячи способов, чтобы приручить французов, и готовят почву для «коллаборационизма», о котором говорят все громче. Ну и у нас уже ЕВРОПА. Мне вспоминается разговор с пареньком, которого мы встретили по пути в Париж. Тем временем слово «Европа» бросают вскользь, как первые теннисные мячи, когда противники взаимно оценивают реакцию. Осторожно, тихо и незаметно великое слово «Европа» заменит в официальном языке «Германию». Немецкий солдат перестанет сражаться за величие Германии, он будет драться за счастье Европы и для Европы. Завоевательный национализм, желая удержать в узде все больше побежденных народов, должен выдвинуть международные и идеалистические девизы и лозунги. Всегда одна и та же комедия — наполеоновская комедия, повторяющаяся точь-в-точь. Создание «независимых», новых государств. Еще не придумали короля. Например, Геринг очень подходит для этой роли; нацистский принц Мюрат. Фабрика истории работает в три смены, установив новейшее оборудование. Лучшим из них является машина вранья. Ее конструкция действительно достойна восхищения. Вранье как плохо подделанные банкноты. Но их уже столько выпущено в оборот, что мы все их принимаем и платим, как ни в чем не бывало. Мы знаем, что они поддельные, но прячем их в кошелек. Мир? Человечество? Человек? Прошу вас! 1500 враков, новых средств обращения, не имеющих никакого обеспечения, но девальвация им не грозит.

##### 28.11.1940

Туманные осенние дни. Солнце светит уклончиво, без обязательств. Листья с деревьев облетели, скоро зима. Каждый день прячется за ширмой цвета gris-moisi[248], выскакивает каждое утро, мелькает, исчезает, неизвестно, сколько их еще будет. Как в счетчике такси.

Я встретил Тадеуша Петровского. Он снимал комнату у одной француженки. Бежал из Парижа и недавно вернулся, чтобы продолжить учебу. Его хозяйка сожгла все польские книги, которые были у него в комнате. Mesure de prudence![249] Понимаю: варварство вызывает страх, страх стимулирует варварство. Немцам не надо ничего организовывать, ни к чему принуждать; их БОЯТСЯ. Все остальное происходит само. Под влиянием страха все рушится в мгновение ока. Я чувствую, что если бы я боялся, я бы упал в собственных глазах. Поэтому я НЕ ХОЧУ бояться.

##### 4.12.1940

Похоже, несколько дней назад Италия объявила войну Греции. «Рим» покоряет Элладу. На этот раз, однако, греки бьют «римлян». Вопрос о Балканах до сих пор не решен. Одновременно ходят слухи, что все французское правительство в Виши сидит на чемоданах и ждет момента, чтобы сбежать в Африку и открыто выступить на стороне Англии. Здешние газеты нападают, конечно, на всех министров в правительстве Петена, называя их проанглийскими предателями. Говорят даже об арестах, но каких и кого — неизвестно. В любом случае правительство Петена не согласилось на явный коллаборационизм. И хочется, и колется… Пока еще им стыдно.

##### 10.12.1940

Человек живет, как троглодит. С утра до вечера наиболее интересное задание: еда, дрова, свет. Немцы доказали, что римский лозунг panem et circenses[250] можно использовать à rebours[251] и что результат тот же. Или вам дают хлеб, чтобы народ не думал, или вам его не дают, и народ тоже перестает думать. Особенно здесь, где процесс мышления зависит от желудка. Голова является не хранилищем мыслей, а продовольственным складом. Пробуждается какой-то черт и считает своим священным долгом искать бескарточные возможности. Париж изобрел новую форму снобизма. Когда кто-то говорит, что он достал фунт сливочного масла без карточек, нужно улыбнуться с сожалением и небрежно процедить: «А я купил три кило сахара по двенадцать франков». Наиболее достойным жалости является человек, который при упоминании о сливочном масле вскакивает как ошпаренный и громким голосом спрашивает: «Где?» В своей безграничной наивности он надеется, что тот ему ответит. Тот лишь улыбается и отвечает уклончиво. Il faut être malin[252]. Еще никогда эгоизм и прикрываемая улыбкой зависть не имели столько возможностей проявить себя. Все разговоры в Париже теперь напоминают разговор у «Художников»{131}, где все топили друг друга в ложке воды. Здесь кишит от великих шоколадных, масляных, сахарных и молочных талантов, отказывающих в каком-либо таланте друг другу.

##### 14.12.1940

Первая половина дня в метро. Тихо, вагоны почти пустые. На «Площади Согласия» села целая семья, возвращающаяся с похорон. Более десяти человек в черном. На каждой остановке кто-то высаживался, и тогда раздавалось очередное чмоканье, такое громкое, что даже стук колес не мог его заглушить. Allez, mon vieux, il faut descendre...[253], и чмок, чмок — порция поцелуев, галоп чмоканий, коротких, отрывистых и опять длинных, напоминающих звук вытягиваемых через соломинку остатков лимонада из пустого стакана. Наконец осталась одна пара. Когда они выходили, я чмокнул несколько раз. Оглянулись. Я чмокнул в их сторону еще раз. Мне не хватало этого для полноты картины. Завтра начнется пятилетний процесс за наследство, и они перестанут чмокаться. Они будут говорить друг о друге: Ah, ça alors… pensez-vous… quel salaud…[254]

##### 15.12.1940

Холодно. Туман и мелкий дождик. Такой мелкий и плотный, что, падая мне на непромокаемую куртку, шипит. Непрерывное шипение. Я зашел в бистро на улице Брока. Пью горячее вино. Тишина. По улице едет телега с пивзавода, увешанная бочками. Отчетливо слышится каждый удар лошадиного копыта о мостовую. Я зажег сигарету и смотрю. Хозяин за прилавком борется с куском пробки в бутылке с помощью клинка для дробления льда. Потом остатки лимонада из нескольких бутылок сливает в одну, и если бы я взял panaché (пиво с лимонадом), он долил бы мне, конечно, этот коктейль в пиво. Я не возьму. Вошла одна из местных проституток в туфлях на очень высоких каблуках. У нее красивые ноги. Она сказала: Quel temps[255] и выпила рюмку коньяка. Посмотрела на меня и улыбнулась. Ça va? — Oui, merci, ça va. — Tu veux?[256] и призывно кивает головой в сторону гостиницы напротив. — Non, ma cocotte, merci[257]. Они сейчас хорошо зарабатывают. За все платят марками. Раньше были фунты. И не только. Несколько моих сотрудниц с завода тоже «изучают» немецкий язык. Одна из них похвалилась мне позавчера, что берет уроки: Ich lerne Deutsch[258]. «С офицерами или с солдатами?» — равнодушно спросил я. Она смущенно рассмеялась и ушла. Все потому, что марка стоит 20 франков.

Девушка вышла. Хозяин сидит за прилавком и смотрит в окно. Я тоже. Мне хорошо. В туманный день есть что-то успокаивающее в атмосфере подобного захудалого бистро. Нервы превращаются в ангоровую нить, которую можно намотать на палец.

##### 16.12.1940

Разговор с кассиршей на фабрике, пожилой и умной женщиной.

— Что вы думаете о войне?

— Ничего, меня она не волнует. Люди убивают друг друга непонятно зачем. А вы что думаете?

— Если бы я был уверен, что мне удастся доехать, я бы поехал в Англию.

— Mon Dieu! Что за мысли. Ведь здесь вы гораздо полезнее. Зачем?

— Думаю, вы понимаете — в человеке есть что-то, что заставляет думать по-другому, чем велит здравый смысл; некое чувство, желание сказать самому себе правду, вера…

— Не понимаю, о чем вы говорите; ведь у вас есть жена, работа — il faut gagner sa petite vie et c’est tout[259].

— Видите ли, речь идет о честности, о правде, о долге, наконец…

— ???

— Ну, например, вы кого-то любите, есть же у вас какой-то идеал, пусть даже человек? Может быть, я тоже имею в виду идеал.

— Да… У меня есть человек, которого я люблю.

— Вы могли бы ему изменить?

— Думаю, да. Но не сердцем!

— Все равно. Разве вы не чувствовали бы необходимости, почти обязанности сказать ему об этом?

Возмутившись:

— Ну что вы, ОБ ЭТОМ НИКОГДА НЕЛЬЗЯ ГОВОРИТЬ!!

Эта беседа напомнила мне разговор со знакомым почтальоном, еще до войны. Он показал мне порнографические фотографии занятий любовью вчетвером: он с женой своего друга, друг с его женой. Рассказывал мне в подробностях, как это делается. Я спросил его:

— Как это? Вы позволяете другому делать с вашей женой всё? Целовать и…

Он возмущенно перебил меня:

— Всё, только не целовать. ГУБЫ МОЕЙ ЖЕНЫ — МОЯ ЛИЧНАЯ ВЕЩЬ!

И после этого спорь с ними.

##### 17.12.1940

Холодно. Главная тема всех разговоров: ЕДА. Тема всех мыслей: ЕДА. Проезжая сегодня около Нотр-Дам, я невольно подумал: «Вот бы скульптуры были из сливочного масла. И чтобы никто об этом не знал!» После чего я пытался вспомнить, где в Тибете на самом деле делают большие скульптуры из масла. Я точно знаю, что там делают такие скульптуры. А когда закончится война, в соответствии с желанием всех, то… то, прежде всего на больших кораблях приплывут американские консервы… А потом я думал о вечности и понял, что значит привычка. Гораздо проще представить себе бесконечность, ведь ты с детства слышишь о ней. В то же время совершенно невозможно представить, что вечность не имеет начала. Эта мысль способна заставить глазные яблоки сделать оборот на 180 градусов.

##### 18.12.1940

Очень характерно. Вечером на ужине в польском ресторане. Коллекция литографий и гравюр, которыми был украшен зал, представляла костюмы польской армии времен Наполеоновских войн и Ноябрьского восстания{132}. После вступления немцев в Париж сюда прибежала французская полиция и велела немедленно снять со стен «картонки». (Хорошо, что не заставили сжечь…) Хозяйка взбунтовалась и ничего не сняла. А тем временем в заведение стали заглядывать немецкие офицеры, нередко говорящие по-польски. Некоторые из них даже стали «штаммгастами»[260]. Французская полиция примчалась во второй раз и сказала, что, если она не снимет картонки, они закроют заведение. Она сняла, и на стенах остались светлые прямоугольники — следы картин. Пришли немцы и подняли крик. Где картины? Что вы с ними сделали? Она рассказала о полицейском приказе. Немцы были возмущены и приказали ей немедленно повесить всё обратно. «Мы ничего не имеем против польской армии. Поляки всегда были героическими солдатами. Настоящая война была в Польше, а не здесь…» Говорил это прапорщик вермахта.

И все картинки висят на своих местах, а поляки, которые сюда приходят, в восторге. Наша доверчивость не изменилась со времен разделов. Помахать нам бело-красным флажком, отдать дань уважения героям, позволить спеть «Боже, ты Польшу опекал веками…», «Роту», «Еще Польша…», «Первую бригаду» — и можно достичь многого. Неудивительно, что столько французов каждый день попадается на удочку их мнимого великодушия, на сотрудничество с Германией в новой Европе, о которой все больше разговоров. Судя по тому, что говорят по радио, немцы своей глупостью все испортили. К счастью. Слишком они нас ненавидят, чтобы руководствоваться только психологией.

##### 19.12.1940

Очень важной проблемой в жизни теперь являются ОЧЕРЕДИ. Я стою в очереди и слушаю. Стою в толпе баб, в толпе существ, похожих на живые карикатуры Домье{133}, гравюры времен Революции в музее Карнавале, вязальщиц. Существа в грязном тряпье, в растоптанной, липкой от грязи обуви, в спадающих чулках, с всклокоченными волосами. Все они состязаются в количестве очередей, которые они сегодня уже отстояли, и в количестве времени, проведенного в очередях. «Два часа, pensez-vous[261], до чего мы дошли. Вчера на обед я должна была…» Здесь следует подробное описание ее действий на кухне. А потом опять мясо, сахар, масло, картофель. Вдруг крик. Кто-то пытается втиснуться в начало очереди. Несколько разъяренных баб бросаются вперед и начинают выговаривать resquilleuse[262], призывая в свидетели ближайшее окружение. Тысячу раз повторяемое на все тона: Ah non, ça alors[263] кипит в ропоте остальных. Тут выясняется, что женщина, пытающаяся пройти без очереди, беременна.

Она крутит своим преднамеренно обнаженным животом и огрызается. Она похожа на толстый жестяной волчок, который во время вращения издает различные звуки и жужжание. У беременных женщин приоритет, у них есть приоритетная карточка, выданная в мэрии, и они могут не стоять в очередях. Бабы возвращаются на свое место, бормоча: «Никто не спорит о месте — pensez-vous — но справедливость должна быть quand même…»[264] Особенно, что касается беременных, очень подозрительно, потому что в начале, когда не было официальных карт беременности, полученных на основании медицинского заключения, в очередях появилось много беременных женщин, требующих priorité. Они получили его благодаря местному культу беременности. Однако когда под платьем или пальто были обнаружены подушечки и другие ухищрения, хорошие времена закончились. Теперь первой, с трудом удерживаемой реакцией яростных мегер является стремление ощупать живот пытающейся пролезть без очереди женщины. On connaît bien ces femmes enceintes…[265] не преминут добавить они, проталкиваясь обратно на свое место движением клопа, ползущего за планку кровати.

Временная сумятица прекратилась, бабы опять говорят. Мясо, сахар, консервы «Олида», смалец, фасоль. И снова: мясо, сахар, «Олида»… Многие из них приносят в очередь вязанье и вяжут. Мне часто хочется связать им руки, спицей проколоть язык и бросить. Как той мегере на ужасных первоапрельских открытках. От философских трактатов о еде можно потерять сознание. Они говорят с такой жадностью, с такой завистью, особенно когда речь идет о ком-то, кто получил, например, посылку из деревни, выискивая так каждый кусок, что в конце концов весь мир превращается в ЖРАТВУ, ПИТЬЕ, СОН и СР… Постоянно кто-то выбегает из очереди и четко указывает человеку, стоящему впереди, je suis derrière vous[266] (это свидетель в случае возникновения спора или возражений тех, кто стоит сзади), заглядывает в магазин и возвращается с новостями. Со злорадной радостью в голосе говорит: «Тем, в конце, уже не хватит». Говорит намеренно громко, чтобы услышали те, в хвосте. В хвосте очереди поднимается ропот, все громче и громче, и баба с удовольствием добавляет: «C’est pas la peine d’attendre[267], нужно было приходить раньше». Сразу крики: «Не каждый может прийти раньше… Не всегда можно…» А баба поддерживает дискуссию и начинает рассказывать: Mais MOI… ET MOI… SI...[268] Она одна такая умная, надо ЕЙ подражать, и все будет нормально. Крики и предположения. Тут подходит полицейский, который следит за порядком в очередях, и, заглянув в магазин, успокаивает: всем хватит. Все начинают выговаривать бабе — вся очередь. И так по кругу. Очереди и очереди, за всем и ничем, очереди за очередями, очередь в очередь. Мясо, сахар, «Олида», картофель, смалец, фасоль…

Человек в такой ситуации представляется существом, старающимся впихнуть в себя определенное количество углеводов и жира с белком, удалить их из себя после переваривания и снова найти углеводы и жиры. Речь идет не о том, чтобы жить, а о том, чтобы было, чем ср… Изо дня в день. Жизнь ограничивается функционированием пищеварительного тракта, регулируемого количеством имеющихся денег. Отвратительно.

##### 21.12.1940

Допрос. Вечером я заехал в Польский дом. Рабочие говорят: «Швербель наверху допрашивает людей по поводу шуб, которые маркиза получила для польских приютов и которые теперь продает по 100 и 150 франков». Понятно. Я разговариваю с ними: тому нужно помочь в мэрии, этот хочет на юг…

Вдруг вбегает один и говорит: «Господин Швербель просит вас наверх». Меня это удивило. Я никогда не жил ни в одном из приютов. Ему уже сказали… Иду. За пишущей машинкой сидит молодой еще человек, очень тщательно одетый, курит английские сигареты «Черный кот» (сшибли деньжат на англичанах), встречает меня улыбкой. Прекрасно говорит по-польски.

— Добрый вечер. Ваше имя мне знакомо или из литературы, или из истории…

Мне страшно, но хочется взорваться смехом.

— Ни то ни другое. Вы ошибаетесь, — отвечаю ему, улыбаясь.

— А-а-а… я думал. Что вы делаете во Франции?

— Я приехал до войны, работал и работаю у французов…

— Вы в армии не были?

— Нет.

— Можете не скрывать. Мы ничего не имеем против военных. Это обязанность, как и любая другая. Значит, в армии вы не были?

— Нет, не был. Я работал. Меня отправили работать в индустрию.

— Ну и что же? Вы, наверное, хотите вернуться в Польшу. Место каждого хорошего поляка теперь в Польше. Мы должны работать, честно работать…

— Нет.

Он удивлен, но втюхивает дальше.

— Я делаю все, что могу, чтобы дать возможность каждому человеку вернуться, но акция священника Цегелки и деятельность польских коммунистических элементов мешает мне в работе, всё задерживает…

— Жаль.

— Да, но видите, какие люди глупые. Зачем эти махинации? Если кто-то хочет ехать в Англию, почему он прямо не скажет? Я бы дал ему пропуск на занятый нами остров Джерси, на который корабли английского Красного Креста привозят продукты питания. У нас есть договор с англичанами. И пусть этот господин садится на корабль и плывет в Англию, в ад. Пожалуйста, пусть едет!

Я молчу, но мне хочется смеяться. Шито белыми нитками. Начинаю немного понимать подобную политику. Немцы оставляют нам свободу передвижения, хотят вычленить вредные для них элементы и не морочить себе голову остальными, передав их под контроль маркизы в «ее» приютах и переложив бремя финансово-социального обеспечения на французов. У них есть дела поважнее, чем несколько сотен поляков. А господин советник намеренно все усложняет, играет, видимо, для того, чтобы выглядеть занятым и чтобы его не взяли в армию. Кто ему неудобен, того он сажает. Благодаря своему «дружелюбию» он окружен множеством преданных осведомителей, всё знает, и в результате наши отношения с немцами спокойно-неопределенные. Разговор продолжается.

— Что вы знаете о продаже шуб госпожой маркизой?

— Вообще ничего не знаю.

— Ах, так вы свидетельствуете в ее пользу?

— Ничего я не свидетельствую.

Он все записал по-немецки и прочел мне вслух. Я подписал. Господин советник является единственным представителем немцев и нашим «добрым гением». Никакие другие немецкие власти нами не занимаются — только ОН. Так все и тянется.

##### 22.12.1940

Наверное, нет ничего более невыносимого, когда люди, которых не переносишь, дают так называемые добрые советы и эти советы оказываются действительно добрыми.

##### 23.12.1940

Грустно. Нет чувства праздника. Я думаю о тех немногих, ради которых стоит жить и пережить все это. Холодно и серо. Дождь со снегом хлещет по оконному стеклу, испытывая его на прочность. Над Сеной и около церкви Мадлен продают елки. Я хотел купить, но очень дорого. Сижу у печки и читаю свои заметки с юга. Пытаться описать Южную Францию — все равно что рисовать солнце чернилами. Мне хочется писать о ней без конца; особенно сейчас. Ветер бьет в дверь, проникает во все щели, стучит в окно каплями дождя или внезапно покрывает крыши пластами снега, летящими издалека и как будто подхваченными с земли. Грязные ошметки, разносимые ветром из мусорных баков.

Одиночество. Острая боль одиночества. Не хватает смеха, суматохи, оживления. Хуже, чем одиночество; полная пустота, подчеркивающая чуждость всего вокруг. Ты ни к чему не привязан, ни с кем не связан. Мы одни, и оба держимся друг за друга, как за мачту на корабле во время шторма. Круглый год можно не чувствовать одиночества, можно даже радоваться ему; а сейчас больно.

##### 24.12.1940, около двенадцати

Был вечер, как любой другой. Я натопил, и в комнате тепло. Мы умылись в нашей кастрюльке, и Бася легла в постель. Она очень устала. Я придвинул стол, сел, нарядно одетый. На столе мы разложили фотографии и преломили облатку{134}, глядя на них. Мы ели сардины, борщ с ушками, финики. И тогда я сделал ей сюрприз и вытащил бутылку шампанского. Она улыбнулась, поцеловала меня: «Как хорошо, что ты помнишь…» И хотя Бася любит шампанское, она не стала пить. Я отвернулся, чтобы она не видела, что у меня в глазах слезы. Мне было действительно грустно. Я не выстрелил шампанским, тихо вытащил пробку. За окнами стонал ветер и непременно хотел ворваться в комнату. Почти всю бутылку я выпил сам, закусывая финиками и куря трубку. Время от времени потрескивает свеча, и громко тикает будильник. «Который час?» Я погладил ее по голове. «Спи, — он пройдет, и придут другие…»

### 1941

##### 3.1.1941

Мы на Рёйи в НАШЕЙ КОМНАТЕ. Стоило немало… Утром я встал и поехал в Польский дом к Тадеушу. Было сумеречно. Вхожу в их комнату. Тадзио еще спит. Игелка уже встал и возится с чем-то, Боруц в постели и дремлет. Игелка приветствовал меня возгласом: «Пан Б., от Тадеуша сегодня не будет толку, он вернулся в два часа ночи абсолютно в стельку».

Пытаюсь разбудить Тадзио. «А-а-а-а, Ендрусь, уже едем. Во напился. Сейчас оденусь и иду за тележкой». И правда, встал и начал копошиться. Другие двое подтрунивали над ним, а он, полупьяный, огрызался. Я его знаю, даже если он пьян, по нему незаметно. Тем временем Игелка вытащил чекушку водки, банку паштета, хлеб и заявил, что мы должны выпить за Новый год. Выпили. Пошло хорошо. Тадзио заметил, что ему сразу полегчало, стали хохотать. Потом мы скинулись и послали Игелку купить пол-литра водки и селедку. Он помчался на Сен-Поль к Домбровскому и всё принес. Уже совсем рассвело, за окном пошел снег большими хлопьями. Мы все растрогались и опрокинули «по бадейке», как говорит Тадзио. Хлоп, хлоп, хлоп — хлебушек с маринованной селедочкой, и дальше хлоп. Я уже хорошо поддал, Тадзио и Игелка абсолютно пьяные. Но мы держали фасон. Игелка предложил нам помочь.

Втроем, шатаясь, мы спустились вниз, взяли тележку и тронулись в путь. Было около десяти. Сыпал густой снег, тихо и спокойно. Над Сеной пусто, ряд склоненных деревьев, дома, левый берег — все терялось в снежной дымке и исчезало из виду. Снег попадал за воротник, таял на лице и толстым слоем оседал на руках и шляпе. Он был настолько густой, что Тадзио, размахивая руками, кричал «расступись, дайте пройти почетным носильщикам», разгребал руками хлопья и говорил сам с собой.

Около станции метро «Ар-э-Метье», почувствовав жажду, мы зашли выпить пива, после пива — коньячок. Вышли на бульвары и около ворот Сен-Мартен зашли на кирш{1}. Нас несло. Сейчас уже и я был почти пьян. Мы буровили всякую чушь, Тадзио, проходя мимо полицейских, кланялся и говорил: «Почувствуй дух, ты… в пелерине», — одним словом, пьяная компания, держащаяся за тележку. Около двенадцати часов мы приплелись на Сен-Лазар. С грохотом и одышкой поднялись на седьмой этаж.

Снег шел и шел, беспрестанно засыпая весь город. Мы снесли вещи, уложили на тележку, всё накрыли палаткой и отправились в путь. Вьюга разбушевалась не на шутку, мы чувствовали, что будет тяжело. Шаг за шагом начали толкать тележку, ноги подворачивались и скользили. От Сен-Лазара до Рёйи около шести километров. На бульварах мы протрезвели совершенно. Тяжело дыша, плелись нога за ногу. От ворот Сен-Дени до площади Республики бульвар слегка поднимается в гору. Если бы нам не помог один француз, который сжалился, видя наши пустые старания, не знаю, как бы мы сдвинулись с места. Снег продолжал падать и покрыл город толстой шубой.

Мы замолчали и с упорством продвигались метр за метром. Несмотря на мороз, пот заливал лицо, и мы были мокрые с головы до ног. В конце концов через пять часов такого движения подъехали к гостинице. Тадзио спешил на свидание и сразу уехал, а мы с Игелкой отнесли наше барахло в номер. Потом с пустой тележкой к Польскому дому. Это уже были мелочи, так как улица Крийон рядом. Мы отдали тележку, я обнял Игелку, поблагодарив его за помощь. Если бы не он, вдвоем мы бы не справились. Потом я вернулся на Сен-Лазар.

Я так устал, что, усевшись в коридоре, совершенно без повода начал плакать. Только когда отдохнул немного, мы с Басей спустились вниз и, забрав несколько последних мелочей, на метро поехали на «Рёйи».

В почти нетопленном номере отеля нам показалось жарко. Шестнадцать месяцев на той голубятне нас доконали.

##### 6.1.1941

Нам обоим кажется, что мы в санатории для нервнобольных. Нам так хорошо, так спокойно и удобно, что порой мы ни о чем не думаем. Мы наслаждаемся всем. Нас приводят в восторг кровать, раковина, отдельная плита, газ, электрический свет, шкафы, пол, покрытый линолеумом, и даже люди: хозяйка, проклинающая оккупацию и включающая на полную громкость радио с сообщениями из Англии, пекарь и его жена, приветствующие нас, как в старые времена, улыбками толстых и добродушных людей, лавочница с дочерью, ехидной француженкой, склочный marchand des vins[269], бывший летчик, симпатизирующий Басе, который, завидев ее, кричит клиентам: Voyez-vous, madame est Polonaise. On les aura, n’est-ce pas, madame?![270]

Нас все узнали и снова приняли в свой quartier, в большую семью постоянных жильцов «Отеля дю Коммерс». Владелица отеля порекомендовала Басю в «своих» магазинах, где ее без труда приняли. Люди здесь совершенно другие, немного как в провинции. Не эта ужасная, корыстная и наглая голытьба IX arrondissement[271]. В отеле те же жильцы, что и раньше; даже соседи за стеной те же. Она — по-прежнему толстая и впечатляющая объемами форм, он — маленький, симпатичный, тщедушный и младше ее. И снова до нас долетают звуки их громких и сложных ласк.

Под вечер я возвращаюсь домой, и мне кажется, что время остановилось, что еще «до того». Я с нежностью смотрю на фигуру у входа, на искусственный грот, заросший плющом, и на дерево под окном. Смешно — в гостинице я обрел дом.

Нам не хочется ничего делать, распаковываться, устраиваться. Мы ложимся в постель, включаем ночную лампу и читаем. Лежать и читать. Нет больше ледяного каменного пола, нет проблем со спиртом, не нужно ходить по комнате в пальто, можно мыть руки в теплой воде и можно спать в пижаме без свитера и шарфа на голове. Как сон.

##### 7.1.1941

Мы уже знаем, чего нам следует придерживаться. Господин советник Швербель пришел в Сочельник в приют на авеню Ваграм и после ужина произнес речь перед поляками. Речь была в духе позитивизма и завершилась красноречивой, программной строфой из стихотворения Асныка:

Trzeba z żywymi naprzód iść,
Po życie sięgać nowe,
A nie w uwiędłych laurów liść
Z uporem stroić głowę[272].

Verstanden?[273] Есть что-то пикантное в этом гестаповце, декламирующем позитивистские стихи Асныка в польский Сочельник. После речи господин советник отправился в комнату госпожи маркизы, и там они вместе пели польские колядки. Господин советник любит музыку, красиво поет. А наши слушали их в коридоре. Э., интеллигентный человек, и Б., рабочий (Э. записал стишок, вот откуда у меня эта строфа), оба, рассказывая мне об этом, сделали вывод: «Пан Б., — он точно поляк!» Да, раз читает стихи Асныка и поет польские колядки. Этого достаточно. Я ответил им, что если он поляк, то я — немец. Если в этом году господин советник возьмет на себя инициативу организовать мессу за упокой душ Пилсудского, Дмовского и Дашиньского{2}, то привет! Тогда Польша точно независимая.

##### 10.1.1941

С Нового года держится мороз, и погода совершенно не парижская. Свежо, улицы покрыты толстым слоем снега. Убирают его очень редко, и можно прекрасно ездить по всему Парижу на санях. С едой всё хуже. Повсюду продается большая брюква, так называемая rutabaga[274]. В газетах публикуют 1001 способ ее приготовления и убеждают в достоинствах и пользе питания этой гадостью. Кроме того, появилось множество анекдотов о брюкве. В каждой газете полно юмористических рисунков. Например, семья за пустым столом, отец сидит с книгой. «А сейчас, вместо обеда, почитаем о пиршестве Пантагрюэля». Говорят, немецкая цензура удивлена юмором и считает его неподоба-ющим и вредным. Schädlich![275] Как можно смеяться и шутить на тему еды в такой ситуации? Помню, что в замечательном романе «Молчаливый полковник Брэмбл» А. Моруа англичанин говорит французу: «Знаете ли вы, почему война так страшна и трагична? Потому что у немцев нет чувства юмора». Это правда. Очень глубокая. Нет истинной культуры без тонкого остроумия. Боюсь народов, у которых нет шуток, легкости. Между немцами и французами пропасть, и ее невозможно заполнить ничем: ни коллаборационизмом, ни соглашением, ни новым местом новой Франции в новой Европе.

Об этом говорят все больше. Правительство Виши выгнало англофилов и начинает делать заметную ставку на сотрудничество с Германией. Обрабатывает общественное мнение. В очередях я слышал несколько раз, что немцы gentils[276], что они хорошие организаторы, что они присылают во Францию свою картошку. Куда же, черт возьми, делся их esprit de contradiction[277]. Свой врожденный критицизм они вымещают на notre gouvernement[278], на фоне которого Германия выглядит, конечно, замечательно. Все администрирование немцы оставили в руках французов; администрация, конечно, хромает, потому что она внезапно стала более «плановой», чем немецкая; множество бумаг и формуляров, а животы пустые.

##### 20.1.1941

Господин советник — хороший психолог. Польскую библиотеку в Польском доме он не закрыл. Попросил только дать ему каталог, вычеркнул «неблагонадежные» названия, велел отдать их ему и взялся читать. Среди вычеркнутых произведений оказалась антинемецкая книга Акселя Мунте{3}. Господин адвокат прочитал ее и спустя несколько дней принес одному из поляков в приюте «Батиньоль». «Прочитайте. Это, пожалуй, лучшая характеристика немцев». Видимо, Аксель Мунте описал их вполне на уровне. (Я не читал.) Или это предупреждение? Он очень хитрый. Оптимисты утверждают, что он, чувствуя, что войну Германии не удастся выиграть, предохраняет себя таким образом на будущее. Мы — большая семья, во главе которой стоит советник, ласковый отец, всезнающий и всемогущий. Каждое его выражение стрелой облетает польский Париж. Бывшим солдатам, которым негде взять денег, он дает иногда по несколько франков на сигареты. «А если французская полиция будет предъявлять к вам претензии по поводу того, что у вас нет документов, приходите ко мне. Я им позвоню, и они вас пальцем не тронут». Ну и постоянно работает в поте лица над тем, чтобы все могли вернуться в Польшу. «Только не усложняйте мне работу своим поведением». И некоторые дети ведут себя хорошо. Но не все…

##### 31.1.1941

Америка напоминает кота, собирающегося залезть в таз с водой. Намочит лапу, отряхнет ее, стоит и смотрит. Потом другой лапой пробует и снова быстро вынимает, отряхивает. Может, когда-нибудь он и решится зайти в воду.

Ц. сегодня выразил мнение «просвещенных» французов: «Немцы пока слишком церемонятся с нами. Им нужно так завернуть гайки, чтобы это нас чему-то научило. Это единственная возможность предотвратить наше падение и нравственное разложение».

Я заверил его, что ему нечего бояться. Немцы, конечно, закрутят гайки, это единственное, что они умеют делать хорошо. Но это не предотвратит падения Франции. Я почти уверен, что, когда римские легионы вошли в Грецию, греки вели себя так же. Ц. рассказывал мне с типично французским объективизмом о лени и тупости французской молодежи, об упадке ремесел и о скандально низкой производительности рабочих. Никакой дисциплины и никакого повиновения. Он преподаватель в профучилище при одной из фабрик. В качестве примера рассказал мне, что результаты психотехнических исследований при поступлении учащихся в училище ухудшаются с каждым годом. В этом году, например, некоторые четырнадцати-, пятнадцати- и даже шестнадцатилетние юноши не смогли написать, как они провели прошлое воскресенье. Ничего, пустота. С ручкой в руке такой пацан сидел целый час и не написал ни одной буквы. Кстати, я не знаю большего субъективизма, чем французский объективизм. Они могут быть удивительно пристрастными, сохраняя видимость самого что ни на есть привлекательного объективизма.

##### 15.2.1941

Я был сегодня свидетелем на свадьбе Антека. Вторым свидетелем был хозяин его отеля, толстый и усатый француз; симпатичный образец провинциала «вопреки всему». Такой никогда не станет парижанином. Я приехал на велосипеде, а потом мы вчетвером пошли в мэрию. Там немного подождали в коридоре. Пришел сонный и облепленный орденскими ленточками возный{4} и открыл нам зал бракосочетаний. Это специальный зал, обитый, как правило, панелями, с ковром на полу, официальный. Если принести сюда спящего крепким сном человека, то после пробуждения он точно скажет не «доброе утро», а République Française — Liberté, Egalité, Fraternité[279].

В конце зала стоит большой стол, покрытый зеленым сукном. Перед ним два больших кресла для новобрачных, по бокам, у стены, стулья для свидетелей. Далее ряд стульев для гостей и приглашенных членов семьи. Как в кино. Мы сидели там и ждали другие пары, потому что мэр, как правило, ведет церемонии подряд. Через некоторое время пришла еще одна пара с толпой родственников. Все прилично раскрасневшиеся от вина. Разило от них, как от бочки, из которой только что выцедили остатки pinard[280]. Они начали говорить все сразу, конечно, о еде и продовольственных карточках. Потом пришли другие пары с семьями, и в зале собралась толпа. Пришел возный, закрыл ставни, зажег большие и блестящие подсвечники и люстры. Так вроде изысканней при искусственном освещении. Он подошел ко входу и крикнул:

— Monsieur le Maire![281] Все встали, как дети в школе. Вошел мэр в черном костюме, перепоясанный трехцветным поясом. Он сел за стол, и мы сели тоже. Два писаря заняли места по обе стороны стола. Стали копаться в бумагах. Приглашенные снова начали галдеть. Жизнерадостный хозяин отеля, второй свидетель Антека, спросил мэра очень громко, не нужны ли карточки для брака. Вопрос вызвал всеобщий смех. Ответ мэра, очень остроумный, еще больше всех развеселил.

— Non, monsieur, d’ailleurs c’est déjà rationné: une femme pour toute la vie[282]. Потребление ограничено. Град шуток и двусмысленностей на тему «одна женщина на всю жизнь».

Тем временем возный пригласил Антека и его будущую жену сесть в кресла, нас — на стулья свидетелей. В зале наступила тишина. Я подошел к столу, подал мое свидетельсто état civil{5}, расписался в акте бракосочетания. Один из писарей прочитал данные жениха и невесты, ломая себе язык на улице Кручей и на девичьей фамилии матери Антека. Мэр встал, с ним весь зал. Он зачитал все пункты, жених и невеста выразили свою волю, и снова — несколько параграфов, в которых говорилось о том, что муж должен заботиться о жене и содержать ее, а жена должна заботиться о доме, кое-что даже о еде, кратко и практично — по-наполеоновски. Мэр поздравил молодую пару и протянул руку молодоженам. Мы вышли. При выходе возный вручил Антеку livret de famille — семейную книжку, в которой записаны данные супругов и дата свадьбы. Далее идут графы: дата рождения ребенка, дата смерти ребенка, дата смерти жены, дата смерти мужа, дата развода… на основании решения суда и т. д. Здесь все предусмотрено и на все есть соответствующая графа, что, безусловно, очень удобно.

Мы вышли из мэрии. День солнечный и морозный. В отеле хозяин угостил всех аперитивами. Потом угощал Антек, а следом за ним — я. Потом я вернулся домой.

##### 6.3.1941

Один из рабочих рассказывал мне сегодня, как он, работая в Румынии до войны, гостеприимно принимал польских беженцев осенью 1939 года: «У меня был свой домик. Вечером у меня бывало иногда человек и по тридцать. Все чувствовали себя как дома. Даже морды друг другу били…» Возможно ли точнее и лучше определить ПО-ПОЛЬСКИ, до какой степени гости хорошо себя чувствовали и насколько важным местом для поляков был его дом? Он произнес это с гордостью и на полном серьезе.

##### 1.5.1941

Праздник труда и именины Петена. Развешены афиши с его фотографией и с шутовским лозунгом: «Я выполняю обещания, даже данные другими» (Je tiens les promesses, même celles des autres). Кто эти «другие»? Что он выполнит немецкие обещания, нет никакого сомнения… Ниже призыв к французским рабочим, превосходящий по своей глупости все, что было сказано до сих пор. Было плохо, потому что существовали социальные различия и классовая борьба. Необходимо ликвидировать социальные различия, и тогда классовая борьба исчезнет и будет рай на земле. Все это сделает он, Петен. Нет, все не так просто, и, кроме того, пора уже перестать соревноваться с господом Богом и его раем. Рай — очень сложная машина, и нельзя ее подделывать, не получив лицензии и точных схем. Иначе кончится тем, чем обычно заканчиваются такие предприятия — банкротством.

Не знаю, существовала ли когда-нибудь такая лживая эпоха, как наша. Ложь, подкрепленная силой, вдалбливается в человеческие умы как истина с помощью самых грубых методов и под высоким давлением. Велено верить — и всё. И в шквале лжи разум в конце концов перестает самостоятельно функционировать, сдается и ведет себя как опора моста под натиском половодья или льда. Люди, не веря, верят. Вот новейшее приобретение нынешней лжи. Верхний слой мыслей и мозгов, предназначенный для повседневного использования, не в состоянии сопротивляться и подчиняется уже не только изощренной, но даже примитивной и бессердечной лжи. Только самые глубокие слои мозга и мысли работают нормально и время от времени реагируют. Только тогда чувствуется, в каких цепях и в каком сплетении лжи живет сегодня человечество. Бессилие против лжи еще больше ослабляет иммунитет, и самые разумные люди превращаются в стадо баранов. Я сужу по себе: прочитаю о чем-то в газете и через некоторое время ловлю себя на том, что поверил. Целые народы выдрессированы принимать ложь за правду; необходимо проглотить — и глотают всё легче, как больной ребенок касторку. После первой ложки следующие идут легче.

По старому обычаю, сегодня везде продают ландыши. Но все еще холодно и мрачно. Югославия и Греция остались в прошлом. Освобождают греческих пленных, а Гитлер произнес речь, в которой отметил, до какой степени, хотя бы в силу своего образования, он ценит культуру этого народа. Мне интересно, в какой степени археологические открытия Шлимана вскружили немцам головы. Им ведь давно кажется, что они — современные греки. Возможно, спартанцы, но никак не афиняне. Ужасно, когда целый народ страдает каким-то комплексом. Я смотрю на них каждый день, и меня отталкивает не их поверхностность, а грязь, которая чувствуется в душе каждого из них. В этой грязи есть разные вещи, но в грязи. В этом дело. Грязь обволакивает любую мысль о них, облепливает и пятнает всё. Эдакая грязь с первого дня творения.

Во всех журналах полно фотографий немецких солдат на Акрополе, то есть (используя технический термин фотографии) «контрастных фото». Очень контрастных!

##### 6.5.1941

Я сижу в гостиничном номере рабочего Г. и слушаю. «Знаете, я встретил здесь очень красивую женщину. У нее номер на три этажа выше, и она живет с одним алжиром (алжирцем), который каждый день в шесть утра уходит на работу и возвращается вечером. Я тоже встаю в шесть и сразу после его ухода иду к ней. Мы спим до девяти часов, она встает, делает кофе, хлеб с маслом, хороший завтрак. Что вы хотите; у меня нет денег на еду, а я должен думать о жене. Ей нужно живой и здоровой доехать до Польши. У меня нет работы, зато есть хотя бы хороший завтрак каждый день». Все это серьезным тоном, без тени иронии. Он изобрел свою систему выживания.

##### 17.5.1941

Первый раз в театре с начала войны. «Да здравствует император» у Саша Гитри{6}. Прекрасная чушь. Дело происходит в эпоху Луи-Филиппа. Любящие супруги торжественно празднуют тридцатую годовщину свадьбы, на которую приглашены все гости, бывшие на свадьбе тридцать лет назад. Приходит компания, замечательный образец французской буржуазии. Супруги из провинции ведут словесные перепалки с помощью умных, деликатных и острых слов, многозначных недоговоренностей, а хозяин разряжает ситуацию периодическими возгласами: Et le temps est quand même beau[283]. Одинокий старый наполеоновский служака, фанатичный бонапартист и большой сюрприз — давно пропавший без вести друг юности. Хозяин дома разыскал его, и появление друга должно стать сюрпризом для жены. Ведь она его так любила… Пропавший друг приходит, и хозяин дома видит, что с его появлением настроение жены и все ее оживление улетучиваются. Ему это кажется подозрительным. Он спрашивает жену о причине. Она выкручивается, но в конце концов признается, что вскоре после свадьбы она застала господина Роберта за нежной сценой со своей сестрой. Естественно, она вынуждена была выгнать его из дома. Все происходящее напомнило ей эту сцену в тот момент, когда они радостно отмечают тридцатилетие их ничем не омраченного брака, полного любви до сегодняшнего дня.

Муж в испорченном настроении вызывает Роберта на разговор: «Роберт, я знаю всё…» Роберт: «Отлично; видишь ли, я сам хотел рассказать тебе, но раз ты уже все знаешь… В любом случае я тобой восхищаюсь…» Конечно. Муж быстро понимает, что жена изменила ему с Робертом через несколько недель после свадьбы, тридцать лет назад. Затруднительную ситуацию прерывает приход господина Дагера{7} с адской фотографической машиной. Общество выстраивается в группу, представляющую собой живую фотографию того времени. Великолепный трюк в духе Гитри. Театр сотрясается от смеха.

Четыре следующих акта являются вариациями на тему первого и заканчиваются примирением. Бедный муж колеблется, не зная, что делать. Все произошло тридцать лет назад, и в то же время — ревность, ущемленная гордость. Дуэль? Так советует старый бонапартист. «На саблях! Бей вслепую!» Как свидетель, разбирающийся в делах чести, он становится полезным на старости лет. Друг из провинции успокаивает. Одновременно жена злится на него, потому что он не хочет с ней разговаривать и не требует объяснений. Чудовище, даже не хочет знать, как все случилось. Наконец, после долгих уговоров, он соглашается на исповедь.

Сколько раз — один. Один-единственный раз? С ума сойти! Ну, десять, двадцать раз можно было бы понять.

Жена: Видишь ли, моя измена была… патриотичной.

Муж: Что?

Жена: Помнишь, мы ужинали с Робертом втроем в ресторане. В тот вечер мы узнали о победе под Аустерлицем. Весь Париж с ума сошел, а ты критиковал Наполеона. Мы поссорились, и я ушла с Робертом. Я не знаю, как мы оказались в отеле.

Муж: В отеле!.. Ну и…

Жена: И в отеле… Когда знаешь… победа, а ты критиковал императора. В какой-то момент… да, в какой-то…

Муж: В какой-то момент… психологический…

Жена: Да; в какой-то психологический момент я даже закричала: Vive l’Empereur!

Не знаю, не выстроил ли Гитри вообще всю эту чепуху вокруг этой идеи, просто отличной. Абсолютно французский подход, и в нем нет ничего неправдоподобного. Я и сейчас смеюсь.

Потом диалоги и диалоги; блестящие, тонкие. СЛОВО. Дуэль. Провинциальный друг говорит, что жена могла бы ее предотвратить. Муж деликатно намекает об этом жене. Куда там, мадам и не думает о вмешательстве. Наоборот, она в восторге. Он будет из-за нее драться на дуэли; ПОСЛЕ ТРИДЦАТИ ЛЕТ совместной жизни. Как он ее любит!

Можно действительно сойти с ума. Дуэли не будет. Он ей изменит с симпатичной ученицей, которая приходит к нему на уроки пения. Таким образом он отомстит. Несколько сцен с молодой Женевьевой Гитри, четвертой женой Саша. (Чем дальше, тем его жены моложе.) Жена что-то предчувствует и решает ему помочь. Тогда они будут квиты. И у него не будет того преимущества, что он никогда не изменял ей. Он уходит на организованное женой rendez-vous[284]. Все ждут его возвращения. Возвращается. НИЧЕГО. Жена в ярости. Они опоздали на тридцать лет. «Если бы это было тридцать лет назад!»

Гитри нечего было играть, настолько проста была его роль. Костюмы красивые, декорации мерзкие, реквизит настоящий, вероятно, из личных коллекций. Было уже поздно, когда мы вышли из театра. Мы шли от площади Мадлен до Оперы пешком, разговаривая о пьесе. На бульваре было пусто и спокойно. Иногда только громыхало под землей метро или шуршал серый немецкий автомобиль. Красивая девушка через каждые несколько шагов останавливалась перед витринами и позволяла приближаться медленно идущему за ней клиенту. В «Кафе де ля Пэ» пусто. Два офицера на террасе допивали остатки пива. Темные витрины. Несмотря на тишину и вечернюю пустоту в одном из самых оживленных некогда мест мира, в настроении чувствовалось что-то, что еще больше сближало с этим городом и очаровывало. Я привязался к этим углам, сжился с ними в повседневном сером и странном общении, в ежедневных поездках на велосипеде. Я знаю каждый камушек, каждую неровность мостовой, которую по памяти объезжаю в ночное время. И все это всегда новое, несмотря на старое знакомство. Приворожили меня, что ли, эти уголки и камни?

А если бы такую пьесу сыграть у нас? Не знаю, что бы от нее осталось после перевода; не потерялось бы по пути из Театра де ля Мадлен в польский театр «то самое», что так трудно определить? Французские пьесы до такой степени французские, что в другом климате, при другой температуре теряют аромат. А в них, как в вине, главное — именно он. В другом климате либо придают слишком много значения таким вещам, либо чересчур их игнорируют. Из того, что здесь является закуской, у нас часто готовят целый обед или вообще не едят. И неудивительно. Так и должно быть.

В Париже и французском мышлении есть что-то от шампанского, персиков, бургундского вина, сардин, сыров. Сочное, возбуждающее, легкое, пряное, полное вкуса. И жизненное. Они не любят сверхлюдей и сверхидеи. Этим и привлекают всегда — даже если они и раздражают по многим другим соображениям и вызывают к себе пренебрежение. Может, поведение французов в войне просто человеческое, жизненное и практичное? Практичное точно. Лучшее доказательство тому: я иду сейчас спокойно из театра и могу думать о таких вещах. У них нет чести? Это сейчас. Может, в конце концов они выйдут с честью из ситуации, а если нет, то и так мир готов им это простить и забыть. Чего не простишь красивой женщине, без которой НЕЛЬЗЯ жить? Польша? «Cousine Bette»{8} народов. Нас всегда будут во всем упрекать, как упрекают за всё бедную кузину. Мы живем с постоянным страхом в подсознании. И когда наступает наш черед сказать свою реплику и сыграть свою роль, мы перебарщиваем. Публика не любит таких актеров. Тем более элитная, премьерная. А так уже водится на свете, что репутацию создает именно она. Франция на этой репутации выедет, как те ученики, которые, проучившись отлично до середины предпоследнего класса, еще и выпускные экзамены хорошо сдадут, выехав на репутации. Выкрутятся. Мало того: будут героями. И опять то же самое: вчера я их не переносил, сегодня они мне нравятся, завтра я их прокляну… А в области мышления они останутся слабительным средством, укрепляющим уколом, лекарством, повышающим аппетит. Для всех других народов.

##### 24.5.1941

«Письма» Словацкого к матери. До мистического периода он был мне близок и понятен. Потом — до свидания! Я не могу, не проглатывается, тошнит. Очень хорошие замечания о Франции. Чувствуется уникальное остроумие, тонкое и со вкусом. А потом занавес опускается. Польская склонность к мистицизму даже немного пугает. Мы часто представляем собой образчики, у которых между физикой и метафизикой вообще нет границы. Простираются там какие-то «Дикие поля», где разные Товяньские безнаказанно носятся наперегонки с бурей околесицы{9}. Но что еще может достаться народу — вечно бедному, вечно уничтожаемому и подавляемому, но имеющему очень большое самомнение, кафтанное и по-воеводски раздутое. Если бы мы были народом богатым, народом в пиджаках, с кошельком (не обязательно с «мошной»), наша история была бы, возможно, самой выдающейся в мире. В любом случае, самой героической. Между тем отношение мира к нам в лучшем случае дружелюбно-снисходительное. К нам относятся так же, как «культурные» антисемиты к евреям: «В конечном счете гадости делать нельзя…» Мы как тот нищий, что стучит в дверь, и, когда его угощают супом и хлебом, он вдруг выпрямляется и с привислинским акцентом, но по-французски возмущается, подкручивая усы: Madame, je ne mange que la langouste au mayonnaise[285]. Наша мания невежественного мученичества, вечная готовность умереть по любому поводу, принести любую жертву привели к тому, что француз или англичанин глубоко убежден, что нам расстаться с жизнью легче, чем человеку любой другой национальности. Естественно, с точки зрения чистой этики и морали, чести мы достойны уважения в большей степени, чем другие; но мир мыслит практически. Непрерывный конфликт нашей психики с психикой других основан на постоянном непонимании, противопоставлении теории практике, борьбе кавалерии с танками. (В эту кавалерию, брошенную на танки, я пока не могу поверить.) Мы оперируем понятиями рыцарской чести, постоянно подмешивая к ним комплекс неполноценности, господские замашки и, куда без нее, хамскую претенциозность. Теоретически мы делаем правильные выводы и противопоставляем их холодной, купеческой, строго выверенной мысли, в которой даже подлость оправданна, если в резуль-тате возможна конкретная польза. Мне всегда в такие моменты вспоминается один товарищ, с которым я играл в шахматы. Он принципиально не бил фигуры, не разменивал их ради «эстетики игры». Когда я это понял, я начал безжалостно использовать любой момент, когда чувствовал, что «ради эстетики игры» он совершает глупости. Я подставлял ему свои фигуры, зная, что он не будет их бить. Я часто отыгрывал не только фигуру, но и ПОЛОЖЕНИЕ в игре, что было еще важнее. И я бил все его фигуры. Он злился, говорил об «эстетике игры» и проигрывал. Он не мог не проигрывать. Нас уже знают с этой стороны. Знают, что ради «эстетики игры» мы совершаем глупости. И забирают у нас не только пешки, но и серьезные фигуры, хотя не знаю, удастся ли нам когда-нибудь ими поиграть. На пальцах можно пересчитать такие игры. А известно, что пешки бьют и en passant[286]… Культура? Культура для нас зачастую как губная помада. Пара мазков перед выходом на прием. После чего мы ведем себя вызывающе. Шелестят Бальзак, Флобер, Монтень, Шамфор, Маркс, Толстой, Шекспир, отличное соблюдение внешних проявлений «bon ton» (не всегда) и в то же время поразительное отсутствие такта. То отсутствие такта, в котором мы так часто упрекаем евреев. Мы на них очень похожи, и в этом, наверное, источник нашего антисемитизма.

Чехи. Гаха{10} все подписал, страна осталась нетронутой; со времен потери независимости не бунтовали, решили внутренне не сдаваться и воспользоваться первой возможностью, которая позволила бы им обрести внешнюю независимость. И зарабатывали деньги. Теперь они обретут независимость, тоже станут героями, их будут больше ценить и больше знать о них, чем о нас. Мне рассказывали, что в Париже 240 чехов-беженцев. Они не слоняются по приютам, не обнажают своей героической нищеты перед другими. Каждая из давно проживающих здесь чешских семей взяла, похоже, по одному беженцу и помогает ему. И денег им хватает. А мы? Вечное отношение разорившегося аристократа к еврею-арендатору. Смотри, еврей, на портреты моих предков, смотри на оружие на стенах, смотри на шрамы, полученные в поединках чести и одолжи мне, холоп, немного денег. А еврей иногда и одолжит со снисходительной улыбкой и пренебрежением, потому что шрамов, черных портретов и запекшейся крови не заложишь. Старое оружие? Смотря какое. У князя претензии… Нет. Никакое не «всем миром»{11}. Нужно спокойно сесть, снять пиджак, развязать галстук и пристально смотреть на шахматную доску. И повторять себе «я — поляк» без песни об улане и без мутной метафизики. Мы слишком много значим, слишком способны и находчивы, а вокруг слишком много капканов, чтобы позволять себе гарцевать по разным «Диким полям».

Словацкий с большим уважением высказывается о Жорж Санд. Мне что-то померещилось.

##### 31.5.1941

В атмосфере Парижа чувствуется непонятное предлихорадочное состояние. Вечером мы пошли в «наше» кино. Перед киножурналом теперь транслируют короткое сообщение: «Дирекция кинотеатра просит публику вести себя спокойно во время просмотра новостей, любые демонстрации повлекут за собой закрытие кинотеатра и наказание виновных, в первую очередь владельца кинотеатра». Это распоряжение префектуры полиции. Затем показали еженедельник «Ассоциации европейского кинематографа». Мы — большая сражающаяся Европа. В фильме сбиты только английские самолеты и потоплены только английские корабли. Французский рабочий за нами сказал: «En même temps в лондонских кинотеатрах сбивают только немецкие самолеты и топят немецкие корабли. Ils sont quitte[287]». Нет, эту нацию под одну тупую гребенку не загребешь. В Африке невесело. Показывать им нечего. Под Тобруком позиционная борьба. В кинотеатре мертвая тишина.

##### 1.6.1941

У меня два свободных дня. Сегодня и завтра. Сегодня внезапно наступило лето. Солнце и почти жара. В этом году не было весны. Впервые за много месяцев я сел читать по-французски. Меня отпустило. «Индиану» Жорж Санд. Словацкий мне ее разрекламировал, и я решил познакомиться с госпожой Санд поближе.

Несколько недель назад на бульваре Сен-Мишель открылся большой немецкий книжный магазин. Со вкусом обставленный, современный, отлично оформленные витрины, книги и переплеты безупречны. Немецкая графика, простая, гармоничная, в приглушенных цветах — идеальная. Я был в магазине несколько дней назад. Был солнечный день, небо бледно-голубое, все утонуло в резком и в то же время приятном парижском свете. Вокруг шумные, как ульи, бистро и маленькие книжные лавочки, большие книжные магазины со столами, полными книг, на тротуаре. Книги перемешаны, стопки Бальзака по 3 франка. Флобер, Готье, Дюма, Жорж Санд. «Дама с камелиями» придавлена альбомом шедевров Лувра, «Кузина Бетта» с буклетом о Сезанне, «Три мушкетера» и «Мадемуазель де Мопен», письма мадам де Севинье и письма Жюли де Леспинас, Октав Обри со своими Наполеонами. Обложки самые разные, но чаще всего никаких. Я проигнорировал немецкий книжный магазин и прелестные издательства. Меня вывел из себя готический шрифт, марширующий математически четко и ровно; безупречное и гармоничное расположение линий и плоскостей, как военный марш: бум, бум, бум и духовые. Мрачные видения немецкой готики в чудесно изданных альбомах искусства. Я пошел к столам с книжными развалами, и мне стало легко. У меня сложилось впечатление, что все книги, такие непривлекательные, сваленные в кучу, смеются и издеваются над книжным магазином, что напротив. А над ними царила улыбка репродукции «Равнодушного» Ватто — бледно-голубая и бархатная улыбка превосходства. Легкий ветерок шевелил его, и мне казалось, что он танцует. Да. Точно. Здесь был дух, там — при всей безупречности графического искусства высочайшего уровня грохотали подкованные сапоги в такт барабанам и трубам.

Я смотрел издалека на этот магазин почти с жалостью и ел, подставляя лицо солнцу, блин из гречневой муки с джемом. Их продают на улице без карточек. Немецкий книжный магазин — одно большое недоразумение. Пальцы у меня были немного липкими от остатков джема, и я свободно рылся в книгах. Я рылся в улыбающемся и свободном духе, оставленном здесь для всех. И купил «Индиану» госпожи Санд.

##### 5.6.1941

Один из рабочих, проживающий в приюте для поляков на авеню Ваграм, больной и доведенный до отчаяния издевательствами госпожи маркизы (она заставляет их каждые три дня переезжать из одной комнаты в другую), выпрыгнул с пятого этажа. Это самоубийство произвело на всех нас угнетающее впечатление. Сегодня прошли похороны несчастного. Между прочим, на похоронах был господин советник и от имени гестапо положил на могилу венок из бело-красных цветов. Речи не произносил и стихотворения Асныка не читал. Господин советник отвратил меня от Асныка и позитивистов на всю жизнь.

Говорят, англичане собираются войти в Сирию. Об этом судачат все консьержки. Значит, похоже на правду. Но-о-о-о-о ре-е-е-е-ешатся ли-и-и-и-и?

##### 7.6.1941

Англичане, наверное, на самом деле собираются вторгнуться в Сирию. Консьержки уже вторглись, а они еще нет. Титаны быстрого решения. Может, все-таки французы будут защищаться.

##### 9.6.1941

Англичане вторглись в Сирию. Невероятно! Французы решили защищаться! Но без объявления войны англичанам. Немцам они могут сказать: видите, мы с вами. Англичанам когда-нибудь скажут: мы не хотели войны, мы были с вами. Нет, не могу поверить, что ЭТО Франция. Не хочу, потому что знаю, насколько мы склонны говорить другим дерзости. Но то, что творится во мне… У Франции, правда, хорошие адвокаты. Вот именно, а ЕСТЬ ли они; и не слишком ли часто тени мертвых говорят с нами голосами живых? Это тайна Франции, и Франция умеет превосходно с ней обращаться. Великие писатели и мыслители Франции еще не умерли, хотя уже давно похоронены. К счастью! Gott sei Dank![288] Если Франция когда-нибудь действительно позволит им умереть, если отречется от них, ей конец. И конец нам всем.

##### 12.6.1941

«Индиана» и «Валентина» госпожи Санд. Я с удовольствием погрузился в атмосферу французского романтизма. Эдакий садово-подстриженный романтизм, лунно-бесполый. Слова — словечки, предложения — предложеньица, чувства зефирные, несмотря на все усилия автора придать им силу урагана. Травка, птички, ухоженные пруды, деревья и листья на шпалерах, как в театральных декорациях. Органди{12}. Общее впечатление: старательность и элегантность. Все выдержано на уровне, равномерно и ритмично, как сонаты Карла Черни, исполняемые с метрономом. Даже преступление или самоубийство не в состоянии взволновать. Просто форте (боже упаси, фортиссимо), необходимое в действии, как писательские знаки в тексте. Самоубийство или преступление обладают здесь силой восклицательного знака. Даже не двух восклицательных знаков, потому что никто уважающий себя не ставит два восклицательных знака. Quelle vulgarité![289] Разве только Бальзак, enfant terrible французской литературы, о котором часто говорят с улыбкой как о непослушном Юзе{13}. Куда ей до Бальзака. Я восхищаюсь им потому, что он сумел показать, как регулируемая река французской литературы может бурно разлиться и пениться, что это действительно наводнение, а не заранее продуманное открытие плотины. Когда я читаю Бальзака, мне кажется, что я нахожусь на огромном заводе. Стук спутанных предложений, здесь вращается колесо, там что-то сломалось, и раз за разом повторяемое dont[290] скрежещет, как плохо смазанный подшипник. (…Un fauteuil d o n t les bras étaient terminés par des têtes de sphinx bronzées d o n t la peinture s’en allait… — «Cousine Bette»[291].) Мы не придаем такого значения стилю и хорошей форме, как французы. Вот почему он увлекает нас гораздо больше.

«Теневая черта» Конрада. Я открыл его во второй раз. Какое потрясающее умение описывать неуловимые вещи простыми словами. Описанием самой материальной и уловимой вещи он может передать настроение, когда язык и слово становятся бессильны. Надвигающаяся буря ощущается в самых незначительных действиях его персонажей. Вы все время думаете не о действиях, а о буре.

Наконец-то лето. Вечером идем в Венсенский лес. Пруды и зелень — как на идеальном пейзаже. Хуже — как на олеографии. Из зоопарка доносятся крики павлинов, в пруду плавает пара лебедей.

##### 13.6.1941

После обеда бульвар Сен-Мишель и Люксембургский сад. Тепло и солнечно; во всем чувствуется некая дрожь. Солнце ослепляет. Я ел блин с джемом и щурил глаза. Стучат деревянные подошвы. Разбросанные на столах книги — как горы конфетти. Хочется брать их горстями и разбрасывать. В Люксембургском саду тихо. Шорох камешков под ногами прохожих и крики детей у бассейна. Бася заводит знакомство с каким-то мальчиком и слушает, как он профессионально рассказывает про свою яхту; а я ассистирую при запуске большой подводной лодки, высунув вместе с ребятами язык при запуске этой махины. Один парусник попал под фонтан и не может выбраться из-под водной струи. Мой мальчик смеется. Подводная лодка поплыла и исчезла; мальчики спешат на другую сторону пруда. Я надеваю очки и иду за ними. Очень интересно. Потом мы сидим на скамейке, закрыв глаза, и нам хорошо. Что-то витает в воздухе, словно улетающая легкость жизни, мыслей… Это может заменить многое. И правда заменяет.

##### 14.6.1941

Елисейские поля. Солнце, шляпы, шляпки, чалмы с цветами, туман вуалей. Крашеные ноги, платья будто с застенчивыми турнюрами, прически а-ля 1900-й. Печенье с земляникой на террасе кафе. Твердым шагом проходят немцы, высматривая «добычу». Есть из чего выбирать. Рядом с нами два немца с женами. Две огромные Валькирии, как гром среди ясного неба, в красочном и ярком окружении. Как кариатиды среди танагрских статуэток. От них несет квашеной капустой и пивом, а также прекрасной кухней с рядами фаянсовых банок с надписями: «Reis», «Salz», «Pfeffer». А на полотенцах вышиты афоризмы.

##### 16.6.1941

Проезжаю сегодня по Венсенскому лесу. У немцев там военные автомастерские. Сегодня в них царило лихорадочное движение. Они собирали вещи, сворачивались, уезжали. Люди стояли и смотрели. Один француз сказал мне, что они вербуют прохожих с улицы для отъезда. Куда? Кажется, в Польшу. Этого мне было достаточно. Меня охватило волнение. Я стал думать и пришел к выводу, что начинается война с Россией. Комплекс Наполеона. Я загипнотизирован этой мыслью. Но с кем бы я ни делился ею, все недоверчиво улыбались. По дороге на завод я проехал часть пути рядом с одним французским рабочим. Высказал ему свои соображения. Он не хотел верить. Говорили с К., он тоже недоверчиво улыбался.

##### 17.6.1941

Я мог бы поехать в Польшу. Побывал бы там еще раз. Берут прямо с улицы. Квалификация их не волнует. Я совершенно уверен. Но люди боятся в это поверить. Говорят, что подобное было бы слишком здорово.

##### 21.6.1941

Уже четыре дня совершенно невыносимая жара. Жарко и душно. Ужасная влажная жара. Нечем дышать. Асфальт в некоторых местах расплавился. По комнате ходим босиком и в шортах. Ночью тоже настолько жарко, что потеешь под простыней. И настроение явно напряженное. Опять все ждут. Всё больше говорят о России. Это был бы решающий момент войны.

##### 22.6.1941

Воскресенье. Я сидел утром в кресле и читал. Бася ушла в магазин. Вдруг она зовет меня со двора. Я выглянул в окно. «Сегодня утром они пошли на восток». Я думал, что выпрыгну из окна. Не мог поверить. У меня сознание помутилось. Я побежал к хозяйке. Дрожащим от волнения голосом она говорит мне о сообщении по радио: «Месье, сейчас, наверное, боши получат хорошую взбучку» (Ils vont prendre une bonne pilule). Мы вдохновенно обсуждаем военный потенциал России. Французы верят в Россию. Прежде всего в ее неисчерпаемый человеческий потенциал. «У них хватит людей». Но сегодня пока ничего нельзя сказать. Через три-четыре недели, возможно, будет известно что-то еще. Если русские выдержат первые атаки и сумеют продержаться, то, кто знает, не станет ли это началом конца. Мне бы хотелось, чтобы прошел уже месяц и стало понятнее. Это уже другой расклад. До сих пор происходило столкновение определенной системы с определенной идеологией, скорее, философией, с чем-то более широким, чем система. Сейчас столкнулись система с системой, у каждой своя философия, безжалостно и бескомпромиссно сформированная в рамках этой философии. То, чего предыдущим противникам Германии не хватало и за что они получали по полной.

Там будет происходить гигантское противоборство материала и людей. Германия сразу задаст тон и на одном дыхании попытается победить. (Как и Наполеон, думаю я сейчас. Смоленск, Бородино…) А у русских есть свобода передвижения, они могут отступать бесконечно и будут пытаться тянуть, чтобы каждый следующий тон немцев становился все ниже и ниже. Я лежу на карте. Европа по сравнению с Россией — тесная однокомнатная квартира.

После обеда в Венсенском лесу. Жара ужасная. В лесу толпы людей и кучи бумаги. Каждый ищет клочок травы в тени и проводит воскресенье на лоне природы. От неряшливых и полураздетых мужчин и женщин доносится вонь грязных и потных тел. Парижский люд воняет, мусорит и потеет. Все читают газеты, и на усталых лицах заметна своего рода сосредоточенность. А может, это просто жара. Речь Гитлера, а скорее, воззвание к народу, в «Пари-Миди». Ушат неточностей и лжи, искажение правды и вечное «мы были в опасности, и нам пришлось действовать». Возвращаемся домой в сумерках. Мимо нас проходит человек, и я слышу, как он говорит: «Теперь, наверное, началась настоящая война». На скамейке, в полумраке, пара имитирует «Поцелуй» Родена, на возвращающихся велосипедах букеты цветов. Стрекочут велосипедные динамо. В комнате невозможно дышать. Я иду выпить пива. Хозяин с хозяйкой сидят у радио, как у костра, и подмигивают мне. Пиво плохое, но холодное. В бистро все уже прекрасно знают о России и говорят, конечно, много глупостей. Самое главное, что кто-то сражается за них. Мне вспоминается встреча с неграми у моря. Странное убеждение, что кто-то «обязан» бороться за то, что они считают правильным. Мысли тоже потные. «Если бы Стась… если бы Кали… то Стась… то Кали…»{14} Консьержка во дворе сказала, выходя из уборной и громко спуская воду: «Будет дождь, клозет воняет». Масло, тая, сразу впитывается в хлеб, мухи танцуют вокруг лампочки. Война.

##### 26.6.1941

Сегодня вышло большое немецкое коммюнике, в котором подводятся итоги недельных сражений. Они продвинулись немного вперед, сообщается о совершенно невероятном количестве уничтоженных советских самолетов и танков. Более 4000 самолетов и 2000 танков, множество орудий, пулеметов и т. д. Никто не хочет воспринимать эти сведения всерьез, все в приподнятом настроении, и что-то пробудилось даже у французов. Миф России работает. Но не только миф. Есть нечто гораздо более глубокое: классовая симпатия, симпатия народа страны незавершенных революций к стране, сумевшей осуществить революцию одним махом.

Конечно, Англия сразу объявила русских союзниками, Америка — в некоторой степени тоже. В воздухе витает подобие надежды. В метро все больше билетов, разорванных в виде V — «Victoire» или H — «Honneur» де Голля. Что-то шевелится, дергается в полном, впрочем, покое и во все далее идущих коллаборационистских действиях Виши. Сирия «героически» защищается от неспешного вторжения англичан.

##### 13.7.1941

Адская жара. Англичане заняли Сирию, хотя позавчера по всему Парижу расклеили плакаты с надписью «Зачем мы сражаемся в Сирии?». В самом деле: зачем? Руки опускаются от глупости этой пропаганды и лжи, возведенных в ранг наивысшей инстанции в современной Европе.

Завтра 14 июля, выходной; необходимо провести его в уединении и тишине — никаких празднований и демонстраций.

Прошло три недели «крестового похода против большевизма» (нынешнее официальное название) — и ничего. Даже фронт не прорвали. Русские отступают медленно, уничтожая за собой всё, и сражаются.

##### 16.7.1941

Наконец-то стало прохладнее. Жара нас высосала. Питаемся неважно, мало мяса, и организм плохо переносит малейшее усилие. Фруктов тоже мало, и очень дорогие. Трудно свести концы с концами, мы, помимо моей зарплаты, вынуждены тратить деньги из наших сбережений. Правда, с первого июня мне прибавили 1,15 фр. в час (общее повышение заработной платы по всей Франции), но и этого не хватает. Несмотря на декрет о замораживании цен, все усилия остановить их рост не дают никаких результатов. 14 июля были демонстрации, в основном в Латинском квартале. Там разбили стекло витрины в немецком книжном магазине, полиция срывала у людей прикрепленные к одежде трехцветные букетики и разгоняла девушек, идущих по трое в синих, белых и красных платьях. Сегодня в газетах появились предупреждающие статьи: пусть вам не кажется, что вы можете делать все, что вам нравится. То, что у вас есть, — одолжение с нашей стороны. Подумайте о зиме. От вашего поведения будет зависеть ваше питание и так далее. Но в метро все больше и больше билетов в форме V и H.

Меня удивляет внезапное пробуждение патриотизма с того момента, когда противником Германии стала Россия.

##### 20.7.1941

Уловка немецкой пропаганды с V — верх всего. Сегодня расклеили огромные плакаты с большим V и надписью «Виктория», а под ней — «Победа Германии, сражающейся за новую Европу». Примазались к лондонскому V и рады. На Эйфелевой башне развевается большое знамя с V, на всех автомобилях V в лавровом венке, по радио марш «Виктория» — клоунада и водевиль.

##### 22.7.1941

Прошел месяц немецкой кампании в России, и Советы выдержали. Теперь остается только ломать голову над тем, как долго они продержатся. Немцы прут дальше. Французы просыпаются. У меня такое впечатление, что, скорее, их будят французские коммунисты. Пока Советы были союзником Германии, царила тишина. Кто знает, не кроется ли суть поражения Франции в 1940 году именно в том, что Франция проиграла войну снизу, как и мы проиграли Ноябрьское восстание. Конечно, в другом масштабе, на несколько градусов выше, ведь с тех пор многое изменилось. Но принцип остался тот же.

Лондон передал, что V в немецком варианте означает «Verloren»[292], а Москва утверждает, что достаточно взглянуть на Геббельса, чтобы убедиться, что не человек произошел от обезьяны, а обезьяна от человека. Кто как. Что касается меня, глядя на все человечество, а не только на Геббельса, я согласен с московской версией теории эволюции.

##### 27.7.1941

Ходят слухи о польско-советском соглашении. Все возможно. Кобра с кроликом тоже может заключать соглашения, хотя в конечном итоге они приводят только к одному: кобра проглатывает кролика. После того как тщательно и аккуратно обслюнявит, чтобы легче было его проглотить.

##### 30.7.1941

Слово стало плотью: Россия — наш союзник. Правительство Сикорского в Лондоне подписало соглашение с Россией. Россия аннулирует все, что касается аннексии наших территорий в 1939 го-ду. Типа: «Я взял у тебя часы, он отобрал у меня часы, значит, часы твои». И так можно… Главное, что в России создается польская армия{15} и что освободят ссыльных и политических заключенных. Сколько? Сколько было депортировано? Ничего не понимаю. Знаю только, что французы говорят с восторгом: «Освободят ваших людей, „c’est formidable“»[293]. Но если спросить их: «Et de quoi ils étaient coupables?»[294] — молчат. Кого это волнует? Кобра уже обслюнявила кролика, она хорошая, добрая и занимается пропагандой. Ударили с тыла, помогли немцам, подписали раздел, депортировали сотни тысяч людей, повинных лишь в том, что они родились поляками, после чего великодушно освобождают их, позволяют им организоваться и показывают миру свое «великодушие». И весь мир верит, и весь мир убежден, что мы были виноваты и должны быть благодарны Советам.

##### 3.8.1941

Воскресенье. Ясный бледно-солнечный день. После обеда мы пошли прогуляться по узким улочкам Сен-Луи, вдоль Сены и к Нотр-Дам. На улицах пусто и сонно. Мысли плавятся в этой обстановке вместе с дымом и туманом, висящим над мостами, крышами и деревьями. Можно пойти «побродить», чтобы и мысли «побродили». Пройдя закоулками, мы перешли через Сену, напротив Нотр-Дам. Ящики букинистов были открыты. Я нашел полный комплект карикатур Гаварни и набор газетных вырезок с репродукциями карикатур Домье. Есть что-то в этих карикатурах — и Домье, и Гаварни — на них смотришь совершенно не как на карикатуры, а как на рисунки, изображающие нормальных людей и совершенно естественных типов. Однако стоит через полчаса свернуть в переулок, сразу начинаешь смотреть на нормальных и естественных людей как на карикатуры. Эти штрихи настолько гениально воспроизводят людей, что в самом рисунке не поражают ни преувеличение, ни злоупотребление, а поражают живые модели, которых всегда полно вокруг.

После двух часов копания в ящиках мы сели в бистро рядом со сквером у Нотр-Дам. Плохое пиво и плохие сигареты приобретают здесь совершенно особенный вкус. Они великолепны и полны смысла в летний полдень, обрамленный цветами, звуками и лениво снующими мыслями. Я смотрю на людей, как они ходят, как ловят рыбу. Все у них гармонично, у людей нет проблем и комплексов, звезд с неба никто не хватает. Жизнь — это они, они — это жизнь, — il ne faut pas chercher à comprendre[295]. Надо принимать вещи такими, какие они есть, ругаться и скандалить по привычке, без пены у рта, с улыбкой или шуткой. И не скрывать даже собственный эгоизм. Ведь человек — всего лишь человек и не более, а жизнь коротка. Может, все не очень хорошо, может, когда-нибудь им придется дорого заплатить, так нас учили. Но, в конце концов, надо быть идиотом, чтобы в такой день рвать душу мыслями, от которых никому ни холодно ни жарко. Так что я предпочитаю пить пиво и курить сигарету. Почему я всегда должен искать землянику на верхушках деревьев и застенчиво посматривать вниз? А есть внизу неудобно, там же нет ветров и туч, шума и рева…

##### 5.8.1941

Уже несколько дней в атмосфере Парижа витает дух революции.

##### 7.8.1941

Сегодня лондонское радио передавало, что Германия предложила Англии мир. Неофициально. Прекращение огня, выведение войск из Норвегии, Бельгии, Дании и Нидерландов, позднее из Франции. Гарантия границ Британской империи. Эльзас и Лотарингия войдут в состав рейха — согласие Виши уже получено. Оккупация европейской части России на двадцать пять лет. Польша, Чехословакия, Югославия и Греция останутся полунезависимыми государствами. Лондон отказался.

Впечатление огромное. Кроме того, немцы, видимо, начали рыть окопы под Смоленском. Блицкриг провалился.

Сегодняшние парижско-берлинские газеты сообщили, что командующим польской армии в России назначен генерал Андерс. Без каких-либо иронических комментариев. Почти с настоящим уважением. С какой целью? В книжном магазине на улице Риволи сняли большую карту операции на востоке!!! Чтобы не компрометировала?

##### 8.8.1941

Опять все газеты официально и совершенно серьезно сообщили о том, что из Лондона в Россию уехала польская военная миссия. Ничего не понимаю. Если бы я был Жецким, я бы сделал целую серию предположений… Мы сидели вместе с К. за нашим столом и все утро анализировали новости. Он толковый, но и он ничего не придумал. Мы только пришли к выводу, что «за этим что-то должно скрываться».

Начинается систематическое срывание немецких плакатов. Коммунисты активизируют свою деятельность. На место больших плакатов с V наклеили плакаты с картой Европы, со стрелками, выходящими из государств, участвующих в войне против России. Подпись: Croisade contre le Bolchevisme[296]. Из этого предложения сцарапывают буквы «l» и «visme» и остается Croisade contre le Boche[297]. Под крышкой обычной тишины и покоя начинает закипать. В Париже почти не видно немцев, совершенно пусто. Только в некоторых местах встретишь порой несколько солдат или офицера. Около Оперы, на площади Согласия, в окрестностях Монмартра. Но даже на бульварах их мало — feldgrau исчез.

##### 9.8.1941

Остановлены повсюду. Началось сражение с Буденным за Киев.

##### 10.8.1941

В Виши{16} (разве кто-нибудь предполагал, что надпись на этикетках минеральной воды окажется настолько реальной?) правительство организовало большую конференцию. Говорят, немцы потребовали от Петена сдать Дакар и флот, чтобы Франция вступила в войну с Россией, объявила мобилизацию и т. д. Им уже недостаточно антибольшевистского легиона, с большой помпой формируемого сейчас из «добровольцев» под патронажем Виши. В семь часов вечера по радио сообщили, что о результатах переговоров объявят в девять. В девять заявили, что ничего не могут сказать. Газеты отрицают слухи — речь идет только о внутренних делах. А французов охватил дикий страх. Их снова могут мобилизовать. Именно тогда, когда стало очевидно, что за них другие отвоюют их независимость.

##### 12.8.1941

«A Vichy rien»[298] — так называется сегодняшняя статья о большой конференции. Царит всеобщая нервозность.

##### 13.8.1941

Все закончилось позорной речью Петена, в которой он прямо признал, что его политика не дала ожидаемых результатов, всюду наталкиваясь на непонимание. В связи с этим увеличиваются полномочия Дарлана{17} и «je doublerai l’activité de police»[299]. Впечатление удручающее.

Я сегодня разговаривал с Б. о войне, и он представил мне французскую точку зрения. Простая и понятная, логичная, жизненная и легкая.

— А что вы хотите, — говорит он, — война — вещь неинтересная. Я понимаю, что во времена Римской империи война могла что-то дать. Молодой человек рисковал, и если его страна побеждала, а он оставался в живых, то он получал несколько гектаров земли, несколько десятков рабов, пару греческих наложниц. Было за что драться. А сегодня? Я в 1919 году вернулся домой, и я, победитель, вынужден был продолжать работать и платить налоги. C’est pas du tout intéressant, la guerre[300].

Шутка, но в ней сквозило что-то большее, вздох усталости старой нации.

##### 14.8.1941

Сегодня расклеены плакаты о роспуске коммунистической партии во Франции. Только сейчас?

##### 16.8.1941

После обеда в музее Родена. 1001 любовная фигура, причем неизвестно, кто с кем, кто кому, кто где, куда и как. Несколько прелестных головок, кроме них — никаких особых впечатлений. Красивый особняк в тихом и немного заброшенном саду. Мы сидим на берегу фонтана, неподалеку бегала группка детей. Несколько разноцветных шариков. Они парили в одном месте над прудом. Там плавала утонувшая птица, и шарики хотели ее вытащить. В тихом воздухе жужжали мушки. Летний вечер.

Приличия прежде всего. Теперь, отправляя нужду, можно прочитать объявление об излечимости сифилиса, приклеенное внутри и незаметное со стороны, причем тебя выше пояса видят все прохожие.

##### 18.8.1941

Новые плакаты. Миллион франков в награду за выдачу тех, кто раскручивает железнодорожные рельсы. Сходят с рельсов только немецкие поезда, в последнее время часто. На немецкие плакаты наклеивают «бабочек» с серпом и молотом. Коммунисты объявили немцам войну на территории оккупированной Франции.

Сегодняшнее сообщение из Лондона — простое и сухое. Немецкое наступление в России остановлено, обе стороны готовятся к зиме.

##### 23.8.1941

Вчера убили немецкого офицера. Сегодня новые плакаты: все заключенные французской национальности, арестованные немцами или по приказу немцев, считаются заложниками, и в случае повторения такого рода терактов часть из них будет расстреляна.

Начинается веселье. Один из моих французских коллег возмущен: «Это не имеет смысла, это слишком дорого стоит».

Залесский, Сейда и Соснковский{18} вышли из состава правительства. По-видимому, не согласились с польско-советским договором. А может, предвидят последствия?

##### 27.8.1941

Слухи об аресте Геринга. Слишком рано. Глупая сплетня.

##### 28.8.1941

Маленькая тесная улочка в районе Сада растений. Утренний свет, профильтрованный дымкой. На улице золотистый полумрак, по краям тротуаров еще стоят полные коробки с мусором, в которых копаются собаки. Под стенами домов тяжеловесной рысью прошмыгивает несколько больших крыс. А посередине улицы бредет слепой с белым посохом и тащит за собой тяжело нагруженную тележку на двух колесах. Шарит посохом перед собой и тянет тележку до нащупанной им точки. Движение тележки представляет собой серию маленьких скачков. Из коляски свисает грязная пурпурная тряпка.

##### 30.8.1941

Расстреляли семерых французов и одного голландца. Троих за шпионаж, пятерых за участие в коммунистических демонстрациях против немецкой армии. Расклеили плакаты.

Полиция устраивает большие облавы и обыски в гостиницах. Арестовано больше десятка поляков, но Швербель немедленно вмешался, и их отпустили. Гестапо заботится о нас, как о собственных детях, так что плохого нам не сделают. Но ксендз Цегелка, Конарский и Росинкевич продолжают сидеть. К счастью, пока еще в Париже. С 12 февраля их переведут в тюрьму Френа. Швербель якобы сказал, что, если бы это полностью от него зависело, их давно бы освободили. Но ксендз Цегелка сам все испортил. Занятный человек этот Швербель. Несколько раз он поступал по отношению к полякам так, что его реакции трудно объяснить. Поступал просто по-человечески, иногда с большим чувством юмора, что для немца кажется просто невероятным.

В Париже снова полно солдат. Их прислали, очевидно, специально, чтобы успокоить возмущенных людей. Лето заканчивается, дни становятся все короче.

##### 1.9.1941

Вторая годовщина начала войны. Не хочется верить. Удалось, до сих пор удалось выжить. До сих пор мне везло. Мне стыдно, но, несмотря на все, что с нами до сих пор случилось, еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким счастливым, как в эти годы, даже в эти два года войны. Еще никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо. Я пишу в полном сознании и не могу этого объяснить. Но я это чувствую и ничего не могу с собой поделать. Может, я один такой? Меня всецело захватывает жизнь, великолепная, сочная жизнь, Париж времен войны, каждый день.

##### 3.9.1941

Уже сентябрь. Лето проскочило мигом. Я сегодня мечтательный, мысли плывут в голове, как дым сигареты в жаркий летний вечер. Иногда какая-нибудь глупость подталкивает к подобному настроению. И сегодня такая глупость произошла.

В полдень, после обеда, я вышел из бистро и решил пройтись. Пошел в сторону площади у церкви в Шатийоне. Тихая площадь, закрытая стенами небольших домов и готической церковью. Светило солнце, тепло, вся площадь дремала и выглядела как декорация в опере. Я сел на скамейку. Рядом с собой я заметил кусок бумаги, придавленный камнем. Отодвинул камешек и прочитал несколько скромных слов: «Марк, приходи наверх. Мама уехала в город. Я жду». Я положил письмо обратно, сверху камень, и ушел, зажмурив глаза. Мне казалось, что я сплю. Спокойствие, тишина, солнце, маленькие домики, церковь и «Марк, приходи наверх…»

Мне хотелось плакать от счастья за этих двоих, у меня было желание благословить их, их ласки, их любовь. Плакать от счастья, что это еще возможно. Несмотря ни на что.

##### 4.9.1941

Я мчусь на велосипеде на бешеной скорости от Этуаль по Елисейским Полям вниз. Лежу на руле, насвистываю «Тореодор…» и везу в рюкзаке 5 (прописью: пять) килограммов хлеба, который достали для меня наши работники из приюта для поляков в Леваллуа. У них есть пекарь, замечательный пекарь, который дает полякам хлеб без карточек. Потому что любит поляков. Нашелся такой сумасшедший. За что он нас любит? Я вовсе нас не люблю. А хорошие ребята покупают и для меня. От «Тореодора» я перехожу на марш Шуберта, слежу за движениями регулировщика и выезжаю на Ронд-Пойнт со скоростью 60 км в час. При виде обелиска на площади Согласия насвистываю марш из «Аиды», въезжаю на берег Сены, мчусь вдоль Тюильри и Лувра. А теперь — небольшой прыжок в окрестности Ле-Аль — осматриваю мусорные баки. Я, как змея, пробираюсь по узким улочкам. После сегодняшнего рынка мусорные баки набиты битком. Листья салата меня не интересуют. Впрочем, в этих поисках необходимо иметь систему, иметь компас. Таким компасом являются собаки. Помойка, у которой крутится собака, может содержать кое-что интересное типа костей или мяса. Есть — нажимаю на тормоза. «Вон», — вежливо говорю дворняге и отталкиваю ее передним колесом. Рычит, сволочь, должно быть, там что-то хорошее. Смотрю и глазам не верю. Целая баранья голова. Вынимаю из сумки бумагу, обертываю голову и прячу. Немного припахивает, но зато сколько еды. И снова мчусь вдоль Сены. Засмотрелся на плакат «Мадам Капет» с Сесиль Сорель{19} (смерть ее не берет) и со всего размаха ударился носком ботинка, бронированного педальной клипсой, в крыло немецкого лимузина. Вмятина на крыле ужасная. Саботаж, к счастью, никто не видел. Я удираю в неописуемом восторге. Хоть что-то сделал для родины. Вбегаю домой и, насвистывая уанстеп «Саломею», вношу голову. Военный совет с Басей. Припахивает? Баран всегда припахивает. Разделываем баранью голову. Я распиливаю череп ножовкой для железа, добрался до мозжечка. Кроме того, есть язык и щечки. Объемся.

Потом сажусь в кресло и читаю. Мне так хорошо. Часто, когда в бешеном темпе мотаюсь по улицам на велосипеде, когда светит солнце, я чувствую себя счастливым, как никогда в жизни. Я обнаружил улыбку мысли. Иначе назвать не могу. Мне хочется паясничать с самим собой, делать глупости для самого себя; меня разбирает глупая радость и легкость. Мне все нравится, всё вокруг как музыка. Подхваченное в полете настроение отдельных улиц и видов резвится внутри меня, как танцевальный хоровод пар в разных нарядах. Я пью большими глотками что-то, что я не в силах определить. Молодость? Мне хорошо, потому что я молод и силен; мне хорошо, потому что я являюсь самим собой и думаю так свободно, как никогда раньше. И у меня есть Бася. Что еще нужно?

Бася права. Однажды на мой вопрос, полный гордости и тщеславия: «А где бы еще ты нашла такого мужа?» — она ответила коротко:

— В Творках, дорогой!{20}

Юмор у Баси всегда тонкий, как ее губы.

##### 5.9.1941

Утра прохладные, но солнечные. Все купается в пропитанной солнцем дымке и нежно сияет. Дома, мосты, деревья — это не дома, мосты, деревья, они будто нежное воспоминание, тихо произнесенное: «А помнишь?» Я ныряю в узкие улочки в окрестностях Сада растений. Пусто. Только у одного дома стоит тележка, полная фиолетовых букетиков вереска. Несколько слабых лучей солнца бродят по ним, и вереск становится почти красным. По краям тротуаров стоят полные коробки с мусором. Собаки, опершись передними лапами о края коробок, обнюхивают и ныряют в них с головой. Иногда слышен треск разгрызаемых костей, вкусный, сильный. Я сразу чувствую голод и завидую собакам. Чуть поодаль скрипнули открываемые ставни. А под стенами жирным и мерзким шагом бегают крысы. Они бурые, отвратительные и одновременно загадочные, таинственные.

##### 8.9.1941

Позавчера была суббота. Я вышел из конторы в полдень и зашел в бистро выпить пива. Мне еще надо было съездить на другой конец Парижа, в район Ла-Мюэт, за маслом и другими карточными продуктами без карточек. Я стоял и грыз сухой хлеб, запивая пивом. В бистро вошли «наши французы». Начальник финансового отдела, шофер директора, две служащие. Пили аперитив перед обедом. Пригласили и меня. «Что вы пьете?» — «Только коньяк», — отвечаю. Хозяйка ставит передо мной маленькую рюмку. «Нет, мадам, пожалуйста, в таком же стакане, как у этих господ, и столько же». Господа вздрогнули, дамы позеленели. Разговор начался с пословицы или, скорее, поговорки soûl comme un Polonais[301]. Я объяснил им, что эта реплика вроде была сказана Наполеоном и вовсе не является для нас оскорбительной. Якобы польский воин способен к действию даже в пьяном виде, а французский хмельной служака бесполезен. Дискуссия о Наполеоне. Я предложил и им коньяк, и они согласились попробовать. Дискуссия о Наполеоне продолжается. Финансовый начальник нападает на Наполеона. Зачем Наполеон полез в Россию? Надо было. Почему не разрешил использовать гвардию под Бородином? «За восемьсот миль от Парижа не рискуют последними резервами», — цитирую Наполеона. Какой-то человек вошел в бистро, хозяин рассеянно его обслуживает. Оперся на локоть и слушает. Пришла булочница из булочной напротив и тоже слушает. У нас собралась аудитория. Заказываю новую порцию коньяка для всех и переключаемся на «старую французскую галантность». Дамы заявляют, что пресловутая французская галантность — просто вранье. В качестве примера реальной галантности приводят отношение поляков к женщинам. Я им кланяюсь и целую обеим дамам руки. Кассирша заявляет прямо, что все наши рабочие «намного приятнее», чем ее же коллеги. Финансовый начальник переходит к анализу проблемы и утверждает, что у поляков есть прежде всего le charme slave и это кое-что иное, чем галантность. Но я привожу в пример немецких солдат. Они уступают место женщинам в метро. Они лучше воспитаны, а может, лучше выдрессированы, чем вы. Вы потеряли рыцарство. Потом немного говорим о музыке. Шофер директора оживляется. Немецкая музыка — Бетховен, Моцарт, Шуберт. Я протестую, они не немцы. Настоящий дух Германии — Вагнер. Вы можете переварить Вагнера? — Я — нет, — кричу я и еще заказываю коньяк для всех. Им обоим достаточно. Переходим к Польше. Финансовый начальник утверждает, что на самом деле французы всегда путают Польшу с Россией и знают лишь несколько польских имен: Мицкевич, Мария Лещинская, Сенкевич, Мария Кюри…

— А Шопен? — кричу я. Протесты. Шопен был французом. Никогда в жизни! Мы начинаем спорить. Внезапно из-за стойки тихо появляется хозяйка. У нее в руках большая энциклопедия Ларусса: «Messieurs — silence!»[302] Она читает: «Frédéric Chopin, compositeur polonais d’origine française»[303]. Пресекает дискуссию, господа снижают тон. «Искусство интернационально», — утешаю я их. Соглашаются. Финансовый начальник посмотрел на часы и пошатнулся — третий час. Он совершенно пьян, дамы смеются. Расходимся. Я сажусь на велосипед и еду в Ла-Мюэт.

Сегодня жена финансового начальника сердилась на меня. Холодно подала руку. «Я до трех ждала мужа к обеду, pommes frites[304], pommes frites в наши дни, и, конечно, все пересохло. Пьер не ребенок, мог бы позвонить…» — и тысяча обвинений в мой адрес. И через каждые три слова POMMES FRITES.

«В следующий раз я вам позвоню», — огрызнулся я. Она кисло улыбнулась.

##### 11.9.1941

В Париже новая мода — стрелять в немецких солдат и офицеров. 6 сентября, 10 сентября и вчера убили нескольких. А теперь немцы расстреляют заложников. Коммунисты таким способом спасают честь французов, которые после войны скажут: «Это мы».

##### 14.9.1941

Вчера Рузвельт произнес воинственную речь. Он приказал своим кораблям стрелять по всему немецкому. И оскорблял немцев буквально уличными словами. Такой хам! Госпожа П., американка по происхождению, сказала мне однажды, что война против Германии в Америке непопулярна и что Рузвельт спровоцирует сначала японцев, а из-за Японии объявит войну Германии. Война против Японии в Америке будет «священной» войной. Это довольно сложно, но сейчас нужно принимать во внимание мнение даже старых идиоток. В конце концов, в дурдоме следует слушать психов. Только бы не все были до конца сумасшедшими.

##### 16.9.1941

Объявления о расстреле десяти заложников. Атмосфера сгущается.

##### 19.9.1941

Опять убили немецкого офицера. До сих пор не поймали ни одного охотника. Хорошо организованная коммунистическая деятельность. Сегодня был объявлен приказ, действующий по всему Парижу: 20, 21 и 22 после девяти вечера нельзя ходить по улицам. Люди, пойманные после девяти, будут заключены в тюрьму в качестве заложников. Генерал Штюльпнагель{21} предупреждает население, что, если убийства немцев продолжатся, он будет вынужден применить более жесткие меры. В то же время он извиняется перед жителями Парижа, подчеркивая, что он знает, что настоящие французы не имеют ничего общего с убийствами, что их совершают коммунисты, но население тоже несет ответственность. Невозможность найти преступников свидетельствует о том, что убийцам помогает и содействует местное население.

Подобное миндальничание потом назовут оккупацией. Несмотря на это, царят всеобщая угнетенность и даже возмущение в адрес коммунистов.

Киев взят. На юге им почему-то фартит. Война на востоке немного затягивается. Читаю сейчас «Куклу» и замечаю, что уже некоторое время копирую Жецкого.

После обеда на Елисейских Полях с Лёлей{22}. Погода замечательная, действительно золотые осенние дни. Мы сидели на террасе кафе и смотрели на толпу, попивая пиво. Я зажег сигарету, потом бросил окурок на землю. Тут же подошла маленькая девочка, подняла его и спрятала в большую банку. Через минуту прошел мальчик с металлической коробкой в руках, уставившись в землю. Теперь около всех кафе в Париже, особенно людных и дорогих, толкутся целые полчища собирателей окурков. Со времени ограничения продажи табака (120 граммов в месяц на человека) окурки стали ценным товаром. Пачка сигарет на черном рынке стоит 40 франков.

Листья на деревьях желтеют, солнце бледное. На Елисейских Полях полно людей. Внезапно на улице появился большой экипаж, запряженный четвериком. Жених, невеста и гости, веселая компания, кричат, разговаривают с людьми. Развлекаются, катаясь туда-сюда от Круглой площади до Триумфальной арки. Во всей обстановке — улыбки, беззаботность. Проехала свадьба. Слышен стук копыт. Легкой рысью пролетает маленькая повозка на двух колесах, окрашенная в красный цвет. Лошадь в красной сбруе, копыта покрыты красным лаком. А у роскошной женщины, сидящей рядом с серьезным мужчиной, волосы окрашены в синий цвет. Оживление, цвета, запахи. Зажмуриваю глаза, и мне хорошо; просто и бездумно хорошо.

##### 22.9.1941

Снова красные афиши. Расстреляно 12 заложников.

Погода абсолютно летняя. Солнечные теплые дни в осенней дымке. Мы сидели вечером в Венсенском лесу. Тишина полная. Только время от времени от больших деревьев долетал шелест задетых падающим каштаном листьев и громкий удар о землю. В вечернем покое листья падают мягко и тихо, как лепестки с утомленных жарой роз. Шумят каштаны.

Вечером Бася спрашивает меня, как надо есть креветки, что в них можно есть.

— Шейки, — говорю я.

— Всего-то?

— Да. Их нужно много. Хочешь купить? Не стоит. Я бывал за границей, я знаю…

— Я тоже бывала за границей.

Я изумленно смотрю на нее. Я знаю, что она никуда не ездила.

— Да. Например, в Польше!!!

Моя тонкогубая.

##### 27.9.1941

Три тома «Куклы». Огромная трилогия, большая, чем у Сенкевича. Трудно найти лучшую книгу, в которой были бы лучше описаны все неудачные черты польского характера. Так мало изменилось наше общество с тех времен. «Неудачные» черты характера, не «отрицательные», может, самое большое наше несчастье — глупые недостатки, которые — на фоне больших достоинств — с трудом поддаются описанию, портят и обесценивают значение и ценность положительных качеств, действительно редко встречающихся еще где-нибудь. В польском характере есть раздражающие качества, досадные мелкие черты, обычно проявляющиеся бездумным и бестактным способом. Нельзя зарабатывать для заработка, а если ты так делаешь, то надо сделать вид, что «работаешь для страны». Польша Польшей, но иногда у меня такое впечатление, что бедная Польша буквально села нам на голову и порой просто отупляет. После чего оправдывает совершённые глупости. Вместо родины я слишком часто вижу в ней Mädchen für alles[305]. И чем громче о ней говорят, тем больше следует насторожиться, потому что, скорее всего, какой-нибудь «гений» с набитым Польшей ртом готовит что-то «гениальное».

Описание Вокульского в Париже, пожалуй, лучше всего отражает все то, что хотел сказать Прус и что можно написать о «том», когда такой Вокульский чувствует себя хорошо. По крайней мере, так же хорошо, как и я. Иногда мне кажется, что в каждом живом поляке глубоко застрял скрытый комплекс вины за то, что Провидение не позволило ему умереть за родину. Даже во мне сидит чувство вины. И вызывает во мне гнев. Смерть для меня всегда отвратительна, даже за родину.

Вечером в кино на фильме «Три вальса» с Ивонн Прентан{23} и Пьером Френе{24}. Старый фильм, но очаровательный. Некоторые фрагменты как у Дега, съемки на открытом воздухе — черно-белый Мане. При выходе из кинотеатра попадаешь в полнейшую темноту. Из других кинотеатров выходили люди, везде мерцали фонарики. Мы возвращались домой обнявшись, я напевал Басе «Je t’aime quand même»[306] и пришел к выводу, что ни в коем случае не хочу умирать. Да и никто не хочет, только в нашей среде не принято говорить об этом вслух. Ни один национальный миф не казался мне убедительным, а этот, самый главный, меньше всего.

##### 28.9.1941

Прекрасный обед — действительно воскресный. Спасибо Лёле, которая принесла нам вчера большой кусок курицы. Я постоянно голодный. Иногда просыпаюсь ночью, съедаю кусок хлеба, запивая вином, и снова ложусь в кровать. День в день по 50, 60, 70 км на велосипеде по Парижу и пригороду, и ничего приличного на зуб.

После обеда мы пошли в Венсенский лес. Было тепло, как летом, хотя день был серый, без солнца. Трава пожелтела и поредела, при каждом порыве ветра летели охапки листьев.

##### 29.9.1941

Один из наших рабочих, занимающийся торговлей на черном рынке и проживающий в гостинице для поляков на улице Ваграм, вчера отмечал именины. Среди приглашенных оказались маркиза де Боньер, директор гостиницы, одна из постоянных клиенток именинника, а также наше гестапо в лице советника Швербеля. Гости отлично проводили время, с удовольствием пели, и в конце концов гестапо запело «Hej strzelcy wraz, nad nami orzeł biały…»[307] Граничит с сюрреализмом.

Об этом рассказывал мне швейцар из Ваграма, очевидец, и К., который там живет и искренне намеревается оттуда съехать.

##### 30.9.1941

Сижу на скамейке на бульваре Араго и разговариваю со старым механиком. «Дядя» Галант, пьяница и скандалист, привез мне килограмм хлеба, а я дал ему немного табака, так и живем.

Вечернее солнце садится за Данфер-Рошро, тепло и светло. Говорим о войне. «Дядя» был на Кавказе и в Туркестане. Говорим о будущем. «Знаете, — говорит старый „дядя“, — после войны европейское общество должно как-то объединиться. А не так, каждый под себя. Иначе вся Европа снова превратится в бордель». Коротко и ясно. «После войны…» Когда это будет. Лучше греться на солнце и не думать.

##### 1.10.1941

Погода, которую я здесь никогда не видел. С утра до вечера меняются цвета, и все они нежные, мягкие, процеженные через марлю облаков. Лавочница в Шатийоне продала мне сегодня паштет без карточек. «Что за мясо?» — спрашиваю. «Откуда я знаю, может, собака», — ответила она с полным безразличием южанки. Она родом из-под Пиренеев. Гав, гав, р-р-р-р.

##### 4.10.1941

Клоун выступил с речью. Сказал, что уже 48 часов на русском фронте идет наступление, которое приведет к окончательному разгрому и уничтожению Красной армии. Наступление идет — это одно, а приведет ли оно к уничтожению Красной армии — другое.

Вечером в Венсенском лесу. Пруд, деревья, газоны, небо — как иллюстрации к «Питеру Пэну». Тишина нарушается треском каштанов.

##### 5.10.1941

После обеда никогда не надоедающее бродяжничество. Лувр, Тюильри, Елисейские Поля. Потом Мадлен, Большие бульвары, Опера. Чудесные клумбы в Лувре засажены осенними цветами. Группы людей демонстративно останавливаются под аркой на площади Каррузель и читают вслух выгравированную там надпись: «Под Аустерлицем, где была сломана сила Германии…» К сожалению, на сей раз это сделают не они. Но им будет так казаться. Это для них главное.

День теплый, мягкий. В Тюильри полно народу. В театре под открытым небом играют оперу Гуно «Мирей». Вдоль низкого забора, окружающего театр, безмолвно стоит и сидит бесплатная аудитория. Вылавливает обрывки музыки и пения, долетающие сюда, иногда громкие, иногда пропадающие среди деревьев. Сцена — платформа, перегороженная поперек стенкой декорации. Видно актеров, входящих на сцену и выходящих «за кулисы». Мирей исполнила арию, вышла за сцену и, усевшись на стуле, принялась вязать. На сцену вышел тенор, пробежал несколько метров по доскам в поисках Мирей. Хор бросил окурки сигарет, поправил наряды, занял за сценой официальную позицию и медленно выходит. Мирей отложила вязанье и тоже выходит. Дуэт. Сентиментальная музыка Гуно течет мягко, на край моей шляпы падает рыжий лист; а помятая блондинка пятой категории целует руку сидящего рядом толстяка. «Chéri…[308]» Конец акта, жидкие аплодисменты. Париж 1941-го или Париж моей матери?

У Гранд-Пале играет немецкий военный оркестр. Попурри из оперетт. Бабушка говорит маленькой внучке: «Видишь, mon petit chou[309], здесь раньше играли наши военные, да, les soldats français…»[310]

На Елисейских Полях толчея. На террасах кафе сидят люди. Нарядный дорогой полусвет постукивает деревом причудливых сандалий. И страусиные перья — последний крик моды.

Площадь Согласия разрыта. Снимают деревянное покрытие и кладут тротуар. Плеск фонтанов. У «Максима» суета — время dîner[311]. Витрины на улице Рояль все беднее, исчезают женские кожаные сумки, им на смену пришли эффектные мешочки и сумки из ткани или войлока. Модель с последних скачек в Отёй — 400 франков. Бульвары. В самых дорогих магазинах цены выросли, но не очень. Только товаров все меньше и меньше.

##### 6.10.1941

У нас ужинал «Игелка»{25}. Он будет шить для меня брюки для велосипеда из пальто. Говорит, что-нибудь придумает. Он портной-художник, портной — свободный дух. Он не живет ни в каком приюте для поляков, а гнездится в «каюте» Армии спасения, получает пособие по безработице в мэрии и подрабатывает шитьем. Что заработает, то и тратит. «Иногда есть нечего, а иногда ужинаю у Ицека около „Отель-де-Виль“ за 50 франков, без карточек». Все сложнее купить нитки, швейные принадлежности. Он посвящает меня в тайны черного рынка, в фантастические операции из рук в руки. Рассказывает о бывшем польском летчике, который торгует бриллиантами. На задворках кухонь подозрительных пабов по 120 000 франков перекладывают из портфеля в портфель.

##### 7.10.1941

Говорят, что:

Бек{26} в Америке и ездит с лекциями.

Есть умельцы, которые из 40-граммовой пачки табака скручивают 64 сигареты, добавляя окурки и окурки от окурков. Еще один способ заключается в том, чтобы сделать пять сигарет из десяти окурков, используя по три на каждую сигарету. Сначала делают три сигареты — остается один окурок. От тех трех остаются три окурка + один = четыре окурка. Из них одна сигарета. Остаются два окурка. Теперь одалживают один окурок, делают из него сигарету, выкуривают и отдают одолженный окурок. Честно, без долгов.

Ясно одно: Гитлер решил отправить определенное количество людей на смерть, и от этого решения он не откажется.

В неоккупированной зоне Петена называют Saint Philippe qu’on roule[312].

Осенью и зимой должно быть много мяса, в основном баранины, немцы забивают овец на тулупы для армии на востоке.

Лучшим платежным средством в деревнях являются табак, старая одежда, бензин и растительное масло.

Война начнет заканчиваться через три года.

С. рассказывал мне сегодня, смеясь, что один из крупнейших производителей хирургических инструментов, с которым он раньше работал и с которым он пока еще в контакте, получил от немцев заказ на 10 000 глазков, предназначенных для постоялиц публичных домов. У всякого публичного удовольствия должен быть свой личный глазок. А они будут проверять. Ordnung muss sein. Типично.

##### 10.10.1941

П. просил меня, чтобы я помог и проследил за тем, как освобождается квартира одного из наших бывших атташе посольства (полковника Фыды). Речь шла о переносе мебели со второго этажа на склад в гараже. Мне было предложено 100 франков, и, конечно, я не отказался. Десять часов тяжелой работы вдвоем с подозрительным рабочим и еще более подозрительной служанкой. Точно разворуют.

Я возвращался в темноте. Шел холодный и пронизывающий насквозь дождь. С деревьев сыпались листья, сорванные острыми порывами ветра. Я ужасно устал, но со странным удовольствием мок под дождем, ныряя в темные аллеи возле Трокадеро и Альма-Марсо. Осень.

##### 11.10.1941

Критическая ситуация на Восточном фронте. Лондон не скрывает опасений, и сообщения из Англии звучат очень пессимистично.

##### 16.10.1941

Вечером в театре «Одеон» на спектакле по мотивам «César Birotteau»{27} Бальзака.

Пьеса очень хорошо адаптирована, сыграна хуже. Один-единственный Попино сумел вытащить из себя настоящего Попино Бальзака. Пьеса насквозь моральная, более того, тенденциозно моральная. С некоторого времени во Франции дует ветерок «возрождения», возрождения характера, морали, религии, мировоззрения. Жаль только, что ряд действительно умных законов вводится таким правительством. План «возвращения к земле» (retour à la terre), премия за ребенка, пособие на семью, социальная помощь — все работает, и если не двигает вперед, то в любом случае позволяет Франции выжить и перенести грипп легче и без серьезных осложнений. Петен оперирует деньгами и платит. Печатает и платит. На самом деле инфляция началась уже давно, но французское инфляционное сопротивление несравнимо больше, чем в других странах. Деньги — часть их характера, их традиция, их история, их мораль, почти сама жизнь.

Строго говоря, вся нравственность Цезаря Бирото, вся мораль пьесы — бескомпромиссное отношение банкрота к собственным долгам; это деньги с большой буквы «Д», открывающие все двери и скрепленные печатью жизни. И если проанализировать всего Бальзака, то нравственность и характер его героев, олицетворяющие для читателя то самое «смотри, каким должен быть сильный, чистый и благородный человек», в действительности почти всегда выясняются из отношения героя к деньгам. Бальзак выстраивает всю нравственность «Человеческой комедии» на бесконечном количестве комбинаций, при которых персонажи сталкиваются с деньгами. Он швыряет людей о деньги и описывает звук. Деньги для персонажа — то же самое, что мраморная плитка для монеты.

Французский характер мало изменился, и Бальзак все еще актуален. Некоторое время о нем перестали говорить, но теперь о нем все чаще вспоминают как о морализаторе народа. А Франция пытается возродиться. Только неизвестно, благодаря кому: благодаря себе или немцам. Ведь «retour à la terre» — это просто Blut und Boden[313], все пособия и социальные выплаты, по сути, — «Wintershilfe»[314], пропаганда размножения и тупого национализма тоже немецкое изобретение.

##### 17.10.1941

С. рассказывал мне сегодня о своем знакомом. Десять лет назад у него было небольшое предприятие, и он разорился. Пошел с кредиторами на сделку, под 50 процентов. Но несмотря на это, решил погасить оставшуюся часть. Он устроился на небольшой заводик мастером, в течение десяти лет вкалывал и выплачивал вторую половину долга. Три дня назад отдал долг последнему кредитору, вернулся домой и застрелился. Цезарь Бирото в современном варианте.

##### 18.10.1941

Ужин у хозяев моего бистро мог быть удачным, но не получилось. Они сняли небольшую квартирку на Пассаж д’Анфер, столетней улочке. Тишина, пустота, провинция в самом центре города. При входе консьержка дает мне телеграмму. В два часа дня я должен быть в Шатийоне, подписано «Шаппель», то есть сам директор. Я сел обедать в ярости, это всем испортило настроение. В два часа звоню, чтобы узнать, в чем дело. Оказывается, немцы хотят забрать у нашей фабрики все автомобили. Мне надо немедленно приехать и написать несколько писем по-немецки. Уже несколько дней мы с К. ничего не делаем, только пишем письма. Должно быть немцам очень не хватает транспортных средств, раз они положили глаз даже на старый хлам, который к тому же ездит на древесном угле.

Около трех я был на работе. Директор встретил меня словами: «Думаю, вы не ожидали, что во Франции вам понадобится знание немецкого языка». — «Да, особенно сегодня…» Он понял намек и улыбнулся. За час я написал эту чушь и около пяти вернулся, вся компания, уже в подпитии, встретила меня овациями. Сюзи, булочница из Шатийона, уже поддала как следует, и я выудил у нее обещание продавать мне 350 граммов хлеба в день без карточек и без необходимости с ней спать. Она была не прочь, но меня больше интересовал хлеб. Mais tu sais que j’te donnerai tout c’que tu voudras. — Donne-moi du pain et ça suffit. — Tu es quand même un peu vache[315], — сказала она мне. Vache[316] или нет, а хлеб мне нужен. Иногда я буквально умираю с голоду. Но я еще не дошел до того, чтобы отдаваться за хлеб. Потом я напился, и в метро меня так развезло, что я иногда отключался. К счастью, машинист позаботился обо мне и высадил на «Домениль». Домой я добрался на ощупь, а там совсем поплыл. А Бася издевалась надо мной.

##### 20.10.1941

Сегодня меня отправили в Государственный секретариат промышленного производства, то есть в министерство производства, чтобы написать для них несколько писем по-немецки. В министерстве никого нет. С., когда это услышал, сказал мне: Vous pouvez noter cela comme un signe de plus de la décadence française[317]. В принципе, он прав. Хуже всего, что все чаще К. и я вынуждены отвечать на немецкие звонки из «Астории», то есть из «Zentralkraft»[318]. С писаниной полбеды, но телефонные разговоры совсем не доставляют мне удовольствия. Я стараюсь дурить их как могу, пускаясь в дискуссию о неправильном переводе. И часто этих баранов можно заболтать. Какие же немцы все-таки бараны. Поэтому они проиграют и эту войну.

##### 21.10.1941

Наступление на Москву остановлено. Французы говорят, что Гитлер скомпрометировал себя. Наполеон в это время уже сидел в Москве, а начал он на два дня позже немцев. 24 июня перешел Неман. Кроме того, все уверены, что зима в этом году начнется раньше, чем обычно, хотя бы только для того, чтобы было похоже на 1812-й.

Сегодня мы совершили «Rassenschande»[319] и пошли на немецкий фильм «Милый друг» с Вилли Форстом{28}. По мотивам Мопассана. Очень хороший фильм. Давно я не видел такого отличного фильма. Наверное, потому, что Вилли Форст — австриец.

##### 22.10.1941

«Немцы, — пишет он, — гениальный народ, они все предвидят, все подсчитывают, придираются к мелочам, только в их предвидениях всегда чего-то не хватает. Чаще всего ерунды, а из-за этого все разваливается, идет прахом».

Позавчера опять неизвестные мстители застрелили фельдкоменданта Нанта. В ответ генерал Штюльпнагель приказал расстрелять пятьдесят заложников, а послезавтра в полдень расстреляют еще пятьдесят, если виновники покушения не будут найдены. И теперь французы наконец очнулись. Весь план сотрудничества, продуманная и разрабатывавшаяся в течение года идея сотрудничества (не без значительных результатов), пойдет псу под хвост.

##### 23.10.1941

Позавчера опять застрелили немецкого офицера — на сей раз в Бордо. И снова расстреляли пятьдесят заложников с обещанием расстрелять еще пятьдесят, если не найдут виновных. Сегодня уже все кипит. Общее мнение: это не уголовное наказание, а просто массовое убийство. C’est un massacre[320]. Говорят, на ряде предприятий начались забастовки. «Сотрудничать с ними? Вот они и показали, какие они на самом деле», — слышится повсюду. Если бы я был Гитлером, я бы Штюльпнагеля выгнал к черту. Напортачил он ужасно. Достаточно было сразу объявить, что, несмотря на убийства в Нанте и Бордо, никаких репрессивных мер предпринято не будет, потому что их совершили не французы, ведь нельзя поверить в то, что это были французы; это агенты Москвы и Лондона, провокаторы, мы не можем наказывать невинных людей, и вся Франция попалась бы на удочку, заглотив крючок. В сущности, они хотят проглотить какой-нибудь крючок, чтобы избавиться от комплекса, засевшего в них с июня 1940-го. Уже год идет борьба за душу Франции, вся Франция жаждет отпущения грехов и ищет его и тут и там. И была готова уже принять его из немецких рук посредством правительства Виши. И вдруг — на тебе. Сами французы говорят об этом и с презрительной улыбкой приходят к выводу: Ils ne sont pas fins…[321]

Свершилось. Де Голль завоевал Францию. Собственно, сейчас он может спать спокойно. Одним ударом сапога Германия разорвала тонкую паутину. Штюльпнагелю нужно вручить после войны орден Почетного легиона. Немцы не меняются. Теперь им захочется все исправить, они же не настолько глупы, чтобы не осознавать масштаб своего психологического поражения.

##### 25.10.1941

Конечно! La magnanimité du Führer[322]… Сам фюрер отложил расстрел следующих ста заложников. Франция должна быть благодарна. Нет, Франция уже поняла, ты — народ доморощенных капралов. Фу — мне полегчало.

##### 29.10.1941

Снег, в полдень снег с дождем.

##### 31.10.1941

Снег, холодно. В нашем Salle des Fêtes[323] еще не топят, и мы работаем за столами при семи градусах тепла. Шел такой снег, что я опоздал на работу, было тяжело ехать. Вышел официальный указ, запрещающий слушать лондонское радио. Штраф от 1000 до 10 000 франков и от трех месяцев до трех лет тюрьмы. Конечно, теперь все будут слушать с еще большим рвением. Ça fait du sport![324] Они опять отложили расстрел ста заложников. Вроде бы из-за вмешательства Черчилля. Он обещал Гитлеру расстрелять сразу 250 немецких офицеров и унтер-офицеров, находящихся в английском плену. Если это и слухи, то в любом случае хорошие, распространенные с присущей англичанам ловкостью.

##### 1.11.1941

Мы сидим дома и мерзнем. Кошмарно холодно, и, конечно, не топят. Я сижу в кресле с ногами, укутанными одеялом, имея на себе пять слоев шерсти, и читаю «Наполеона» Ж. Бенвиля{29}. Текст, как в диапозитиве, отражает реальность, включая и эту раннюю зиму. После этой книги мне все стало ясно. Немцы должны проиграть войну, и выиграет ее Россия.

##### 2.11.1941

Холод жуткий. Днем мы решили выйти из дома, чтобы согреться. Как и каждый год, мы поехали на Пер-Лашез. На могилу Шопена. Купили несколько астр, и у Баси было две свечи. Людей уже мало, поздно. Могила Шопена покрыта, как обычно, прекрасными цветами. Мы зажгли свечу и пошли на могилу Оскара Уайльда. О нем никто не помнит. Однако сегодня лежали две красивые хризантемы. Мы положили цветы и зажгли свечу. Наши свечи были единственными огнями на всем кладбище, здесь нет такого обычая{30}. Здесь вешают металлические венки и веночки, могила выглядит потом как лоток с баранками. На обратном пути еще раз подошли к могиле Шопена. Наша свеча исчезла. Ее украли. Практичный народ.

Возвращались пешком. Один из худших районов Парижа вместе с кошмарным фонтаном на площади Нации. Большая бронзовая Марианна, на которую со всех сторон писают беременные крокодилицы. Только после блинчиков из гречневой муки с джемом, по 2 франка за штуку, настроение у меня улучшилось.

##### 3.11.1941

Выступал Рузвельт. Сказал, что прозвучали первые выстрелы и известно, кто стрелял первым. Но важно не это, важно, кто будет стрелять последним. Немцы потопили два американских торпедоносца (сегодня в газетах напечатали, что вчера был потоплен третий). Кроме того, Америка фактически подверглась нападению, в распоряжении Вашингтона есть два документа немецкого происхождения. Один из них — карта Южной Америки под властью Германии, разделенная на пять частей. Второй документ — проект отмены всех религий (во всяком случае на завоеванных территориях) и замена их культом национал-социализма: вместо креста — свастика, вместо Бога — фюрер.

Это произвело впечатление, несмотря на черты американского блефа. Вероятно, все рассчитано главным образом на внутреннее употребление.

##### 4.11.1941

«Про год, который…»{31} Ох, у нас в Польше еще ладно, но в Париже… С утра идет густой снег, настоящий, не «эрзац». Крыши белые, на улицах снег, как зимой. А что же там, под Москвой, милостивый сударь? Да, 27 градусов мороза, господин хороший, — так по радио сказали англичане. Наступление застряло в снегу. Напрасно чертов Швейк пыжился и метался месяц назад, обещая решающие победы. Ни Кронштадта, ни Ленинграда, ни Москвы… А видок такой откуда? Как ж… у верблюда, господин Г. Идет снег.

##### 7.11.1941

На обеде у господ П. Симфония. Суп. Потом отварная рыба. Шампиньоны в белом соусе, картошечка, обжаренная в оливковом масле, «Шабли 1926». Брюссельская капуста. Груши в креме. Я разыграл за столом eine wirkliche Vernichtungsschlacht[325]. Уничтожил. Набил всю емкость уменьшившегося в размерах желудка.

Вчера выступал Сталин. Не скрывает, что ситуация серьезная, но они справятся. Пусть Гитлер не думает, что он Наполеон. Они ослаблены в плане оснащения, но Англия и Америка помогают, а людей у них достаточно.

##### 9.11.1941

Воскресенье. После обеда прогулка по Елисейским Полям и проспекту Фош. На Елисейских Полях полно людей. Перед магазином шоколада «Менье» огромная очередь. Чашку горячего шоколада продают по 5 франков. И люди стоят часами, чтобы иметь возможность выпить чашечку горячего шоколада. У кинотеатров давка и тоже очереди. Мания очередей. На пересекающей авеню Фош маленькой улочке две тележки с жареными каштанами. Мы купили два пакета. Совершенно нет каштанов в этом году. Даже их отнимают. Исчезла и эта возможность подкормиться. Всю осень в прошлом году мы объедались каштанами, сейчас только картофель и брюква. У меня полный живот, а мне хочется есть. Цены прыгают. Сахара даже по 50 франков за килограмм нельзя достать. Мне обещали за сигареты. Две пачки сигарет за килограмм сахара. Может, удастся. Я могу себе это позволить, потому что табаком меня снабжает Лёля, а свои карточки на сигареты я откладываю. Четыре раза в неделю беру по полкилограмма хлеба у Сьюзи в Шатийоне. Из Бретани мы иногда получаем посылку с маслом от одного из моих коллег. Осенью я насушил немного фасоли, картошки у нас достаточно благодаря «моим» рабочим — привозят, когда только могут. Зима на носу, и надо позаботиться о продуктах. Это, наверное, самая важная проблема теперешней жизни. О чем люди будут думать, когда килограмм сахара перестанет быть историческим событием?

На авеню Фош облетают листья с деревьев. По краям проезжей части галопом скачут верхом немецкие офицеры. Я иду и читаю речь Гитлера, которую он произнес вчера в Мюнхене. Но это всего лишь выдержки, переведенные на французский. Надо завтра купить «Pariser Zeitung»[326].

##### 10.11.1941

В своей речи в мюнхенской пивной «Левенбройкеллер» Гитлер надменно и с вульгарной иронией оправдывается. Черчилль — «whiskyselige»[327]. A ты — «schneetraurig»[328]. От наступления перешел к защите. Уже не он на англичан, а англичане пусть только попробуют напасть. Wenn es den Herren Engländern beliebt, sei es in Norwegen, sei es an unserer deutschen Küste, oder sei es in Holland, in Belgien oder in Frankreich, eine Offensive zu unternehmen, so können wir nur sagen: Tretet an, Ihr werdet schneller abtreten, als ihr gekommen seid![329] Вот болван! Но надо кричать, надо кричать и напускать туман. На востоке победа: Wenn ich zusammenfassend den bisherigen Erfolg dieses Feldzuges umreissen will, dann hat die Zahl der Gefangenen nunmehr rund 3,6 Millionen erreicht, d.h. 3 600 000 Gefangene, und ich verbitte mir, dass hier ein englischer Strohkopf kommt und sagt, das sei nicht bestätigt. Wenn eine deutsche militärische Stelle etwas gezählt hat, dann stimmt das! (tosender Beifall)[330]. Слабый аргумент. И вот это сотрясает мир, мобилизует весь мир, убивает миллионы людей! Безумие. А дальше что? Ich hoffe, dass wir in kurzer Zeit noch ein paar weitere Massnahmen treffen können, durch die wir ihnen Strang um Strang langsam aber sicher abschneiden werden[331]. Он надеется, что сможет… Ich hoffe, können, langsam aber sicher[332] — это всё слова до сих пор неслыханные. Но вы должны мне верить, потому что я гений, Я и МОЙ РАЗУМ. Da kann ich Herrn Roosevelt nur sagen: Ich habe auf gewissen Gebieten überhaupt keine Experten. Bei mir genügt immer mein Kopf ganz allein. Ich habe keinen Gehirntrust zu meiner Unterstützung notwendig. Wenn also wirklich eine Veränderung irgendwie stattfinden soll, dann entsteht das zunächst in meinem Gehirn, und nicht im Gehirn anderer, auch nicht in dem von Experten. Ich bin auch kein Gymnasiast (о господи, это речь государственного деятеля, вождя) der in einem Schulatlas Karten einzeichnet[333]. А теперь для разнообразия — Рузвельт виноват в том, что Польша заартачилась: Wenn nun der amerikanische Präsident Roosevelt, der einst schon verantwortlich für den Eintritt Polens in den Kampf war, was wir ihm heute genau belegen können…[334] Интересно. Он постоянно с кем-то сражается, но почти каждая речь направлена исключительно против англичан, с которыми он еще не сталкивался. Чувствуется бессилие, бешеное бессилие связанного и закапываемого заживо миллиметр за миллиметром человека. А его хамство? Оно просто невероятно.

Надежда растет. Нужно еще очень долго ждать. Не недели и не месяцы, но уже известно чего.

Англичане взялись за итальянцев на Средиземном море. Потопили целый конвой — семь кораблей.

##### 11.11.1941

Речь Черчилля. Оптимизм в убедительном соусе английского резерва. Английская авиация в данный момент равна немецкой. Это самое главное.

Если бы не вчерашний дождь, Париж остался бы без электричества. Говорят, в Южной Германии разбомбили электростанции, и они получают частично бельгийско-голландскую электроэнергию, а частично с севера Франции. В любом случае, электростанции, снабжающие Париж, теперь переключены на Германию. Париж получает электроэнергию от гидроэлектростанций на швейцарской границе. Целый месяц не было дождя, и плотины обмелели.

##### 12.11.1941

Сикорский с инспекцией в Египте и на Мальте.

##### 13.11.1941

Вроде бы Вейган, которому был задан вопрос на чаепитии у Петена, что он думает о войне в России, ответил: «Для меня главное, что бьют бошей». При разговоре присутствовал коллаборационист министр Скапини{32}. Петен подозвал его и потребовал дать обещание, что он никому об этом не скажет. Видимо, тот не сдержал слова, потому что все только об этом и говорят. Один из многих слухов.

Поскольку немцы упорно глушили Лондон на коротких и средних волнах, Лондон переходит теперь на длинные — 1500 метров. Слушать английское радио запрещено, и по десять раз на день можно услышать такой разговор:

— Avez-vous essayé d’ecouter Londres sur 1500? — Oui. Ça va épatemment bien…[335]

Слушают сейчас все. Даже те, кто раньше не слушал, а верил наглой брехне парижского радио. Коллаборационизм потерял популярность.

##### 16.11.1941

«Письма» Шопена. Я в них утонул. Все биографии, которые я знаю, рассматривают его музыку в категориях восторга и смакования каждой отдельно взятой ноты. Мало кто пишет о самой работе. А между тем он педантично работал, переделывал, создавал свой стиль с полным сознанием художника и мастера композиции. Во время чтения «Писем» создается ощущение, что он просто «вкалывал», часами просиживая за фортепиано в Ноане. Никакой претенциозности. Он отлично знает свои возможности, много работает над Бахом, постоянно учится, абы что на рынок не выпускает, а если уж что-нибудь напишет, то «извольте заплатить». Все биографии о нем написаны в сумеречных тонах, ноктюрновые, меланхоличные. Шопен, плавающий над жизнью в туманах прелюдий, этюдов и т. д. А между тем, мне кажется, он был одним из самых нормальных людей тогдашней парижской эмиграции, художником с трезвым умом, открывшим свой стиль, и, удостоверившись, что этот стиль является одновременно и стилем эпохи, что его произведения востребованы, он совершенствует его и сознательным трудом добивается признания там, где его принимают не сразу. Письма простые, иногда капризные, неприхотливые и сдержанные. Сноб? Может быть. Но я предпочитаю его снобизм в сочетании с трезвым взглядом на вещи, к примеру, снобизму Мицкевича, который вызывает антипатию на протяжении всего парижского периода.

Я купил немного нот и после многолетнего перерыва снова начал тренькать на пианино. Я нашел у нас в Шатийоне старое пианино за сценой, эдакую закулисную рухлядь. И теперь, когда я стал читать ноты Шопена, я восхищаюсь им совершенно по-новому, мне нравится их простота и потрясающее качество работы. Если в них и есть меланхолия, то совершенно сознательная, обработанная. Гениальная простота, внятность, музыка не для сверхлюдей, никакой метафизики или идеи, просто музыка. С полной бескомпромиссностью польского сердца и польской чувствительности. Насколько он был умным, видно в каждом письме. Очаровательный интеллект спокойного человека и сильного художника; талант служил Шопену, а не, как это часто бывает у славян, человек служит таланту. Доброе сердце, восхитительный скептицизм и ирония, много самоиронии, как у всех людей, отдающих себе отчет в собственной ценности, — мысль простая и жизненная, немного эгоизма. Как претенциозно и грубо на его фоне выглядит Жорж Санд, штампующая романы конвейерным способом, провозглашающая направления и мысли с беспокойством недоласканной самки и попадающей в конце концов в типично французскую грязь. Читая письма, я представляю, как он сидит за роялем, смотрит на это и оценивает вещи так, как они того заслуживают. Наконец ему все надоедает, и он разрывает связь, разрывает хладнокровно, взвешенно и корректно.

После обеда в кино на «Игроке» по Достоевскому. Пьер Бланшар{33}. Прекрасно сделанный фильм — погружение в достоевщину. Интересно, до какой степени французы вживаются и воспроизводят настроение и атмосферу вещей такого рода, казалось бы, им совершенно чужих. Может, потому, что так же, как у русских, у них есть склонность к «техническим» порывам и комплексам, не имеющим ничего общего с реальными чувствами. Они мастера бесчувствия, рациональных преступлений и математическо-абстрактных душевных комплексов, возникающих под влиянием не чувства, а мысли. Для меня весь Достоевский прежде всего искусственный. Настолько искусственный, что абсолютно меня не трогает.

Кроме того, у него феноменальная способность воспроизводить нравственную грязь. У Золя есть много черт, близких Достоевскому. Французы стремятся к умению воспроизводить нравственную грязь, ее духовные свойства.

Киножурнал утешительный. Чертов клоун посещает зимние квартиры своих солдат. Пусть зимуют.

##### 18.11.1941

Тадзио приехал из Минска Мазовецкого в отпуск в Париж. Ужинал у нас. Привез нам целый чемодан вещей из Кракова. Вся семья скинулась, чтобы его наполнить. Ханка{34} привезла его в Варшаву, была в семье Тадеуша — сказки из тысячи и одной ночи.

При виде рубашек и кальсонов отца, которые прислала мать, мне хотелось плакать. У самих нет, а посылают мне… Конфеты от Пясецкого, сигареты… И Тадзио, рассказывающий о Польше. Еще в воскресенье он был в Варшаве, а во вторник вечером сидит у нас. Я не склонен к патриотическим эмоциям, но был растроган. Острая тоска по стране, по родителям, по Ханке и Франеку, по Марине, по всем. Только сейчас я ощутил (возможно, впервые) наше одиночество, чуждость окружающего мира и уже почти три года совершенно другой жизни, в которой многие чувства потускнели под влиянием постоянного «не сдаться». От Тадеуша, от присланных вещей повеяло ветром и запахом «собственности», «своего» и «нашего». А Тадзио рассказывал о надежде, которой там живут, рассказывал о себе, о других, обо всем.

##### 19.11.1941

Чего только они нам не прислали… Мы никак не можем успокоиться. Даже деньги, что меня просто смущает. Мы сами не знаем, что с нами происходит со вчерашнего вечера. Краков приблизился на расстояние руки. Иногда кажется, что война вот-вот кончится, что мы уже возвращаемся, что сначала к нам кто-то приедет.

Мне казалось, я так сильно привязался к нашему окружению и жизни. А сегодня по дороге домой смотрел на все вокруг как в день приезда сюда. Чуждость — в лучшем случае поверхностное и необязательное знакомство.

##### 20.11.1941

Вечером мы встретились с Тадеушем у Росинкевичей. Росинкевич хочет возвращаться и разговаривал с Тадеушем три часа, расспрашивая про Польшу. Это было очень интересно. Тадзио говорил о том, что знал; чего не знал, о том не рассказывал. Я его знаю. Наконец конкретные факты.

Вейган подал в отставку, ему надоело сотрудничать. Ходит много слухов. Все большую роль играет Северная Африка. Англичане предприняли в Ливии большое наступление и утверждают, что идут вперед. Общее мнение: немцы начинают проигрывать войну и, в общем-то, уже проиграли ее. Будущее время совершенного вида.

##### 23.11.1941

Тадзио бегает, высунув язык, и скупает все подряд. Мы его почти не видим. Только сегодня вечером мы встретились с ним в польском ресторане на Сен-Поле. Порция жареной курицы стоит 45 франков. Немцы взяли Ростов.

Что будет с Африкой? Говорят о предстоящей встрече Геринга и Петена. Германия хочет заполучить флот, Тунис и Марокко. С другой стороны, ходят слухи, что в решающий момент Африка оторвется от метрополии и провозгласит себя свободной. Петен разведет руками и скажет немцам: завоевывайте.

Постоянно говорят, что политика Петена — оттягивание времени, что он не хочет реально сотрудничать с немцами. В это трудно поверить, как и в то, что Африка посмеет оторваться. Если немцам отдадут флот и Африку, то я не знаю, что Франция будет делать после войны. Откуда такая низость, отсутствие духа и амбиций? Если аббат Трюбле сказал, что Вольтер — это «совершенство посредственности», то у меня иногда возникает желание сказать то же самое обо всей нации и об образе мышления людей. Когда говоришь о войне с французом, даже очень умным, можно заворот кишок схлопотать. У них нет никакого видения будущего. Для одних — это классовая война, и ее рассматривают с классовой точки зрения, как своего рода европейскую революцию; другие говорят о Франции так, будто это все еще та Франция, которая прекратила свое существование в июне прошлого года; некоторые даже не понимают значения повседневных событий, и никто не чувствует, что их тянет на дно то, что можно назвать «комплексом лорда Джима»{35}. Всегда «la France éternelle»[336] и безосновательные претензии на величие.

##### 26.11.1941

Бася бегает по городу и ищет подарки в Краков. Кажется, что везде полно товара. Но если хочешь что-нибудь купить, подобрать или выбрать, выбора никакого. Все исчезает в мгновение ока, цены лезут вверх. В витринах красивые женские чулки, но к ним прикреплены записки «продано», а в магазине нет ни одной пары. Вероятно, товар прячут, чтобы продать его потом по более высоким ценам. Тадзио и его друзья крутятся только в польском районе Сен-Поль и, конечно, покупают, что хотят, потому что поляки найдут все. Здесь, впрочем, уже сформировался центр черного рынка. Они привезли по 20 000 франков каждый и скупают товар для продажи в Варшаве. Сделки идут по 5, 10 дюжин чулок, чай, ткани, ром, коньяк — всё по астрономическим ценам.

##### 28.11.1941

Немцы начинают реквизировать «канадки» (водо- и ветронепроницаемые куртки, подбитые мехом) и кожаные плащи. Кроме того, они взялись за памятники. Памятники братьям Монгольфье и Виктору Гюго уже исчезли. Конечно, газеты объясняют это тем, что их заменят памятниками из другого сплава, более прочного, чем предыдущий, и т. д. Глупости, дающие повод для насмешек и анекдотов.

##### 29.11.1941

Все работники, приехавшие сюда в отпуск из Минска Мазовецкого, отправятся обратно, как венецианские галеры или испанские каравеллы, нагруженные ценными товарами. Тадеуш достал для меня 15 пар чулок. Нужно начинать думать о том, как подзаработать. Например, Петр Ф. берет 15 дюжин чулок для большого экспортера с улицы Сен-Поль. Поставщик с большой буквы. Другие берут женское белье, свитера и т. д. Один успешный провоз такой партии товара может умножить капитал в шесть-десять раз. Как в торговле пряностями. Риски схожие. Таким образом, и я рискнул, и Тадзио отправится отсюда, как моя каравелла, оснащенная 15 парами чулок. Для себя он везет 3 кг чая, ткани и другие мелочи. Уезжают послезавтра вечером.

Русские освободили Ростов-на-Дону, немцы отступают.

##### 30.11.1941

Торговля, торговля. Я одолжил Тадеушу 5000 франков и заберу их из его заработка в DKW-Grün{36}. Нужно будет купить доллары, франки хранить уже не стоит.

В 18-м округе взлетел в воздух бордель для немецких солдат. Двое убитых, несколько раненых. С сегодняшнего дня весь 18-й округ закрыт с шести часов вечера. Распоряжение действует до его отмены. Опять повсюду красные афиши. Тимошенко{37} гонит немцев от Ростова. У англичан запинка в Ливии, но вроде бы идут вперед.

##### 1.12.1941

Сегодня вечером уехал Тадзио. Около восьми часов вечера я был у него в гостинице, но Тадеуша не было. Его приятель сказал только, что Тадзио видели где-то в сильном подпитии. Сидим и ждем. Остальные потихоньку сходятся. Петрусь, о котором все говорили, что он обязательно придет пьяный, пришел трезвый в компании еврея со странной фамилией Натцветер и с кучей гигантских свертков. Естественно, все обращаются к нему «господин Насветер{38}». Он экспортирует в Польшу через Петруся большое количество товара. Ходит по комнате, чмокает, надевает и снимает шляпу, чешет голову, в конце концов, с восточным темпераментом делает вывод: «Или у меня заберут всё, или ничего». Вдруг кричит громким голосом: «Мокрое полотенце и химический карандаш». Бросается на свои коробки, смачивает их мокрым полотенцем и пишет большими буквами: «D. K. W. Grün — Kriegswerkstätte»{39}. Оборачивается довольный: «Господин хороший, это пойдет как фирменные посылки, таможенники проявляют абсолютное désintéressement[337] к таким посылкам». Но я уверяю его, что у него все равно заберут. Он зловеще моргает: «Что вы говорите? Видно, что вы совершенно отстали от жизни…»

Кое-кто еще складывает мелочи и запасы алкогольных напитков. У Петруся огромный флакон из-под одеколона наполнен чистым спиртом. Чистый спирт скупали во всех аптеках Парижа. Входит Тадзио размашистым шагом. В хорошем настроении, пьяный, веселый, ему все нипочем. К счастью, Богусь о нем подумал и сложил все вещи. Тадеуш ложится на кровать, смотрит на еврея и начинает корчиться от смеха: «Господин Пуловер, я уже вижу немок в ваших чулках. И откуда у вас такая странная фамилия? Богдан, дитя помойки, шевелись!..» В номере всё больший беспорядок, скоро нужно идти на вокзал. Пришел нанятый носильщик (господа уже не перетруждаются) и начинает выносить чемоданы. Мы выходим.

Ночь светлая, лунная. Тадеуш болтает, мне кажется, что и я уезжаю. На Восточном вокзале уже ждет Бася. Тадеуш бросается ей почти на шею, берет ее под руку и ни о чем не заботится. Ходит, разговаривает, раздает распоряжения: «Богусь, чемоданы на тележку». Здоровается с французами, хлопает их по спинам: «Ça va, бонжур, Роберт, темнота ты французская». Роберт улыбается и говорит: «Ça va, я понимаю по-полска». Наконец идем на перрон. Здесь, однако, немецкий пост на входе очень тщательно рассматривает документы. Тадеуш покрутился, нашел боковой проход, и мы, никем не проверяемые, проезжаем с целой коляской.

На перроне темно, в вагоны садятся немцы, ездит тележка, и женщина с ужасным акцентом кричит: «Kuchen, Schokolade, Bonbons, Sekt…»[338] Валькирия с льняными волосами покупает коробку конфет. А наши, в ярости, что у них не забронированы места, орут и матерятся по-польски, как у себя дома. Устраиваются кто где может. Мы прощаемся, обнимаем Тадеуша, я еще раз повторяю ему все наставления, и мы уходим, снова через боковой проход. На вокзале пусто, на улицах мертвая тишина, освещенная луной. А под землей глухо грохочет метро. Война, Париж, поляки, немцы, Восточный вокзал, на котором француженки кричат: «Schokolade, Sekt…» Иногда мне кажется, что это сон. Если бы можно было проснуться.

##### 2.12.1941

Сегодняшние газеты переполнены статьями о вчерашней встрече Геринга с Петеном. Естественно, никто не знает, о чем они говорили. Только догадки: Африка? Флот? Усиление пропаганды «Антибольшевистского легиона»{40} и мобилизация промышленности.

Американо-японские переговоры проходят в накаленной атмосфере. Америка делает все, чтобы Япония объявила ей войну, а Япония не хочет. Пронизывающий туманный холод. Перед большим цветочным магазином на улице Лафайет на складном стульчике сидит старушка, закутанная в платки и шарфы, перед ней маленькие мольберты. Синей от холода рукой она рисует причудливо изгибающиеся за витриной орхидеи. Люди останавливаются, смотрят и идут дальше. Рисование орхидей на морозе, пожалуй, верх извращения. А может, она изобрела новый способ согреться? Я долго стоял рядом с ней, и вдруг меня до слез охватила тоска по какой-нибудь стране, где цветут орхидеи. Я буквально чувствовал боль от тоски.

##### 3.12.1941

У нас очень боевая хозяйка. Слушает лондонское радио, раз в несколько дней мы ведем долгие политические дебаты, всегда заканчивающиеся восклицанием: Ils sont foutus![339] Целый ящик стола у нее забит картами. Мы изучаем русский фронт, операции в Ливии. Дальний Восток. Я советую ей купить карту Тихого океана. Похоже, скоро и там что-то начнется.

В Париже, в принципе, тихо. Немцев мало, шлюхи теряют клиентуру. «Теперь они встают, чтобы отдохнуть», как остроумно выразился г-н П. (Elles se levent pour se reposer un peu.) Приказ по 18-му округу сегодня отменили. Погода, как обычно: аспириновая.

Читаю «L’Amérique d’aujourd’hui»[340] Зигфрида{41}. Отлично написано. С несколько презрительным тоном француза по отношению к «варварам» и континенту без соборов. В принципе, это просто зависть, которая маскируется под множество явлений, чаще всего под так называемое культурное превосходство. Между тем во многих случаях культурная Европа на фоне Америки выглядит жалко. Культура? Зависит от того — какая. Политическая и экономическая культура уже бьет Европу по всем показателям. Все, что мы знаем об Америке, помимо огромного числа «умных» и стереотипных суждений, сводится к нулю.

##### 4.12.1941

Именины Баси. Рано утром ей принесли от Лёли блюдо шоколада и печенья, а Хоментовский прислал чудесную примулу. Принесла все это к нам в номер горничная отеля, и день начался празднично.

Я до работы съездил на улицу Сен-Оноре и купил ей пару перчаток, а возвращаясь домой ближе к вечеру, купил три розы. Лёля пришла после ужина на чай, и так мы просидели втроем весь вечер, говоря, как обычно, о войне.

Вчера опять застрелили немецкого офицера в 10-м бецирке[341], и с сегодняшнего дня весь «бецирк» ложится спать в шесть часов вечера. Сикорский был у Сталина, заключили договор (наверняка никуда не годный), и в России формируются польские дивизии. Российское наступление продвигается, немцы отступают. В Ливии запинка, напряжение между американцами и японцами растет. Американо-японская война была бы центральным событием третьего акта трагедии, кульминационной точкой. Потом оставалось бы только ждать завершения. Бог знает какого; конец войны может быть хуже, чем весь ее ход…

##### 7.12.1941

Рузвельт направил личное письмо императору Японии.

##### 8.12.1941

Вчера японцы атаковали американские базы на Гавайях и начали войну. Судя по сообщениям, атаковали авиацией с японских авианосцев. Американцев застали врасплох, в подштанниках, как говорят в народе. Это трудно понять. В конечном счете вся большая японская эскадра — не булавка в стоге сена, даже в Тихом океане. Где была разведка? Где нормальная рекогносцировка вокруг Гавайских островов? Сидели спокойно, ели ананасы и танцевали хулу{42}? Все корабли в гавани и самолеты на земле за пару часов разнесли в щепки. «Оклахома» и «Западная Вирджиния» на дне, тысячи трупов, даже по первым сообщениям можно судить, что хаос там был еще тот. Я не понимаю, почему японцы сразу не высадились и не оккупировали эту жемчужину Тихого океана. Теперь уже настоящая война, круг замкнулся.

В Париже новые диверсии против немцев. Взорвана целая немецкая гостиница на улице Конвенсьон. С сегодняшнего дня любое движение после шести часов вечера запрещено. Метро работает только до пяти. Постановление воспринято с хорошим настроением, тем более что работа заканчивается в четыре. Б. сказал мне: La natalite française va augmenter[342]. Однако, говорят, ответные меры могут быть хуже, например на несколько дней закроют пекарни или отменят определенное количество продовольственных карточек на декабрь. Во французском понимании это худшее, что может с ними случиться. Они просто не могут представить себе ничего хуже. Но во всем окружении чувствуются солидарность и даже радость по поводу постоянных покушений. Сегодня в очереди матери рассказывали о том, какие задания дают детям в школах. Например: «Что вы думаете о Мерс-эль-Кебире{43}?» или «Что вы думаете о Третьей республике?». Видимо, в первом и втором случае дети ничего не написали, а одна бойкая девочка ответила учителю: «А что думать о Третьей республике, если ее уже нет?»

Вчера умер Дмитрий Мережковский. В газетах была только коротенькая заметка. Смерть его прошла незаметно. Моя мать практически кормила меня его книгами, а «Леонардо да Винчи» — первая биография, которую я прочитал.

##### 9.12.1941

Сенсация. Говорят, наш немецкий «опекун» герр Швербель исчез. Ходят разные слухи, но точно ничего не известно. Неизвестно также, кто пришел на его место. Польская атмосфера в Париже накаляется.

##### 10.12.1941

Немецкое отступление продолжается. Но выглядит оно очень упорядоченным. В Париже на острове Сите появились рождественские елки.

##### 11.12.1941

Японцы затопили один из новейших английских линкоров «Принц Уэльский» и линейный крейсер «Рипалс». Нет никаких сомнений, что американцы были застигнуты врасплох. Американка, миссис П., потирая костлявые руки, сказала мне сегодня: «Хорошо им — они спали, как французы — спали на своих электрических холодильниках, компотах из персиков и апельсиновом соке. А теперь им надо…»

Сегодня Германия и Италия объявили войну Америке. Гитлер произнес речь в рейхстаге. Наша хозяйка, не понимая ни слова, выслушала всю речь и сделала короткий вывод: «Он ужасно кричал». «Это все, что у него осталось», — заметил я. Однако точка над i поставлена через два года, три месяца и одиннадцать дней. Я помню, что англичане еще в сентябре много говорили о подготовке планов на будущее, указав в расчетах 1943 год как своего рода рубеж. Расчет был верный.

##### 12.12.1941

Я объездил примерно двадцать киосков с газетами, желая купить «Паризер Цайтунг», в которой напечатана речь Гитлера целиком. Но нигде не нашел этой брехни, раскупили в мгновение ока. Пришлось довольствоваться сообщениями и выдержками из французских «цайтунгов». На сей раз я действительно не знаю, как это назвать. Просто немецкий или ефрейторский товянизм{44}. Германия — Христос наций, избранный народ, которому Творец поручил миссию защиты Европы. Все равно ей ничего не поможет. Частые объяснения, почему он напал на Польшу, настолько частые, что кажутся непонятными и подозрительными. Баланс потерь на востоке просто смешон, наконец атака на Рузвельта, который, как и Вильсон, сумасшедший, ну и несколько слов о миссис Рузвельт, что выглядело вообще глупо. В общем, бешеное жужжание мухи, запутавшейся в паутине. На фоне этих слов, этого метания, на фоне англосаксонских военных «подвигов» как-то зловеще и величественно, эффектно и пугающе вырисовывается фигура Сталина. Он не уехал из Кремля, молчал, выдержал и теперь, подписав сделку с зимой, двинулся вперед. И все время молчит. Его никто не удивил, это он удивил весь мир. Оттуда бьет зловещая и таинственная поэзия, великий и неразгаданный «X», неизвестный в данном уравнении, которое придется решать после войны.

В этом году мягкий декабрь, тепло. И только пронизывающая все влажность отвратительна.

##### 13.12.1941

Можно было бы назвать рассказ «Париж, 1941» и начать его таким образом: Самец встал с лежанки, приготовил себе утреннюю еду и, накинув на спину несколько поношенных шкур, отправился на охоту. Весь день он вынюхивал корм, встречал других самцов или самок, охотился обманом и хитростью, а добытую фасоль, горох в банках или масло, кофе, сахар запихивал в большой мешок на спине. И возвращался вечером в холодную пещеру, отдавал добычу самке, и та допускала его к себе. И такой была их жизнь в каменном веке, который назывался XX столетием, когда миллионы других самцов истребляли друг друга из любви к человечеству, ради блага будущих поколений, желая создать бронзовый век и следуя прямо в ледниковый период.

##### 14.12.1941

Воскресенье. Мы сидим дома. Я читаю. Бася рисует. Я читаю «Без догмата»{45}, и кровь во мне закипает. Леона Плошовского следовало бы высечь крапивой по голой заднице, засунуть его голову в воду со льдом и пять дней кормить солеными сардинами, не давая пить. После чего заставить его честно работать. Хотя, черт знает, не создал бы тип такого пошиба и в данном положении философию: водно-сардинно-крапивную. Он вовсе не вымышленный персонаж — их полно вокруг. Темные интеллекты. Он должен, черт возьми, думать. Вместо того чтобы жить и думать, он только думает, и ему кажется, что он — нечто большее, раз он НИЧЕГО не придумал. Такой калека и умственный урод знает заранее, что ничего не придумает, но все еще думает. Er denkt, er denkt, der Schlag hat ihn getroffen und er noch denkt[343]. Чем проще мысль по отношению к собственному «Я», чем она искреннее и прямее, когда основывается исключительно на коротких «да» или «нет», к которым она в конечном итоге всегда приходит; когда человек действительно хочет честно поговорить с самим собой, — проще жить. К сожалению, человек носит в себе постоянное и непреодолимое желание играть перед самим собой большую роль, имея не ахти какие способности. Носит в себе целый театр, даже не театр, а ярмарочный балаган, и играет целые спектакли. Зритель в человеке, «Я», воспринимает это самым серьезным образом, бурно восторгается, смотрит растроганно и мнет платок. И не чувствует фальши, потому что облекает свою мысль в слова, наслаждается формой, не чувствуя, что содержание-то дворовое.

Есть в человеке стремление к махровому самообману и снобский страх, чтобы перед самим собой, даже перед самим собой, не выглядеть интеллектуальным простаком. Никто не знает чужих мыслей, а люди чаще всего думают так, будто считаются с принятым мнением. И поэтому лукавят в отношениях с самим собой так же, как и в отношениях с другими людьми. По поводу и без повода. Бася сказала мне однажды: «Тебе легко говорить о простоте мысли, о ее ясности, поскольку ты счастлив». Я ей ответил: «Ошибаешься, подумай, насколько легко я мог бы стать несчастным». Я не ищу счастья, потому что пришел к великой истине, что я его нашел. Мне кажется, я неглубокий и поверхностный и не в состоянии быть станком, ткущим мысли. В любом случае, я не в состоянии быть Плошовским.

##### 15.12.1941

Опять взрывы в районах расположения немцев в Париже и в пригороде. Сегодня «Bekanntmachung»[344] доводит до сведения, что будут расстреляны сто евреев, коммунистов и анархистов, и на евреев, проживающих в zone occupée, накладывается контрибуция в размере миллиарда франков. В объявлении они пытаются объяснить, что это не касается французов. Успокаивают. Французы все равно возмущены. Даже по «Радио Виши» деликатно намекнули, что они не одобряют подобные методы и смерть ста человек все равно метит во французов. Это осторожное возражение Виши с определенной точки зрения просто сенсационное, ведь такого рода мнение было выражено ими ВПЕРВЫЕ, тем более КОГДА РЕЧЬ ИДЕТ О ЕВРЕЯХ. Многие люди, с которыми я сегодня разговаривал, говорили мне: «Только сейчас, когда дело коснулось евреев, Виши протестует. Ne trouvez-vous pas cela un tout petit peu — étrange?…»[345] Можно долго заниматься домыслами, причем домыслами весьма антисемитскими. Это стали делать люди, которым раньше подобные мысли никогда не приходили в голову, и с этой точки зрения «протест» Виши скорее навредил, чем помог.

##### 16.12.1941

Поездки в метро стали теперь одним из самых изощренных мучений в часы пик. В течение нескольких месяцев были сокращены поезда, вместо пяти вагонов сейчас ходят составы из четырех или даже трех вагонов. Уменьшено также количество поездов, и перерывы между ними теперь от пяти до семи минут в часы пик, от десяти до пятнадцати в другое время. Половина лампочек, как на станциях, так и в вагонах, выкручена, везде царит мрачное освещение. Эскалаторы и лифты не работают. Проходы, ранее предназначенные только для входа, служат сейчас и выходом. С шести до семи часов вечера метро превращается в ад. По переходам разливаются бурные потоки людей, сталкиваются друг с другом, толкаются и спешат на свои поезда. Сегодня я сел в метро на «Порт-д’Орлеан». На «Данфер-Рошро» было полно людей. Атмосфера моментально сгустилась. На каждой остановке определенное количество людей вылетало из вагона, как пробка от шампанского, другие протискивались в вагон, и двери снова с треском закрывались. Напоминает набитый портсигар: некоторое время его содержимое сжимается, и наконец щелчок — закрылся. Все потеют, вонь и духота. Я пересаживаюсь на «Страсбур-Сен-Дени». Меня выстрелило прямо в объятия плаката, любезно приглашающего французов на работу в Германию. Все стены в метро оклеены рекламой: L’ouvrier allemand vous invite. Allez travailler en Allemagne[346]. Приезжай на работу в Германию и т. д. В коридоре крик. Перед автоматическими дверями очередь людей, протянувшаяся до входных лестниц. На выходе с платформы сотрудник метро следит за тем, чтобы люди не входили через выход. Рядом с ним женщина с ребенком на руках, не желая стоять в очереди, хочет пройти на перрон и сесть в свой поезд. Но он не пускает ее. А люди из очереди кричат: Мадам, passez![347] Они орут и угрожают. Разъяренные ожиданием, они хотят, чтобы по крайней мере эта женщина прошла. Толпа жаждет разорвать служащего метро. Несколько мужчин в конце концов подскакивают к нему, женщины кричат: «Бросьте его на рельсы». Женщина проходит, люди ликуют. При этом целый град оскорблений сыпется на стража порядка. Idiot, imbécile, ballot…[348] Немецкие солдаты душатся вместе со всеми. Им тоже приходится ездить на метро, иногда едут целые отряды, с оружием, рюкзаками, узлами. Я добираюсь до платформы моей линии, протискиваюсь в вагон. Лежу на спине девушки, кто-то лег на меня — душно и воняет. Девушка подсовывает мне под нос грязную голову с целым ураганом искусно накрученных и склеенных вонючим бриллиантином локонов цвета ржавой латунной ручки. В ушах серьги в форме сердца, и, несмотря на тесноту, она читает бульварный роман. Название увлекательной главы: La chambre nuptiale[349]. Читает, каждые несколько секунд облизывая напомаженные губы. На каждой остановке, пока поезд останавливается, тебя толкают выходящие, с усилием пробираясь к выходу. С облегчением выхожу на «Домениль».

##### 18.12.1941

Они не могли больше скрывать. Сегодня в своем сообщении немцы признались, что вынуждены отступить. С целью сокращения фронта, а также из-за зимы, которая вызывает необходимость перейти от наступательной войны к позиционной. Одним словом, как сказал «дядя» Галант, немцы идут вперед, а большевики за ними. В то же время японцы делают с англичанами и американцами все, что им заблагорассудится. Кроме того, ходят слухи, что немцы концентрируют большие силы около Бордо и вместе с Испанией собираются напасть на Гибралтар. А так праздничное настроение намного веселее и лучше, чем в прошлом году.

Я прочитал «Семью Поланецких»{46}. Не так уж и глупо. Целый ряд превосходных замечаний и наблюдений.

##### 20.12.1941

Лёля пригласила нас сегодня в театр «Монпарнас» на «Мари Стюарт» одной доморощенной писательницы. Пьеса представляла собой серию живых картин на фоне черного занавеса — то окрошка, то картошка, то есть: то Лондон и что в нем говорят о Марии Стюарт; то Шотландия и что в ней вытворяет Мария Стюарт. Красивые наряды, хорошие световые эффекты, но ничего больше. Способ игры — французский, искусственный, с аффектом и пафосом. Невыносимое пропевание текста. У каждого слова в начале несколько букв, затем ноты, и все актеры, во главе с исполнителями главных ролей, токуют, как стая глухарей. Каждый поет свою роль для себя, то и дело обращаясь к аудитории. Дарнли корчится у закрытой двери спальни Марии и сокрушает ее кучей дышащих вожделением слов: «Мария, твое тело мне нужно для жизни, как хлеб, мясо, вино…» и целый ряд других продуктов на карточки. Опасный текст для сегодняшней аудитории: кто-то вполголоса заметил в зрительном зале, что он ничего не сказал о жирах. Прокатился тихий смех. Затем Дарнли обозвал Марию шлюхой, пропев «putain» во всех тональностях. Одним словом, злодеяние.

Праздники обещают быть замечательными. С 24 до 29 декабря и с 1 по 5 января наша контора в Шатийоне не работает с целью экономии электроэнергии и отопления. Нерабочие дни обещают оплатить.

##### 21.12.1941

С серьезным лицом, желая посоветоваться, я говорю сегодня Басе: «Завтра заберу деньги у Грюна, надо подумать, куда их выгоднее вложить. Наверное, я куплю…»

— Марки и иены! — сухо и категорично заканчивает Бася.

Если бы холодную иронию и ненависть, с которой она говорила, можно было превратить в энергию, то ею можно было бы разбомбить и Германию, и Японию в течение пяти минут. Курс доллара повышается каждый день — он уже дошел до 525 франков. Три недели назад был 450. Золотой рубль тоже растет. Желая точнее узнать курсы валют, я пошел вчера к знакомому поляку-антиквару. У него собственный магазин или, вернее, уголок с паутиной на улице Фран-Буржуа, между музеем Карнавале и площадью Вогезов. Один из уголков Парижа, куда человек не входит, но погружается. Когда я попадаю в такие уголки, мне всегда кажется, что нужно наклониться, расставить локти и войти осторожно, как в заросли кустов. Парижские медвежьи углы. Пан Зыгмусь, антиквар, уже пожилой джентльмен. В принципе, он никогда не сидит в магазине и шатается по городу, всегда румяный и немного поддатый. Приезжаешь на Сен-Поль — пан Зыгмусь приветствует, немного шепелявя, широким старопольским «дзе-е-е-еньдо-о-о-обры». Идешь по Итальянскому бульвару, пан Зыгмусь прогуливается и изысканно приподнимает шляпу (локоть у груди), поигрывая тростью в лапке, обтянутой безупречно грязной, некогда белой нитяной перчаткой. Везде у него дела, в карманах образцы, мелочи: золотая цепочечка для карманных часов за 3000 франков, женские часы с бриллиантиками за 8000 франков (барахло, знаете ли, невыгодно), и вообще, «я ничего сейчас не продаю, знаете ли, невыгодно. Да… ну… если мне нужно пять, десять тысяч, кое-что могу загнать, но это невыгодно. Купить — просят дорого, продать — ничего не дают…». Он махнет тростью, приподнимет шляпу, снова махнет тростью, а через полчаса его можно встретить на Елисейских Полях.

В магазине сидит его «компаньонка», как он ее называет, старая француженка, и охраняет пауков и всю паутину. Пан Зыгмусь заглядывает сюда, они о чем-то немного поговорят, и снова его где-то носит, далеко-далеко. Когда я сегодня приехал в магазин, пана Зыгмуся не было. Мадам прервала штопку паутины, любезно приветствовала меня, выслушала и пыльным голосом, которым разговаривают все антиквары, объяснила мне: «Поезжайте направо, затем на первом перекрестке налево, минуете справа одно бистро, потом второе, за ним находится антикварный магазин рядом с магазином женских блузок. Как войдете туда, спросите месье Жозефа».

Я поблагодарил и так занырнул в эти улочки, что даже забулькало. Я нашел антикварный магазин и спросил месье Жозефа. Но месье Жозеф был рядом, в бистро. «Идите туда и спросите месье Жозефа». Бистро темное и таинственное. Я подмигнул хозяину, прошептал «месье Жозеф». Он указал мне на тайную дверцу в стене, открыл ее и рявкнул вглубь так, что на прилавке задребезжали стаканы: «Месье Жозеф!» В тот же миг выскочил Жозеф, как клоун на пружинке из коробки. Маленький черный еврейчик, грязноватый, но с намеком на элегантность. «Сколько стоят золотые рубли? Ровно половину золотого доллара. Вам продают? Почем? Дайте им за рубль 260–265 максимум». Он говорит по-французски с таким акцентом, что мне сразу вспомнился Лопек Круковский{47}. Я поблагодарил его, и он исчез. Я вынырнул на поверхность возле Бастилии, выплыл после скитаний в глубинах города. Там одна жизнь, здесь — другая. Там пан Зыгмусь, месье Жозеф и сотни других превращаются в глубоководных рыб, торгуют золотом, бриллиантами, всем. И всплывают время от времени, плещутся на поверхности. Улочки тихие, спрятанные, в них еще шумит Париж Бальзака вместе с разнообразием типов, дел, афер. Шум корзины, полной улиток. Нужно перечитать Бальзака.

##### 22.12.1941

Так держать, все лучше и лучше. Гитлер провозгласил себя командующим вместо Браухича{48} и отправил того гулять. Официально говорится, что Браухич уже давно просил его освободить в связи с болезнью сердца, и фюрер наконец удовлетворил его просьбу. Как было на самом деле, когда-нибудь узнаем. В данный момент известно только, что большевики дают взбучку непобедимой армии и гонят назад. Французы потирают руки, и если дальше так пойдет, то через две недели будут рассказывать о казаках на Монмартре. Есть два мнения: одни рассказывают байки и приписывают их лондонскому радио (Точно! Лондон передавал!), причем Германия уже проиграла и получила по башке. Вторые — скептики: немцы еще покажут весной, на что они способны.

Мне кажется, истина посередине. Нынешние удачи русских не имеют такого значения, как это себе представляют оптимисты, но и не думаю, чтобы немцы весной были способны на контрнаступление. Из того, что слышно от очевидцев, работающих у немцев, им все больше не хватает сырья и транспортных средств. А что будет, когда свое слово скажет массовое производство авиационной техники в Америке? Когда начнут бомбить Германию днем и ночью? Игра еще продлится, к счастью, результат уже сейчас известен.

##### 23.12.1941

Я оделся понаряднее, сел на велосипед и поехал в город заказать цветы для супругов П. Мы решили послать им что-нибудь из лучшего цветочного магазина в Париже. Я поехал на улицу Рояль в «Ля Шом». Один из многих изысканных магазинов Парижа, где еще царит атмосфера «Париж 1900». Стиль модерн, в принципе, тяжело переваривается, но французы смогли подать его кое-где в облегченном варианте, и он даже приобрел здесь особый оттенок. Он не мертвый — он все еще живой и дышит. Вход в «Ля Шом» невзрачный, внутри мрамор, стукко, позолота, гирлянды со всеми тонкостями самого неестественного на-турализма бордельного стиля. Персонал, как и во всех магазинах данной категории: зрелые дамы, скромно одетые в черное, с оттенком провинциальных святош. Cтарые девы из обедневших хороших домов, ожившие персонажи Бальзака. Цветы здесь расставлены в беспорядке, перемешаны, никакой погони за эффектом. Эффектными могут быть магазины для нуворишей, для простого народца; а для постоянной клиентуры, для истинной «знати» Парижа с улиц Бак, Гренель, с Сен-Луи-ан-л’Иль, частично из 16-го округа Парижа (там уже много нуворишей), никаких эффектов.

Я вошел с изысканной скромностью молодого человека из хорошего дома. Ко мне подошла одна из бедных кузин и голосом в тональности «Радуйся, Мария, благодати полная!» спросила: Vous désirez, Месье? — Je voudrais un azalée[350]. Она ведет меня в глубь магазина и показывает куст азалии. Сколько? 1200 франков. Я даже не моргнул, хотя внутренне согнулся, как будто мне на спину закинули тяжелый мешок. О, нет — vous savez[351], — я бы предпочел что-нибудь поскромнее, медленно говорю я. Mais voilà, Monsieur — 600 francs[352]. Немного легче. Ничего не говорю и смотрю. Уважение бедной кузины возрастает. Моя скупость, осторожность в расходовании денег выдают аристократию лучшей крови. Здесь можно смело показать, что ты — скряга. Таких уважают, потому что ты определенно богат. Нахожу меньшее растение, поскромнее, но красивое. 180 фр. Беру и прошу выслать завтра до обеда на улицу Сен-Лазар, 20. Адрес показался ей немного странным. Притворяется, что ослышалась. «Сен-Оноре, 20?», — спрашивает она невинно. Non, non, Сен-Лазар. В ее глазах отчетливо мелькнуло: «Где это видано, жить в таком районе…» Госпожа П., указывая свой адрес в магазинах такого рода, всегда добавляет: Provisoirement, vous comprenez, les événements...[353] Я ничего не добавил. Она провожает меня до выхода и, открыв дверь, тоном «ныне и в час смерти нашей» говорит: A votre service, monsieur[354].

После обеда в мэрии 17-го arrondissement[355] в отделе безработицы. Нужно получить справку для одного из «агнцев», в какой период он получал пособие по безработице. Я оставил велосипед в «гараже». Сейчас перед всеми ведомствами, мэриями, большими кафе есть охраняемые велосипедные стоянки. Платишь франк, ставишь велосипед под специально построенный для этой цели козырек, получаешь от деда номерок, и можно спокойно идти.

Я вхожу в темную комнату. По всей длине тянется низкая конторка, деля зал на две части. Стены за ней заставлены стеллажами, полными папок и бумаг. От пола до потолка. Несколько старых чиновников сидят за конторкой, разговаривают, кто-то бродит вдоль полок, как тень, ищет что-то, что и не собирается находить. Справа, у стены, стоит небольшая застекленная будка с надписью «Информация», а в ней лысый старик с беретиком на макушке черепа. Ореховая скорлупа на медном набалдашнике. Наверху, под потолком, выбито маленькое окошко, соединенное с залом с помощью лифта для бумаг и документов. В нижней и верхней части два ролика от занавесок, несколько шнурков и старая коробка от сигар. «Дело» кладут в коробку, тянется шнур, коробка подъезжает к окошку. Высовывается голова в беретике, вынимает «дело», le cas est examiné dans les archives[356], ответ кладет в коробку, коробка спускается.

Здесь царят припорошенные пылью, тишина и спокойствие. Несколько клиентов ждут, разговаривая шепотом. Здесь ничего не важно, потому что важно всё: акты, папки, выписки, документы переносятся тщательно, с преданностью, даже со вкусом. Спешка, методы научной организации труда, целесообразное размещение мебели, четкое и быстрое администрирование и исполнение служебных обязанностей — все это чушь. Поскольку тысячи бумажек живут здесь уже сотни лет, то способы их хранения не должны меняться. Неспешно, рассмотрим, вы получите то, что хотите, а пока можно поговорить, чем-то поделиться или рассказать что-нибудь смешное и остроумное. Не заморачиваться правилами, организацией, вечным «должно быть», скорее, послать все это к… Куда? ТУДА. А то что беспорядок, власть глупых и ненужных инструкций, власть лишних действий и требований — ничего не поделаешь. Право и законы являются правом и законами, у граждан врожденные способности и привычка их обходить. В этом беспорядке всегда есть возможность обсудить, правильно это или нет, может, можно как-нибудь «arranger»[357], можно поговорить, поторговаться «spirituellement»[358] и мягко, без скандала, решить вопрос и уйти. Атмосфера канцелярии старого нотариуса.

У конторки двое клиентов, добродушные старички. Разговаривают вполголоса. Время от времени шелестит их тихий смех. В смехе стариков есть нечто похожее на шелест старых бумаг. Прислушиваюсь.

— Savez-vous[359], настоятеля посадили несколько лет назад. За торговлю местами в раю. Figurez-vous[360], он продавал святошам места в раю. За «fauteuil d’orchestre»[361] около св. Антония брал 3000 франков, а за раскладные стулья рядом с покровителем рогоносцев, св. Иосифом, 1500 франков. Но его посадили раньше, чем он смог повесить в ризнице объявление, что мест больше нет.

Хохочут, качаются от смеха, как две юлы, которые медленно крутятся в конце вращения. Чиновник вмешался в разговор на тему суеверий:

— Vous savez… Я был в отпуске в департаменте Тарн. Маленькая деревня, затерянная в ущельях, дорог нет. Однажды прибегает ко мне женщина и просит, чтобы я отвез ее мужа к знахарю, доктор уже не помогает. Он умирает. Боли у него где-то в ж…е, он начал синеть, пожалуйста, отвезите его. Я был на машине. Вытащил мужика из кровати, посадил в машину, и мы поехали. Дорога ужасная, машина прыгает, мужик стонет. Заехали наконец куда-то выше. Спрашиваю, где знахарь. Говорят, в поле. Снова пятнадцать минут езды, знахарь косит сено. Я окликнул его, вынес мужика. Тот стонет, корчится от боли, стоять не может. Знахарь спрашивает, что с ним. Я говорю, что-то в ж…е. Он снял ему штаны, заглянул в очко, что-то пошептал, поводил руками, подул, продул (теперь не только я слушаю, слушают все, а рассказывающий чиновник над кучей актов, представляющей ж…у больного, повторяет все движения знахаря) — что-то еще пробормотал, плюнул и говорит, что все в порядке. Можно его забирать. Я посадил его в машину, больше он не стонал. Я думаю, точно до завтра не доживет. Едем. Такую дорогу вы не можете себе представить. Подбрасывало, трясло… Наконец доехали, крестьянина я передал женщине и пошел на рыбалку. На следующий день перед обедом приходит ко мне баба, жена мужика, гусь и курица под мышкой, две дюжины яиц, смеется. Месье, — кричит она, — муж мой выздоровел. Вы его спасли, он уже работает в поле. Думаю, сошла с ума. Иду с ней, смотрю и клянусь детьми: крестьянин ходит по полю. Еще немного покачивается, но ходит. Думаете, знахарь? У него были язвы в прямой кишке, его растрясло в машине, гнойники полопались, и ему сразу полегчало. Вся деревня говорила, что это благодаря знахарю. И что вы с этими суевериями будете делать?

Все смеются. Старики уладили дела, собрали документы, несколько раз с признанием прокричали: C’est pas mal, votre histoire[362] и вышли, согнувшись и снова что-то друг другу рассказывая. Во дворе остановились, покачались от смеха и пошли дальше.

St. Joseph, Je patron des cocus[363]. Вроде так. Цинично, потому что цинично, но логично, думаю я, глядя на курсирующую туда и обратно коробку от сигар. Я расслабился, и мне хорошо. Учреждение, а тихо как в антикварном магазине. Копаются в бумажках так же, как и сто лет назад. Можно десять раз, двадцать, пятьдесят и сто раз беситься, ругать Францию и французов, их организацию, а в сто первый раз поддаться очарованию этого «чего-то», этой атмосферы. Здесь все настолько связано с жизнью, с человеком, с его спокойным и налаженным бытом. Все имеет значение, каждая бумажка, каждый дом, каждая глупость переходит из поколения в поколение, находит свое место в жизни, имеет преемственность, откуда-то происходит и ЖИВЕТ. Как улицы, достопримечательности, дома и мебель. В других странах прогресс, жизнь бежит и с годами отбрасывает в сторону антиквариат и памятники, создавая из них музей. Что-то отслужило свой век и уходит на покой. Не становится частью современности, контакт разрывается. Памятники мертвы, их везде отставляют в сторону, и там на них можно смотреть. А во Франции люди постоянно смотрят на них и используют. Иногда они испоганят памятник архитектуры, разместив в нем, например, консультацию для беременных женщин или другое общественно полезное учреждение, но при этом в нем будет кипеть жизнь, ему не позволят умереть. Очарование Парижа, возможно, прежде всего в том, что памятники продолжают жить, а не хранятся в стеклянных шкафах, как где-нибудь еще.

Франк падает все быстрее.

##### 24.12.1941

Совсем другие праздники по сравнению с прошлым годом. Как-то живее и веселее. Сегодня у меня выходной, и мне не нужно ехать на работу. После завтрака я сел на велосипед и поехал в город купить кое-что для Баси. Когда-то, довольно давно, мы шли по бульвару Капуцинок, и в витрине с бижутерией ей понравился маленький слоник — брошка для костюма. Сегодня я поехал туда и купил ее. К обеду вернулся домой.

Бася купила маленькую елку. После обеда я убирал комнату, мы заканчивали приготовления к Сочельнику. Вечером пришли наши гости — Лёля и Х. Два салата, борщ с ушками, цветная капуста с картошкой, макароны с томатным соусом, салат тутти-фрутти, пудинг, Лёля принесла маковый десерт и сухофрукты, Х. — вино. После ужина мы зажгли свечи и разложили подарки. Все мы тосковали по близким, и ни у кого из нас не было иллюзий, что это последний Сочельник вдали от дома. Уже поздно, стол наполовину убран. Бася ставит остатки ужина «в холодное место».

##### 25.12.1941

Мы сидим дома, а я еще и в кресле, читаю Бальзака. И едим всё что можно. Праздник живота.

##### 26.12.1941

Сегодня третья годовщина нашей свадьбы. Я как-то привык.

Утром мне нужно было в префектуру по делам. Поскольку мой «агнец» еще не пришел, я сел ждать на скамейку. Рядом со мной сидела пара нищих стариков. Она немного согнута, но еще полна жизни, он более вялый и безразличный. Оба в обносках, завернутые в невероятное количество тряпок, лохмотьев, платков, шарфов. В одежде десятки карманов и тайников, по которым каждый из них инстинктивно водил рукой, совершенно автоматически, словно желая убедиться, всё ли на месте. Иногда он или она доставали что-то и, почти не убирая руки от кармана, рассматривали на ладони, перекладывали в другой карман или оставляли там же. Они проводили инвентаризацию медленно и тщательно, слой за слоем, молча… Движения, похожие на тихое царапанье, только в разных местах. Потом она наклонилась в его сторону и начала поправлять ему шарф; затем сняла шляпу и вытянутым из тридцать восьмого кармана четвертого слоя обломком гребня долго причесывала два клочка его волос на висках. Наконец она достала кусок хлеба из лежащего у ее ног мешка, разломала на кусочки и стала класть ему в рот. А он жевал беззубыми челюстями и смотрел куда-то далеко вперед, а его борода при этом отплясывала дикий танец у верхней губы. Он был похож на кролика, к мордочке которого подсовывают листик за листиком. Время от времени старуха с нежностью почесывала ему подбородок, что-то довольно бормоча, почти мяукая, как кошка, облизывающая котят. Он позволял себя ласкать, равнодушный и вдвойне неподвижный по сравнению с безумной прялкой его челюстей. Умильная гадость. Невольно я подумал, что эти двое, возможно, счастливее, чем многие люди в мире.

##### 27.12.1941

Фактически на одном дыхании я прочитал «Le curé de village»[364] и «Mémoires de deux jeunes mariées»[365] Бальзака. Трудно лучше определить и понять все, что сто лет назад стало въедаться в организм Франции и что через сто лет привело страну к состоянию третьей степени политико-социального, идейного, нравственного и интеллектуального сифилиса. Вроде уже доказано, что сначала сифилис стимулирует организм, высвобождает скрытые силы, что во многих случаях он являлся подобием дрожжей гения, но неизменно приводил к прогрессивному параличу. То же самое можно сказать и о Франции, и кто знает, может, в этом, именно в этом, кроется секрет того, чего нет в других нациях. Сто лет назад Бальзак писал:

«Генеральный совет дорожного ведомства, состоящий из людей, изношенных долгой, иногда даже почетной службой, людей, которые теперь способны только на отрицание и зачеркивают все, чего не могут понять, — это настоящая петля, где гибнут проекты смелых умов. Этот Совет будто нарочно создан, чтобы парализовать действия нашей прекрасной молодежи, которая жаждет работы, которая хочет служить Франции! В Париже происходят чудовищные вещи: будущее провинции зависит от визы централизаторов, задерживающих при помощи интриг, о которых недосуг сейчас рассказывать, выполнение лучших планов; лучшими же являются те, что сулят наибольшие выгоды компаниям или предпринимателям и пресекают или устраняют злоупотребления. Но Злоупотребление во Франции всегда сильнее Улучшения. … Во Франции нельзя положить ни один камень без того, чтобы десяток парижских бумажных душ не настрочили глупых и бесполезных докладов»{49}.

Он великолепен. Французская администрация — это вещь в себе. Я сталкиваюсь с ней в разных ситуациях и уже ничему не удивляюсь. Если ты не знаешь эту чудовищную администрацию, ты не знаешь Францию. Со времен Карла Великого преемственность в ее принципах поддерживается и бережно сохраняется всеми революциями, беспорядками, изменениями политических систем (точнее, настроений, ведь радикального изменения политической системы во Франции на самом деле так и не произошло). Слой за слоем и, наконец, большой пласт: огромная, созданная в рекордно короткие для таких размеров сроки наполеоновская администрация. И она существует до сегодняшнего дня почти без изменений. Жесткая, закостенелая, вечно жаждущая миллионов бланков, формуляров, выписок, копий, справок — БУМАГ. Голова идет кругом, когда пытаешься говорить о ней и передать величину, инертность и негативную силу этого монстра. Франция была образцом для всей Европы и — задохнулась. И еще Бальзак пишет:

«Страна слаба, когда состоит из разобщенных личностей, которым все равно — подчиняться семи правителям или одному, русскому или корсиканцу, лишь бы сохранить свой клочок земли; эти несчастные эгоисты не сознают, что рано или поздно лишатся и его. В случае неудачи положение наше будет ужасно. Обществом будут управлять только уголовные да налоговые — кошелек или жизнь. Благороднейшая страна на свете перестанет руководствоваться чувствами. Тело ее покроется незаживающими ранами. Во-первых, все начнут завидовать друг другу; высшие классы будут уничтожены, чернь примет равенство желаний за равенство сил; истинные, признанные, прославленные таланты исчезнут, захлестнутые волнами буржуазии. Можно выбрать одного человека из тысячи, но кого предпочесть среди трех миллионов одинаковых честолюбцев, надевших одинаковую личину, личину ПОСРЕДСТВЕННОСТИ? Эта торжествующая толпа и не заметит, что ей противостоит другая страшная толпа, толпа крестьян-собственников — двадцать миллионов арпанов земли, которые живут, ходят, рассуждают, ничему не внемлют, хотят прибрать к рукам все больше и больше, всему противятся, обладают грубой силой…»{50}

##### 31.12.1941

Рано утром я уезжаю, возвращаюсь домой в шесть, и так бегут дни, так прошел год, и если новый не будет хуже прошлого, этого достаточно. Я работаю за столом на сцене, бегаю по городу, мотаюсь по разным ведомствам, а французы по-прежнему корпят над бумагами в большом «Salle des Fêtes»[366] мэрии Шатийона. Мы с ними — день за днем.

Тем временем Франция пытается зализать раны после проигранной войны. Правительство Петена по-прежнему ведет себя как-то так, что-то где-то, вроде то, так и сяк, то коллаборационизм, то что-то идет со скрипом, а вообще все время говорят, что сотрудничество Франции с Германией — «желание обоих народов», постоянно какой-нибудь господин из Виши «надеется, что компромисс будет найден». Нет, собственно, никаких «да» или «нет». В целом Виши полностью идет на поводу у немцев, но Петен никогда открыто ничего не говорил о сотрудничестве, он ограничивается уклончивыми «надеждой» и «желаниями», а пока он пытается восстановить страну, черпая вдохновение в законодательно-социально-административных шагах по выполнению соответствующих и не всегда глупых распоряжений немецкого национал-социализма. Обновляются кадры служащих, внедряются гибкость и порядок в администрации, идет борьба с французским беспорядком, меняются законы, расширяется сфера ответственности начальников отделов, и вообще, «République» больше нет, есть Etat français[367]. Франция — одна из самых запущенных в Европе стран с точки зрения социального законодательства, до 1936 года не было оплачиваемых отпусков, не было семейных пособий, до 1930 года не было социального страхования, Франция с момента поражения в войне сделала большой шаг вперед в социальной сфере. Петен выпускает законы и платит, платит, платит. С нетерпением жду баланса Банка Франции, чтобы узнать, сколько миллиардов франков Банк Франции дал правительству в кредит. Инфляции пока нет, однако девальвация уже ощутима.

Все смотрят на восток. Ex oriente lux[368]. С 22 июня все отошло на задний план и все внимание направлено на восток. Россия выдержала и сейчас уже контратакует, к тому же победоносно. Сегодня освободили Керчь и Феодосию. Что из этого получится, трудно предсказать. Немцы объясняют неудачи необходимостью перехода от наступательной битвы к оборонительной и трудностями, с этим связанными. Германия или лопнет в этом году, и тогда война войдет в заключительную фазу, или не лопнет, и тогда все это продлится еще два года. Если Россия разобьет Германию, начнется новая драма — большевизм в Польше, советская оккупация и, кто знает, может, большевизм в Европе. Я вообще ничего не знаю. Говорят, Англия не заинтересована в победе России. Может быть. Все было бы просто, только вечный знак вопроса: Советы. Тамерлан бьет Аттилу — плохо; Аттила бьет Тамерлана — тоже плохо. В любом случае, все отражается на нашей шкуре. Так бывает, когда вы живете в проходной комнате. Где у наших уважаемых предков была голова? Что уж там говорить.

### 1942

##### 1.1.1942

Чем закончится война в этом году? Русские разобьют немцев до весны, и тогда конец, или не разобьют, и война продлится еще два года.

##### 2.1.1942

Послезавтра мы приглашены на обед к Шопенам. Она чувствует себя хорошо после рождения пятого ребенка, и мы получили от них письмо с приглашением. Чтобы не идти с пустыми руками, я решил купить мальчишкам какую-нибудь польскую книгу на французском.

После обеда сел на велосипед и поехал на бульвар Сен-Мишель покопаться в книжных магазинах. Я искал «В дебрях Африки» Сенкевича{1}, но нигде не нашел. Вообще сейчас во французских книжных магазинах невозможно найти никаких переводов с польского, потому что немцы выпустили циркуляр для книготорговцев, чтобы те по своему усмотрению изъяли из продажи книги, которые могут навредить пропаганде согласия, сотрудничества, дружбы и так далее. И продавцы книг с верноподданническим рвением убрали все, что связано с Польшей. Я уже был готов отказаться от своей идеи и совершенно непроизвольно остановился около большого немецкого книжного магазина, чтобы посмотреть новинки. Надо же: в центре витрины с французскими книгами лежали довольно красиво изданные «Contes et légendes polonaises»[369] с иллюстрациями Козьминского. Я вошел в магазин и купил книгу, в которой была и легенда о Ванде{2}, ведь от друзей-французов помощи не дождешься. Ils sont plus boches que Pétain[370], по злобному выражению голлистов.

Я еще походил по книжным магазинам в поисках Сенкевича (на самом деле, если бы не Сенкевич, я и не знаю, что можно из нашей литературы предложить чужому человеку) и смотрел попутно другие книги, но Сенкевича нигде не было. Только в небольшом книжном магазине иссохший старичок таинственно отвел меня на склад за магазином и достал «Крестоносцев» — «Les Chevaliers Teutoniques»[371]. Я улыбнулся, он подмигнул и сказал шепотом: Vous savez ça, c’est très bon, c’est antiboche… oh là là, prenez ça[372]. Мне хотелось обнять его, он спас честь всех истовых книготорговцев, эдакий книжный де Голль. Мы с ним тихо поболтали, я купил «Крестоносцев» и после короткого обсуждения ситуации на Восточном фронте (c’est dur pour eux…[373]) ушел. Старик меня очаровал.

На стене многоквартирного дома уличный карикатурист Сократ развесил свои рисунки. Некоторые из них очень удачные. Ранее, еще в 1939 году, он «выставлялся» на бульваре Батиньоль, и когда мы ходили обедать на улицу Ламанде, часто останавливались посмотреть его рисунки. Так мы познакомились с его женой, которая пыталась монетизировать творчество мужа. Я много месяцев не видел их и остановился, радуясь, что этот кусок старого Парижа выжил и все еще держится. Мадам Сократ узнала меня, и мы завели долгий разговор. Она жаловалась, что ее муж такой стеснительный, что ничего не может продать; что он не хочет выставляться на нормальных выставках, потому что ему не хватает смелости и хитрости, чтобы стать своим в обществе художников; а ужасные интриги художников по отношению к талантливым людям заставляют их зарабатывать хлеб на улице. Сократ вертелся неподалеку, и она показала на него со словами: «Видите, он такой застенчивый, что даже не может подойти ближе». Маленький темный человечек в кургузом пальтишке с погасшей трубкой в зубах. Я попрощался с ней, и в конце она сделала мне заманчивое предложение: «Если вы захотите иметь собственную карикатуру, он вам сделает ее недорого — за 500 франков».

##### 4.1.1942

Обед у Робертов. Маленький домик в Фонтене-су-Буа, четверо сыновей и одна дочь. Он пригласил друга с четырьмя дочерьми и одним сыном. Маленький домик трещал по швам, но было хорошо. Обед потрясающий, совершенно довоенный.

##### 7.1.1942

Одного из «моих» рабочих еще в ноябре поймали с чемоданом, в котором он вез в Париж четыре килограмма ветчины и два килограмма сала. Составили протокол, завтра судебное слушание в Санлисе, куда он должен явиться. Он, естественно, пришел за советом. Еду с ним завтра на слушание, поскольку он ни слова не говорит по-французски. Надо найти для него судебного переводчика, бесплатного адвоката, и, может, мне удастся вытащить парня из этого дела, которое в наши дни пахнет двумя месяцами тюрьмы. Так называемый прогресс, культура, цивилизация, одним словом, новая Европа. Я временами перелистываю словарь и при виде многих слов чувствую нечто похожее на детские воспоминания. А при слове «человечество», то есть l’humanité, можно живот надорвать, умереть от смеха.

##### 8.1.1942

Я вернулся домой и до сих пор нахожусь под впечатлением от поездки в Санлис. У меня такое чувство, будто я весь день плавал в большом тихом пруду, лежа в маленькой лодке, небрежно гребя и пуская по гладкой поверхности воды «блинчики» мыслей. Мысли подпрыгивали, я плавал, а время текло само по себе.

Весь день, все его события были наполнены покоем, обычной монотонностью жизни маленького французского городка.

Я вышел из дома рано утром. В полудреме спустился в метро, совершенно машинально сел в поезд на площади Республики и, подремывая, доехал до «Гар-дю-Нор». Обвиняемый уже ждал меня. Мы купили билеты и сели в еще пустой поезд. Везде темно, и все вокзальные звуки доходили до купе отрывочно, как вспышки света. В такой темноте голос как свет и малейший звук такой же резкий и индивидуальный, как луч.

Через некоторое время начали подходить люди, выбирать места и садиться. Напротив нас уселась парочка, не успевшая закончить начатые еще в постели утренние ласки. Он сунул руку ей под пальто и крепко схватил за грудь, что не мешало ему засыпать и клевать носом в собственный галстук; она сняла с его головы шляпу, пригладила волосы и стала тереться щекой о его ухо, целуя его с 30-секундным интервалом и что-то нежно нашептывая. Он в ответ бормотал что-то вроде «эхе — хм — аху», крепче сжимал ее грудь, а затем снова погружался в летаргию дремы.

Поезд тронулся, и, конечно, все вытащили часы, чтобы сверить время. Я этого не сделал, ведь, в лучшем случае, мое время соответствовало бы времени на Северном вокзале. Во Франции все часы показывают разное время, какое им нравится. У меня свое время, время вокзала «Гар-де-Рейи»[374], и я не меняю его, иначе мне пришлось бы целый день переводить стрелки. Для французов это, однако, une petite occupation[375], при котором можно перекинуться несколькими словами с незнакомцем, а главное, обругать какуюто autorité[376]. Так что даже спящий любовник отпустил на некоторое время теплую грудь, проснулся, посмотрел на часы, щелкнул языком (ça va pas…[377]) и, чтобы рука не затекала, положил ее на пухлое бедро возлюбленной. Она в ответ положила ногу на ногу и таким образом прижала его руку сладкой тяжестью своего бедра. В этой нежной и интимной позе они задремали. Я тоже. Через сорок пять минут мы вышли в Шантийи и пересели на железнодорожную линию в Санлис. Было уже светло. Поезд медленно тронулся. Через двадцать минут мы вышли на крошечном вокзале. Небольшое и тихое здание, окруженное огромными деревьями, небо переливающегося, как искусственный жемчуг, серого цвета и как будто нарисованная башня собора над кронами голых деревьев в окружении черных крапинок — летающих вокруг нее галок.

После того как поезд с грохотом, напоминавшим мытье кастрюль, отъехал от станции, мы пошли в сторону города, погруженного в такую тишину, что, казалось, слышно, как опадает туман, покрывший все вокруг липкой пленкой. Время от времени только со стороны башни долетали писклявые голоса галок, острые вначале и впоследствии растянутые эхом, исчезающие, как внезапно поставленная точка и протянутая от нее все утончающаяся черточка.

Мы входим в город по улице, на которой несколько домов разрушено бомбежкой. По улице бродят люди, останавливаются, чтобы поговорить, и идут дальше. Мы входим в мэрию, я ищу консьержа и спрашиваю, как нам попасть в суд.

Он выводит меня за ворота, показывает мне улицу и говорит, что суд находится у собора. Городок небольшой и старый, улочки узкие и запутанные, и, как в большинстве случаев во Франции, на улицах встречаются почти исключительно старые мужчины и старые женщины. По узкой улочке идем к собору. Везде покой и тишина, общее настроение прерывается лишь отдельными сценами, как в театральной пьесе.

Сцена первая: Встреча двух старушек и диалог:

— Bonjour Madame Duval, ça va?

— Bonjour Madame Lepont, merci, ça va, et vous même?

— Oui, merci, ça va tout doucement. Ah! Quel vilain temps…

— Oui. Il fait froid aujourd’hui… le brouillard…

— Et votre monsieur le mari se porte mieux?

— Oui, le pied est toujours enflé un peu, mais comment voulez-vous… Avec un temps pareil…[378]

Между девятью и десятью часами весь город ведет те же диалоги на улице, из окна в окно, в магазинах. В переулке встречаем большую телегу на двух колесах, в которую двое старых рабочих опустошают выставленные перед каждым домом коробки с мусором. Один стоит на машине и утрамбовывает мусор, второй подает ему коробки и, забирая уже пустые, ставит их перед домом. Спящая лошадь двигается сама и сама останавливается перед следующим домом. В это время на всех улицах всех городов и поселков Франции повторяется то же самое, с той лишь разницей, что в крупных городах это делают огромные автомобили в форме жуков.

Сцена вторая: из-за поворота вышла одетая во все черное старушка, остановилась около телеги и сказала:

— Bonjour, Monsieur Paul, ça va?[379]

— Merci madame, — сказал мусорщик, — et vous même?[380]

— Oui, ça se tasse. Quel travail quand même avec ces boîtes…[381] Но если так и дальше пойдет, то у людей нечего будет выбрасывать…

— Mais oui[382]. — И начинается длинный, всегда один и тот же разговор о нехватке продовольствия. Один уборщик оперся о колесо телеги, второй — на телеге, присел, и болтают.

Мы подходим к площади перед собором. Красивый старый готический собор, впрочем известный и посещаемый. Как и вся французская готика, так и этот собор, несмотря на свою серьезность, старину и массивность, легкий, живой, вписавшийся в ландшафт городка, один из многих, без претензий. К нему нет особого почитания, никто не говорит, что он weltberühmt[383], никто не разбирает его по кусочкам, исследуя отдельные камни; с ним можно просто поговорить, как с только что встреченным мусорщиком.

Во Франции столько храмов, столько памятников, столько старой мебели и старых домов, среди которых проходит жизнь, что даже памятники — вещь самая обычная. Они являются частью повседневной жизни. Они принадлежат всем, и потому их проще считать «моими любимыми» и искать в них очарование, которое никто не заставляет искать; проще входить с ними в тесный контакт. И никто не возмутится, если я, например, вдруг стану утверждать, что Нотр-Дам — это средневековый китч и что химеры — ничто по сравнению с зелеными лошадьми Пикассо.

Суд расположен в готическом доме рядом с собором. Величественное здание с толстыми стенами, сводами, широкими лестницами, узкими и длинными окнами. Мне всегда кажется, что дом вытесали в огромной каменной глыбе, а залы и комнаты выдолбили большим зубилом.

Получив у консьержа информацию, мы пошли к судебному писарю. Он сидел среди больших фортификаций книг, актов, папок — в четырех стенах, утолщенных полками, где стояли внушительные фолианты. Если вы хотите ознакомиться, например, с исками своих предков 1680 года, вы, вероятно, найдете здесь много необходимых документов. Здесь живут и дремлют на полках столетия, лишь порой пробуждаемые событиями, которые, однако, не привели к разрушениям. Кто там что разрушал? На севере немного, а так почти никто и почти ничего. Больше всего разрушений произошло в пароксизмах великой революции после десяти веков равновесия, после десяти веков практически непрерывной жизни, тянущейся, как нить, намотанная на катушку. Разрушали pour changer les idées[384], они могли себе позволить такой каприз.

Что наша жизнь? Наматывание на кусок картона коротких кусочков ниток без возможности их связать. Где мне искать свидетельство о рождении деда? Где найти след прабабушки? К чему прицепить обращенную в прошлое мысль? Ни к чему — к историям, почти легендам страны, арендовавшей в Европе проходную комнату и десять веков пытающейся устроиться в ней со всеми удобствами и с иллюзией комнаты с отдельным входом, растрачивая всю свою энергию на споры и борьбу с проходящими. Как думать о том, чтобы обставить эту комнату хорошей мебелью, безделушками, сервантами, если в ней постоянно пачкают пол, разбивают и портят предметы? Это не жизнь, это мимолетность жизни бабочки, и, возможно, поэтому в нашем характере столько черт, напоминающих это насекомое. Как нам стать муравьями?..

Я показал писарю повестку в суд, объяснил, в чем дело, и попросил назначить судебного переводчика, поскольку обвиняемый не говорит по-французски.

— Mais parfaitement, Monsieur[385]; сегодня рассматривается несколько дел других поляков, для которых уже вызвали переводчика, так что я только допишу на деле этого господина, что и ему требуется переводчик.

Он нашел дело С., записал и отложил. Поскольку он был очень любезным, я спросил, нельзя ли пригласить государственного адвоката, так как обвиняемый является безработным и, не имея денег, хочет воспользоваться правом на защиту. «Да, конечно». Он взял повестку, свидетельство безработного и пошел к председателю суда (monsieur le Président). Через некоторое время он вернулся с фамилией адвоката, назначенного председателем. Адвоката зовут месье Б., и живет он там-то и там-то. Идем к адвокату.

Снова улочки и окна низких домов. Проходя мимо, заглядываю: тонущие в полумраке комнаты, заставленные старой фамильной мебелью, ковры, портьеры, часы на каминах — атмосфера преемственности, наследования и достатка. Чувствуется стабильность, есть уверенность, что эти люди устроились и живут, нанизывая ровные, круглые и гладкие дни на нитку жизни… Спокойствие несмотря ни на что!

Мы открываем железную калитку, проходим через палисадник и стучимся к адвокату. Открыл он сам. Еще молодой, полный и приятный, как пуховка для пудры. Такой, о котором можно сразу сказать: его родили, выкормили, выучили, дали денег, женили и устроили. И ему хорошо. Вежливый, ведет нас в кабинет, садимся, я говорю ему, в чем дело. Рассказываю всю историю нашей фабрики, рассказываю о жизни наших бывших рабочих после перемирия, рисую сепией нашу судьбу во Франции, из которой немцы не хотят нас выпустить и в которой практически невозможно найти работу (некоторое преувеличение), если ты не француз. К примеру, мой коллега (ответчик) живет в гостинице с тремя другими соседями по комнате, один из которых, работая у немцев, хорошо зарабатывает и помогает другим, у них общая касса, один готовит, и т. д. и т. п. Через каждые пять слов я говорю: «mon cher Maître»[386], строю сложные предложения, вставляя редкие слова; мне удается заинтересовать адвоката нами и нашим случаем. В итоге он заявляет, что сомневается, что его защита поможет предотвращению неприятных последствий правонарушения, потому что с 15 ноября 1941 года отменены условные приговоры в отношении преступлений в продовольственной сфере. К тому же прокурор очень строгий и педантичный, но он постарается faire tout ce qui est humainement possible[387], тем более он видит, что имеет дело с людьми qui ne sont pas, enfin, quelqu’un…[388] Оценил нас по достоинству! Я улыбнулся и бросил несколько сентенций о человеческом лицемерии:

— Я уверен, что судьи и сам прокурор будут судить этого человека и сотни других за ветчину и сало в чемодане после сытного обеда, наполовину состоявшего из продуктов, купленных на черном рынке…

Адвокат засмеялся:

— Только не прокурор; я его знаю; это человек, способный умереть от голода, если бы существовал такой закон. Он точно не прикоснется к тому, что незаконно.

— А-а, эдакий Катон Старший, caeterum censeo Carthaginam delendam esse[389], но то, что было хорошо для Карфагена, не обязательно должно относиться к нелегальной торговле, — говорю я с иронией.

Мне кажется, нигде нельзя продать дороже и с большей пользой собственный интеллект и высшее образование, чем во Франции. Здесь единым и высоким уровнем образования считается аттестат об окончании средней школы и какой-нибудь профессиональный курс (в 1938 году было получено 8000 аттестатов зрелости во Франции и 36 000 аттестатов зрелости в Польше), а все, что превышает эту посредственность, считается выдающимся, привлекает внимание, вызывает уважение.

После латинской цитаты (сетерум сенсеó Картажинам…), произнесенной мной, впрочем, с безупречно французским акцентом, адвокат посмотрел на меня по-другому. Я продолжал: ничего не изменилось; одно и то же лицемерие; возмутительное, как возмутительна для меня всегда была смерть Люсьена де Рюбампре{3}…

Я очаровал его. Несмотря на то что адвокат спешил на обед, он рассказал, что учился в Париже («А вы где?»), что его отец является местным нотариусом и что он идет к родителям обедать, что это его дом, мы разговорились. Он изложил вкратце план защиты:

— Я буду делать акцент на том, что ваш коллега оказался во Франции не по своему желанию, что он, работая здесь, защищал те же интересы, что и все мы; что он обречен на пребывание вдали от родины вследствие чрезвычайных ситуаций, не знает языка, у него нет никого, кто мог бы ему помочь; что он вынужден был искать способы приобретения продуктов таким путем, не имея друзей и «знакомых» поставщиков в своем районе, и т. д. и т. п. В конце концов, он является одной из многих жертв нашего правительства (во Франции всегда во всем виновато правительство, козел отпущения, на которого можно свалить абсолютно все), которое заставило его работать, когда в нем была нужда, а теперь оставило его практически без средств к существованию и без возможности вернуться к семье.

— Отлично, — поблагодарил я его любезно и тепло, — до встречи в суде. Мой С. успокоился, я устроил ему все, как лучшая нянька. Мы пошли искать ресторан. Какая-то женщина дала нам адрес ou vous déjeunerez pas cher et convenablement[390].

Просторная светлая комната, пусто, еще нет двенадцати. Дух французского трактира — спокойно, богато, вкусно; чувствуется, что еда здесь — ритуал. В центре весело потрескивает большая железная печь, у стены пианино. Я сел и начал что-то наигрывать. Из кухни вышла хозяйка и сказала тоном добродушной тети: «Ne vous gênez pas, Monsieur, jouez, jouez…»[391] В двенадцать стали подходить люди. Видно, что они обедают здесь каждый день, возможно, в течение многих лет, завсегдатаи. Рантье и пенсионеры, доживающие свои дни вдали от парижского котла в тихой провинции. Официантка подала меню. Все читают внимательно, то и дело подзывают мадемуазель кое-что уточнить. После принятия решения кто что будет есть, наступает момент тишины. Почти за каждым столиком кто-нибудь достает лекарства и принимает их перед едой. Чисто и элегантно одетый старик педантично добывает таблетку из тюбика, бросает ее в стакан, наливает немного воды, размешивает, потом долго рассматривает на свет, хорошо ли растворилась. Сосредоточенно, как священник, пьющий вино у алтаря, проглатывает содержимое. Пожилая дама, богато одетая, немного а-ля 1900, благоговейно отсчитывает капли, бесшумно двигая при этом губами, как во время молитвы при чтении розария{4}. Другой старик наливает в ложку сироп. Рука у него дрожит, и горлышко бутылки при ударе о металл издает тихий звук.

Я смотрю и слушаю, вижу и чувствую нечто такое, что можно сравнить с моментом, когда человек почти засыпает. Тишина, спокойствие, расслабленность, нужно пошевелить ногой или рукой, чтобы не заснуть окончательно. Я проснулся, когда официантка поставила перед нами вино, хлеб и салат из свеклы. Мы едим обед, к сожалению нисколько не напоминающий былые времена. Три года назад здесь за 20 франков можно было съесть столько хорошего, теперь же салат, небольшой кусок мяса, апельсин, стакан вина и кусок хлеба стоят 18 франков. И все это на драгоценные карточки. За чашкой кофе с коньяком (дополнительно 4 франка) я читаю толстую книгу со списком всех городов департамента Уаза и информацией о них. Нахожу Санлис: две аптеки, дом для престарелых (maison de retraite), приют для нищих, три адвоката, три врача, два нотариуса и т. д., и т. п. В конце указатель местных обществ и ассоциаций. Я протер очки; в этом маленьком городке их было тридцать: общество стрелков из лука, любителей арбалета (не путать: лук — это одно, а арбалет — совсем другое), охотников, рыболовов, шахматистов, друзей деберца{5}, ветеранов, несколько благотворительных обществ под руководством дам с именами «Мадам де» и «Мадам де ля» (noblesse oblige); трудно все запомнить. Должен признаться, это произвело на меня впечатление. Можно сомневаться в жизнеспособности этих ассоциаций и их целесообразности, но поражает их количество и прежде всего аполитичность. Нет, просто одни любят стрелять из лука, другие из арбалета, третьи играть в деберц, и все свободны. Они собираются, потому что у них есть время, делают это для удовольствия, и снова меня переполняет зависть из-за того, что они могут себе это позволить. Изобилие… мечта 98 % поляков, живущих в собственной стране кочевой жизнью, в погоне за бóльшим куском хлеба, без ощущения стабильности, с головой, полной идей, идеалов, схем, бог знает чего еще, претензий к другим, ко всему миру, образованных, неприкаянных интеллигентов, снобов, художников с талантом и без — постоянно с пустыми карманами, к тому же обреченных на вечные страдания за родину. Если человек иногда такое говорит, то не из-за презрения к Польше, просто из-за обиды на нашу судьбу, на вечное невезение, на зависть, когда видишь других, чаще всего менее достойных. Ничего не делают, не жертвуют, не страдают, и судьба им улыбается. Что делать!.. Неудивительно, что в итоге единственным убежищем и утешением для нас становится национальный мистицизм. Сердце, мысли, чувства, океаны вечно недооцененного героизма — против мошны с золотом. Неравная борьба, в которой, постоянно уступая, мы все еще верим в собственное превосходство. Приходится утешать себя, чтобы не выругаться.

Выходим из трактира и медленно идем в суд. Во дворе суда движение; люди останавливаются и разговаривают, группами входя в здание. По широкой лестнице входим в зал суда. В середине лестницы на стене большая картина: Мария-Антуанетта на телеге по дороге на гильотину. Картина выполнена в манере официальных полотен — увеличение с фотографии. Несмотря на это, картина производит впечатление именно здесь, в готическом полумраке, очень напоминающем Консьержери{6}. Толпа, создающая толчею на лестнице, та же, что и на картине, та же атмосфера тупости, зависти, жестокости, подавленной наглой трусостью, одним словом, все свойства массы. Похоже, какие-то тайные нити связывают эту картину и изображенную на ней сцену с реальностью. Во Франции нечто неосязаемое из той эпохи сохранилось до сегодняшнего дня. Я остановился. Какой-то человек похлопал меня по плечу: «Dis donne, mon vieux, sennes un peu à droite, on peut pas passer»[392]. Я подумал про себя: «Вот оно, именно то, к тебе обращаются на „ты“». Он посмотрел на меня, засмеялся и, кивнув головой в сторону картины, бросил: Pauvre fille[393].

В зале суда холодно, публика одинаковая: местные фермеры, в целом НАРОД — французский народец, в нем много разных социальных слоев, но вместе взятые они образуют один слой. Немного bourgeois[394], немного пригородной или городской бедноты, немного крестьян, кое-где и кое-что «лучшее», что сливается в единое целое, все смешалось и перемешалось. Социальный горох с капустой.

Рядом со мной сидят два старых гражданина, воняющих вином и махоркой. Они пришли в суд развлечься и послушать. Спорят профессионально, с полным знанием права, присущим каждому французу. Суд еще не вошел, поэтому все болтают, курят, естественно не снимая головных уборов. Семейно-трактирная атмосфера. Сквозь толпу проталкивается человек, несущий на спине другого, без ног. Туловище и руки, на лацкане пиджака пожелтевшие ленточки орденов и розетка ордена Почетного легиона. Знакомые громко встречают его и усаживают впереди меня. Мои соседи хлопают его по плечу.

— Bonjour, mon vieux[395], как ты сюда попал?

— Точно не пешком (à pied), — хрипло смеясь, отвечает тот, довольный шуткой. Остальные тоже смеются.

Внезапно вошел возный{7} и крикнул: Le Tribunal! Сразу стало тихо, сигареты погашены, головные уборы сняты. Председатель и двое судей в тогах и биреттах сели за стол, прокурор с одной стороны, писарь — с другой; адвокаты — на скамьях вместе с обвиняемыми. Дела посыпались одно за другим, быстро, серийно.

Две девушки такого вида, который только Бальзак был бы в состоянии описать. Человеческие отребья, рыжие, в пятнах, ужасные. Им предъявлены обвинения в краже одежды из виллы, занятой немцами. Богатое криминальное прошлое, игриво и ехидно отмеченное председателем. Что-то типа: «Ну, ну, мы знакомы mes enfants[396]; в 1937 году мелкая кража, потом бродяжничество, потом опять привод…» Девушки цинично улыбаются.

— Что на этот раз? На вилле только первый этаж был занят немцами, а mademoiselle взяла одежду из гардероба (placard) в кухне на втором этаже?

Девушка молчит, вмешивается ее адвокат:

— Да, они спали с немцами на первом этаже, а ночью она elle est montée dans la cuisine pour, pour…[397]

Председатель:

— Oui, elle est montée au premier étage pour se remonter après les émotions de rez-de-chaussée…[398] — заканчивает он «spirituellement»[399] (смех).

Адвокат (смеясь):

— C’est ça[400], она немного устала и хотела выпить воды, vous comprenez…[401]

Председатель:

— Et au lieu de prendre de l’eau fraîche, elle a pris un борьбе, deux robes, des draps et quelques ouiller d’argent comme souvenir…[402] (смех). Адвокат даже не пытается защищать; приговор: два года тюрьмы. Дело второй девушки; адвокат в возрасте, толстый и лысый, произносит заключительную речь очень патетично и красиво. В ней он говорит о святой Магдалине, о жрицах Астарты. Председатель слушает с интересом; видно, что ему забавно и любопытно. Без толики смущения адвокат продолжает с еще большим пафосом, цитируя Священное Писание. Здесь пафос имеет право на жизнь, как и любая другая форма высказывания. Во Франции не важно, ЧТО говорят, но бесконечно важно, КАК говорят. Поэтому здесь можно сказать многое, лишь бы форма была сохранена. Восхищение формой и преклонение перед ней настолько вошли в плоть и кровь французов, что перед ними капитулируют и содержание, и даже противоречащие этому содержанию чувства. Если ты умеешь говорить, тебе позволяется сказать всё.

Председатель, достаточно позабавившись, прервал адвоката: «Насколько я знаю историю, святая Магдалина действительно была игривой жеманницей (une femme galante), но не воровала, вы слишком далеко зашли, mon cher maître». Махнул рукой, прочел приговор: полтора года тюрьмы.

Дела сыплются одно за другим, живо, темпераментно. Мелкие кражи, присвоения, преступления на черном рынке, только одно избиение. Меня это поражает, ведь у нас большинство мелких дел — драки, заканчивающиеся судом. Не знаю, что лучше. Перед судом предстает сторож железнодорожных складов, отец четверых детей, ранее не судимый, восемнадцать лет безупречной службы на железной дороге. Был пойман в сельской местности жандармами, нес в чемодане больше десятка кожаных ремней. Он совершил неосторожность, признавшись в протоколе, что ремни взял на складе, который сторожил. Адвокат произносит сильную речь: суд знает, что в настоящее время в деревне нельзя ничего купить, если не предложить что-то взамен. У человека четверо детей, и все мы знаем, что прожить на карточки невозможно. Желая купить немного еды, он взял на складе несколько кожаных ремешков, пошел в деревню и с помощью этой «премии» пытался раздобыть что-нибудь у крестьян. А впрочем — вот свидетельство его начальства, которое сразу провело ревизию склада и констатирует в этой вот бумаге, что на складе нет недостачи и у железной дороги нет к нему никаких претензий. Этот человек не вор! Восемнадцать лет безупречной службы, ранее не был судим, четверо детей!..

Судьи совещаются. Приговор: месяц тюрьмы. В зале раздался шум, недовольство и возмущение вспыхнули, как пламя. Толпа зашевелилась. Как это? Железная дорога заявляет, что ее не обворовывали, а ему дают месяц тюрьмы; к тому же он автоматически теряет работу, потому что его уволят из-за судимости. Председатель успокаивает аудиторию, но отовсюду слышны возгласы: Ah, non, quand même, c’est honteux — hu-u-u-u-u — мерде — une bande de salauds…[403] Есть что-то удивительное в этом громком, смелом и свободном несогласии с несправедливостью в отношении бедного человека и открытой критике суда. Хочется вскочить на скамью и, крикнув «Aux armes, citoyens»[404], поджечь суд, повесить судей. В этот момент я начинаю понимать толпу, с ненавистью сопровождавшую la charrette[405] Марии-Антуанетты. Председатель стучит пресс-папье по столу и кричит: silence[406], но толпа продолжает возмущаться. А у меня перед глазами памятник Камилю Демулену{8} в Пале-Рояле, и меня распирает от внутреннего крика до спазмов в горле.

Зал наконец угомонился. Суд вызывает безногого. Сейчас его уже никто не несет. С помощью рук он ловко соскальзывает со скамейки и движением паука с оторванными лапами перекатывается между ногами отскакивающих в сторону людей. Председатель даже наклонился через стол, чтобы на него посмотреть. Я не расслышал, в чем там было дело. Одним словом, человек-туловище смело и дерзко парировал удары, вооружившись войной, Почетным легионом и чудовищной инвалидностью. Это аргументы, перед которыми во Франции склоняют голову. Ничего удивительного, самопожертвование здесь не национальный вид спорта. Его осуждают условно. Он ползет к выходу, тихо посвистывая, а там его уже ждет носильщик. Тот наклоняется, безногий хватает его за шею и, крутанувшись обезьяньим движением, устраивается у него на спине.

Дело польки, которая соскоблила и изменила дату срока действия удостоверения личности (carte d’identité). Три месяца тюрьмы. Переводчица — молодая эмигрантка, дубина, отесанная во Франции. Обесцвеченные волосы, шляпка с пером, мех, хороший французский акцент (наверное, родилась уже здесь), зато по-польски лепит: «Как зоветесь, сколько годов вам, где уродились, признаетесь, что чего-то терли в документах? Как же ж, как же ж, удостоверение — это святое… скобление — это правонарушение…» Хорош судебный переводчик. Но председатель улыбается ей, говорит: Madame, ayez la gentillesse…[407], и Каська важничает, ее как-никак в суд присягнули.

Уже в конце рассматривается дело моего клиента. Только прочитали обвинительное заключение, и переводчик прочирикала ему что-то по-польски, только наш адвокат Б. начал произносить речь, как председатель прервал его: «Мэтр, вы знаете, что в данный момент самым мягким наказанием за подобное нарушение является штраф в размере тысяча двести франков» — и объявил приговор: «Тысяча двести франков штрафа». Отлично, мы довольны, лучше быть не могло. Теперь уже моя задача различными заявлениями, свидетельствами о статусе безработного отсрочить срок исполнения или совсем аннулировать его. Я изучил французскую администрацию настолько, что знаю, как пустить дело по течению, чтобы оно плавало в море бумаг долгие месяцы и в конце концов утонуло в пучине забвения. Может, к тому времени что-то изменится… Выходим из суда, шестой час. Последний поезд в Шантийи ушел в 17.10. Решаем идти пешком. От Санлис до Шантийи 10 км. Мы выходим на шоссе. День по-прежнему серый, без признаков времени. Вполне может быть девять часов утра, час дня или шесть вечера. В такой день ощущение времени утрачивается. Минуем поля, дома, иногда большие скопления домов, то есть здешние деревни (commune). Все бесцветное и плоское. Здания, лес, холмы — как вырезки из серой бумаги. Вдали перед нами выходят из леса старые женщины с вязанками хвороста на спине. Идут медленно, склонившись, как черепахи на двух ногах. Иногда мы сходим с дороги, когда едет машина, чаще всего немецкая.

Через полтора часа добираемся до Шантийи. Проходим мимо замка с прудом в большом саду; очаровательно. Среди деревьев сияют белые скульптуры, кое-где чернеют пасти искусственных гротов или изгибаются легкие мостики, созданные для легкомысленных вздохов дам рококо. Вид, точное и верное описание которого можно найти у Жорж Санд: «…des paysages frais et calmes, des prairies d’un vert tendre, des ruisseaux mélancoliques, des massifs d’aunes et de frênes, toute une nature suave et pastorale…[408]» («Валентина»)

«Toute une nature suave et pastorale» — это определение включает в себя всё и наилучшим образом отражает характер того, что французы называют «природой» и что для нас всегда является как бы салоном под открытым небом. Описание природы на французском языке всегда звучит как описание декораций в театральной пьесе. Такова их природа на самом деле, и особенно в Иль-де-Франс.

Мы входим в Шантийи, минуя знаменитый ипподром. Когда-то Шантийи существовал за счет него, теперь живет за счет немцев и собственных накоплений. Часть больших гостиниц закрыта, некоторые реквизированы для немецкой комендатуры и других оккупационных учреждений. На улицах чувствуется меланхолия январского вечера.

Мы бежим на вокзал бегом, как раз подъехал поезд. Но добродушный контролер сказал, что он только для рабочих, возвращающихся со строительства аэропортов. Он подмигнул нам: «Будет где приземлиться англичанам».

Раз такое дело, мы пошли перекусить в соседнее бистро, потому что после легкого обеда и быстрой ходьбы мы проголодались. В бистро движение и гул, время аперитивов. Мы заказали хлеб с паштетом и по стакану вина. Я оставил вино на прилавке и, жуя кусок хлеба, бродил из угла в угол, рассматривая литографии. Внезапно меня словно ледяной водой окатили. На стеклянном шкафчике, на другом конце прилавка, висит афоризм по-немецки. Я подошел и прочитал: Sei was du willst, aber vor allem weiss was du sein willst[409] (Шлагетер{9}). Черт бы их взял. Выстрел из револьвера во время концерта легче перенести, чем такой афоризм героя гитлеризма во французском провинциальном бистро. Как же это чуждо, мрачно, кондово, отвратительно. В так называемой Deutsche Kultur[410] есть нечто такое, что невозможно проглотить. Эта наглость в способе ее подачи. Нет, я ничего не хочу от них, я предпочитаю быть, кем мне нравится, и мне не обязательно planmässig[411] знать, кем я хочу быть. Я хочу жить, я хочу пожить… как сегодня.

Платим и идем на вокзал. Стемнело, чувствуется легкий морозец. Подъезжает поезд. Я сажусь в углу, засыпаю и просыпаюсь на Северном вокзале. Мы заходим в бистро выпить грог с сахарином. Хозяйка сидит у кассы с кошкой на коленях и гоняет официантов, две вышедшие в тираж filles[412], хрипло кашляя, разговаривают между собой.

Я поднимаю воротник и выхожу. Под ногами грохочет метро.

##### 9.1.1942

Сегодня утром большое оживление. Исчезли немецкие посты на парижских окраинах. Люди комментируют эту новость по-разному и радуются, что немцы потихоньку покидают город. Ожидается переезд правительства во главе с Петеном из Виши в Париж. Слухи. В любом случае парижский народец радуется и говорит, что: ils foutent le camp, nous serons libres[413]. И все в хорошем настроении. Немного им надо. Однако меньшие оптимисты утверждают, что это небольшая экономия сил перед большими весенними расходами. Новогодняя речь Петена не была опубликована в газетах оккупированной зоны, что вызывает всеобщее любопытство. «Что сказал маршал? Наверное, что-то, что не понравилось немцам», и, конечно же, появляется ряд домыслов. А в целом похоже на хорошую постановку. Якобы запрет на публикацию повысит «патриотический» авторитет старикашки и ее будут здесь читать с тем же интересом, что и лондонские листовки.

Снова приехал Тадзио. Он ездит между Варшавой и Парижем как «министр сбыточных дел», по его собственному выражению. На этот раз Яночка, его жена, прислала нам в подарок кусок сала и колбасу. С ноября мы благодаря Польше обеспечены основными продуктами питания, которые так трудно здесь купить. Парадокс. Когда я рассказал об этом одному французу, он выпучил глаза и спросил: «Как такое возможно, что в Польше легче с продуктами, чем у нас?» «Мы не сотрудничаем с немцами», — ответил я.

##### 13.1.1942

Знакомая француженка дала мне сегодня новогоднюю речь Петена, «контрабандно привезенную» из неоккупированной зоны. Наверное, само правительство организовало эту «контрабанду». Текст является шедевром изворотливости языка, с помощью которого столько всего можно сказать, вроде бы ничего и не говоря, или не сказать ничего, вроде бы говоря о вещах важных и глубоких. В этой речи есть и то и другое. Петен говорил только о Франции, правда, о побежденной Франции с полусвободным правительством, но о Франции всегда живой, великой и творческой в сфере духа. «Франция не может оставаться равнодушной к происходящим событиям. Puissance européenne, la France connaît ses devoirs envers l’Europe. Puissance civilisatrice, elle a conservé dans le monde, malgré sa défaite, une position spirituelle privilégiée»[414]. Шарманка.

«Исключительность ситуации во Франции не может остаться незамеченной для Германии, elle lui (Германия) suggérera, nous l’espérons, une atténuation du statut qu’elle nous a imposé après sa victoire. Le rapprochement sincère des deux nations, souhaité par les Gouvernements et par les peuples en découlera Notre dignité s’en trouvera restaurée; notre économie soulagée»[415]. Потом, чтобы иметь возможность в случае чего отступить и ослабить этот, будем справедливыми, единственный коллаборационистский отрывок, Петен добавляет несколько более смелых слов: «Mais le conduite d’une politique française, inspirée des seuls intérêts français, exige le resserrement de l’unité française. Or, l’unité des esprits est en péril»[416]. Жалуется на непонимание между двумя зонами, свободной и оккупированной, и сетует, что Франция поддалась достойной сожаления иллюзии ложного мира. Он называет дезертирами всех, кто в прессе, по радио, как в Лондоне, так и в Париже, стремится нарушить единство. Новая конституция скоро будет готова, но она может быть подписана только в Париже и вступить в силу только на следующий день после освобождения. Петен обращается ко всем с просьбой работать, доверять и сохранять единство. «Dans l’exil partiel auquel je suis astreint, dans la demi-liberté qui m’est laissée, j’essaie de faire tout mon devoir»[417].

Все немного растроганы, общественное мнение однозначно: старик тянет время и маскируется. Но слишком много фактов этому противоречит. В итоге Виши — сфинкс без секретов.

##### 16.1.1942

К. дал мне сегодня на продажу сто долларов, которые он сам не смог продать, потому что это старые доллары, так называемые большие. Я решил попробовать продать их месье Жозефу и к вечеру оказался в дебрях улочек в районе улицы де Фран-Буржуа. Осторожно вошел в бистро и шепнул хозяйке: «Месье Жозеф…»

Некоторое время она изучала меня внимательно, и когда мой причудливый наряд парижского loustic[418] показался ей убедительным, она наклонилась и скорее губами, чем голосом, ответила коротко и резко: «Il est pincé»[419].

Я все понял и быстро вышел. Его посадили. Il est pincé — точный и выразительный «профессиональный» термин на demi-argot[420] темных делишек. Что-то типа ласкового: «его щипнули», как утка отщипывает клювом сухой стебель травы.

После я заехал в антикварный магазин пана Зыгмуся. Было уже темно, я с трудом нащупал дверь магазина и тихо вошел. Пан Зыгмусь сидел за столом, освещенным вычурной керосиновой лампой, кустарным способом переделанной в электрическую, и с усилием натягивал ботинок. На столе стояла большая бутыль соляной кислоты. Маленький черный котенок сидел на полке над столом и играл с маятником в ампирных часах, которые остановились, вероятно, в последний час своей эпохи и больше не ходили. Пан Зыгмусь сопел, котенок трогал лапкой маятник, с тихим звоном ударявшийся о золотые столбики.

— Добрый вечер, пан Зыгмусь! Хотите отравиться кислотой?

— А-а-а, добрый вечер, привет… нет ничего лучше для мозолей, чем соляная кислота. Вот я себе, того, вот здесь, кислотой, черт бы побрал этот ботинок… — Язык у него заплетается, все «л» произносятся бесконечно (самая легкая для произношения буква для человека в пьяном состоянии), я вижу, что он, как обычно, наклюкался, и даже больше, чем обычно.

— Вы сегодня, похоже, не в форме, — говорю я.

— Пан… я пьяный в ж…у, мне сегодня дали совет… пф-ф-ф… пан… — и тут он поднимает палец вверх, — я как напился семнадцатого сентября 1901 года, так с того времени… понимашь… чертов… ботинок… пф-ф-ф…

Котенок, используя большое пространство согнутой спины пана Зыгмуся, прыгнул ему на шею и начал играть с бахромой откинутого назад шарфа.

— А-ну, пшел, зараза, — и беспомощно отмахивается.

Я снял кота и посадил его себе на колени в шляпу.

— Пан Зыгмусь… я доллары хочу продать… может, вы как-то… отдам по сто сорок, но они «большие»…

— Поажи, пан… чет побеи… во я набрался! Приехал один магнат, магнат-поляк, свинарь из провинции, мы с ним по коньячку, потом винишко, потом ликерчик бах… и на тебе… а сейчас я пью Виши!..

При слове «Виши» он сильно икнул, и прозвучало это как «Ви», а потом длинное «ш-ш-ш-и-и-и-и», долго и с шипением выходя вместе с газом из глубин желудка.

— Поажи, пан, свои долаы.

Достаю две штуки по пять. Он разложил их на столе, погладил пальцами, качаясь на стуле и внимательно изучая. Казалось, его глаза плавают в глазницах, не закрепленные никаким нервом. Левый глаз вращался, кувыркался и танцевал; правый убегал куда-то во внешний угол и торчал неподвижно, затаившись, будто хотел выскочить и наброситься на пятидолларовую купюру.

— Че ты, пан, смеешься? Хорошие картинки… моно попробовать. Если есть время, подожди, пан… ща.

Я дал ему целую пачку.

— Пан Зыгмусь, может, лучше завтра; вы что-то сегодня не того…

— А откуда ты, пан, знаешь, что завтра буит лучше… давай! Этот холеа магнат-поляк, свинарь из провинции… тысячу франков бах… и я в стельку, но вы знаете… мне можно доверять… пф-ф-ф…

Он снял шляпу, вытащил внутреннюю полоску кожи, поднял подкладку и начал впихивать внутрь шляпы, под подкладку, доллары. При всем этом его глаза пустились в такой дикий танец, что я невольно ощущал боль в голове, и мне пришлось сдерживаться, чтобы самому не косить.

— Пан Зыгмусь… что у вас с глазами?

— Если бы ты, пан, пил сорок лет без перерыва, то и у тебя все бы разболталось. Оревуар.

Он надел шляпу, размашисто закинул белый шарф, взял трость с шариком и, шатаясь, вышел. Из кухни вышла его французская «компаньонка» и начала развлекать меня разговорами, поскольку мы были знакомы. Мы разговаривали сначала о войне, потом о еде и в конце концов о пане Зыгмусе. «Эти поляки из русской части Польши, du côte de Varsovie[421], все такие, — говорит она. — Что заработает, то и спустит, развлекается, живет в свое удовольствие… он уже, кажется, два раза разорялся; мог большое состояние иметь, но что ему объяснять. Уже тридцать лет так с ним мучаюсь…»

Она угостила меня белым вином и хлебом с сыром. Вспоминала прошлую войну, немцев; война застала ее на бельгийско-люксембургской границе. Говорит с удивительным достоинством, с той культурой простой женщины, которая через многое прошла и многое видела. Я с удовольствием беседую с ней обо всех тонкостях торговли антиквариатом. Она рассказывает, что теперь в магазине нет ничего, потому что люди не хотят продавать; все ценные вещи хранятся дома до тех пор, «когда снова придут в Париж англичане и американцы», говорит она с тоской в голосе.

Через полтора часа вернулся пан Зыгмусь. «Я продал по сто тридцать пять» (я так и думал, он заработал свои 500 франков). Я был удивлен, потому что никто не хотел брать «большие» доллары, а этот справился мгновенно. Отсчитывает мне 13 500 франков. Вот К. удивится, потому что ему давали максимум 85. Я попрощался и нырнул обратно в темный колодец извилистых улиц. Оказал прекрасную услугу К.

##### 17.1.1942

Тадзио решил уехать раньше и остаток отпуска провести в Варшаве. Он потратил все деньги, купил множество вещей, и через неделю в Париже ему стало скучно. «Ендрусь, ты знаешь, Париж — чистый морг по сравнению с Варшавой». С утра я поехал к нему, чтобы помочь собраться. Потом позвонил в контору, чтобы узнать, нужен ли я, мне так не хотелось туда идти. Но К. сказал, что вчера вечером в префектуре арестовали нашего самого молодого «барашка», 23-летнего Анатоля, и что надо его оттуда вытащить. Префектура — мой конек. Анатоля арестовали, потому что в его «carte d’identité» была подчищена дата рождения.

Я сел на велосипед и поехал в префектуру. Там сразу пошел к служащему, который занимается продлением карт. Вежливого толстяка я знаю давно, он уже два года занимается «моими» поляками. Спрашиваю его об Анатоле. Глупая история. При продлении карты толстяк заметил, что у Анатоля исправлен год рождения, 1918 он исправил на 1919, став на год моложе. Толстяк, не в силах понять, зачем Анатоль это сделал (il n’est pas une femme et puis les femmes quand elles font ça elles ne se contentent pas avec une année…[422]), отправил его домой за паспортом, желая проверить дату рождения в паспорте, поскольку Анатоль все отрицал и утверждал, что ничего не исправлял. Когда тот вернулся в префектуру с паспортом, толстяк обнаружил, что и в паспорте год 1918 исправлен на 1919. Тогда он уже совсем впал в ступор, но все еще хотел спустить на тормозах и не давать делу ход. Но болван Анатоль не только нагло от всего отпирался, но и начал скандалить. Тогда толстяк отправил его под конвоем на пятый этаж в отдел «выдворений» (Eloignements). Там отбирают документы, дают действительную в течение месяца бумажку с фотографией; но по пути можно оказаться за решеткой, если обнаружатся какие-то нарушения: одним словом, если туда попал — пиши пропало: человек обречен на постоянный контроль, проверки, отметки, продление срока действия бумажки и другие административно-полицейские препоны.

Я знаю одного из руководителей департамента, месье В., и после длительного ожидания мне удалось его поймать. При упоминании имени Анатоля он сразу его вспомнил. Ah, ce jeune garçon, il est de chez vous?[423] Он со вчерашнего дня находится под арестом. В. не может понять, зачем он исправлял в паспорте дату рождения (и опять то же самое: il n’est pas une femme…[424]). Французский esprit очень переоценен. Словом, стандартизация. В. спрашивает меня, что я обо всем этом думаю. Я тоже ничего не понимаю, но прошу, чтобы его отпустили, что все разъяснится. В. обещал выпустить его сегодня вечером и даже буркнул, что не даст делу хода. Мол, выправят его документы и дело прикроют. Не очень-то я верю, но еду к товарищам Анатоля, чтобы успокоить их и что-нибудь узнать, потому что я теряюсь в догадках и не в состоянии понять эти исправления.

Застаю Сташека, и тот мне рассказывает, как все было. Он советовал Анатолю обратиться ко мне, но этот придурок ответил ему, что он «не ребенок» и справится сам. «Ну а какого черта он исправлял дату рождения и подчищал документы?» Вдруг мне пришло в голову спросить, не было ли, случайно, у Анатоля продовольственной карточки человека, уехавшего в Польшу. Была. Чья-то карточка, у кого была очень похожая фамилия и кто родился в тот же день и месяц, что и Анатоль, но только на год позже. При замене карточек в мэрии требуют паспорт, и Анатоль подчистил даты и в carte d’identité, и в продовольственной карточке, чтобы все совпадало. Внутри у меня все похолодело. За исправление в carte d’identité ему грозит три месяца заключения; а если всплывет вопрос о продовольственных карточках, то год концлагеря, и парню конец.

На сегодня хватит. Я сказал Cташеку, чтобы Анатоль пришел завтра. Вернулся домой уставший и промокший. Три часа езды на велосипеде вдоль и поперек по Парижу, по мокрому снегу. Надо вытащить парня.

##### 18.1.1942

Утром Анатоль пришел ко мне в гостиницу. В. сдержал обещание, парня освободили вчера вечером, с условием завтра утром явиться в префектуру. Плохо! Если начнут копать, то могут докопаться. Прежде всего этот сопляк получил на орехи за то, что не пришел ко мне сразу. Странно, как иногда совершенно неожиданно осознаешь, что тебе уже немало лет, что ты уже другой, как глубоко внутри произошли тектонические сдвиги и наслоения приобрели другую форму. Видя перед собой 23-летнего парня, я с удивлением осознал, что мне 29. А еще вчера было 23 года, и кажется, ничего не изменилось, и мне все еще «двадцать с небольшим». Теперь я смотрел на Анатоля как на глупого ребенка. Иногда мне даже казалось, что это я, 23-летний щенок, сижу в кресле, необремененный пятилетним грузом так называемого опыта, знания людей, навыков, размышлений, интуиции — целой горой Жизни. Прошло, пролетело, первая половина уже близится к завершению. И мне стало жаль, что я его отчитал. Если старший орет на младшего, то, наверное, только для того, чтобы просто кричать и выкричаться. Я орал на него от бессилия, потому что сам черт не смог бы объяснить, зачем он изменил 918 на 919. Почему? Для чего? О продовольственных карточках нельзя даже упоминать. Парень наконец-то понял, что ему грозит, и испугался.

Я переживал, похоже, то же самое, что переживал Вотрен{10}, когда заключили под стражу Люсьена де Рюбампре. Как ему грамотно помочь? Меня заклинило, как старого Вотрена. Я ходил по комнате и думал. Я ходил так час и в итоге придумал историю вполне правдоподобную и невинную. Я заставил Анатоля выучить ее наизусть:

«В 1940 году в июне я работал на заводе боеприпасов в Бретани. Весь завод должны были эвакуировать в Англию. Мы поехали в Брест. В Бресте оказалось, что уже слишком поздно, последние английские корабли ушли. Немцы были близко, Брест бомбили (до сих пор все правда, продолжение — липа). В общей панике, из-за слухов, что работники заводов боеприпасов будут рассматриваться как солдаты и будут взяты в плен, меня охватил страх. Опасаясь, что списки с перечнем фамилий сотрудников завода в Кемперле остались на заводе и попадут в руки немцев, я решил изменить данные в паспорте: фамилию, имя, отчество и дату рождения. Желая попробовать, может ли эта отчаянная идея сработать, я начал подчищать год рождения, сначала начиная с нижнего кружочка восьмерки в 1918-м. Но, видя, что подчистка очень заметна, я оставил эту затею. Поскольку в том месте, где я подчищал, бумага была шероховатая и чернила наверняка расплылись бы, я, вместо того чтобы восстановить восьмерку, провел от верхнего кружочка тонкую черточку до подчищенного места, сделав из восьмерки девятку. Немцы вошли в Брест, слухи оказались ложными, началась нормальная жизнь. И тогда, боясь, что год рождения в carte d’identité не совпадает с паспортом, что могло привести ко многим неприятностям при столкновении с французской администрацией и с французской полицией, я, безрассудно и не задумываясь, таким же образом подправил carte d’identité, чтобы и здесь и там совпадал год рождения».

Просто и понятно, по-картезиански, и в самый раз для дуболомов с пятого этажа префектуры. Анатоль в восторге. Должен признаться, я тоже. Ни один адвокат не наплел бы лучше, простите: n’aurait pas corrige la vérité[425]. Теперь все зависит от того, будет ли достаточно для них этого объяснения — или они передадут дело на административное рассмотрение, и тогда будет хуже. Договариваемся встретиться завтра в префектуре, и теперь уже я не оставлю его без присмотра.

##### 19.1.1942

Весь день впустую. У меня было желание пристрелить В. и расстрелять полицейских. Придя в префектуру, направляюсь прямо к В. и объясняю ему всё. Эта история убедила его, он кивает головой с сожалением о глупости jeune garçon[426], но, но… Но чтобы все устроить как положено, Анатоля пошлют в сопровождении одного из инспекторов полиции (inspecteur — это просто секретный агент) в Polenreferat — немецкое отделение гестапо, контролирующее поляков. Необходимо убедиться, что Анатоль, изменив год рождения, не скрывается от немцев. Если Polenreferat ответит, что Анатоль не объявлен в розыск, все будет в порядке.

Во мне все кипит. Если бы они могли, то влезли бы немцам в задницу. Какая лояльность! Какое сотрудничество! Но я ничем не выдал своих мыслей и с улыбкой сказал: «А, это на авеню Фош, 72, к капитану Энгельхаупту». В. посмотрел на меня с уважением. Обещал немедленно предоставить нам агента, который поедет с Анатолем на авеню Фош. Ждем полчаса, никого. Час, никого. Это моменты, когда во мне созревает ненависть ко всей любимой Европе и желание уехать в дикую страну, где не придется ждать и ходить по учреждениям. Наконец вышел В. со всеми бумагами Анатоля, протягивает их мне и говорит: «У меня на данный момент нет ни одного инспектора, сами поезжайте с ним. Когда все уладите, возвращайтесь».

Я остолбенел. Прежде всего испугался. Лезть самому, без причины, только для компании, прямо в лапы гестапо, подвергать себя вопросам, в конце концов, может быть, никогда уже оттуда не выйти?.. С ними никогда ничего неизвестно. Меня объял ужас. У меня было желание бросить Анатоля, плюнуть на все, и пусть меня оставят в покое. Я не мог объяснять В., почему я не хочу туда идти, потому что такой болван мог подумать, что у меня какие-то проблемы с немцами, и стал бы меня в чем-то подозревать. Но я не мог оставить Анатоля. При одной мысли о визите на авеню Фош его затрясло от страха, он стал бормотать, что, если я его брошу, он не знает, что сделает. В. стоял с документами в руках, я боролся со страхом. В конце концов я взял бумаги и сказал, что поеду. Никогда в жизни я так не боялся. Я не показывал своего страха, и к Анатолию вернулось немного мужества. Едем на авеню Фош. Ряд больших домов, дворцов и квартир состоятельных людей, которые убежали и не вернулись, сейчас реквизированы немцами. На авеню Фош, 72, на входе «die Wache»[427]. Сидит эсэсовец, у которого я спрашиваю Энгельхаупта, нового руководителя отдела по делам поляков. Его нет, должен быть около двенадцати часов. Эсэсовец ни слова не говорит по-французски; я разговариваю с ним по-немецки. Ждем. Двенадцать часов, мы замерзли, ходим туда и обратно по аллее. Наконец эсесовец сказал мне прийти в три.

Страх немного поутих, и мы поехали в Сен-Поль на обед, а после обеда в префектуру. Я надеялся, что В., может быть, откажется от своей идеи. Но он велел мне ехать и обязательно попасть к Энгельхаупту. О боже… Тот же эсэсовец сидит на входе и говорит мне, что Энгельхаупта нет, но есть его заместитель, лейтенант Редель. Объясняю, в чем дело; эсэсовец звонит Ределю. Редель отвечает, что его это не касается и мы должны пойти в префектуру полиции. Объясняю во второй раз эсэсовцу, что именно префектура нас прислала, рассказываю ему всю историю. Он еще раз звонит Ределю, тот по-прежнему не хочет нас видеть, отправив на этот раз ко всем чертям. Я в восторге. Полные надежды, мы возвращаемся в префектуру. Я говорю В., что Редель не хочет с нами говорить, прошу позвонить ему. Но В., после почти тридцатиминутного поиска номера телефона, который он в итоге не нашел, велел нам прийти на следующий день. «Я пошлю с вами инспектора, и ему придется вас принять». Мне хотелось взять его и начать сжимать, медленно, вслушиваясь в треск каждого сломанного ребра по отдельности. Он такой маленький, тонкий, его удобно душить. Я на грани.

В девять утра встречаемся с Анатолем в префектуре. Через некоторое время В. дает нам агента, и на этот раз мы втроем едем на авеню Фош. Агент — типичный французский fonctionnaire de police[428]. Практически идеальный пример умственной отсталости. Приезжаем. На воротах уже другой эсэсовец. Я объясняю ему, в чем дело, агент показывает свои документы и любезно-глуповато улыбается немцу. Абсолютное выражение лица негра из Центральной Африки, бормочущего по-французски, со всем набором невразумительных движений. Я ужасно нервничаю (просто готов наделать в штаны), но при виде агента мне хочется хохотать. Если он так заискивает перед унтер-офицером, что он будет вытворять в присутствии офицера?

Эсэсовец звонит, Редель отсылает нас на набережную Орсе, в штаб-квартиру гестапо. Я предпочитаю авеню Фош. Mon agent[429] совершенно отупел, но, к счастью, упрямства ему не занимать. Эсэсовец снова звонит, и Редель сдается. Эсэсовец дает агенту и Анатолю пропуск для заполнения, я тоже прошу бланк, но эсэсовец машет рукой: Sie brauchen nicht!..[430] Я чувствую себя польщенным. Поднимаемся на лифте на пятый этаж, входим в квартиру, превращенную в служебное помещение, стучим в дверь польского отдела. Нас встречает молодой лейтенант, довольно симпатичный на вид, но, конечно, очень stramm und wichtig[431]. Не говорит по-французски. Я рассказываю, в чем дело. Редель улыбается. После моего рассказа он подходит к ящику с картотекой, находит фамилию Анатоля, читает.

— Скажите (движением головы он указывает на агента) этому человеку, что Анатоль T. нам известен, мы его не разыскиваем. В любом случае, хорошо, что префектура нас спрашивает und ich danke der Präfektur dafür…[432]

Я повторил агенту первую часть, не говоря ничего о благодарности префектуре. А то начнут посылать сюда всех поляков. Агент поклонился, oui, oui, parce que… vous comprenez[433] и начинает заискивающе лепетать, что им нужно выяснить, что они не знают…

Редель слушает с улыбкой, машет рукой:

— Schon gut, — обращаясь ко мне и показывая на зеленого Анатоля:

— Warum arbeitet er nicht?[434]

— Der arme Junge ist Lungenkrank[435], — выпалил я. Анатоль и вообще-то худой и мелкий, а теперь еще испуганный и совершенно зеленый. Редель посмотрел и покачал головой.

— Und was sind Sie? Wieso kommen Sie mit ihm?[436]

— Ich arbeite in Paris. Er ist mein Kamerad. Das ist jung, das ist dumm, — смотрю на Анатолия, — man muss ihm helfen. Er spricht nicht deutsch…[437]

— Na ja… also[438], — прощается он с нами. Мне и Анатолию подает руку, агента вообще не видит, хотя тот бьет ему поклоны и начинает заново свое. Merci monsieur, parce que… vous comprenez…[439]*

— Alors… sortons, sortons[440]. — И вытаскиваю его за руку из комнаты. Агент пятится задом, кланяясь и бормоча даже с порога: On sait jamais… vous savez…[441] Мне хотелось столкнуть его в шахту лифта. Ну что за сволочь! Собственному президенту не кланялся бы так усердно, la dignité du citoyen…[442] и т. д., а немецкому лейтенанту бьет поклоны. Многие французы, особенно полицейские, ведут себя по отношению к немцам, как дикари по отношению к белому сахибу.

За дверью я облегченно вздохнул. Мне было стыдно за то, что я подал руку гестаповцу, но обошлось без вопросов, без многих вопросов, которых я боялся… На авеню Фош, густо покрытой снегом, свежим и белым, мне было так легко и весело, что пришлось сдерживать себя, чтобы не вываляться в снегу. Мы возвращаемся в префектуру, но через полчаса двенадцать, и никому не хочется начинать работать с делом Анатоля. Venez à deux heures![443] Идем в Сен-Поль обедать и в два часа возвращаемся. Садимся у стола очередного идиота, и тот начинает писать обычный протокол. Совсем плохо. Я диктую ему для протокола весь искусно придуманный рассказ. Около пяти заканчиваем и собираемся уходить. Чиновник меня отпускает, но задерживает Анатоля. Он будет взят под стражу до судебного заседания. Я бросаюсь, ищу В. (вышел), бесполезно, такое постановление. Попался.

Сажусь на велосипед и еду к его товарищам с просьбой, чтобы отнесли ему сигарет и немного теплых вещей. Возвращаюсь домой в восемь вечера забрызганный до пояса, весь мокрый и усталый. К тому же велосипед еле едет.

##### 21.1.1942

Большевики отбили Можайск. При 45 градусах мороза. Все под огромным впечатлением. У меня грипп, и мне все до лампочки.

##### 23.1.1942

У меня легкий грипп, и я сижу дома. «Vieux papiers, vieilles maisons»{11} — два толстых тома рассказов о разных людях периода революции и империи. В них оживает Париж того времени, оживают дома, стоящие и сегодня, в которых столько всего случилось. Написано каким-то следопытом-любителем, одним из тех многочисленных счастливых французов, которые умеют забывать, что мы живем в двадцатом веке, имея пенсию, квартиру, спокойный и обеспеченный быт, которые могут позволить себе хобби и отдаются ему спокойно, со вкусом и тщательностью. С наслаждением гурмана, с медленной педантичностью короеда они вгрызаются и осваивают архивы мэрий, префектур полиции, нотариальных контор, приходских советов, неизвестные и не исследованные до сих пор нетронутые дебри бумаг и актов, накопленные за столетия непобедимой бюрократией страны, которая, делая что-то в данный момент, написав какой-нибудь документ, про запас любит его прошлое, живет будущим собственного прошлого, если можно так выразиться.

Французская бюрократия записывает историю каждого гражданина и недвижимости, фиксирует этапы жизни в десятках формуляров, протоколов и складывает это в архивы. И когда есть время, когда жизнь не висит над шеей, как гильотинный нож, можно заняться поисками и воскресить людей и факты пусть даже второстепенного значения, никому неизвестные, а иногда более интересные и более говорящие об эпохе, чем все остальные. Два тома закусок и исторических птифуров. Демулен жил здесь, а не там, где установлена памятная доска. Квартира была меблирована так, как описано в протоколе, составленном при ее опечатывании. И можно увидеть эту квартиру, узнать о небольших проблемах повседневной жизни, в то время как Париж за окнами корчится в судорогах революции. А странное деревянное кресло на колесиках, приводимое в движение двумя рукоятками на концах спинки? Это chaise roulante[444] Кутона{12}. Оно по сей день стоит в Музее Карнавале. Здесь есть вся история кресла, на котором парализованный Кутон мчался по крутым улочкам от Пантеона в Отель-де-Виль, где был осужден, — конец террора. Холодный Сен-Жюст{13}, соратник Кутона и Робеспьера{14} в своеобразном триумвирате, сестра Робеспьера, первые супружеские планы нищего лейтенанта Бонапарта, поимка генерала Пишегрю{15} и другие события, иногда просто невероятные, как, например, побег капитана английского флота из крепости Тампль. Я сделаю заметки, и, когда начнется период наших с Басей прогулок, мы будем гулять в тихие и солнечные дни и выискивать дома, улицы и старые уголки. Не знаю, буду ли я когда-нибудь в другом месте переживать аналогичный период, как здесь и сейчас. Так хорошо, спокойно, размеренно, без внутреннего скручивания и раскручивания, с той замечательной сытостью и чем-то неописуемым, что наполняет каждый из самых обычных дней. Порой это заставляет меня бунтовать. Я чувствую, как под влиянием старых вещей, прошлого, которое выглядывает из-под любого камня, что-то во мне засыпает, изо всей силы отталкивая современность, целую эпоху. Я засыпаю на рухляди и цитатах. На самом деле вся Франция давно так живет.

Анатоль в тюрьме, и сегодня я получил от него записку, что судебное заседание состоится во вторник двадцать седьмого. Надо будет найти ему адвоката.

##### 24.1.1942

Я лежу и читаю. Засыпаю, потом опять просыпаюсь и продолжаю читать, и порой мне кажется, что прочитанные истории происходят сейчас. История об «учителе языков» Ротонди Ротондо великолепна. Тип «из-под темной звезды» — итальянец по происхождению, путешествующий по миру. Революция застает его в Париже. 13 февраля 1790 года сброд идет разорять Отель-де-Кастри на улице де Варенн. Ротондо тоже там. Чтобы придать себе достоинства, он влезает на кучу камней и «руководит» рабочими революции. Толпа весело и со смехом «очищает» здание, выбрасывая мебель через окна и сжигая картины. Заранее оговорено, что революционные граждане воровать не будут. Ротондо со своей кучи подбадривает их, покрикивая время от времени по-французски с акцентом, вызывающим общий смех. Французский язык, смешанный с английском и итальянским, словесный «буйабес»{16}.

В этот момент по улице де Варенн проезжает Лафайет{17} со свитой; лошади с трудом двигаются в развеселившейся от разрушительной работы толпе. Видя Ротондо на куче камней, кричащего с воодушевлением и с достоинством народного трибуна, Лафайет подъезжает к нему и спрашивает, что здесь происходит. Ротондо отвечает ему на своем фантастическом диалекте. Лафайет, заинтересовавшись, спрашивает его: Ah, ça… et de quel pays êtes-vous donc? Anglais ou Italien?[445] «Профессор» Ротондо взволнованно выпалил: Moitié l’un, moitié l’autre[446]. Будучи, однако, не в ладах с произношением, бедняга вместо moitié[447] сказал motié (мотье), что вызвало сумасшедшие овации в толпе. Сброд начал кричать, аплодировать: «Вот вам ответ, слышали? Да здравствует Ротондо!» Его ответ передается из уст в уста, его обнимают, кортеж Лафайета освистывают. Почему? Фамилия Лафайета была Мотье, и в период подъема революционной демократии его так называли, подобно тому, как некогда слово «Капет»{18} означало короля.

Неизвестно — кто, вероятно Демулен, подхватил ответ Ротондо и начал печатать его в журналах и брошюрах. «Motié l’un, Motié l’autre»[448] — злобная колкость, полная иронии и скрытого смысла, изобличала Лафайета как «человека двуличного, маркиза-демократа, революционера-дворянина». Всеобщий взрыв смеха, радость, месть за восемнадцать месяцев восторга и популярности. Ротондо стал знаменитостью. Да, только он не знал, он один-единственный не знал, не понимал почему. Он ответил Лафайету без тени злобы, даже с опаской, чтобы не влипнуть в неприятности, совершенно не понимая двойного смысла своего ответа. Он чувствует, что сказал что-то «популярное», наслаждается овациями, но в то же время понимает, что он единственный, кому никто не объяснит смысл его собственных слов, и единственный, кто не может спросить, что они означают, потому что тогда он потеряет всю свою славу, растущую день ото дня. В течение трех дней ничего не понимающий Ротондо становится звездой Парижа и соперником Лафайета. Сцена у Отель-де-Кастри исполняется в театрах, сто тысяч citoyens[449] восхищаются итальянским патриотом, покинувшим родину, чтобы сражаться во Франции за святое дело свободы народов, сто тысяч других citoyens, принимая сторону Лафайетта вместе со всей народной гвардией, злятся на этого «этранжера»[450], приблуду и ренегата. А сам он ничего не понимает…

У нас в комнате холодно, но я, закутавшись в пальто, одеяла и пледы, блуждаю по Парижу вместе с Ротондо. Закрываю глаза, встречаюсь с толпой других персонажей, которые по сей день живут в Париже, несмотря на то что никогда не существовали, а были лишь плодом фантазии Бальзака, Флобера и других. Дремлю, просыпаюсь.

##### 26.1.1942

Завтра суд над Анатолем. И сегодня приступил к делу: с самого утра пошел в атаку на Дворец правосудия. Легче сказать, чем сделать. Я вошел внутрь и сразу же потерялся в лабиринте коридоров, расходящихся от знаменитого Salle des pas perdus[451]. Слушания начинаются в полдень, но уже сейчас здесь кружили адвокаты в черных мантиях, некоторые с белым мехом вокруг широких рукавов. Они останавливались, приветствуя коллег, прогуливались с клиентами, шептались, жестикулировали, советовались. Я слишком увяз в Бальзаке. Адвокаты, рассеянный в огромном зале шум разговоров, целая галерея типов, снующих туда и обратно с сосредоточенными лицами, на которых всегда угадывается одна и та же мысль: «Проскочить, увернуться, выпутаться, выкрутиться»; атмосфера, насыщенная сконцентрированной здесь хитростью, ловкостью, диалектикой, esprit[452], интеллектом и игрой, большой игрой, которая ведется веками и которую создает сам человек: законом и умением обойти его легальным способом. Атмосфера перегружена тысячами дел и оттенками нечестности, запутанных дел и непроверенных, сложных, как человеческая душа. Я стою некоторое время, и вдруг мне приходит в голову, когда я смотрю на этот зал и одновременно отдаю себе отчет, что происходит за его пределами, там, в мире, где Право, сущность права — это как раз и есть возможность обойти закон в человеческом, легальном и юридическом плане посредством защиты от его слепой силы, от мертвого параграфа. Моя ненависть к немцам, сегодня, на фоне восходящей над горизонтом, как кровавое зарево, России, еще больше, еще интенсивнее, потому что только на фоне российского зарева рисуется ужасающий масштаб предательства, совершенного Германией в отношении всей нашей культуры; культуры, для которой они сами сделали так много и которую сегодня так ужасно топчут, что азиатская Россия, чужая, всегда враждебная и чуждая для всех, кто пропитался Западом, кажется культурной. Я ненавидел Россию с детства, всеми фибрами, как и отец, который до такой степени ее не переносил, что и в Варшаве ему пахло Россией. Германию я возненавидел, как ненавидят неверную любовницу, кого-то близкого, кто предал, кто не оправдал доверия.

Я нахожу бюро Союза адвокатов, расположенное в конце зала, с входом через темный коридор. Седой улыбающийся старик, затерявшийся в одной из тысяч темных сводчатых комнат, дает мне полную информацию.

— Вы должны узнать, когда, в котором часу и в каком суде будет рассмотрено дело вашего друга. Тогда вы придете ко мне в 11.45, и вам будет предоставлен адвокат.

— А где я могу об этом узнать?

— Aux renseignements généraux[453].

Иду в указанный кабинет, а скорее блуждаю. Через темный выход попадаю прямо во двор Консьержери, через запертые ворота вижу знаменитый «луг», дальше окна коридора, в котором находится toilette[454]. Я знаю эти места лучше, чем экскурсоводы. Поворачиваю и оказываюсь прямо перед воротами тюрьмы, перед которыми стоит жандарм. Он показывает мне, куда идти. Через большой двор возле Сент-Шапель вхожу в другое здание суда. Здесь следует походить и поискать, чтобы убедиться в огромности этого лабиринта правосудия. В конце концов нахожу нужную дверь, конечно, жду, наконец подаю карточку с именем Анатоля. Ищут, ищут, ничего не нашли. «Идите к писарю petit parquet»[455]. Снова брожу и после долгих поисков попадаю в нужное место, переступая через поломанные двери, вся комната в строительных лесах, ремонт лестницы. Естественно, жду, писарь куда-то вышел. После возвращения «откуда-то» он долго что-то ищет в гигантской книге сказочного размера, примерно метр на метр и толщиной не менее 20 сантиметров. Книга злых и добрых дел Последнего суда. Он водит пальцем с характерно грязным ногтем, бормочет, чмокает, повторяет имя Анатоля на все лады, наконец палец останавливается, и звучит короткий ответ:

— Заседание суда состоялось в пятницу.

— А какой приговор? — спрашиваю я.

— Этого я не могу вам сказать, вы родственник?

— Нет.

— Alors je ne peux pas[456].

— Но я знаю, что суд должен состояться завтра…

— Ничего больше не могу сказать. Может, вам скажут точнее там-то и там-то.

Иду по указанному адресу. После почти трех часов хождения я начинаю неплохо ориентироваться. Я начал в одиннадцать, сейчас уже два часа. Прихожу и снова жду, на этот раз в очереди. Жду полчаса. Наконец дождался, и какой-то дедок, засушенный в книгах, как цветок с пикника под названием молодость, мямлит беззубым ртом:

— Вы не родственник, я ничего не могу вам сказать.

— Я больше чем член семьи, я его друг. У подсудимого во всей Франции никого нет, он один.

— Один! Il est seul[457]. — И засушенная фиалка моргает покрасневшими веками.

— Где я могу хоть что-нибудь узнать? Помогите мне!

— Может, там-то и там-то, но ничего не гарантирую, — отвечает он.

Снова прохожу двор: из шумных залов попадаю в тихие закоулки и снова в густую толпу адвокатов. Иногда мелькнет и громко постучит деревянными подошвами стройная адвокатша с лесбийской внешностью и оставит после себя запах сильных духов. Молодые адвокаты, одетые по-английски изысканно, проходят достойно и задумчиво, садятся за столики, копаются в папках и «сосредоточиваются». Некоторое время читают, после чего долго смотрят потерянным взглядом в двадцать третье стекло оконного витража. И наверное, мечтают о громких делах, о карьере, имея полный портфель всякой ерунды.

«Дворец правосудия» — это отдельный мир. В другом месте есть другой мир, много других миров, целых миров. В длинных туннелях шумит и гудит мир метро. В узких улочках возле Карнавале таинственно шелестит мир панов Зыгмусей: набитые долларами шляпы, трости с отвинчивающейся ручкой, где хранятся золотые рубли, бриллианты и «разные глупости». Ле-Аль, площадь Клиши с полянами обесцвеченных головок de ces demoiselles[458] — то там, то тут…

Нахожу указанный кабинет. Он находится на чердаке. Темно, низко и тесно. От стоящей в центре железной печи тянется подвешенная на проволоке под потолком длинная железная труба, которая, виляя между полками, исчезает в стене. Вдоль стен стеллажи, вся комната разделена стеллажами как ширмами, везде полно бумаг, папок и актов, связанных шнурками, тесемками или резиной от старых автомобильных камер. Тут же стоят столы, а за ними несколько обслуживающих стеллажи мальчиков в серых кителях. В тесной клетке из латунной сетки в углу комнаты сидит кассир, выплачивающий компенсации свидетелям. Время от времени он высовывает в маленькое окошко высохшую голову в беретике. Так выглядит один из кабинетов во Дворце правосудия. Так же он выглядел и сто лет назад. Пытаюсь что-нибудь узнать, но никто ничего не знает. Несмотря на это, я стою и смотрю. Через некоторое время из-за стеллажа вышел старик, встал около печи и начал смачно греть руки. Мне казалось, что он печет их на вертеле, чтобы потом с аппетитом съесть. Я люблю таких стариков и им доверяю. Я подошел к нему с милой улыбкой и завел обычный разговор: «Вы знаете, у меня проблема, уже четыре часа…» Подбираю слова, я молодой, смущенный и застенчивый. Это его тронуло. Перед этими тремя вещами никакая старость не устоит.

— В общем-то, этого делать нельзя, но подождите…

Я дал ему фамилию и имя «мальца» на листке бумаги, и старик потопал. Минут через пятнадцать вернулся, мы отошли в угол, он вытащил записку: «Судебное заседание состоялось в пятницу, но из-за отсутствия переводчика отложено на завтра, на двенадцать часов, зал номер семнадцать, но тс-с-с…» Прикладывает палец к губам. «Информация только для вас, никому не говорите, где вы это узнали…» Я растроганно прощаюсь с ним, поблагодарив его горячо и в то же время застенчиво. Мы оба остались довольны собой.

Наконец-то, не прошло и четырех часов. Завтра продолжение. Чувствую себя как после долгого путешествия, приятно уставший и полный новых впечатлений.

##### 27.1.1942

Сегодня утром я встретился с товарищами «мальца». Пришли все четверо, один даже на работу не пошел, только чтобы иметь возможность быть на суде. Я оставил их в бистро напротив дворца, а сам только с одним из них (С. мой клиент из Санлиса. Этот уже немного разбирается…) пошел в бюро Союза адвокатов. Было еще слишком рано, пришлось подождать. За несколько минут до двенадцати вошел молодой, изысканно одетый адвокат. Белый шелковый шарф струился из-под низкого темно-синего воротника и тщательно вычищенного пальто. Маленький узелок галстука спрятан в высоком воротнике english fashion[459], на голове черный хомбург à la Eden{19}. В руке портфель, белые трикотажные перчатки. Танцующим шагом он подошел к столу старика и небрежно спросил:

— Есть что-нибудь для меня?

Старик указал на нас и на заплаканную женщину в углу зала. Молодой адвокат посмотрел на нас, сказал «bon» и исчез на некоторое время. Вернулся он в черной мантии с белым мехом. Загляденье. Высокий брюнет с острыми мужскими чертами, словно из романа Флоренс Л. Барклай{20}. Почти Роберт Тейлор{21}. Размашисто закурил сигарету и, обращаясь к нам, произнес: Je vous écoute…[460]

В нескольких словах я растолковал ему дело «мальца». Он сделал короткие размашистые заметки. Потом дело женщины, довольно хлопотное. Она работала и одновременно получала пособие по безработице. Ее поймали. Но как выжить с тремя детьми на руках, получая 900 франков в месяц, муж в плену. Она начинает плакать, за ней по очереди, как трубы в органе, присоединяются повисшие на ее платье дети. Мне жалко ее, хочется подложить бомбу под весь этот Дворец несправедливости, но я начинаю беспокоиться, поскольку уже пять минут первого. Адвокат успокоил женщину, затянулся в последний раз выкуренной до зубов сигаретой, бросил пятимиллиметровый окурок и, не поднимая его с пола, вышел с нами в коридор. Здесь, через несколько шагов, он наклонился ко мне и сказал несколько вежливых и таких человеческих слов о возмещении затрат, frais de transport[461] и т. д. Я молча вытащил сто франков и незаметно дал ему, объяснив, что, к сожалению, больше не могу. Ах, как он их принял! Несмотря на всю английскую невозмутимость, он не мог скрыть радости. Сразу стал более словоохотливым, полностью занялся нами. Бедная женщина, которая, всхлипывая и кряхтя, тащилась далеко за нами, отошла на второй план.

Мы вошли в зал суда. «Малец» уже сидел на отдельной скамейке вместе с другими обвиняемыми, которых привезли из тюрьмы Санте на заседание. Он приветствовал нас радостной улыбкой. Я ему подмигнул и показал большой палец.

Через некоторое время вошел суд, и дела стали рассматриваться одно за другим. После нескольких обвинений, на фоне которых наш подопечный казался невинным ангелом (взломы и кражи), председатель произнес имя «мальца». — «Поляк по национальности? Есть переводчик? Нет? Перенесено на пятницу». Сжимаю кулаки. Уже один раз переносили из-за отсутствия переводчика, сейчас повторно, и еще, конечно, несколько раз перенесут, а он будет сидеть в Санте. Но прежде чем я смог осознать все до конца, наш адвокат поднялся со скамейки и повернулся к председателю: «Суд позволит, если переводчиком будет присутствующий в зале работодатель (опекун) обвиняемого. Он поляк, но отлично говорит по-французски». Не дожидаясь разрешения суда, он вызывает меня из толпы. Друзья «мальца» выталкивают меня как торпеду, вполголоса покрикивая: «Пан Б., давай, класс, здорово, рви их…» Мне хочется смеяться, но я выхожу с серьезным видом «работодателя». Спрашивают фамилию и имя. «Поднимите правую руку». Председатель бормочет под нос формулу присяги и громко говорит: «Повторите: Je le jure[462]». С поднятой в фашистском приветствии рукой повторяю «Je le jure» и через несколько секунд становлюсь присяжным переводчиком. Я очарован простотой выхода из ситуации. Нет судебного переводчика, они берут меня из зала, приводят к присяге, и судебное заседание не переносится. Во французской администрации есть множество формальностей и китайских церемоний, однако иногда они поражают неожиданным и легким, попросту человеческим проскальзыванием над статьями. Может, это инстинктивная самозащита от параграфов? Если бы все законы и правила во Франции выполнялись буквально и воплощались в жизнь, эта страна давно превратилась бы в один большой концентрационный лагерь.

Председатель зачитывает протокол, сказку, придуманную мной, и добродушно улыбается. С моей помощью обращается к «мальцу»: «Вы пытались исправить цифры в своей карте?» — «Малец» кивает и признается. На это председатель обращается ко мне как к «опекуну»:

— До сих пор вы были довольны работой этого парня?

Я пою «этому парню» дифирамбы, задыхаясь от прилагательных: Un travailleur excellent, toujours parfait, minutieux et soigneux[463] и т. д. Меня забавляет моя роль. Приговор: восемь дней содержания под стражей с учетом того, что уже отсидел. Адвокат подошел ко мне и любезно добавил: «Его выпустят сегодня вечером». Мы все выходим из зала. Я благодарю адвоката, он полон достоинства и доволен собой: «Если у вас (он воспринимает нас как какую-то шайку) снова возникнут трудности, прошу всегда обращаться ко мне». У бедняги нет визитной карточки, он пишет свой адрес и номер телефона на клочке бумаги. Конечно, живет в Латинском квартале, и я даже знаю, в какой гостинице. Мы выходим из суда и идем на праздничный обед к Яновой в Сен-Поль.

##### 30.1.1942

Уже три дня у нас в комнате невыносимо холодно. Бася устала. К тому же нам ограничили газ, и мы не можем даже согреть воды, чтобы наполнить бутылки. Я возвращаюсь домой, мы едим и ложимся спать. Я перестал ездить на велосипеде, шины никуда не годятся. Если мне удастся достать новые, обновлю велосипед. Проехав десять тысяч километров, он проедет и еще десять тысяч.

Русские вроде бы медленно продвигаются вперед и находятся в 225 км от польской границы. Есть и такие, кто этому радуется. Кроме того, они дали польскому правительству 300 миллионов рублей кредита, за который когда-нибудь… Нет, это пораженческие мысли, так нельзя думать. Что не мешает мне думать, что… В общем, все в приподнятом расположении духа (ума, это выше наших сил), и опять почти всем кажется, что война закончится в этом году. Я так не думаю.

##### 31.1.1942

Гитлер вчера выступил с речью. Я купил сегодня «Паризер Цайтунг», чтобы иметь текст in extenso[464]. В принципе, он говорил то же, что и всегда, но уже ничего не предсказывал. Наоборот, обобщал. Ich weiss nicht. Ich kann an diesem 30. Januar nur eines versichern: Wie dieses Jahr ausgehen wird, weiss ich nicht. Ob damit der Krieg sein Ende nimmt, weiss ich nicht[465]. Очень интересно это «не знаю», однако оно имеет волшебную силу, все, кто читает речь, говорят: «Ага, а я знаю…» Конец тоже в минорном тоне: Herrgott, gib uns die Kraft, dass wir uns die Freiheit erhalten, unserem deutschen Volk, unseren Kindern und Kindeskindern, und nicht nur unserem deutschen Volk, sondern auch den anderen Völkern Europas. Denn es ist ein Krieg für ganz Europa und damit wirklich für die ganze Menschheit[466]. Было бы лучше, если бы он меньше думал о других людях и не заботился бы о человечестве. Человечество никогда не бывает таким несчастным, как тогда, когда кто-то начинает о нем заботиться. Еще никогда ничего хорошего из этого не выходило. Может, перестали бы наконец рождаться так называемые Великие Люди и устраивать войны «во имя всего человечества».

Гораздо интереснее отчет Французского банка за 1941 год. Кредиты, предоставленные правительству Банком Франции (просто деньги, напечатанные и отданные правительству), составляли в 1940 году 80 миллиардов франков и возросли в 1941 году до 150 миллиардов, то есть в течение двух лет Банк Франции сделал правительству инъекцию на сумму 230 миллиардов — бумаги. Циркуляция банкнот дает еще более интересную картину: 1939-й — 151,4 миллиарда; 1940-й — 218,4 миллиарда; 1941-й — 266 миллиардов. Печатают бумагу, в то время как вся страна экономически мертва. Франция вошла в период полной инфляции, причем галопирующей инфляции. Цены пошли вверх, но самым удивительным является то, что они не выросли пропорционально увеличению количества денег и в большинстве случаев, как правило, сохраняются на границе здравого смысла. Несмотря на это, инфляция все еще неощутима. Никакого сравнения с Польшей, где уровень цен совершенно запредельный. Почему? Почему снижение стоимости денег и их покупательной способности было до сих пор относительно мягким? Загадка кроется во французской психике. Со времен революции во Франции не было инфляции. Была девальвация, но инфляция пока неизвестна. Франк по-прежнему котируется, и, несмотря на то, что он все меньше стóит, среднестатистический француз не боится еще откладывать франки и считать сумму в пять тысяч une petite réserve или даже une petite fortune[467]. Франк обесценивается, девальвируется с каждым днем все больше, но пока еще девальвация не закралась в душу. Люди верят в него и не могут смириться с тем, что еще немного, и с франком может произойти то же, что случилось с немецкой маркой после предыдущей войны. Мало того, они верят во франк до такой степени, что не считаются с тем, что после войны все европейские валюты, а вместе с ними и франк просто рухнут, будучи связанными с маркой. Поэтому Франция по традиции экономит, как она делала раньше, и набивает старые чулки и матрацы бумагой. На здоровье! Сейчас переходный момент, который в то же время и самый приятный период инфляции. Физическая инфляция уже есть, психической еще нет. В обращении, по карманам, в мешочках за пазухой много банкнот по тысяче франков, и каждой купюре придается большое значение, ее ценят и еще считают, что un billet c’est quand même quelque chose[468] (un billet в разговорной речи означает 1000-франковую купюру). Француз откладывает, причем не что-нибудь, а именно банкноты. Это тоже своего рода национальная черта, а вследствие этого сегодня и еще некоторое время французы будут выводить деньги из обращения, ослабляя тем самым последствия печатания бумажных денег, то есть монетарной инфляции. Инфляция похожа на уродливую болезнь. Ее можно разделить на три стадии (Вагеманн{22}. «Wo kommt das viele Geld her?»[469]).

Первая стадия инфляции заключается в производстве (т. е. печатании) денег, которые используются для покрытия бюджетного дефицита государства. Этот вид инфляции влияет только на определенную часть социального дохода, и, как это бывает с первыми последствиями определенного заболевания, он не опасен до тех пор, пока не появятся другие симптомы инфляции.

Болезнь денег становится более опасной, когда к ней присоединяется вторичная форма инфляции, похожая на микроба, проникающего в кровь: инфляция кредита. Она заключается в производстве денег с помощью кредитного механизма, который вызывает спекуляции с ценными бумагами, золотом, валютой и товарами.

Третья стадия — самая опасная. Третья стадия инфляции — это явление, заключающееся в постоянно растущей скорости денежного обращения, «инфляции наличных денег», то есть инфляции, которая возникает, когда население немедленно обменивает свои деньги, свои накопления на покупки. Одним словом, немедленная замена денег на товар — на что угодно, только бы избавиться от денег. Эти три стадии будут менее ощутимыми при нормальной экономике, то есть когда на рынке есть достаточное количество товара. В свою очередь, при общем отсутствии и нехватке продуктов всех видов, каждая из стадий ощущается гораздо сильнее. Цены растут вдвойне, с одной стороны, в результате избытка денег, с другой стороны, вследствие нехватки всего. Во Франции пока еще, с одной стороны, делают сбережения, то есть уменьшается денежный поток, с другой стороны, на рынке пока еще есть товары. Отсюда мягкость и задержка реакции. А в какой стадии инфляции находится Франция? Посмотрим.

Первую стадию Франция прошла очень быстро еще в 1939–1940 годах. Несмотря на все ее богатства, сумма, которую нужно было накопить для ведения войны, была не только выше налоговых возможностей, но и выше поглощающей способности рынка капитала. Поэтому у Банка Франции не было другого выхода, кроме как печатать деньги и «давать их взаймы» государству. Банк перечислял правительству деньги по накладным. С 1939 до 31 августа 1940 года расходы французского правительства возросли до 260 миллиардов франков, из которых 180 миллиардов ушли на военные расходы (но не проявили себя в войне даже на миллион). А ведь общественный годовой доход Франции составлял в то время всего около 120 миллиардов, то есть если бы у каждого француза отняли весь его годовой доход, то было бы получено около 120 миллиардов. Налоги — 67 миллиардов. Годовой доход нельзя было отнять (впрочем, этого не хватило бы), поэтому включили печатный станок, не говоря уже о других способах умножения денег (казначейские векселя и т. д.). Короче говоря, за неполный год пресловутой французской войны денежная экономика Франции выглядела так же, как в Германии в 1916–1917 годах, когда использовались те же методы финансирования войны. Это еще один мазок к общей картине Франции. К общему хаосу, немощи и невежеству, царящим повсюду. Уже за первый год французской drôle de guerre[470] цены подскочили на 25 процентов, а франк девальвировал по отношению к фунту на 20–25 процентов. Потом наступило перемирие, а денежно-кредитная политика не изменилась. Правительство оплачивало все подряд и продолжает платить. Сначала это были всевозможные компенсации. Потом безработица. После перемирия все получали пособие по безработице. Затем пошли доплаты на детей и семейные пособия, потом доплаты за «возвращение к земле», компенсации за разрушения при бомбардировках, наконец, миллионы пособий в рамках Secours National{23}. Франция вступила во вторую стадию инфляции — инфляцию правительственного кредита. Петен оплачивает всё, плюс ежедневно платит 300 миллионов франков военных компенсаций, которые Германия вкачивает во французский рынок: так что не стоит тешить себя иллюзиями по поводу немецкой денежной политики и не следует ее идеализировать. Они кричат, что их методы финансирования этой войны совсем другие, чем в прошлом. Согласен, но, в конце концов, ничего нового они не изобрели, и вся разница заключается в том, что, вместо того чтобы печатать свои марки, они сейчас печатают франки, злотые, кроны, гульдены и так называемые оккупационные марки. Всю тяжесть инфляции и идущих за ней страданий они сваливают на завоеванные народы. Франция со своими богатствами является столпом этой системы. В этом году денежный оборот точно дойдет до трехсот миллиардов. И мне кажется, они еще не на грани. Почему? Во-первых, французы ценят 1000-франковую купюру и не боятся делать сбережения во франках, тем самым предотвращая избыток денег в обращении, а во-вторых, степень такой экономии по-прежнему высока. Французы хранят свои сбережения в банкнотах. А в каких пропорциях? В 1934 году из 80 миллиардов франков в банкнотах, находящихся в обращении, 24 миллиарда постоянно тезаврировались. Они хранились в чулках и матрацах, в соответствии с правилами папаши Гранде (Левинсон. «История кризиса». С. 209). Таким образом, можно предположить, что 1/4 часть банкнот была исключена из обращения из-за тезаврирования. Так что в этом году примерно от 75 до 80 миллиардов франков будет лежать в матрацах. Кто знает, может, даже больше, учитывая, до какого уровня дошли доходы сельского хозяйства из-за черного рынка. А французский крестьянин как раз больше всего экономит. Люди в городах, кроме заработка на работе, получают доходы от всех видов законной и незаконной торговли. Можно заработать на всем. В результате у всех что-нибудь да есть. Если к этому добавить, что Франция стала первой страной в мире в смысле равномерного распределения национального богатства, то легко понять, почему она переживает этот период сравнительно хорошо. Есть движение, деньги текут. Но это временно. В один прекрасный миг наступит третья стадия, если, конечно, Америка своевременно не поддержит франк долларом. Если этого не случится, произойдет катастрофа, какой Франция не видела со времен революционных ассигнаций. Восемьдесят миллиардов тезаврированных банкнот будут внезапно выброшены на рынок в поисках сначала золота и валюты, потом чего угодно, только бы избавиться от денег. Разорятся все, у кого есть небольшие состояния, что во Франции означает всеобщее разорение, разорение рантье и мелких собственников. По-настоящему Франция проиграет войну уже после войны, причем по всем фронтам.

##### 1.2.1942

Снег и мороз. У нас в комнате действительно невыносимо. От холода и отсутствия достаточного количества жира кожа неприятно высыхает и трескается. Особенно на руках.

##### 3.2.1942

Американские самолеты разбросали листовки. Отлично отредактированные. Французы проглотили их с восторгом. На первой странице снимок статуи Свободы, а под ним подпись: «Вы дали нам независимость, мы вернем вам свободу». Трудно придумать что-нибудь лучше, если знать французов. Сегодня все настроены воинственно. Весь Париж кишит Папкиными{24}. — Ah, alors, les Américains, vous verrez[471]. К сожалению. Нам всегда казалось, что французы были такими же, как и в сражении под Прейсиш-Эйлау, где их столько погибло, но они не отступили; что это сыновья Камбронна{25}. Эту легенду пора забыть. Таких больше нет. Сегодня они хотят есть и не могут ни о чем думать, кроме бифштексов, а остальные пусть сражаются за них. Лишь бы только их оставили в покое. Впрочем, на свете существует только Франция.

##### 4.2.1942

Оттепель.

##### 5.2.1942

Мороз. Рехнуться можно, мороз — единственное, что есть, больше ничего. Нет никаких овощей, даже брюквы. Ни одной картофелины или морковки. Ничего. Если бы мы не привезли в декабре мешок картошки и не сделали немного запасов, есть было бы нечего. Люди стали раздраженными, пресловутый французский юмор и радушие исчезли. Я теперь езжу на метро и автобусе, и не проходит ни дня, чтобы где-нибудь не ссорились. В метро люди спорят друг с другом, в автобусе все кричат на кондуктора — невероятно.

Сегодня утром пропихиваюсь в метро, рядом со мной садится какой-то citoyen[472], потом встает и смотрит вглубь вагона. Стоящая рядом старушка с корзинкой в руке садится на его место. Но citoyen отталкивает ее и говорит: C’est pour ma femme[473]. На это другой citoyen, прижатый к двери, бросается на него с негодованием: Depuis quand les places sontelles réservées dans le métro?[474] Он прав. Я встаю и уступаю место старушке. Эти двое уже сцепились. Пробравшись к двери и к возмущенному гражданину, я говорю ему шепотом: Laissez le, c’est un goujat[475]. Гражданин, довольный, что я подсказал ему определение, которого ему не хватало, орет на того: Goujat… regarmoi ce goujat![476] Тот срывается, кричит, обзывают друг друга… И так на каждом шагу.

##### 6.2.1942

Супруги П. были в гостях и встретили там сестру посла правительства Петена в Вашингтоне, вернувшуюся из Соединенных Штатов. Она рассказывала, что жизнь сотрудников французского посольства в Вашингтоне стала совершенно невыносимой. Все окружение бойкотирует их, никто с ними не здоровается, официальные переговоры с послом проводятся стоя, все дома для них закрыты, короче говоря, им на каждом шагу дают понять, что о них думают. Обнадеживающая новость.

##### 7.2.1942

На концерте Боршара{26} в концертном зале «Плейель». Он играл Шопена, Листа и Дебюсси. Много людей. Рядом с нами села элегантная меломанка и начала говорить с дамой, сидящей впереди. Я всегда думал о том, сколько домыслов и сколько правды в разговорах об искусстве. Наверное, больше домыслов. Наша соседка за пять минут совершила прогулку по всем концертным залам Парижа и дала оценку выступлениям всех недавно выступавших пианистов. Меня всегда поражает необычайное количество банальностей, которые можно произнести тоном знатока. Французский язык идеально для этого подходит. Прилагательные merveilleux, sublime, formidable[477] (хамство), inouï, épatant, saisissant, émouvant[478] (академия) созданы для того, чтобы произносить их голосом и тоном Федры или Ифигении и прослыть très intellectuel[479], зачастую не зная, о чем на самом деле идет речь. Французский язык похож на дневной и вечерний наряд. Вечерний выглядит очень богато, что очаровывает новичков. А в сущности это форма без содержания. Наша соседка, подчеркивая звонкие слова движением зонтика, размахивая перчатками и нервно перекладывая ножки, была, говоря вечерним языком, très vexante[480], а дневным языком très emmerdante[481]. Свет погас, вышел Боршар. Он исполнял полонезы Шопена. И правда il les exécutait[482], но в том смысле, в каком исполняют смертный приговор. Уже на половине первого полонеза мне стало все ясно. Я красноречиво посмотрел на Басю, она на меня, и мы поняли друг друга без слов. Я предпочел наблюдать за соседкой, полностью погруженной в музыку.

Она подперла голову рукой, другой вцепилась в подлокотник кресла и неподвижно замерла. Только маленькая туфелька поднималась и падала, выбивая такт с точностью метронома. В моменты аккордов обе ручки застывали на высоте спинки стула и зависали в воздухе, а затем вместе с аккордами белые кулачки опадали на круглые бедра. Туфелька все время неутомимо работала. Между тем Боршар работал вольным стилем, то есть плыл кролем над роялем, и наконец завершил произведение стартовой позицией. После последнего удара он отдернул руки. Я ждал, когда он вскочит на фортепиано. В зале раздались аплодисменты и пронзительный свист. В начале второй части концерта выход Боршара приветствовали свистом и криками. Он никак не мог начать. В какой-то момент, воспользовавшись минутной тишиной, крикнул с эстрады: Les goujats à la porte[483]. Аплодисменты сторонников буквально смешались с ревом. Боршар считается коллаборационистом, и концерт превратился в политическую демонстрацию и соревнование зрителей. Весь фрагмент Дебюсси он играл под аккомпанемент будильника, заведенного в чьем-то кармане. Потом опять крики, гул и свист, смешанные с аплодисментами. Мы ушли, не дождавшись конца.

##### 8.2.1942

Воскресенье. Сидим дома в ужасном холоде. Я прочитал роман Реймонта «Мужики». Впечатлений ноль. Читаю «Жака-фаталиста» Дидро и наслаждаюсь им, несмотря на холод. Жак даже согревает. Меня удивляет современность этой на первый взгляд ерунды. Пожалуй, это одна из самых странных книг, какие я знаю.

##### 9.2.1942

Двенадцать градусов мороза. Люди успокаивают друг друга, рассказывая анекдот, по слухам, прямо из Берлина. Оптимист говорит: «Мы точно проиграем войну». А пессимист: «Да, но когда?.. um Gotteswillen»[484]. Кроме того, по-прежнему нечего есть. Французские фермеры хранят все овощи в земле. Теперь, когда земля замерзла, их не вырыть. Порей, морковь, свекла торчат в грунте на полях, выставив замерзшие верхушки, и ничего нельзя выкопать. Все поставки в Париж прекратились. Вместо них выдают аптечные порции фасоли и гороха, которых хватает на один обед. Нас выручает картошка.

##### 11.2.1942

Теперь я езжу в метро и много читаю. Заинтригованный довольно метким определением Гонкуров, что «Кандид» Вольтера — это «Лафонтен в прозе. Кастрированный Рабле», я прочитал его. И согласен с Гонкурами. Лучшее определение «Кандида» с литературной точки зрения. Но только литературной. Кроме того, сама по себе книга печальная, все это можно было бы написать и сегодня, и было бы столь же живо, актуально и безнадежно. Может, сегодня даже более безнадежно, чем в то время. Читая такую сатиру в восемнадцатом веке, можно было тешить себя иллюзией, что человечество все-таки выберется из варварства, что приближается век Просвещения, что-то происходит, горизонт становится светлее. Человек верил в свою силу, философствовал на все темы, в том числе о Боге; он чувствовал, что движется вперед, он творил, упивался собственной силой, с радостной улыбкой смотрел на светлый восход девятнадцатого века. Свобода, Братство, Равенство, Закон, Конституция, Парламент, Демократия были живыми практическими понятиями. Человек верил и мог верить. А сегодня? Сегодня «Кандид» — просто детская сатира, потому что все, что подвергается сатире, на чем Вольтер с такой остротой оттачивал свой ум и перо, все это очень невинно. Все, что вынес Кандид, что выходило за рамки нормальных условий жизни и существования, сегодня становится уделом каждого, это просто нормальная жизнь современного человека. Бедного Кандида насильно включают в отряд прусской гвардии, он участвует в сожжении одной или пусть даже десятка деревень. Он видит, как солдаты режут женщин и детей. Несколько или пусть даже несколько десятков трупов валяются на земле. Потом он в Испании видит то, что творит инквизиция. Едет в Южную Америку, где попадает — о ужас! — в руки иезуитов и т. д. Идиллия, а он так возмущается, извергая ядовитые молнии иронии, воспринимая мир как ужасное безумие. Мне кажется, если бы он жил сегодня — у него не хватило бы юмора. Насколько невинным был деспотизм и жестокость тогдашних монархов и «тиранов» по сравнению с сегодняшним рабством. Сколько шума из-за одной тупой Бастилии, которыми сегодня кишит весь мир. Один Освенцим бьет наголову сто Бастилий. И все происходит во имя культуры и возрождения мира. А мы вообще знаем, что значат СВОБОДА и ПРАВО? У моего поколения очень смутное о них представление. Еще поколение моего отца может кое-что вспомнить, а я?.. Niente[485]. Если бы не тот факт, что я видел довоенную Францию, я бы умер в убеждении, что все, чем я жил, было свободой. Можно что угодно говорить о Франции, я сам смешаю ее с грязью еще не раз, но это единственное государство в довоенной Европе, которое если не давало свободу на самом деле, то во всяком случае обеспечивало ее иллюзией в очень широком смысле. А все мы, уже привыкшие мыслить категориями рабов, категориями, хм, варваров, мы упрекаем их, видя один-единственный результат — их поражение. И с нашей варварской молодой и активной точки зрения, мы правы. Поражение Франции в избытке свободы. Может, свободы плохо понимаемой и напоминающей нашу «Золотую Свободу» периода перед разделами. Франция 1939 года с точки зрения морали и идеологии — это Польша в период саксонского правления. «При короле-саксонце ешь, пей и трать червонцы». Ну что ж? Я вкусил ее и знаю; и не могу забыть. Сегодня я чувствую то, чего не мог понять, приехав сюда. Через несколько недель после выхода из поезда на Северном вокзале я чувствовал себя здесь более свободным как иностранец, чем (о ужас!) как поляк в независимой Польше. Меня не пугало неопределенное будущее, не терзали черные мысли о том, что будет, я был свободен. Я мог поменять квартиру, мог переехать в другой город, мог делать что угодно, и даже сам комиссар полиции не интересовался моими планами. Вольтер писал, за что и в тюрьму попал ненадолго. Сегодня он бы сгнил без суда в одной из сотен Бастилий. Каждая его мысль и слово — кощунство. Гуманность, право, свобода, культура (уф-ф) — это ведь синонимы распада, разрушения, отсутствия воли, энергии и «благой силы». Не мысль, а идея. Не чувства, а инстинкты. Не люди, а стадо баранов с Панургом{27} во главе.

##### 15.2.1942

Итак, в этом году война не закончится. Вчера англичане дали выйти из Бреста трем большим немецким кораблям, которые целыми и невредимыми продефилировали через весь Ла-Манш и благополучно причалили в одном из портов Германии. И теперь смеются над англичанами. И правильно, я бы тоже смеялся, если бы мне было смешно.

А вечером сам Черчилль, сам «whiskyseliger»[486] и «besoffener»[487] Черчилль, в коротком выступлении по радио уведомил мир, что Сингапур пал. Сплошные успехи. «Шарнхорст», «Гнейзенау»{28} и «Принц Ойген»{29} плавают по Ла-Маншу. Японцы получают «непокоренный» Сингапур, а ты, бедный гражданин новой Европы, должен верить. В Париже появился новый анекдот на эту тему. В чем разница между англичанами и Господом Богом? Ни в чем. И англичане, и Господь Бог незримы, но в них нужно верить.

##### 18.2.1942

Три дня морозы. О температуре в комнате лучше не писать. Я весь день сижу в хорошо натопленном помещении, а Бася мучается ужасно. Все сейчас говорят об американском плане. Он заключается в том, чтобы отдавать японцам все, что они хотят взять, сосредоточить все усилия на Германии и разбить ее в этом году. На востоке и на Тихом океане притворяться, а на самом деле все силы направить против немцев. Прекрасный план… И хорошая пропаганда.

Зимнее наступление русских не приносит ожидаемых результатов. Как будто можно ожидать каких-то результатов. Я от этой войны жду только неожиданностей. Но люди утешают себя как могут. Кроме того, в Париже началась эпидемия оспы, и все должны делать прививки. Черная оспа в новой Европе. В Париже это звучит потрясающе. Чувствую, будто я попал в настоящее Средневековье и собираюсь встретиться в бистро с Квазимодо, Нарциссом и Златоустом? Я был бы не против заболеть оспой и когда-нибудь в старости рассказывать внукам: «Был 1942 год, и в Париже на стенах всех мэрий, на стенах домов висели плакаты о бесплатной вакцинации населения…» Не закончив, я свалился бы с кресла, сраженный бушующей чумой…

##### 19.2.1942

Сегодня мы встречались с Б. и его подругой. Договорились о встрече в ресторане «Куполь» на бульваре Монпарнас. Мы пришли немного раньше, заказали сухари с джемом и чай. «Куполь» начал заполняться людьми, типичная для Монпарнаса публика: элегантные куртизанки, саркастичные «савантки»{30}, немного грязные и немного накрашенные, юноши с длинными волосами, одетые чересчур элегантно или артистически небрежно, с развязной походкой и смотрящие по сторонам только для того, чтобы никого не видеть и показать себя. Кое-где, забившись в угол диванчика, перешептывались парочки. Рядом с нами сел молодой человек, красивый и мужественный, с умным лицом, приятно отличающийся от этого rasta[488] окружения. Ждал… Вскоре пришла она, очень красивая и стройная, отлично одетая, в возрасте между девушкой и женщиной. Абсолютная уверенность в движениях, в глазах холодный оттенок, на губах постоянно блуждающая улыбка Лукреции Кривелли Леонардо да Винчи{31}. Мужчина оживился, и, несмотря на то что он сидел почти неподвижно, чувствовалось, что он весь дрожит и нервничает. Он наклонял голову и заглядывал ей в глаза с прекрасно замаскированным кокетством, становясь таким, каким он хотел ей казаться. Я наслаждался вместе с ним. Какое удовольствие, можно вдруг стать другим, можно нарисовать себя в глазах женщины размашистыми штрихами, уверенными, иногда смазанными… как идеальный эскиз. Она достала пачку сигарет, угостила его, закурила сама и, глядя вдаль, слушала. Может, она чувствовала игру… может, это забавляло ее… Мужчины так смешно похожи друг на друга в таких ситуациях. Когда такое случается со мной, мне хочется выть от жалости к себе. Поиск женщины, это, наверное, прежде всего желание найти себя в другом человеке, стремление к иллюзии и побег от однообразия собственной персоны. Это не с женщиной мне скучно, мне скучно с моим собственным образом на фоне этой женщины.

Пришла мадам А., Б. опаздывал. Мы говорили обо всем и ни о чем. Mадам А. спокойная, утонченная и скорее молчаливая. Прибежал Б., и все оживились. С лета прошлого года он у нас не работает, но в течение пяти минут успел рассказать мне все сплетни, причем такие, о которых я не знал. Кто с кем, когда, почему уже нет, что С. так целовался с мадмуазель Б. (муж в плену) на остановке метро «Одеон», что даже студенты кричали: Censure, censure[489]. Колюшки{32}, а не столица мира и большой город. За таким же занятием я застукал однажды Тайрона Пауэра с Аннабеллой{33} на башне Нотр-Дам. Те хотя бы думали, что хорошо спрятались.

Б. позвал официанта и заказал quatre coupes de champagne[490]. Мы решили пойти вместе ужинать. На бульваре Монпарнас было уже совсем темно. Мы ходили от ресторана к ресторану, читая при свете спичек вывешенные перед входом меню. Нищета. Нигде ничего не было. Только в маленьком ресторанчике, о котором Б. сказал нам, что там дают то, о чем не пишут, мы нашли похожий на правду ужин. Мидии и креветки, суп, хорошая жареная колбаса, овощи, груши, сыр — почти как в старые времена в фабричном ресторане. Мы говорили о французской неискренности. Б. со всей откровенностью заявил, что, будучи французом, он в курсе дела и что французы — чудовищные лицемеры. Скромный ужин стоил более 300 франков. Цены становятся совершенно невозможными. В завершение мы пошли есть мороженое в «Ле Дом», где царило полуночное настроение: по пустому залу ходил кот, обнюхивая, что бы такое пометить, а в углу сидела одинокая красавица, ищущая, кого бы собой одарить.

##### 20.2.1942

Вчера в Риоме начался процесс виновников французского поражения. На скамью подсудимых сели Даладье{34}, Блюм{35} и Гамелен{36}. И сразу же началась оперетта, потому что и защита, и обвиняемые начали просто обличать Петена и правительство Виши. Газеты сдержанно пишут об этом, но между строк чувствуется, что там высказывались довольно резко. Комедия. Общее впечатление негативное, что-то наподобие стыда и смущения.

##### 22.2.1942

Утром пришел к нам Олесь К. и принес посылку из Кракова. Эти посылки нас спасают, особенно жир.

После обеда мы пошли к Робертам присмотреть за детьми, им надо было куда-то пойти. В Фонтене тихо, как в деревне. Бася кормила из бутылочки Филиппа, что выглядело довольно странно, я играл с мальчиками. Очаровательная стайка. Роберты вернулись домой около девяти часов, и мы остались на ужин. Прекрасная семья.

##### 23.2.1942

Гололедица, которой я никогда в жизни не видел. Весь Париж будто покрыт стеклом. При трех градусах мороза накрапывает мелкий дождик, обстоятельный и неустанный. Автобусы перестали ездить, и я шел от «Порт-д’Орлеан» пешком. Возле моста, на полпути, поперек мостовой стоял первый автобус, который выехал утром и соскользнул при въезде на гору. Люди обматывают обувь тряпками или веревками и ходят, как паралитики. А я вне себя от восторга. Пробегал несколько шагов и потом долго катился. Каждое дерево, каждая веточка покрыты льдом. Работу мы закончили на час раньше, чтобы сотрудники могли вернуться домой, как обычно. Гололедица же. На обратном пути я сделал великолепный длинный спуск на ногах с начала моста и далеко за мост. Я мечтал о коньках. Можно было бы до самого дома доехать на коньках.

Опять тоннами читаю Бальзака. «Блеск и нищета куртизанок», «La peau de chagrin»[491]. Езжу в метро с полной сумкой Бальзаков.

##### 2.3.1942

Наконец-то сегодня стало теплее. В последний день февраля зима словно закончилась. Мы вздохнули с облегчением. Главное, что мы снова можем использовать газ почти без ограничений. Когда хозяин гостиницы сообщил нам эту радостную весть, я почувствовал, что весь мир — ничто по сравнению со скромными словами: Le gaz à volonté[492]. Можно даже травиться газом, не боясь, что спасут. Я подошел к плите и зажег обе конфорки на полную мощность, пусть горит, раз à volonté.

##### 3.3.1942 (23.20)

Неплохо. Аж стекла звенят. Мы только что вернулись от Лёли. Сидим у нее, и вдруг, примерно в десять, гром. Минута тишины — и снова вся хроматическая гамма. Я немного разбираюсь. Прилетели жиды и масоны{37}. Между тем гул и грохот стал почти постоянным. Мы пошли на верхний этаж «посмотреть». В западной части Парижа было светло. На небе вспыхивали очень яркие огни и висели долго, как звезды. Так называемые бомбардировки ракетами. Слабые отголоски противовоздушной обороны — немцев застали врасплох. А англичане лупили и лупили без перерыва. Не знаю, что бомбили, но такого жару они задали впервые. Чувствовалось, как там все трясется.

Внезапно над нами зажегся огонь, и стало светло как днем. У меня душа ушла в пятки. Рот наполнился слюной, особенно когда я услышал тихое джентльменское жужжание «Бленхейма»{38}, идущего на нас на низкой скорости. Фантазия бурно работает в такие моменты. Я уже видел в июне 1940 года, как такая пилюля отделяется от самолета. Но он прилетел, посмотрел и улетел. Видно было его совершенно отчетливо. Бася чуть не выпала из окна от радости, ей хотелось кричать. Под эти отголоски с Темзы мы ушли от Лёли и возвращались домой. Люди стояли на улицах, в подворотнях и в бистро, комментируя тот странный факт, что никто не объявил тревогу. Сирен воздушной тревоги не было слышно вообще. Издалека слышались сирены пожарных машин и «неотложек», мчащихся куда-то на запад, в сторону ада. До сих пор слышны взрывы. Бомбят два часа без перерыва.

##### 4.3.1942

Ни в одном городе мира, кроме Парижа, нельзя с такой уверенностью сказать, что «все говорят». Здесь действительно «все говорят», да еще как, к тому же исключительно о том, о чем и все. Нет другой темы. Сегодня с самого утра все говорят о вчерашней бомбардировке. На улице, на перронах метро, в автобусах не слышно ничего другого. Каждый «что-то» знает, «кто-то» был и видел, все друг с другом спорят. В газетах только короткая заметка о «зверском нападении англичан на население и гражданские объекты в одном из пригородов Парижа». А поскольку в этом районе нет, к сожалению, ни церквей, ни больниц, все сосредоточилось на бедном музее севрского фарфора. И пусть… беды большой не будет, если там треснет несколько огромных и ужасных ваз. Но все знают, что дело в другом. Тревоги не было, люди не успели спрятаться, есть жертвы. Ничего не поделаешь. Царит удовлетворенность, и, несмотря на слухи о двух тысячах погибших, большинство одобряет произошедшее. Изредка попадаются люди, выражающие негодование, но это скорее исключения. Кроме того, под влиянием первого решительного действия англичан проснулись весенние надежды. Париж кипит, все говорят.

Говорят, что англичане бомбили атомными бомбами. Ils ont jeté des bombés atomiques[493]. Я возвращался сегодня с работы с П., инженером и летчиком. Мы обсуждали слухи. Он утверждает, что это невозможно, что, вероятно, это были бомбы большой мощности, что, наверное, используются новые взрывчатые вещества. Но ничего невозможного нет. Луи де Бройль{39} в книге «Будущее физики» пишет следующее: если ядро урана бомбардируется нейтронами, оно разрушается, и его распад на более легкие ядра сопровождается излучением нейтронов, что, в свою очередь, может вызывать распад других, соседних атомов урана. Нет никаких оснований сомневаться в том, что распад массы урана в определенной точке может продолжаться дальше и привести к гигантскому выбросу энергии. «Расчеты относительно распространения распада (propagation de la désintégration) в массе урана показали, что реализация этого явления не является a priori невозможной», по словам де Бройля. Я далеко не все понимаю, но представляю себе это как огромный склад боеприпасов. Взрыв одного снаряда может привести к взрыву соседних, в общем, вызвать кошмарную детонацию. Де Бройль пишет, размышляя о трудностях такого эксперимента: «Конечно, желательно провести эксперименты, которые позволили бы достичь прогресса в ядерной физике (physique nucléaire), но было бы желательно, чтобы после проведения такого рода опытов еще остались люди, которые могли бы использовать эти результаты». Потрясающе. Вот бы они попробовали. Взорвать весь мир, по крайней мере, настал бы покой навсегда. Все возможно. Техника развивается настолько быстро, ускорение настолько сумасшедшее, что ничего нельзя исключать. Война еще больше это усиливает. До такой степени, что уже консьержки говорят об «атомных бомбах».

##### 5.3.1942

Вчера была мясорубка, а сегодня все новости мы получили под нужным соусом. Послезавтра состоятся похороны жертв, из чего ломают большую и безвкусную комедию. День похорон объявлен днем национального траура, на площади Согласия поставят символический катафалк, день будет нерабочим, pour donner la possibilité à tous de manifester leur solidarité et exprimer le dédain[494], и т. д. и т. п.

Сегодня я достал наконец новые велосипедные шины. 120 франков и две пачки сигарет. Нужно обновить развалюху, еле дышит. Наконец я перестану ездить на метро, в котором человека может хватить кондратий. Это самое главное.

Газеты прекрасны: «La France meurtrie», «La barbarie anglo-saxonne», «Le peuple français et l’ouvrier français en deuil»[495] — и ни слова о том, что речь шла о заводах Рено и что англичане разнесли в щепки эти большие предприятия. Они целились в quartiers d’habitation[496], музей севрского фарфора. Людей не обмануть. Прежде всего, не была объявлена тревога. Кроме того, перед бомбежкой пролетел над заводом и соседними домами английский самолет-сирена, немцы не пускали людей в убежища, а очевидцы добавляют: «Когда англичане улетели, прилетели два немецких самолета и сбросили бомбы на жилые дома, умышленно, vous comprenez[497]»? Ничего не поделаешь, война, и без жертв никак. Что делать англичанам? Спокойно смотреть, как немцы производят танки и автомобили на заводах Рено? Люди скорбят по погибшим, число которых по мере поисков растет дня ото дня. Но что делать? Иногда простой аргумент бывает лучше всего. Сегодня я услышал в бистро, как кто-то сказал, что все-таки англичане не должны были бомбить, пусть лучше летают над Германией et qu’ils nous foutent la paix[498]. На это простая женщина ответила: «Мы сами виноваты. Если бы здесь не было немцев, англичане нас не бомбили бы». Англичане в листовках и по радио предупредили, что это не конец.

##### 7.3.1942

Сегодня вечером я отнес Олесю посылку для Тадзио. Олесь на этот раз остановился в гостинице на площади Бастилии, в самом центре любви. Когда я пришел, его еще не было. Я сел в «бюро» хозяина и стал ждать. Толстая хозяйка, напоминающая по форме головку мака, сидела за столом и считала деньги. Хозяин лежал на кушетке и гладил большого черного кота. Между тем на лестнице и в коридоре было оживленно. Шли пара за парой, и две горничные в белых фартуках бегали по всей гостинице. Подобно барышням в кино, которые всем указывают место, так и здесь, горничные сопровождали каждую пару до кровати. То и дело одна из них прибегала в контору, срывала с доски ключ от комнаты и, задыхаясь, бежала за парой любовников. У застекленных дверей мелькали фигуры, и при каждом открытии двери до меня долетал запах сильных духов. Среди запахов доминировал «Шанель № 5», очень популярный в этом году среди падших ангелов, кокоток и блудниц. (Обожаю слово «блудница».) По лестнице шел молодой парень из пожарной охраны в темно-синей униформе, за ним тоненькая и скромно одетая девушка. Сразу видно, что «по любви». Девушка даже немного смущена, она избегает взгляда горничной и жмется к стене. Парень красный, но держит марку. Может, у них первый раз? В смысле он с ней, а она с ним, а раньше что? Это не считается. Maintenant c’est du vrai amour…[499] А тут уже следующая пара: он худой, безукоризненно одетый (длинный пиджак до половины бедра), аферист. Она вся — любовь. Как молоко в банке. На обесцвеченных кудряшках крошечная шляпка, черный tailleur[500] с большущей белой камелией в петлице. Туфельки на очень высоких каблуках и ноги, ах, такие «соблазнительные». Ноги, которые все время двигаются так, будто говорят: «гз-з», «вр-р» — «возьми меня, возьми меня»… Движение бедер — поэма, лодка, покачивающаяся на спокойной волне в жаркий полдень…

Влетает горничная и кричит: «Бутылка шампанского и два бокала в тридцать второй». Хозяйка лениво поднимается со стула и где-то за поясом ищет ключ. Достает его и отдает горничной. Та возвращается с бутылкой «Мерсье» на подносе и отдает ключ. Часы тикают, доска с ключами пустеет. Все меньше блестящих латунных пластинок сверкает в тусклом свете лампы. Снова вбегает горничная: «Они не хотят шампанское. Полбутылки игристого. Merde…[501]» Хозяйка, как автомат, достает ключ и бормочет под нос: Ça fait alors 90 francs tout compris avec la chambre[502]. Черт возьми, дешевка. И опять тишина. Вдруг к бюро подходит брюнет, уже без пиджака. Сзади у него болтаются подтяжки, брюки держит руками: «Опять у меня номер рядом с уборной: всю ночь спускают воду, спать невозможно». Хозяйка взглянула на него поверх очков и тем же равнодушным голосом позвала горничную: Lucie, changez la chambre, donnez 43[503].

Гостиница заполняется, и, несмотря на тишину, кажется, что она пульсирует и вздрагивает, как большой завод. On y fait l’amour[504]. Пришел Олесь, и я пошел с ним в комнату. Посидел у него и около одиннадцати вышел. Завод был в движении. Из-за всех дверей доносились звуки и таяли в тишине устланных коврами коридоров. Отсюда слышно похлопывание, оттуда учащенное дыхание и обрывки слов, слоги, произнесенные в бреду. Где-то шепот и нервный смех. Протяжное «No-o-o-on» звучит как волчий вой (не бойся, глупая…). Этаж за этажом, за каждой дверью одно и то же. А внизу толстая хозяйка пересчитывает банкноты. Хозяин, дремлющий на кушетке, сквозь сон гладит кота. «Мседам»[505], и я нырнул в темноту на площади Бастилии.

##### 12.3.1942

В окрестностях, которые англичане бомбили третьего марта, до сих пор из-под руин достают погибших при бомбежке.

Гитлер снова выступил с речью. Вечно одно и то же. Им надо один раз записать пластинку и ставить ее каждый месяц. Результат был бы одинаковый. Сейчас он раскритиковал процесс в Риоме. Ему не нравится, что французы, вместо того чтобы искать и клеймить «виновников» войны, критикуют себя и ищут причины поражения. Он хотел, чтобы Риом показал всему миру, и в первую очередь Германии, что это не он спровоцировал войну, а такие господа, как Даладье, Блюм и компания. Между тем в Риоме не прозвучало ни одного обвинения, касающегося объявления войны, а вся дискуссия пошла по линии поисков причин поражения. Фюрер в ярости. Франция утверждает, что у нее не было авиации, что боеприпасы и танки находились в тылу и не добирались до линии фронта, что в рядах солдат не было дисциплины, что не хватало того и другого, и если бы не это, кто знает, вошли бы немцы в Париж… Генералы нападают на Гамелена, тот упорно молчит. Обвинения в адрес Даладье опровергаются его контраргументами, из которых следует, что он многое хотел сделать, но все его организационно-административные намерения и действия срывались из-за маразма, апатии и гнилости органов исполнительной власти. А неугомонный Блюм с мастерством социалистического раввина топит всех в потоках великолепных фраз. Замечательная опера за три сантима, в которой обвиняемые превращаются в героев, особенно на фоне нынешнего французского правительства. В одной из газет даже появилась шутка: Блюм в мантии прокурора кричит: «Обвиняемый Петен, встаньте». А надпись над рисунком: «Si on les laisse faire à Riom»[506]. Процесс полетел в тартарары, и сегодня весь Париж говорит со смехом: «Это не обвинение, это пересмотр деятельности Даладье, Блюма, Гамелена и других». Так что фюрер рвет и мечет и, вероятно, скоро потребует прекратить это судебное разбирательство. Но фокус удался, и все воспринимают его лишь как злую шутку.

##### 17.3.1942

В Париже опять много немцев. Теперь уже они дадут жару англичанам. Сегодня три года, как мы здесь, пошел четвертый. Любопытно, насколько мы изменились, отошли от мировоззрения наших близких и насколько другими мы будем им казаться. А то, что мы будем другими и наша точка зрения, может, даже довольно резко не будет совпадать с их точкой зрения, это точно. Вообще, что будет? Это один из вопросов, которые я часто себе задаю. Я знаю наперед, сколько труда мне будет стоить повторная адаптация к нашему менталитету. Сегодня я знаю, чего мы стоим, потому что постоянно сравниваю, и это проблема, интересующая меня больше всего, но в то же время я знаю, вижу и содрогаюсь при мысли о мелких и паршивых недостатках, злополучных и никчемных, которые нам самим причиняют столько зла. Есть в нас нечто странное: странная смесь героизма, благородства, самоотречения и в то же время мелкотравчатости. Ну и вечное желание: если падать, то с коня. Что поделаешь, человеческая природа сильнее и заявляет свои права, поэтому там, где с патриотизмом нужно идти на компромисс, там вылезает патриотическое лицемерие. Чего я не переношу. Наша вечная трагедия — отсутствие денег. Врожденный интеллект и умение быстро соображать (просто ослепительное по сравнению с другими народами), а с другой стороны, отсутствие, постоянное отсутствие денег и раздрай между желанием и возможностью его воплотить делают каждого поляка мелким жуликом. Чрезмерное чувство чести, присущее самому последнему босяку в степени, беспрецедентной в Европе (кроме Испании), тем не менее не мешает обманывать других. И тут в ход идет родина. Бедная родина все прикрывает, а если кто о ней забудет — тот негодяй. Зарабатываешь — ради родины, разоряешься — ради родины, в чем-то тебя обвиняют, говорят, что ты вор — не забудь крикнуть, что ты патриот. Простят. Полная путаница идей и материи. Если в Париже пошел в бордель, то за Польшу, если жена майора ходила к казармам и отбирала хлеб у французских бл…, то тоже за Польшу. Хватит уже, пора покончить с этим раз и навсегда. Заработок нельзя считать преступлением, необходимо требовать, но и отдавать тоже. Нужно платить за сверхурочную работу, а не отрабатывать ее ради родины. Но все эти мысли на потом. Может, я ошибаюсь? Может, я не прав, и я всего лишь Подфилипский{40}. Впрочем, читай «Куклу». Она всегда актуальна.

##### 18.3.1942

Или это издевательство, или преувеличенная услужливость по отношению к немцам, или полное отсутствие стыда. Процесс в Риоме. Свидетельствует генерал Бессон: «Les gens me demandaient pourquoi ils se battaient. Eh bien, j’avais du mal à leur répondre»[507] («Матэн», 18.3.42, с. 4).

Кто знает, может, так оно и было. Солдаты спросили генерала, за что они сражаются, а бедный генерал не знал, что им ответить. Так они и беседовали, словом — Франция 1940 года. А может, они были правы? Однажды, когда не будет войн (есть люди, которые в это верят), кто знает, не будут ли жители умиротворенного земного шара считать французов 1940 года предвестниками нового мира. Французское бегство спасло англичан; Германия, вместо того чтобы напасть на Англию, отвлеклась на Францию; я напишу диссертацию на тему «Значение и роль парижских борделей в принятии решений Генерального штаба рейхсвера» и т. д. Я не понимаю, почему люди спорят и ссорятся. Все зависит от точки зрения, и все могут быть правы. Когда-то евреям казалось, что они избранный народ, сегодня лучшие умы молятся на пролетариат как на избранный класс (откуда такая уверенность?) только потому, что сто лет назад господин с бородой изложил мессианскую теорию пролетариата и назвал ее «научной». Люди отвергли абсолют Бога и теперь ищут ему замену с фанатизмом, о котором не имел понятия самый рьяный участник Крестовых походов. Времена, когда человечество бросается на поиски абсолюта, ужасны. Хёне-Вроньский{41} сделал бы сегодня первоклассный гешефт. Почему нельзя жить без абсолюта? Я до сих пор прекрасно справляюсь без него. А если он мне понадобится, вернусь к Богу. У него огромное преимущество, поскольку его нельзя научно доказать, можно спокойно верить. Или нет. Но это уже зависит от настроения и самочувствия. Я начинаю подозревать, что на дне этой войны сидит уродливый поиск абсолюта и хихикает. Как я сейчас, в темном бистро после трех бокалов рома. Начиная с Григория Турского{42} и заканчивая Жидом{43}, мне наплевать на всё, начиная с Богородицы и заканчивая Налковской{44}, мне наплевать, я уезжаю. С меня хватит этой колыбели культуры и концентрационных лагерей, так называемой Европы, с меня хватит поисков абсолюта, я хочу жить, просто жить. Что значит абсолют по сравнению с грудью девушки и ее поцелуем? Полная чушь. Я хочу разговаривать непосредственно с самим собой, а не ПОСРЕДСТВОМ абсолюта, я хочу научиться жить свободно, быть СВОБОДНЫМ, без желания верить во что-нибудь, я хочу быть хорошим не потому, что преподаватель Закона Божьего или Энгельс так велят, а потому, что нужно любить каждого человека, поскольку ты являешься этим существом — человеком.

##### 20.3.1942

У семейства П. возникли некоторые обязательства, и они вынуждены были устроить у себя прием. Пригласили гостей на вечернее чаепитие. За два дня до этого Бася пошла к ним, чтобы помочь в обустройстве квартиры; то, что было только похоже на квартиру в обычный день, должно было стать настоящей квартирой в день чаепития. Ящики, сундуки и чемоданы, обычно стоящие в гостиной, были перенесены в спальню, а их место заняло снесенное из всех квартир движимое имущество (mobilier), имеющее и денежную, и представительскую ценность. Так что ковры, гобелены, хрусталь, картины, гравюры и кое-какая мебель — все было антикварное, старинное, ценное. Из ящиков в подвале достали и пересортировали весь фарфор, остановившись в конце концов на старом английском сервизе, в котором одна чашка стоит 500 франков. Салон обставлялся под девизом: «Смотри и считай, считай и завидуй». Кресло «Directoire» давило на ампирный стул, упрекая его в государственном перевороте. В углу хорохорилась кушетка ancien régime Луи XVI, а табурет «Луи-Филипп» расположился широко и удобно, еще помня старые добрые времена. Старинную, по слухам очень дорогую картину, изображающую зад лошади во всех деталях (мерин) и высовывающуюся из-за него голову той же лошади, повесили рядом с другой картиной, на которой из сумерек притемненной великим прошлым масляной краски выныривало тело большой свиноматки. Под ними ужасная по форме (по крайней мере на девятом месяце беременности) севрская ваза, поставленная на убогом и утомленном жизнью столике. Поодаль бесценный гобелен, а на нем несколько пятен со следами влаги по краям. (Следы должны быть обязательно.) Под стенами стулья, все разные и все из разных мест, все дорогие и попорченные челюстями червей — любителей старины. Весь этот антиквариат на сотни тысяч франков безвкусно нагроможден, чтобы свидетельствовать о финансовых возможностях хозяев. Речь, как правило, не идет о том, что что-то есть, а о том, сколько бы все это стоило, если бы это превратить в деньги. Здесь все сначала переводится в деньги, и только потом оценивается сама вещь. Не «как» и «что», а «сколько». Признается художественная ценность вещи, но компасом, указывающим путь к этому признанию, почти всегда является цена. Мало кто из французов умеет безоценочно смотреть на то, что есть у него и что имеют другие. Кузен Понс{45} является исключением. Мебель, произведения искусства, гардероб — все оценивается прежде всего определенным количеством франков. Эта сторона владения доставляет самые острые ощущения. Только потом идут художественные ощущения, вкус, пристрастия. Салон супругов П. был обставлен полностью и безукоризненно и представлен гостям как дисконтный вексель. Смотрите и считайте — после продажи столько и столько.

Когда я пришел сюда после работы, гости уже сидели в гостиной и сквозь закрытую дверь доносился гул разговоров. Нанятая на день мадам X., «подруга» из народа, которая, как и Бася, иногда приходит «помогать», играла роль горничной. Я чувствовал себя довольно глупо, потому что совершенно отвык от подобных мероприятий. После трех лет жизни в качестве «траппера большого города» мне смутно припоминались давние времена, и я ощущал себя как несколько лет не игравший на пианино человек, который придвигает табурет к клавиатуре и начинает вспоминать вальс, который знал наизусть. В гостиной все сидели в кругу (cercle) и разговаривали. Я сел рядом с месье Ф., 74-летним «денди», владельцем большого спортивно-охотничьего магазина на улице Л… и акционером оружейных заводов в Бельгии. Он спит с продавщицей из собственного магазина и тратит на нее уйму денег. Дальше сидели: жена одного из известных парижских адвокатов (он ведет дело о наследстве семейства П., поэтому и устраивалось это чаепитие) и жена крупного промышленника из Эльзаса, который в настоящее время сотрудничает с немцами. Он должен был прийти, но задержался на какой-то конференции. Мадам П. была безутешна, потому что думала, что благодаря ему меня удастся пристроить на более высокую должность. Я сказал ей, что даже она никогда не сможет сделать из меня чиновника. Я предпочитаю быть каменщиком или бродягой. Три года я живу, дышу полной грудью, живу на всю катушку, в конце концов я стал «чем-то», а здесь непременно хотят, чтоб я был «кем-то». Обе дамы одеты в черное, очень скромно, но изысканно и дорого, так дорого, насколько дорогой может быть только скромная роскошь, где нить тонкого жемчуга — настоящая, брошь, спрятанная в складке платья от Пакен, вся из бриллиантов, а на ухоженных пальцах одно или два кольца лишь позволяют догадываться об их цене. Туфельки из магазина Пине, шляпка из шляпной мастерской с улицы де-ля-Пэ. На этом фоне мадам П. была похожа на вождя индейцев, ибо со всей «бескопромиссностью» американской природы она навешала на себя все содержимое своего сейфа. Она выглядела как засохшая и осыпавшаяся елка, с которой еще не сняли елочные игрушки. Я начал разговаривать с месье Ф., расспрашивая о его магазине и т. д. Желая быть учтивым и узнав, что я Polonais, он рассказал мне историю всех заказов на охотничьи ружья, полученных им когда-то от царя и великих российских князей. Все это тоном самодовольной куртуазности: ты говоришь мне обо мне, значит, я буду говорить тебе о тебе. Очень осторожно, но недвусмысленно и четко я объяснил ему, что «Pologne» — это не «Russie» и что от Варшавы до Царского Села гораздо дальше, чем от Парижа до Версаля. Бедный старик потерял нить разговора, и мы оба начали прислушиваться к рассказу жены адвоката, которая покупает редкие сегодня продукты на благотворительных базарах, где дюжина яиц или килограмм масла идут на торги и достигают, таким образом, официальной цены черного рынка. Вся эта торговля является законной продажей по незаконным ценам, все это санкционировано благотворительностью. Ее муж, владеющий немецким языком, является защитником на всех процессах, происходящих в немецком военном суде. Он защищает тех, кто обречен на смерть, что не мешает ему, как и его жене, чувствовать большое уважение к немцам и восхищаться ими во всем. Это почти всеобщее восхищение и уважение в среде богатой и средней французской буржуазии является следствием не только того, что этим слоям легче всего удалось внушить мысль о «красной опасности» и миссии Германии по защите новой Европы, но и следствием некоторого интеллектуального удивления. До сих пор французы в свойственной им манере любовались собственным пупком (и ниже…) и отличались интеллектуальной узостью взглядов (иногда на уровне), обоснованных традицией величия, совершенства и принятия всего только французского с небольшим, очень высокомерным отклонением в сторону Англии, — и тут они вдруг открывают для себя Германию. Правительство Петена обеспечивает их существование и уверенность в том, что Франция по-прежнему существует, оккупация позволила им заработать вдвое больше, немецкое кокетство работает и привлекает на свою сторону. Деньги позволяют им не ощущать недостатка в питании, как это происходит в более бедных кругах. Это самая болезненная сторона оккупации до них не доходит. И в то же время немецкая культура предлагается им в виде постоянно появляющихся новых литературных переводов с немецкого языка, выступлений Берлинской оперы, лекций известнейших немецких ученых и т. д., и т. п. Все это, до сих пор неизвестное, подается умело, со вкусом и логично, насколько могут быть логичными коварство и ложь, и падает на благодатную почву. Они воспринимают немцев «интеллектуально», новые мысли и экономико-социальные концепции национал-социализма вдыхают, как свежий ветер, и радуются. Со снобизмом говорят о собственных пороках и недостатках, сравнивая их все с тем, что было создано «там». Комплекс неполноценности стал модным до такой степени, что они ср…т в собственное гнездо. Это во многом напоминает реакцию жителей Милана на вступление войск Наполеона. Они не столько устали, им просто наскучила власть австрийцев. Франция тоже заскучала и нашла развлечение в оккупации. В Париже постоянно есть мода на что-то, в настоящее время — на немцев. Пройдет это, пройдет… Мы говорим о Петене с одобрением. Он один поддерживает Францию, он ее символ, хотя месье П., испепеленный взглядом жены, робко вставляет пассаж о «старом gaga»[508]. Разговор был непринужденным, месье П. блестяще владеет мастерством этой типично французской causerie[509]. Делает он это восхитительно. Французская беседа в салоне зачастую напоминает театральный диалог.

Переодетая горничной мадам X. объявляет послеобеденный чай. Мы сели за стол, и тут началась комедия. Все совершали тысячу реверансов и сто тысяч китайских церемоний, чтобы взять одно печенье и одну тартинку. Oh, non, merci, c’est vraiment trop, enfin, j’accepte pour vous faire plaisir[510], и тому подобное кривляние. Каждый кусок вталкивался хозяевами в гостя силой, гость с такой же силой защищался, и всем было понятно, что хозяева победят, а гость сдастся. Все вместе называется politesse[511] и savoir vivre[512]. Так явственно я столкнулся с этим впервые, и у меня создалось впечатление, что я нахожусь не в так называемом хорошем обществе, а окружен настоящей голытьбой, которую пригласили к господскому столу и которая делает все, чтобы сохранить хорошие манеры, известные ей из бульварных романов об аристократии или из руководства о хороших манерах. Еда во время чаепития была мучением, и я был рад, когда все наконец-то закончилось. У меня не проходило желание разбить чашку (за 500 франков) или набрать на тарелку пять тартинок разом. Еще раз я убедился, что терпеть не могу так называемое хорошее, или высшее, общество. «Это единицы без значения в постоянном поиске нуля, который увеличил бы их значение до десятки», как прекрасно определил Гаварни{46}. Лицемерие в общении с людьми меня раздражает больше всего, и атмосфера лицемерия, царящая в «обществе», то есть в собрании людей, которые чаще всего не имеют ничего общего друг с другом, кроме зависти и желания получить хоть какую-то выгоду в момент сближения, для меня ужасна. Не знаю, что еще я так сильно не терплю, как «отношения» — встречи ради «отношений», приемы ради «отношений» или ради того, «чтобы с кем-то познакомиться» и т. д. А все же жизнь требует этого, иначе трудно что-либо осуществить. Что я могу сделать? Вот почему каждый день моей жизни здесь, странной жизни, не замутненной никакими «карьерами», снобами, чепухой и званиями, дорог моему сердцу, как самое большое сокровище.

Когда мы наконец закончили есть, а скорее, клевать угощение, мадам П. внесла тщательно упакованную большую коробку и после извлечения из нее другой коробки, обернутой метрами бумаги, стала ее разворачивать, как мумию, вынутую из гробницы. В конце концов глазам собравшихся явился сундук размером с большой несессер, покрытый тисненой кожей, позолоченной в углублениях. Мадам П. подняла крышку, сундук был полон шоколадных конфет от Фуше. Пятнадцать килограммов конфет. Хватит и на эту войну, и на следующую. Все с восторгом закричали «а-а-а-а», и так как сундук сложно было подносить гостям в силу его тяжести, гости выстроились в очередь, каждый брал конфетку, отходил и, отказываясь принять следующую, с нетерпением ждал своей очереди. Продолжение чаепития происходило около конфет, стоя. Мадам M. вспомнила, что последний раз она была у супругов П. на обеде в 1937 году, и меркантильно заявила, что au fond je vous dois un dîner[513], а старый месье Ф. с гордостью сообщил, что он родился еще в 1868 году и, желая быть spirituel[514], добавил: A un an j’ai manqué…[515] и подмигнул со старческой фривольностью. Это должно было означать, что еще год, и было бы 69, и тогда дата его рождения не была бы лишена определенной, хм, пикантности{47}… Дамы сделали вид, как ни странно, что не понимают. Несколько комплиментов хозяевам, несколько стандартных и ритуальных фраз о «приятном чаепитии», и гости разошлись. А мы жадно, с полной свободой набросились на обильные остатки, не забывая, конечно, немедленно убрать со стола все ценные и хрупкие 150-летние английские чашки и заменить их потертым фаянсом «на каждый день». Я спросил месье П., действительно ли такие китайские церемонии за столом являются здесь каноном хорошего воспитания. Он сказал мне, что да, принято от всего отказываться и даже нужно говорить, что ты не любишь то или се и что que ça ne me dit pas grande chose[516]. Будучи по природе лакомкой, как 99 процентов французов, он заявил в конце, что это ужасно, а когда я ему сказал, как принято у нас, он слушал с восторгом. Alors je viendrai en Pologne[517].

Насколько же французское письмо пишет мадам де Морсоф молодому Феликсу де Ванденесу в романе «Le Lys dans la Valée»[518] Бальзака: «…Учтивый человек, дорогой мой, как бы забывает о себе ради других… Не будьте ни доверчивы, ни банальны, ни чересчур ревностны, избегайте этих трех подводных камней! Слишком большая доверчивость понижает почет, которым мы пользуемся, банальность навлекает на нас презрение, излишнее рвение дает повод помыкать нами… Даже если вы близко сойдетесь с некоторыми людьми, будьте с ними сдержанны, говорите поменьше о себе, словно им суждено стать вашими соперниками, противниками или врагами: в жизни бывают всякие случайности. Итак, не будьте ни слишком холодны, ни слишком горячи, сумейте найти золотую середину, ибо, придерживаясь ее, вы никогда себя не скомпрометируете… Что до рвения, этой главной и благороднейшей ошибки молодости, которая испытывает подлинную радость, проявляя свои силы, и сначала сама себя обманывает, а потом бывает обманута другими, приберегите его для тех, кто может вознаградить вас, приберегите свое рвение для женщины и для Бога. Не выставляйте на ярмарке жизни сокровища своего сердца, не вкладывайте их в политические интриги, ибо вы получите взамен лишь побрякушки…»{48}

Замечательно. У меня сложилось впечатление, что я окунулся лицом в большой букет белых и ароматных цветов. Гениальность мысли заключается не в том, чтобы говорить о больших и малых вещах сухо, отстраненно, спекулятивно и, пытаясь глубже познать человека и жизнь, бежать от этих вещей в абстракцию, ведь тогда слова ничего не значат и являются пустыми знаками. Настоящая мысль может выразить и высказать то, что каждый чувствует подсознательно, не отдавая себе отчета и одновременно осознавая то, что знает, не зная. И только такая мысль, всегда человеческая, по-настоящему искренняя, убедительная, оставляет след в душе и меняет мир. В области мыслей такого рода, великих и одновременно по-настоящему человеческих, французам нет равных, они единственные. Во Франции не было Гегеля, Маркса, Энгельса, «Übermensch»[519], она не водила мыслительные хороводы над пропастью небытия и не делала пируэтов, характерных для славянского мистицизма. Россия и Германия убедили каждого мыслящего человека, что чем больше ему хочется быть «околочеловеческим» или «сверхчеловеческим», чем больше он хочет объяснить мир, бытие и человека с помощью «единственной и истинной» идеологии, тем более все это становится бесчеловечным, тем скорее забывается человек из плоти и крови. Нынешняя война является результатом этого забвения, результатом еще более гротескным потому, что в основе ее было желание найти его. Но его не удастся найти до тех пор, пока вместо слова «человек» будут использовать эпитеты, придуманные стахановцами, Schaffender Menschen[520], корпорационистами и другими приверженцами «измов». Поэтому мы терпеливо ждем Декарта, который после бесплодного и небезоружного тридцатилетнего поиска человека среди хаоса умирающих мыслей Средневековья мог дать миру мысль из плоти и крови. Удовлетворил на какое-то время тоску по мысли, самую опасную тоску, из-за которой время от времени гибнут миллионы. Как было бы здорово, если бы человечество приберегло всю свою пылкость для женщины и Бога.

##### 22.3.1942

Сегодня я закончил ремонтировать велосипед. Две недели, день в день, до двенадцати ночи я корпел в мастерской. У хозяина гостиницы в подвале есть целая мастерская с набором инструментов. Ни одна из частей, которые я купил, не подходила, потому что вообще нет никаких деталей и приходится брать все что есть. Мне пришлось переделывать гайки и кольца, педали и даже новую шестеренку. Покрасил распылителем, и велосипед получился как новый. Бася ругала меня, поскольку две недели наша комната была завалена болтами, шариками, заклепками и т. д. На испытания я поехал в Венсенский лес. Было одно из чудесных воскресений ранней весны. На деревьях лопаются почки, тишина, солнце и тепло. После обеда мы пошли гулять вдоль Сены, пить солнце с вином на террасе бистро, прищурившись и задремав от яркости и тепла. У нас обоих было выражение котов, выходящих в теплый день из подвала. Длинные полудремотные остановки перед ящиками букинистов. Книга или набор репродукций будили нас время от времени, после чего мы снова засыпали. После лютой зимы солнце разморило и отуманило нас. Сена, Нотр-Дам, букинисты, люди, деревья — все было расписано не акварелью, а водой, в которой растворилось немного краски. Белые и серые своды собора выглядят как скелет чудовища, выкопанного из земли. Ищу «Мемуары генерала барона де Марбо»{49}, но пока не нахожу. Возвращаясь домой на метро, мы подслушали разговор двух контролеров. Разговаривают через пути — один с одной стороны, второй — с другой. Мы постоянно слышим повторяющееся в их споре слово «Шатобриан». Я подталкиваю Басю, и мы с любопытством подходим ближе. Наверняка литературная дискуссия, интересно, что такие люди могут сказать о Шатобриане. Как глубоко, однако, здесь проникает культура, какая начитанность и интерес. Слушаем… слушаем… и взрываемся смехом. В оживленном споре речь шла о бифштексе «à la Шатобриан». Шатобриан перелетает из уст в уста в виде большого и кровавого стейка. А мы подумали, что… Виттлин{50} с восторгом описывает разговор двух полицейских о Мориаке, а там, наверное, имелась в виду только хорошая бутылка вина «Монбазияк», а не Мориак. И так создается легенда об их интеллекте. А на самом деле им сейчас так же далеко до Шатобриана, как до бифштекса. Говоря о Франции, нельзя забывать о факторе бифштекса, о самом важном вопросе в жизни французов от низов до верхов. Патриотизм, свобода, родина? Нет, бифштекс. Большой, кровавый, сочный и мягкий — «à la Шатобриан». Они ждут американцев. Ждут свободы и независимости? Нет. Прежде всего «солонину» в банках и джемы… Преувеличиваю? Нет. Теофиль Готье в своих замечательных «Tableaux de siège» (об осаде Парижа в 1870 году) с горячностью пишет: On a beaucoup vanté le courage, le dévouement l’abnégation, le patriotisme de Paris… Un seul mot suffit: — Paris se passe de beurre[521].

Мужество, самопожертвование, смирение, патриотизм достигают апокалиптических размеров, и даже масло капитулирует перед ними. Нет масла, а они защищаются. Народы, преклоните перед ними колени. А может, это и правильно? Может, не следует так легкомысленно умирать, как мы, не только без масла, но без воды и хлеба? Мы всегда охотно шли на жертвы (ради чужих интересов), поэтому, например, французы убеждены, что нам легче умереть, чем им. Vous avez l’habitude[522]. Совершенно не факт, что за родину трудно умереть. Иногда гораздо труднее жить ради нее. Например, жить ради нее без масла…

Поезд в метро грохочет и останавливается на станциях. На легких платьях женщин, входящих в вагон, отблески солнца. Там, наверху, уже весна. ВЕСНА… Уф-ф-ф…

##### 24.3.1942

На фронтах тишина, нигде ничего нового. Погода восхитительная. На самом деле англичан и американцев по праву называют союзниками. Они являются союзниками России в том же смысле, в каком Австрия была союзником Германии во время Первой мировой войны. Они помогают России выиграть войну, из чего следует логический вывод, что после ее завершения они смогут сказать столько, сколько может сказать помощник. Эта война, в сущности, русско-немецкая, все остальные — статисты в кровавом спектакле, и ничего больше. Мы с К. обсуждали это сегодня и пришли к выводу, что нет причин питать иллюзии. А через несколько лет «die gelbe Gefahr» Вилли{51} станет действительно актуальной. К. прав. Он сказал мне сегодня: «Самое большое преступление Гитлера — предательство белой расы и развязывание братоубийственной войны между нами». И добавил: «Да, пан Анджей, с Европой лучше попрощаться. Видите ли, при Франце Иосифе…» И мы начали смеяться с горечью людей, которые понимают и видят реальность.

##### 25.3.1942

Англичане вернулись и бомбят заводы в пригородах Парижа. На стенах все новые плакаты, приглашающие на работу в Германии. На самом свежем из них изображен грустный безработный, смотрящий из окна своей бедной избы вдаль, где на горизонте можно увидеть большой завод, солнце и свет. Надпись: «Если хочешь больше заработать, приезжай работать в Германию». На многих плакатах дорисованы самолеты и падающие с них бомбы на завод на горизонте. С таким дополнением надпись «если вы хотите больше заработать…» приобретает дополнительный и ободряющий смысл. Другие плакаты с надписью: «Приезжай работать в Германию — твоя семья будет счастлива» дополнены припиской: «а ты будешь рогоносцем» (Allez travailler en Allemagne — votre famille sera heureuse — et toi cocu).

##### 26.3.1942

Сегодня мы были в «нашем» кино. Французский фильм «Мамзель Бонапарт», действие которого происходит во времена Второй империи. Если со всеми отраслями производства во Франции серьезные проблемы, то киноиндустрия процветает. Немецкие фильмы наводняют рынок и идут везде, но французы не сдаются, почти сравнявшись с немцами по количеству, а по качеству вообще опережают их. Почти все французские фильмы, снятые уже после перемирия, хорошие, а если и не очень хорошие, то в любом случае их можно смотреть. Они свежие, по-настоящему французские, в них утонченность и подход, деликатность и изящество сочетаются с человеческой правдой.

Последний фильм Паньоля «Дочь землекопа» отличный. Полон остроумия, совершенно особого и непонятного, если не знать хотя бы немного Францию; полон добродушия и солнца Прованса, жизни там, на юге, которая имеет совершенно особый цвет и тон. Другой фильм из французских Альп «Убийство Деда Мороза» — сказочная история, постоянно балансирующая на грани фантазии и реальности на фоне жизни маленькой деревушки, засыпанной и погребенной в снегах Верхней Савойи. «Le Joueur»[523] по мотивам Достоевского с Пьером Бланшаром, полный демонического настроения, света и прекрасных образов, пробирающих до костей. «Фортепианный» фильм «Декабрьская ночь» с тем же Пьером Бланшаром хоть и не совсем востребованный, но, безусловно, хороший. Говорят, последний фильм, о жизни Берлиоза, в музыкальном плане гораздо лучше. Возвращение к 1820–1850 годам, возвращение уставшей и одуревшей от новой Европы публики к вкусам старой и одной из самых красивых Европ. Билеты на «Даму с камелиями» с Эдвиж Фёйер{52} в театре «Эберто» распроданы на три недели вперед, в фильме «Герцогиня де Ланже» по мотивам Бальзака она в главной роли, и в сегодняшнем фильме «Мадемуазель Бонапарт» тоже она. Это вариант «Дамы с камелиями», и публика валом валит. Немецкие фильмы идут принудительно и не «трогают». Только фильмы Вилли Форста имеют успех, «Милый друг» шел очень долго, но ведь и Вилли Форст почти французский мастер, потому что австриец. Родство культур, наиболее близких друг другу, действует на французского зрителя автоматически.

Сегодня мы устроились в кинотеатре поудобнее и после просмотра фронтовых киножурналов, во время которых у публики обычно обостряются простуда и кашель, а при виде отдельных «личностей» начинается прямо коклюш и такой хрип, что все харкают, погрузились в эпоху Наполеона III. Фильм хороший, интересный, но на самом интересном моменте зажегся свет, воздушная тревога. Прилетели англичане. Все стали выходить, задерживаясь, дискутируя с билетершами и шутя. Но когда выяснилось, что билеты следует спрятать и завтра можно прийти на продолжение с теми же билетами, толпа спокойно разошлась. На светлых, посеребренных светом луны улицах тишина и спокойствие. Ночь для любви и для авианалета идеальная. И завтра мы идем на продолжение. Пусть кто-нибудь мне скажет, что жизнь не прекрасна.

##### 27.3.1942

Процесс в Риоме провалился окончательно. Результат был совершенно другим, чем предполагалось. Ничего не поделать, они не учились в Москве. Оккупанты сходят с ума. Сегодня уже открыто спрашивают: si c’est un procès de la France ou un procès français[524]. А из этого процесса следует, что Даладье и Гамелен были героями и людьми чести. Хотя и знали, что Франция не готова, объявили войну, чтобы сдержать слово и соблюсти союзные договоры. Теперь уже во всеуслышание говорят, что процесс прекратят. Все равно, так или иначе — вранье. Однако отдельные показания свидетелей интересны. Один полковник со всем французским темпераментом охарактеризовал французскую армию 1940 года как un troupeau et non les troupes[525]. Обыкновенное наступление без оружия, поскольку оружие осталось в тылу и не успело дойти до линии фронта. Кое-какая правда там прозвучала, и будет жаль, если закончится эта оперетта.

##### 29.3.1942

Ночью с 27 на 28 марта англичане напали на Сен-Назер по всем правилам десантного искусства. À la Зебрюгге времен предыдущей войны. Они даже высадились на берег, несколько часов сражались, вошли в город, уничтожили портовые сооружения для подводных лодок, закрепили знамя на мэрии и отправились обратно в Англию. Сенсация. На эту тему появилась тысяча сплетен. Ясно одно, что население Сен-Назера помогало англичанам и что теперь на весь Сен-Назер наложат серьезные штрафные санкции. А в газетах пишут, что Сен-Назер доказал, что французские берега sont inexpugnables[526]. Совершенно верно.

##### 4.4.1942

Второго и третьего апреля два раза подряд тяжелые бомбардировки. Где-то под Парижем слышен страшный взрыв бомб, гремит зенитная артиллерия, англичане летают над Парижем и жужжат, как бешеные осы, а по крышам звенят осколки снарядов. На этот раз они стерли в порошок предприятия «Матфорда» в Пуасси в дальних пригородах Парижа.

##### 5.4.1942

Пасха. Мы сидим дома и по-праздничному объедаемся. Мадам П. уехала в Бретань, и у нас спокойствие. Сегодня мы идем к Лёле, завтра небольшой прием у нас, это значит, что к нам придут Лёля и Янка. Это уже четвертая Пасха в Париже. Я сижу в кресле и в четвертый раз в жизни пытаюсь прочитать целиком «Войну и мир» Толстого.

(Четыре часа утра, с 5 на 6 апреля.)

Тревога. Прилетели англичане. Уже полчаса сплошной непрерывный грохот. Глухие звуки, доносящиеся издалека, низкие и тяжелые, как гром, — это серия бомб. Короткие и быстрые, отрывистые — это «FlaK»{53}. В моменты тишины слышно жужжание самолетов, иногда пролетающих над нами. В гостинице никто не спит, но и не торопится в подвал или в метро. Слышен только непрерывный стук туалетных дверей. Такая стрельба отлично улучшает пищеварение. Во время праздников это и полезно. Наша соседка за стеной при каждом приближении залпов кричит «ай» и держит мощную противолюбовную защиту, тараторя в темпе 20-миллиметрового пулемета. Морис, используя налет англичан, сразу налетает на свою Джейн. Он, помимо приема пищи, постоянно и в любое время совершает налеты. Она без устали кричит ça me fait mal[527] и уступает.

Почти пять часов, все утихло. Лунная ночь, так светло, что можно читать. Они возвращаются и делают все, как надо. Опять сплошной непрерывный грохот. Париж обставлен «флаками», поумнели после налета на «Рено». По мере того как пролетают англичане, где-то далеко отзываются орудия и потом бухают по очереди. Как на охоте на уток. Бася открыла одно окно и сказала: «Евреи и масоны улетели, можно спать».

##### 6.4.1942

Разбомбили предприятия «Гном-Рон» в Женвилье и «Гудрич» в Коломбе. Теперь все говорят, что англичане и американцы высадятся в этом году во Франции. Если не высадятся, в любом случае в диверсиях они знают толк.

##### 9.4.1942

Еду я сегодня на велосипеде по улице Сент-Оноре и уже готовлюсь пересечь Рю-де-ля-Пэ, как прямо мне под колеса бросается феноменально элегантная дама. Я затормозил так внезапно, что меня подбросило. Смотрю. Жаклин Делубэк{54} во всей красе. Прекрасные ножки в туфельках на сверхвысоких каблуках, пепельно-серый костюм с длинным жакетом (и пепельно-серый, и длинный — последний крик моды), на голове бледно-зеленый шелковый тюрбан, искусно и высоко задрапированный — настоящее произведение искусства. Но на пустой и обедневшей Рю-де-ля-Пэ эта красивая и нарядная женщина выглядела немного нелепо. Как одинокий золотой зуб в пустой челюсти.

##### 10.4.1942

Я не могу. Жена Толстого обладала поистине железным здоровьем. Семь раз переписала то, что я не могу прочитать ни одного раза. «Война и мир», безусловно, прекрасное произведение, но я не могу. Не могу проглотить ничего русского. Стыдно признаться, но внутри меня такая фундаментальная антирусская настроенность, если можно так выразиться, что не лезет в горло. Отталкивает меня. Успокаивает лишь факт, что, когда Джозефа Конрада спросили, читал ли он «Войну и мир», он буркнул что-то невразумительное, из чего можно было понять, что «в переводе», хотя он хорошо знал русский язык. Так вот, я не могу ни в оригинале, ни в переводе. Чуждость, полная чуждость, отвратительная чуждость, граничащая с комплексом.

Размышляя в одном месте «Войны и мира» о причинах войны, Толстой приходит к выводу, может быть, очень «восточному», но, вероятно, самому верному. Он говорит, что война должна была начаться, потому что она похожа на зрелое яблоко, которое в определенный момент падает на землю. Ботаник считает, что оно должно было упасть, потому что созрело. Что падение произошло в результате высыхания черешка. Физик скажет, что это падение было вызвано, с одной стороны, земным притяжением, а с другой стороны, колебанием веток под воздействием ветра. Кто-нибудь скажет, что это желающий полакомиться мальчик сбил его камнем. И все будут правы. Но в конце концов яблоко упало, потому что должно было упасть, независимо от внешних причин, которых могут быть тысячи и каждая из которых, безусловно, способствовала падению, но в целом не была его причиной. Ибо на факт падения повлияло всё, повлияло созревание и неизбежное следствие этого в принципе неуловимого процесса.

Когда я думаю о войне, у меня складывается впечатление, что главной причиной был ненасытный и глупый, недоразвитый мальчик-Гитлер, сбивший яблоко камнем. Созревание созреванием, неуловимые процессы и т. д. — но личное решение, решение одного человека сыграло главную роль. Может, даже в большей степени, чем в случае с Наполеоном. Приведет ли эта война в результате не только к экономии распределения и потребления, но и к экономии ЧЕЛОВЕКА? К созданию системы целого, а не части или фрагмента? Ведь в этом прежде всего заключается «созревание» в современном мире, подобные вещи играют роль камней у желающих полакомиться мальчиков (горе-реформаторов мира), исчадий ада, гипнотизирующих полуинтеллигентное человечество Буваров и Пекюше{55}, записных мудрецов. Если победоносный англосаксонский мир опять зациклится на эгоистичных половинчатых мерах, если, встав на защиту своего мира и «чувства жизни» (согласно Фробениусу, культура — это чувство жизни), он сделал это не для того, чтобы создать что-то новое и великое, более человечное и яркое, чем его противники (культурно Россия ЯВЛЯЕТСЯ противником англосаксонского «чувства жизни»), и если он вернется к полумерам, через пятнадцать лет будет новая бойня, еще хуже. Тогда яблоко действительно созреет, и «должна будет» начаться война.

##### 11.4.1942

Лаваль находится в Виши и ведет переговоры с Петеном. Немцы вроде бы хотят навязать его правительству, чтобы с его помощью выжать из Франции как можно больше. Одновременно другие предатели (Дорио{56}, Деа{57} и прочие) ездят с лекциями и пишут в газетах, что пробил последний час: Франция должна выбирать либо сотрудничество с немцами, либо отклонить единственный шанс на спасение. Чудовищное возмущение. Общественное мнение считает Лаваля предателем и ждет, что получится из переговоров в Виши. Снова говорят о том, что немцы потребуют мобилизацию, флот и так далее. Парижское радио захлебывается от идей по сотрудничеству с немцами. Еще никогда раньше не было столько шума на эту тему. Похоже, немцы очень заинтересованы во Франции.

Солнечное, весеннее воскресенье. Мы пошли в Люксембургский сад и, усевшись в креслах, просто сидели. В последнее время я придаю невероятное значение таким вещам, как «просто сидеть», «просто ходить», «просто есть» и «просто с…». Неизвестно, сможет ли в будущем мире человек позволить себе какое-нибудь «просто». Свобода… Я почти физически чувствую, как с каждым днем уменьшается ее территория, как уменьшается эта peau de chagrin{58}. Что-то исчезает, например нравственность. Действительно, de chagrin. Сегодня это главная проблема всех искателей абсолюта, абсолютного счастья, абсолютного равенства. Рядом с нами сидела пара хорошо одетых стариков, представителей «лучшей» сферы, и она читала ему вслух. «L’histoire de l’Armée Allemande»[528] Жака Бенуа-Мешена{59}. Одна из модных в последнее время книг в интеллектуальных кругах Парижа. Впрочем, действительно отличная, я прочитал ее на одном дыхании. С противоположной стороны долетал плеск фонтана, сбоку доносился монотонный голос пожилой женщины, читающей книгу с прекрасным выговором, французский язык должен отстояться в семье, как вино в подвале; время от времени перед носом проносился воробей, выживающий без карточек и очередей, хруст гравия под ногами проходящих… я закрыл глаза и наслаждался чувством расслабленности, покоя и умиротворенности. Вытянувшись в кресле, я почувствовал себя настолько расслабленным, что мне казалось, будто я головой касаюсь бульвара Сен-Мишель, а ногами упираюсь в улицу Флерюс на другой стороне сада.

И думал. Я думал, что раз создаются заповедники для животных, национальные парки, раз заботятся о том, чтобы хотя бы на ограниченных территориях не исчезли зубры, медведи, олени, то самое время подумать о создании заповедников для свободных людей, заповедников свободы. Человек, который действительно хочет быть свободным, который действительно любит самое неуклюжее из всех творений — свободу, становится так же редок, как зубр или олень. Его отстреливают без ограничений с помощью все более совершенного оружия или заключают в современных заповедниках и национальных парках, называемых концентрационными лагерями. Его уничтожают на каждом шагу — во имя свободы. Это, быть может, лучшая шутка из всех. Иногда мне кажется, что ситуация со свободой стала сильно ухудшаться с момента, когда ее начали фабриковать на все лады, когда кто попало на тысячах нелегальных водочных заводах начал гнать этот замечательный напиток абы как, лишь бы побольше. И вышла «сивуха», ужасный самогон, которым опаивают миллионы, внушая им, что это «то самое». Спроси человека XX века на улице, как он представляет себе свободу. Он начнет так: «Сначала нужно ликвидировать и уничтожить, закрыть и обезвредить…» Каждая свободолюбивая программа начинается сегодня с преступления и виселицы, с мест содержания под стражей и отстреливания определенного класса человеческих млекопитающих. И всё в порядке, все логично. Более того: понятно и правильно. А потом будет свобода. Какая, черт возьми? Свобода чья? Рабов «свободы», каторжников на галерах. Только в воскресенье можно будет поср… «просто», а не за партию, за счастье «свободных» будущих поколений, за родину, за мать и за мать ее свободу.

Спустя примерно час мы пошли дальше, прошли весь сад и зашли на так называемое мороженое в одно из кафе на площади рядом с обсерваторией. А потом долгая прогулка по бульвару Монпарнас, по улице Ренн до Сен-Жермен-де-Пре. Солнце, тепло, перед воротами домов, из которых тянет еще зимним холодом, сидят консьержки и вяжут. У их ног резвятся кошки, как мягкие клубки, и кое-где качаются на ручках окон клетки с птицами. Я смотрю на них и думаю, что человек, чтобы чувствовать себя свободным, должен видеть что-то закрытое. По контрасту с птицей в клетке люди чувствуют себя свободными. По контрасту с миллионами людей, гниющих сегодня в немецких и советских лагерях, я чувствую себя свободным. По контрасту человеку можно внушить, что г… — это икра. Все принятие жизни происходит сегодня среди миллионов людей на контрасте. На контрасте можно сделать с человеком все, что угодно, так оно и происходит. Контраст — самое современное оружие всех современных идеологий, самый совершенный инструмент. Отнимите свободу у одного из десяти, казните каждого десятого, и тогда остальные девять будут чувствовать себя свободными и благословлять жизнь. Совершенно искренне. Они позволят себя искромсать или посадить в тюрьму.

Польские сообщения из Лондона. Нельзя ворчать в этой ситуации (контраст на контрасте), но кровь закипает. Ничему не научились. Диктор, говоря о морских сражениях, ничего не знает и не отличает линкор от крейсера, а эсминец от миноносца. Новости такие, что из них ничего нельзя понять, делаются они дилетантской министерской шушерой, которая понятия не имеет о реальности. Подробности о польских силах (я бы назвал это скорее польскими слабостями; армия, войско — это польские слабости) иногда можно узнать из английских новостей и даже французских, не говоря уже о ситуации в целом, но не из наших. У нас печатают фрагменты спектаклей, религиозные проповеди и т. п. чушь и шмонцесы{60} вместо кратких и умных обзоров. Польшу, конечно, подадут нам на блюде, с соусом и гарниром, раз кому-то так захотелось. Патриотический плач, рыдания, охи-вздохи. В Польше действительно страдают (не для вида, как во Франции, где страдают только те, кто действительно хочет страдать), а эти передают слезливые религиозные проповеди и стерилизованную информацию о том, что, например, Фальтер{61} от имени Польши принимал участие в экономической конференции в Вашингтоне, где решались судьбы мира после войны. Хорош советник по делам послевоенного устройства. Плакать хочется. Им в Польше даже такой дешевки не хватило. Но мы любим поплакать задешево.

##### 14.4.1942

Напряжение в Виши достигло своего апогея. Когда я пришел утром на работу, все перешептывались, что Петен сбежал в Африку с частью правительства, что остался Лаваль и Франция будет полностью сдана немцам. Nous serons comme la Pologne…[529] Я не мог в это поверить. Как это? Петен в конце концов решился пере-стать заниматься политикой de leur petit bonheur[530], он, который для этого petit bonheur[531] подписал перемирие, вместо того чтобы сразу бежать в Африку и там создать свободную Францию? Французы в ужасе. Что теперь будет? Конечно, они хотят свободы, не хотят немцев, но не дай боже пожертвовать хоть толикой своего petit bonheur. Пусть другие все за них сделают, они уже достаточно сделали для человечества. Они хотят работать толь-ко в дневную смену. Я ходил пьяный от радости. Сколько забот у немцев в связи с побегом Петена… К сожалению, вечером стало известно, что Лаваль договорился со стариком, вошел в правительство et tout s’est arrangé très bien[532]. Это самое главное. Французы уже привыкли, каждый как-то устроился, расположился, постелил, устроил свою sa petite vie[533], вместе с субботой и воскресеньем, а тут чуть все не полетело к черту. Но, слава Господу Богу, heureusement, parce que, pensez-vous… on souffre déjà assez et encore… rendez-vous compte seulement qu’est-ce que ça serait…[534] Меня тошнит.

##### 16.4.1942

Днем мы встречаемся с господином П. на вокзале Монпарнас и ждем госпожу П. Она возвращается из Бретани с провизией, и мы, поделив чемоданы, должны облегчить ей контроль и «octroi»{62}. Впервые после бегства из Парижа я оказался здесь, хожу по платформе и вспоминаю ад июня 1940 года. Что здесь творилось… Сейчас светит солнце, тихо, а вокзал Монпарнас напоминает станцию, «что в Мордобойском повете»{63}. Вся Франция, вся Европа сегодня — «Мордобойский повет». От Волги до Пиренеев бьют по морде. Господин П. пытается soutenir la conversation[535], который не клеится, и произносит сотни слов и десятки мыслей, представляющие собой обычную болтовню, не более того. По перрону бродят носильщики в светло-голубой форме, они лениво толкают тележки и курят трубки, сплевывая тонкие струйки слюны на рельсы. Поезд, конечно, опаздывает, как и все поезда в настоящее время. Наконец он прибывает, и начинается шум. В одном из окон мы видим госпожу П. в берете набекрень, она подзывает нас движениями костлявых рук. Со всем англосаксонским презрением к другим народам она отодвинула порцию «этих французов» от окна и начала подавать чемоданы, споря с конкурентами на диалекте, так мало напоминающем английский и еще меньше французский. Она наклонилась ко мне и шепотом, слышным, наверное, даже на Монмартре, многозначительно сказала: «Fet attenszn, se plejn def…», что на языке Ротондо-Ротонди означало: «Осторожно — яйца». Движениями напоминая старого гвардейского гренадера, она наконец вышла из вагона, и после шумных приветствий мы направились к выходу. Все шли нагруженные, в сопровождении владельцев чемоданов. Проходим через нестрогий контроль и идем прямо в контору «octroi». Здесь уже длинная очередь. Все декларируют скромную дюжину яиц и фунт масла (разрешенного для провоза в транспорте), хотя везут пять или шесть, бекон, мясо — целый продуктовый магазин. Госпожа П. привезла семьсот яиц и множество других вещей. Я гнусь под тяжестью двух чемоданов. Два года поста делают свое дело, и сегодня я уже не в состоянии жонглировать тяжестями, как раньше. Мне стыдно в этом признаться, и я делаю нечеловеческие усилия, чтобы как-то донести их до метро. В любом случае после прихода домой рук я не чувствую. Зато замечательный ужин. Омлет из n-ного количества яиц. Госпожа П. рассказывает о Бретани, о самом патриотическом, то есть проанглийском, уголке Франции. Скоро настоящий патриотизм будет заключаться в том, чтобы быть за русских, американцев или англичан. А чтобы сохранить хоть немного свою национальность, вам придется целиком и безапелляционно принять какую-нибудь другую. Население в Бретани живет ожиданием. Госпоже П. (благодаря акценту) на фермах давали все, что она хотела. Каждую ночь слышны звуки бомбежки, зарево окрашивает небо в красный цвет. Бретонцы играют с немцами в прятки и прячут все, что можно. У них еще сохранились традиции шуанов, сохранилась более достойная позиция, чем в остальной Франции. «On était trop heureux»[536], говорят сегодня те, кто действительно отдает себе отчет в том, что случилось. В целом вся Франция как вокзал Монпарнас перед прибытием поезда: она ждет поезд с продуктами и — со свободой.

##### 18.4.1942

Лаваль создал новое правительство из своих соратников или убежденных коллаборационистов. Eine kleine aber nette Gesellschaft[537]. Петен остался chef d’Etat[538], Дарлан{64} стал главой вооруженных сил: сухопутных, морских и воздушных. И все вместе они собираются возродить Францию по всем правилам искусства национал-социализма. Большие плакаты в стиле das III Reich пропагандируют рождаемость (при отсутствии развлечений и других противозачаточных средств это может получиться), молодежь с песнями марширует по улицам, везде пишут Empire Français[539], а не la France — одним словом, чем больше они теряют колоний, тем больше говорят об Empire. Между тем Empire отдала Индокитай японцам; в Сирии англичане; Таити и другие острова вместе с Мартиникой контролируют американцы, а англичане в ближайшее время займут Мадагаскар. И что останется от Empire? Но оперетта продолжается.

##### 21.4.1942

Англичане осуществили удачную диверсию в тылу. Сегодня Лондон объявил, что немцы перебросили определенную часть сил с востока во Францию и верховное командование этими силами поручено фон Рундштедту{65}. И правда, вот уже несколько дней в Париже снова полно немцев. Они вернулись в лучшие отели, а места для парковки автомобилей с табличками Nur für deutsche Wagen[540] вновь заполнились, хотя несколько месяцев пустовали. Иногда с большим треском и грохотом по городу проезжает взвод танков «Рено», и ходят слухи, что в Париже строят оборонительные укрепления. Но это слухи. А все консьержки говорят, что англичане наверняка нападут на Мадагаскар, и что-то в этом есть. Не стоит недооценивать сведения консьержек, они всегда знают лучше. Свойством великих и секретных военных и наступательных приготовлений так называемых демократий является то, что все знают о них за два месяца. А консьержки за три.

##### 27.4.1942

Гитлер выступил с речью. Немного иной, чем обычно. Лондон, комментируя ее, остроумно сказал: «Мы ждали, против кого Гитлер начнет весеннее наступление, против Англии или против России, а он начал его против собственного народа». Выступление было очень резким. Такое впечатление, что после двух с половиной лет войны что-то начало портиться в самой Германии, наступили усталость и безразличие, а в отдельных случаях даже люди на руководящих должностях начали вырываться из тисков железной дисциплины. И фюрер потребовал от рейхстага абсолютной власти. Возможно, сейчас он сможет послать туда, откуда не возвращаются, Кейтеля и всех своих маршалов. Он — властелин жизни и смерти любого, что наглядно и недвусмысленно подтвердил Герман Геринг в своей заключительной речи на заседании рейхстага. Как и положено двадцатому веку. Tout va pour le mieux dans ce meilleur des mondes[541].

##### 28.4.1942

Впечатление от речи Гитлера огромное. Лондон без конца ее обсуждает на всех языках и во всех радиопередачах. Одним словом, еще немного, и мы победим. То же самое в Париже: все говорят, что дела плохи, что в Германии что-то рушится и что уже скоро… Близорукость. Конечно, я никому об этом не говорю, меня приняли бы за плохого поляка, но все постоянно совершают одну ошибку. Одну и ту же: недооценивают немецкую силу, безусловно уже значительно ослабленную, но все еще довольно мощную. Никто не принимает во внимание возможность завершения войны с помощью совершенно иного оружия, чем то, с которого она началась, никто не принимает во внимание новые технологии и изобретения. Что готовит Германия? Двигатель внутреннего сгорания, в сущности, такой же музейный экспонат, что и поршневой паровой двигатель, замененный повсюду паровой турбиной, неизмеримо увеличивающей количество оборотов в минуту. Уже за несколько лет до войны Опель проводил эксперименты с использованием ракетных двигателей, Германия всегда первенствовала в технике. Переоцениваются возможности Англии, практически никакие по сравнению с Америкой, которая только сейчас заканчивает испытание опытных образцов и запускает промышленность на полную мощность. У британцев и американцев еще даже сметы не сделаны, плюс Россия! Если бы не Россия, я правда не знаю, кто бил бы и трепал немцев. И за это нужно будет дорого заплатить. До сих пор ничего не слышно о великом немецком наступлении, которое все ждут с тревогой. Справятся немцы или им придется зимовать во второй раз? Однако в воздухе витает надежда, что в этом году война точно закончится. Есть и те, кто уже заранее радуется.

##### 30.4.1942

«Mémoires du Général Comte de Marbot»[542] великолепны. Несмотря ни на что, сколько джентльменства во взаимном убийстве. Английский способ ведения боя до сегодняшнего дня не изменился. Действия Веллингтона в Португалии — погрузка на корабли и отступление, когда французы атакуют, и высадка на побережье и наступление, когда французы добровольно отступают. При всем этом только португальцы по-настоящему сражаются и гибнут за англичан. По сути, боевые действия англичан в Португалии заключались в том, что рядом с марширующим корпусом маршала Массены{66} всегда находилось несколько английских офицеров, которые верхом на лошадях подъезжали очень близко, вытаскивали из кармана записную книжку и с расстояния в несколько сотен шагов подсчитывали и отмечали состояние корпуса. Их невозможно было поймать, потому что они ездили на чистокровных верховых лошадях, которых обычные лошади французской кавалерии догнать не могли. Все действия в Египте до сих пор — это веллингтоновские марши назад и вперед во главе почти исключительно иностранных подразделений.

##### 3.5.1942

Несколько дней назад мне случайно удалось купить дамский велосипед. Сегодня утром мы пошли в Венсенский лес на первый урок. Обдуваемый легким ветерком солнечный весенний день. После того как я пятнадцать минут поддерживал Басю, она начала ездить сама, через час научилась самостоятельно садиться и слезать с велосипеда. Мы сели на солнце. Потом я поехал домой, взял хлеб, сыр, вино и вернулся в лес. Мы ели, прижавшись друг к другу, ветер стал холодным, а потом мы вместе катались по аллеям и дорожкам. И были очень счастливы.

##### 4.5.1942

Теперь я скупаю самые разные запчасти для велосипеда, хочу обновить колымагу Баси. Нигде ничего не достать, нужно постараться, чтобы хоть что-нибудь найти. Сегодня заехал в один велосипедный магазин около «Порт-де-Версаль». В магазине было двое немецких солдат, один старый, второй, лет девятнадцати или двадцати. Они покупали электрический фонарик. Получалось это у них с трудом, они с французом не понимали друг друга, и когда продавец стал объяснять им, что лампочку он не продаст, потому что ее нет, они абсолютно не могли понять, о чем идет речь, и настойчиво требовали лампочку, не желая покидать магазин. Хотя я никогда этого не делаю, сегодня я спешил и решил положить конец этому бесконечному недоразумению. Я сказал им по-немецки, о чем идет речь, объяснил, что лампочек для их типа фонариков нет, но если они купят фонарик французского производства, то у них будут и фонарик, и запасные части. Они очень обрадовались, сразу купили самый дорогой фонарик, француз стал любезничать со мной, а они завели со мной разговор. Почему я так хорошо говорю по-немецки, я ведь не француз? Я поляк из Кракова, но родился в Винер-Нойштадте. Оба аж подпрыгнули. Старший обрадовался, схватил меня за руку и кричит: Dann sind Sie mein Landsmann. Ich bin ja auch aus Wiener-Neustadt und der Junge ist aus Baden[543].

Ей-богу, земляки. Стали говорить со мной про Вену, спросили, как я оказался во Франции, был ли в армии. Я говорю, что нет. Na, na sollen Sie glücklich sein…[544] Беседа становится все более откровенной, они спрашивают меня, не притесняют ли во Франции поляков. Я говорю, что пока нет, но, наверное, вы знаете, что происходит в Польше. «Ja — das ist ganz einfach schamlos[545], а вы думаете, в Австрии лучше? Все должны работать, даже немощных гонят на работу, его мать вынуждена работать, хотя она еле ходит, а он в армии. Schauen Sie sich das an…[546]» Он снимает пилотку и показывает мне свою седую голову. Ему 54 года. Он начинает ругать войну, Гитлера, всё. Und denken Sie wie viel das kostet, diese verrückte Spielerei… und wozu, warum… weil der sogenannte Führer von Anfang an ein Idiot wurde…[547] Я подмигиваю и, не желая вдаваться в дальнейшую дискуссию, быстро прощаюсь. Они на самом деле растроганы, тепло прощаются со мной. Я тоже.

После ужина едем кататься на велосипедах по благоухающим молодой зеленью аллеям, засыпающим в тишине подходящего к концу дня по немецкому времени.

Уже май, а немцы все еще тянут с наступлением. Великим и решающим.

##### 5.5.1942

Утром атмосфера напряженная, чехарда слухов и комментариев. Англичане напали на Мадагаскар, десант в Диего-Суаресе. Это значит, что консьержки были правы. В вечерних газетах появились официальные сообщения о «трусливом покушении англичан на французскую недвижимость и о героической обороне гарнизона порта Диего-Суарес». Хотя бы так. Я уже опасался, что французы отдадут его японцам.

##### 10.5.1942

Утром мы поехали на Марну. День теплый и солнечный, над Марной движение, как на набережной в Каннах. Работают все пункты проката лодок, байдарок, парусных лодок и каноэ, в прибрежных бистро и guinguettes[548] движение и шум, смешанный с граммофонной музыкой, на террасах и на дороге полно женщин и девушек в шортах, мужчин в белых брюках и толпы велосипедистов, едущих в обе стороны. Смех, пение, возгласы. Как в старые добрые времена. Мы поехали далеко по берегу реки Марны, сели напротив каких-то холмов и плотной массы зелени, темной, как на пейзажах Курбе, и опять нам было хорошо.

Потом мы возвращались, проезжая по маленьким пригородным городкам, таким провинциальным, будто они находились в сотнях километров от Парижа. Здесь отдыхается лучше, чем где-либо еще. Во Франции, даже в самом Париже, в воздухе нет нервозности. Воскресенье — это воскресенье, которое каждый пытается использовать как может, не заботясь о других. Хочешь жить, дай жить другим, и они дадут жить тебе.

Вечером Черчилль выступал с речью. Как обычно, оптимистичной, и только предостерег немцев от использования газов. В последнее время много говорится о газах, и может сложиться впечатление, что немцы захотят их использовать. Кроме того, он сказал, что в 1940 году положение Англии было критическим, но, конечно, с тех пор многое изменилось, что будет то, будет се, развернутые сметы, в которых на первом месте Америка, позволяющая японцам тем временем отбирать у нее все, что им нравится. Но нужно верить.

##### 11.5.1942

Мой С., которому в январе в Санлисе присудили штраф, уже подал заявление о его аннулировании. Теперь снова в его полицейский участок пришли запрос и enquête[549]. Комиссариат прислал ему повестку, я был там с ним, и дело снова уплыло в тихий океан французской бюрократии. Поплавает два-три месяца и вернется, а потом я опять отправлю ее в очередное дальнее плавание.

После похода в полицейский участок мы бродили в окрестностях площади Клиши и наконец сели в бистро на самой площади. Время предвечернее, суета, за столиками полно молоденьких девушек в ожидании клиентов. Рядом с нами села одна такая в возрасте, сильно накрашенная. Не знаю, есть ли что-либо более отвратительное и одновременно достойное жалости, чем проститутка на закате ее карьеры. В лице, во всей фигуре чувствуются износ, помятость и усталость. И еще более страшной ее делают толстый слой помады, яркий наряд и мрачная улыбка. Видно, с каким трудом и отчаянием она цепляется за то, что было, цепляется за свое прошлое, желая превратить его в настоящее. На какую-то долю секунды в моей голове промелькнула мысль: «Это Франция». Потом мне стало стыдно, и я пытался разглядеть в ней только то, чем она была. Шикнула на официанта, и тот поставил перед ней пустой стакан, взятый с другого стола. Она сможет так сидеть час и два, пока кто-нибудь не подмигнет ей или присядет, заплатит официанту за аперитив, который она не пила, официант положит всю сумму в карман и поставит новый стакан. А потом они отправятся в одну из бесчисленных гостиниц на улицах Био, Лемерсье или Нолле. А может, никто сегодня не захочет… так, на всякий случай, улыбается мне, щурит блестящие глаза и моргает шипами накладных ресниц. Она без чулок, голые, дряблые и неокрашенные{67} ноги — цвета отварной рыбы. В натянутый над террасой полотняный тент начал барабанить теплый весенний дождь, и стало темно. Зажглись красные огни. А мы потягивали сахариновый «Гренаш».

##### 12.5.1942

Немцы начали наступление на Керчь. Очевидно продвигаются вперед.

##### 14.5.1942

Немцы провозглашают победу и взятие Керчи, Тимошенко начинает наступление под Харьковом. Вечером мы возвращались из города на метро, в переполненном вагоне кто-то распылил порошок для чихания. Все начали ужасно чихать и смеяться над тремя немецкими солдатами, подскакивающими в приступах чихания. Кто-то в глубине вагона крикнул: «Надевайте ваши маски, газовая атака». Они, чихая, вышли на ближайшей остановке. А весь вагон содрогался от смеха, раскачиваясь в общем и добродушно-злорадном смехе.

##### 20.5.1942

Под Харьковом мясорубка, но ни те ни другие не продвинулись вперед. Немцы утверждают, что это самая большая битва в истории мира и предыдущих войн, и они ее выиграют, Москва говорит, что не проиграет ее. А англичане наблюдают и много говорят по радио.

Иногда мне кажется, что я слишком счастлив и что за это нужно будет заплатить. И тогда я тихонько декламирую «Der Ring des Polikrates»{68}. Но не заканчиваю, слишком мрачно. Предпочитаю прошептать по-французски: Qu’est-ce que tu veux — c’est la vie. Quand ça va bien, il faut en profiter et c’est tout[550].

Погода испортилась, и мы сидим дома. Читаю Жака Бенвиля{69}. «Историю двух народов».

##### 26.5.1942

Рихард Дарре, министр продовольствия Третьего рейха, подал в отставку. Фюрер дал ему бессрочный отпуск.

##### 30.5.1942

Шумная ночь. Англичане утюжили сегодня ночью Коломб и Женвилье под Парижем.

##### 31.5.1942

Сенсация. Тысяча английских самолетов бомбили Кельн и рурский бассейн. Немцы жалуются, что даже собор повредили, а человек, услышав такие новости, радуется и жалеет, что собор не разнесли в пух и прах. Это лучшее доказательство того, до какой степени «Grossdeutschland»[551] умеет делать из нас культурных людей. Когда я вижу в кино художественные киножурналы, показывающие красоту Регенсбурга или другого немецкого города, задремавшего в тишине готики (очень много таких киножурналов в последнее время), единственное живое чувство вызывает у меня мысль, как было бы здорово, если бы все это превратилось в пыль, а на развалинах танцевали казаки, пьяные от echt kölnisches Wasser 4711[552]. И только мысль, что это запросто может случиться, но на наших собственных руинах, немного отрезвляет меня.

Русские сказали, что еще две-три такие победы, как под Харьковом, и конец войне. А в Париже весна. И поскольку все сложнее что-то достать, еще никогда не было столько шикарных и модно одетых женщин и столько новых велосипедов, которые тоже стали модными. Перед кинотеатрами очереди, в кафе полно посетителей, цены все выше, но все живут и у всех откуда-то есть деньги. Ну и конечно, в этом году закончится война. Допустим…

##### 1.6.1942

В «Ле Матэн» от 21.5.1942, в небольшой статье под названием «Les visées soviétiques en Europe», пишут: «…les Soviets désiraient occuper Trondheim, Bergen et Narvik avec leur hinterland»[553]. Французский язык неимоверно обогащается в последнее время. Наряду со словами le Führer, la Wehrmacht, la Luftwaffe, un ausweis, la Kommandantur, le Militärbefehlshaber, теперь появился hinterland{70}.

Кроме того, сегодня объявили, что с 8 июня евреи на территории всей оккупированной Франции должны носить на левой груди желтые звезды. Звезды они получат в своих полицейских участках, за что у них снимут по два пункта с текстильных карточек. Эти два пункта с текстильных карточек привели меня в состояние, граничащее с бешенством. Французы сочувственно улыбаются. Похоже, они совсем свихнулись, если, нуждаясь во французах и желая заставить их сотрудничать, выпускают подобного рода указы и красуются таким образом перед народом, который, несмотря ни на что, издал Декларацию прав человека и до сегодняшнего дня ею руководствуется. Ужасно, отвратительно и безнадежно.

##### 2.6.1942

Письмо от Ханки, правдивое, без цензуры. Слишком правдивое. Я читаю его без остановки, и мне стыдно, что я мог заполнить пять тетрадей абсолютной ерундой. Здесь два года идиллии, там два года того, что вообще нельзя назвать жизнью. Такого письма достаточно. Я перевел его на французский и показываю французам, которым доверяю, с кратким комментарием.

##### 5.6.1942

Большой шум из-за Ливии, где немцы снова начали наступление, и из-за убийства Гейдриха{71} в Чехословакии. Великая битва в Харькове закончилась вничью. В Виши правит Лаваль, и процесс в Риоме приказал долго жить.

##### 7.6.1942

Все-таки при Франце Иосифе было «лучче».

##### 8.6.1942

Последняя сенсация: лондонское радио предписывает французскому населению, проживающему на побережье, покинуть зону от севера до Пиренеев. Они громко заявляют, что высадятся там. Французы радуются, все только и говорят об англо-американском десанте, о втором фронте и о том, как будут танцевать с «Томми» 14 июля под звуки «Tipperary»{72}. А ведь это хорошо срежиссированная комедия, чтобы пощекотать немцев. Да, они высадятся, когда немцев там уже не будет. Ну а чего бы не поиздеваться и не повалять дурака?

##### 9.6.1942

В связи с высадкой англичан у французов, однако, возникает проблема. Куда в таком случае ехать на отдых? Половина Парижа отправляется на лето в Бретань, там больше всего масла, яиц и молока, а англичане начинают совершенно серьезно пугать. У одной из моих сотрудниц, еще вчера заядлой патриотки, то есть она за англичан, особы «верующей», как теперь говорят о людях, слушающих лондонское радио, и «практикующей», то есть у которой радио ловит короткие волны, чуть не случился приступ бешенства. Хорошенькое дело! Она через десять дней собирается в Бретань, justement sur la côte[554], а тут придется менять планы. И все, что она вчера говорила о немцах, поджав губы, сегодня она говорит об англичанах. Ces Anglais — qu’ils nous foutent la paix — au moins pendant la période des vacances[555]. Вторая сенсация: немецкие беженцы в Париже. Говорят, что после бомбардировки Кельна в Париж прибыло большое количество немецких беженцев.

Евреи с сегодняшнего дня носят желтые звезды с черной, стилизованной в форме еврейских букв надписью «JUIF»[556]. Я стараюсь их не замечать, потому что мне стыдно. Но как мало людей понимает, до какой дикости дошли мы, БЕЛЫЕ ЛЮДИ. Мне стыдно за всю расу, замечательную расу, построившую современный мир, придумавшую технику, приручившую природу, победившую столько болезней, зачем? Чтобы в 1942 году принудить собратьев, свой, может быть, самый ценный элемент, свои дрожжи, носить унизительные знаки, как прокаженные в Средние века. Если бы у меня была кожа другого цвета, я бы потерял все уважение к белым. Когда-нибудь, возможно, придется заплатить высокую цену за эти забавы безумцев. Цену нашего существования. Наша техника и наша дикость будут использованы для нашего же уничтожения.

##### 11.6.1942

Немцы повторяют наступление под Харьковом и начинают осаду Севастополя. Битва за нефть на Кавказе началась. Интересно, как долго русские смогут защищать Севастополь. В Ливии все хуже и хуже. Роммель{73} подталкивает англичан. Это бесконечные прогулки по берегу моря. Время летит так быстро, что голова идет кругом. Когда закончится эта война? Вопрос, которым задаются миллионы людей, стал игрушкой в руках судьбы, нечистых сил.

Как мы все ужасно отупели. Только иногда, когда можно спокойно подумать, волосы встают дыбом. Ведь никогда в истории мира не были настолько попраны элементарные принципы права, не убивалось все, что хоть как-то связано со справедливостью и гуманизмом, с человеком и его духом. Во что превратился мир? В сборище существ, все более теряющих то, что можно назвать внутренней жизнью и культурой духа. Жизнь стала поверхностной в своем рьяном стремлении к тому, чего она сама не может осознать, в погоне за скоростью, развлечениями, на полную катушку пользуясь всеми достижениями цивилизации, чего мозг и нервы уже не состоянии вынести. Политические и экономические системы превратили весь мир в одну большую тюрьму, в которой тела и дух миллиардов людей скованы «новыми», «единственными» и «истинными» социально-политическими идеологиями. Чем же являются все эти современные системы, современные мысли и концепции, современные взгляды на жизнь человека и его устремления? Это просто одно большое и повальное отрицание человека. Все ценное, что могло бы развиться в этом самом неудачном творении Божьем и расцвести на протяжении поколений, все это уничтожается в нем систематически и точно — научно. К чему мы пришли? К тому, что сегодня считаем понятным и общепринятым то, что заставило бы сердце человека каменного века забиться сильнее. А наше бьется нормально, потому что мы отупели, стали безразличными и ведем себя как животные в период охоты: от облавы до облавы, маскируясь и прячась, стараясь не привлекать ничьего внимания.

Век разгула низменных инстинктов, причем разгула сознательного и разработанного с помощью самых передовых методов. XVIII век дал Декларацию прав человека для того, чтобы XX век превзошел самого себя в изобретении «единственных и истинных» идеологий, которые позволили бы баранам различных Панургов забыть о правильном смысле и значении слов «закон» и «человек». Современное государство стало молохом, пожирающим миллионы людей, существом, требующим постоянных жертв и рабства, в котором человек как личность, представляющая определенную мысль и дух, перечеркнут, растоптан, уничтожен. То, что мы воспринимаем сегодня как право, законы и кодексы, и, еще хуже, то, что мы привыкли считать фактором, управляющим отношениями между людьми, является обычным беззаконием. Сегодняшний человек считает допустимым, что его письмо может быть открыто и прочитано, доставлено или нет, что в его квартиру можно войти без постановления суда, что его отправят в лагерь или убьют без суда. Законы и кодексы нового мира — это беззаконие, изложенное в параграфах, вдолбленных в отупевшие умы стада двуногих, которые привыкли и реагируют только тогда, когда это касается кого-то непосредственно. Хочется кричать, выплюнуть легкие, выть от того, что принят и считается нормальным принцип «цель оправдывает средства», ВСЕГДА являющийся ПРЕСТУПЛЕНИЕМ — преступлением, которое когда-нибудь нас похоронит.

Незащищенному гражданину вбиваются в голову кодексы беззакония с помощью револьвера, пулемета, броневика и контроля частной жизни. А над всем этим пропаганда, эксплуатирующая всех и вся, чтобы придать подобие истины все более грязной и грубой лжи. На полях сражений гибнут люди, по всему миру гибнет Человек, превращаясь в животное, выхолощенное и думающее только о том, чем набить желудок и что сделать, чтобы прожить на день дольше, чем другая особь из стада, подгоняемого кнутом и подталкиваемого в спину стволом заряженного пистолета. Все это оставит свой след, деградация будет длиться годами. Ведь, чтобы из скота, каким является человек, сделать человека, нужны годы. Чтобы сделать из него еще большего скота, достаточно минуты. После войны мы опять должны вернуться к одной из систем, измывающихся над человеком? Большевизм избил и уничтожил человека, фашизм сделал то же самое с помощью более «латинских» методов, нацизм заставил страдать уже полмира. Остается англосаксонский либерализм, слабый, как любой либерализм, но, в конце концов, единственный. Возможно ли будет создать что-то новое еще в этом поколении, деградировавшем и оподлившемся, заблудившемся в пространстве и во времени, почти не отличающем право от беззакония и Бога от дьявола? Не знаю. Пессимизм? Отсутствие веры в человека? Mизантропия? Нет. Это всего лишь минута размышления, минута раздумий каждого, пытающегося остаться человеком в эпоху, в которой бездумность и «единственные и истинные» идеологии возведены на пьедестал, а у его подножия все человечество совершает богослужение с помощью молитв, заученных из молитвенников, полных ектений беззакония, сумасшествия, глупости, озверения и крови.

##### 20.6.1942

Сегодня в Министерстве труда я уладил одно дело. Нам удалось разместить более десяти рабочих на так называемых chantier de chômage[557], где они будут работать в парках, а в полдень для них, возможно, будет обед. 1600 франков в месяц, и они не считаются безработными. Пронюхал это и разработал план К., я должен был завершить это дело, получив в Министерстве труда разрешение на их трудоустройство. Я пошел в министерстве прямо к одному из самых больших начальников в департаменте main-d’œuvre étrangère[558], месье Паже. Я уже был у него несколько раз, и он всегда был очень вежлив, ни разу не отказывал мне в аудиенции и решал вопросы в пользу польских рабочих. Сегодня я приехал и после представления визитной карточки сразу был принят. Он тут же выдал мне разрешение, не цепляясь к мелочам, хотя документы некоторых кандидатов были не совсем в порядке. На прощание я горячо его благодарю. Он посмотрел на меня и вдруг сказал: Et surtout n’envoyez pas vos ouvriers polonais travailler en Allemagne[559]. Я оторопел и, бормоча Monsieur, Monsieur, снова подошел к его столу. Он встал и, увидев мое волнение, обнял меня и похлопал по плечу: Allez, allez — vous faites du beau boulot, mon vieux… (Ну, ну, старик, ты хорошо справляешься, — немного фамильярно.) Фамильярность, доверие ко мне, его понимание растрогали меня. Я крепко пожал ему руку, говоря что-то о радости, что есть еще такие люди, как он, на самых высоких должностях, что не все… Он погладил меня по голове и тоже с волнением сказал: Mais nous sommes nombreux comme ça — du courage — on les aura[560].

Есть еще люди и на высоких должностях, в данном случае ключевых, которые не продались. Я сегодня весь день под впечатлением от этого короткого разговора. В нем отразилась Франция, которую я люблю.

##### 22.6.1942

Англичане сдали Тобрук. Париж оторопел, а немецкая пропаганда использует поражение англичан на полную катушку.

Лаваль вчера выступил с большой пропагандистской речью, в которой настойчиво уговаривал французов добровольно ехать на работу в Германию. Вся речь была настолько отвратительной, что в это просто трудно поверить. Эта страница истории Франции будет поистине черной. Все правительство в Виши, вся их политика — один сплошной позор. И если бы не такие люди, как Паже, который позавчера позволил мне увидеть нечто другое, можно было бы усомниться в этом народе.

Немцы осаждают Севастополь и, вероятно, возьмут его, а затем начнут большое наступление, скорее всего на Кавказ. После Тобрука высадка англичан — сказка для послушных детей.

##### 25.6.1942

А в Париже начинается лето. Город купается в солнце и в тепле; жизнь, более или менее приспособившаяся к нынешним условиям, процветает с типично французской беззаботностью, улыбаясь всему. Политика политикой, Севастополь Севастополем, но что все это значит по сравнению с тем, что есть фрукты, много фруктов. Весь Париж ездит на велосипедах. Велосипед сейчас — последний крик моды. Приходившая до войны в упадок велосипедная промышленность (вследствие развития автомобилизма) воскресла. Все те, у кого были автомобили, покупают велосипеды за головокружительные суммы, потому что купить новый велосипед становится все труднее. За велосипед платят деньгами, маслом, яйцами и табаком. Несмотря на это, новых велосипедов становится все больше. Уважающая себя модница должна иметь велосипед. То же с одеждой. Никогда Париж не был так элегантно и так модно одет, как в этом году. У всех женщин новые костюмы с длинными жакетами, а поскольку кожу найти сложно, у всех большие кожаные сумки на длинном ремне, чтобы носить их на плече. Вдобавок ко всему необычные сандалии на деревянной подошве и художественно окрашенные ноги, некоторые даже с ровнехонько нарисованным швом сзади. Среди духов царят «Шанель № 5» и «Герлен». Я работаю спокойно, бесплатная библиотека при мэрии XII округа довольно хорошо укомплектована и дает мне духовную пищу. Скучно.

##### 26.6.1942

Прямо поразительно, как немцы играют с французами. Не ограничивая себя ни в чем в завоеванных странах, они стараются понравиться французам и заигрывают с ними. Идя на компромисс, хватают за горло, но в перчатках; заставляют, но предлагают что-то взамен. Четыре дня назад Лаваль выступал с призывом ехать на работу в Германию. До 15 октября немцы хотят видеть у себя 150 000 специалистов. И Лаваль им это обещал. Он пообещал, что до 15 октября 150 000 человек добровольно приедут в Германию. Начал с речи. Сегодня отклик с немецкой стороны. Militärbefehlshaber[561] издал указ, что в отношении тех, кто намерен работать в Германии, прекращаются любые судебные разбирательства как по гражданским, так и торговым делам.

Я могу выписать вексель на миллион франков, не оплатить его, я могу выписать чек без покрытия, я могу… я могу очень многое, и после подписания контракта на работу в Германии — всё, я могу ни о чем не заботиться. Что за кокетство. Это действительно «новая мораль» в «новой Европе» и вообще l’ordre nouveau[562]. À propos[563] по поводу l’ordre nouveau ходит хороший анекдот. Два clochards[564] из тех, что постоянно живут под мостом Гренель и добывают себе на пропитание, копаясь в мусоре, стоят над мусорными ящиками (poubelles, то есть пубелями{74}) и разговаривают, выискивая ценную добычу. Один спрашивает другого: «Слушай, что это вообще такое, этот l’ordre nouveau»? Оба долго ломают голову, но не могут ничего придумать. Внезапно подъезжает шикарный лимузин, останавливается, из него выходит немецкий офицер. Один из бродяг подходит к нему и вежливо спрашивает, что такое l’ordre nouveau; он-то им сможет объяснить. Довольный офицер улыбается и говорит: «Когда Германия выиграет войну, будет новая Европа, а в ней новый порядок. Теперь только я езжу на такой машине, а потом все будут ездить на таких машинах. Понятно?» Бродяга кивнул, поблагодарил и вернулся к товарищу. «Ну что, объяснил?» — «Да. Если Германия вы-играет войну, будет новая Европа, а в ней l’ordre nouveau. Теперь только мы двое копаемся в мусоре, а потом здесь будет очередь из двадцати человек, и все будут копаться. При условии, что будет мусор». Забавно, насколько часто нацизм совпадает с коммунизмом. Те же анекдоты можно рассказывать и про тех, и про других. А эта шутка напоминает Зощенко.

##### 28.6.1942

Воскресенье. Прекрасный солнечный день. Обожаю субботы и воскресенья. Наша хозяйка заранее знает, что, если в воскресенье нам кто-нибудь позвонит, следует ответить, что Monsieur et madame sont sortis[565], и тишь да гладь. Сегодня утром я открыл ставни, и в комнату сразу ворвалось солнце. Издалека доносились звуки радио: воскресная программа была одна и та же. С момента нашего приезда мы каждое воскресенье просыпаемся под звуки Второй рапсодии Листа, «Грусти» Шопена и «Болеро» Равеля. Эти три мелодии — неотъемлемая часть воскресного утра. И хотя мы каждое воскресенье смеемся, в этом есть свое очарование. Повторяемость определенных вещей в жизни, к тому же в настоящее время, дает иллюзию постоянства. Вообще множество глупостей, того, что так часто называют французской отсталостью, как раз и дает чувство «спокойствия несмотря ни на что». Рабочий в парижском метро, медленно идущий по перрону станции и поливающий его с помощью старой консервной банки с изрешеченным дном, в которую он наливает воду из кувшина, кондуктор, который кричит бегущей по лестнице Басе: Dépêchez-vous, mademoiselle[566] и задерживает отправление поезда, институт консьержек, всегда интересных и болтающих (наполеоновское гестапо), а также обязательные кот-пекарь, кот-мясник и т. д., вальяжно лежащие иногда в витрине среди товаров, предназначенных на продажу, — все это как-то странно связано и превращает жизнь в мягкий моток тех самых «несмотря ни на что», несмотря на немцев, несмотря на новую Европу, несмотря на Лаваля, несмотря на фюрера. Со все большим ужасом я констатирую, что так глубоко вжился в эту среду, так привык к этой жизни и французскому образу жизни, что мне трудно сейчас думать о возвращении. А может, это и привязанность к нескольким годам, сыгравшим мне на руку в развитии. А может, в конце концов, и привязанность к стране, в которой я вырос. Правда, вырос я в Польше, но там было скорее ощущение распада. Что-то во мне безвозвратно оборвалось, осталось равнодушие ко многим вещам.

День прекрасный, теплый, уже летний. Я сделал завтрак. По воскресеньям мы всегда пьем чай, и пока еще есть масло для бутербродов. Потом мы разложили карту окрестностей Парижа и выбрали маршрут для сегодняшней прогулки на велосипедах. Буасси-Сен-Леже. Шорты, и поехали. На велосипеде рюкзак с пледом, книгами, в сумках хлеб, масло, кусок колбасы. Военный камамбер (0 — zéro matière grasse[567]), сливы и бутылка вина. Если бы не Zéro matière grasse в камамбере, было бы почти как до войны. В этом году гораздо лучше с едой, много фруктов. Кажется, если бы я сейчас позвонил в Краков и рассказал об этом, вся моя семья сказала бы, что я сошел с ума. В оккупированной Франции, на третьем году войны, еще можно набить сумку приличной едой, прикрепить ее к велосипеду и совершенно свободно уехать из города куда-нибудь на луг или в лес, не встретив по дороге ни одного немецкого жандарма и почти ни одного немца. Иногда где-то мелькнет серый автомобиль, и это всё. У нас еще есть свобода, урезанная, но вполне допустимая. Сегодня уже нужно сообщать, когда меняешь место пребывания или жительства, нужно придерживаться многих правил, неизвестных до войны. Но в целом есть свобода, и пока еще почти каждый день можно услышать, как в каком-то бистро смешивают с грязью Петена или Лаваля, выражаясь не иначе как per ce sale Auvergnat[568], и угрожают нем-цам. Вслух. Здесь еще можно не только думать, но и говорить. Эта свобода врожденная, она до такой степени проникла в кровь и в душу, во все прошлое, что, пожалуй, даже немцы испытывают по отношению к ним Minderwertigkeitskomplex[569] и осторожничают, чтобы не иметь неприятностей. На немцев еще действует прошлое Франции, миф о величии, все то, чему нас и их учили über Frankreich[570]. Немцам кажется, что поляков или югославов легче сокрушить и уничтожить, чем Францию. Мне так не кажется. Франция — старая и слабая, и скорее можно опасаться определенного импульса среди второстепенных и замученных народов, чем здесь. А что? С народами — как с людьми. Меньшего и деградировавшего всегда удобнее и легче бить по морде, чем такого же деградировавшего, но аристократа. Франция среди народов была признанной и чтимой аристократкой, особенно среди таких полуинтеллигентов, взбирающихся по культурной лестнице, как немцы. Они всегда, пусть только в глубине души, восхищаются Францией, и, хотя die deutsche Kultur selbstverständlich die grösste[571], тем не менее с французами им неуютно, некомфортно, неловко. Как боксер-тяжеловес в присутствии знатной дамы. Немцы окружают французов лаской, но испытывают нечто вроде импотенции. Они флиртуют с ними, будто боясь взрыва национальной энергии, которая по делу и без дела столько раз давала о себе знать в прошлом. Однако сегодняшняя Франция — это не Франция 1789, 1830 и 1848 годов. Сегодня одного немца в Пале-Рояль или в Отель-де-Виль{75} было бы достаточно, чтобы все было в порядке. И в то же время эта страна такая удобная. Как унаследованный старый башмачок. Или кресло.

Я пишу это, лежа в тени деревьев в одной из рощиц, окружающих Буасси-Сен-Леже. Жарко. Бася рисует. У меня не было спичек, и я пошел в придорожную таверну попросить огня. Старый дом, большой двор с конюшнями, на воротах вывеска с затертым названием и с датой 1828. Наверное, здесь стояли дилижансы. Я вошел в огромную столовую. В одном конце большой почерневший дымоход, во втором мерно тикающие, высокие, как обелиск, часы. Сколько же часов они пробили…

##### 29.6.1942

Коммюнике после визита Черчилля к Рузвельту из разряда «о будущем». Люди раздражены. Объясняю как могу, но меня называют пораженцем, потому что я говорю, что для выпуска «простейшего» самолета нужно 18–20 месяцев, прежде чем запустится производство. А в этой войне главное — авиация и танки.

##### 1.7.1942

Лондон очень энергично отрицает, что между Англией и Германией существовало gentlemen agreement[572] относительно бомбардировок столиц. Финляндия демобилизует солдат в возрасте — собирать урожай. А все вместе это называется война.

##### 2.7.1942

Севастополь взят, началось большое наступление. На два месяца опоздали. Борьба за Кавказ и Волгу. Какой ценой.

Черчилль объяснил, почему они в Ливии потерпели поражение: 1) тактические ошибки, 2) танки, не приспособленные для боя в пустыне, 3) преимущество немецкого вооружения. И всё — больше ничего. Немцы долгие годы сидели в Египте и приспособили танки для боя в пустыне. Песочек не сыпался, двигатели работали в жару. У англичан не было возможности проверить танки. Об английском чувстве юмора свидетельствует то, что позорные английские танки прозвали «Черчиллями», и сам Черчилль признал это с улыбкой в своей речи в парламенте. Все затягивается. Я надеялся на конец 1943-го, теперь начинаю сомневаться. Виши во главе с Лавалем сотрудничает с немцами так, что искры летят. Франция берет на себя тяжелую ответственность. Народ ругается, жалуется, чувствует, что дела плохи, но не осознает, в какую ситуацию после войны заведут Францию это правительство и эта политика. Между тем Париж не занимается политикой. Впрочем, пищевая карточка держит народ за горло лучше, чем полиция. Появление достаточного количество фруктов в этом году — явление более важное, чем все остальные. Кроме того, все отправляются в отпуск. Главным образом в Бретань. Там нет продовольственных карточек, достаточно сказать «Vive la France!»[573]. Даже речи нет о том, чтобы найти крохотную комнатку в самом маленьком и удаленном городке. Билеты на поезда, отправляющиеся в Нант и Ренн, нужно бронировать за две недели вперед. В результате огромного количества велосипедов железная дорога не гарантирует одновременного прибытия велосипеда вместе с пассажиром. Велосипед необходимо сдать за три-четыре дня, на вокзале Монпарнас пришлось строить специальные ангары для велосипедов. Словом, жизнь кипит, почти довоенное настроение. Забываем о войне.

##### 26.7.1942

У меня не было времени писать. Тадзио приехал третьего, девятого уехал. Потом пятнадцатого приехал Богдан и двадцать второго уехал. Ездят между Парижем и Варшавой, сколько им вздумается. Я заработал на этих путешествиях. Начинаю собирать деньги на выезд из Европы. Непроходимое болото.

Сегодня чудесный день, летний день. После обеда мы пошли в галерею «Шарпантье» на выставку «Сто лет французского пейзажа». Оформлена красиво, но коллекция слабая. Несколько хороших массивных в темной зелени пейзажей Курбе, несколько затуманенных Коро, несколько солнечно-цветастых Ренуаров, пару лимонных Ван Гогов, два или три никчемных Гогена и, кроме того, множество мазни современных художников, которые ищут и не могут найти, но надеются, что что-нибудь найдут. В общем, в этом и есть смысл искусства — вечная надежда найти.

После выставки мы пошли на полдник в кондитерскую «Ребатте». Одно из самых изысканных и респектабельных кафе Парижа, где в поисках утраченного времени собирается почти исключительно общество богатой старой буржуазии, дворянства и аристократии. Старые графини, одетые немодно и ханжески, пожилые господа, одетые с преувеличенной элегантностью, и юное поколение fils à papa[574] и дочерей, беспечно носящих самые дорогие наряды и украшения. У официанток вид бедных теток или племянниц, а заказанный шоколад или мороженое надо ждать полчаса. Все приходят сюда, чтобы удовлетворить свою тягу к лакомствам. Рядом с нами две перечницы поглощали целую гору птифуров, заедая их мороженым. Потом заказали чай и по баночке варенья, незаметно достали из сумочек собственный сахар и сухари. И ели. Наслаждались, таяли, смаковали, пировали, впитывали. Ненасытность проступала на их лицах все отчетливее, покрывала их толстой помадой. Они чавкали, чмокали, облизывали, вертели в руках, играли с каждым куском, как кошка с мышью, и болтали.

Я довольно грубо проложил себе дорогу, изысканная публика толкалась по меньшей мере так же, как тетки-вязальщицы в очередях, и, добравшись со своей тарелкой к остекленному прилавку, я заказал 20 маленьких пирожных и вернулся с добычей. По два франка за крендель-вензель. Потом мы заказали мороженое и стали поглощать все разом. Затем я оплатил счет, какой еще никогда в жизни не платил за полдник, и с выражением хамского выскочки вышел из заведения. На обратном пути мы рассматривали витрины, яростно споря на совершенно не военную тему, а именно об эстетике упаковки для духов и разницы между Ланвином и Лелонгом, Скиапарелли и Герленом, Шанель — нет, они для служанок и шлюх. Шанель — фу, гадость, где это видано… Бася мечтает о шубе из серого каракуля. А еще нужно съездить в отпуск.

##### 27.7.1942

Приехал Стасик. Уезжает через десять дней. Потом приезжает Кароль. Еще лучше. Определенные экономические законы действуют, причем совершенно независимо от того, какая экономическая система — плановая, централизованная и т. д. Закон сообщающихся сосудов работает безупречно, а когда он дает сбой, становится еще интересней. Я торгую «твердой» и «мягкой» валютой и в минуты отвращения к самому себе спасаюсь тем, чем всегда спасаются поляки: «Так мы сейчас вредим оккупантам и помогаем родине. Да здравствует Польша, почем твердая?»

##### 1.8.1942

Лето. Безоблачное, теплое. Начались каникулы. Каждый третий магазин закрывается и пишет объявление, что будет закрыт до 15, 20 или 31 августа. В офисах начинаются скорее дежурства, чем исполнение служебных обязанностей, а наиболее частый ответ: Après les vacances[575]. Этот уехал, тот собирается вернуться, а те, что на месте, тоже ничего не делают, ждут, когда вернется «другой», и они смогут уехать. Всем жарко, quelle chaleur[576], в метро можно замертво упасть от жары и духоты, но почти все куда-то уезжают, несмотря на то что средняя цена за ежедневный пансион и квартиру в захудалом уголке (чем захудалее, тем лучше) Бретани или Анжу составляет 100 франков в день. Это почти психоз, желание вознаградить себя за два года неопределенности и колебаний. Уже произошла адаптация к условиям, все как-то устроились в силу своих возможностей, которые во Франции еще достаточно велики благодаря относительной свободе.

Сегодня ближе к вечеру мы вышли в город. На улицах спокойствие и тишина. Перед «Максимом» на улице Рояль ряд повозок, карет, тильбюри, колясок и других экипажей прошлых эпох. Париж 1900. Мы пошли в кино на новый французский фильм «Le lit à colonnes»{76}. У директора тюрьмы в маленьком городке сидит композитор-убийца. Директор создает ему условия для работы, забирает его произведения и публикует их под своим именем. Из мелкого, провинциального и посредственного чиновника он становится важной персоной, пыжится, выдает дочь замуж за графа. Венцом триумфа является успех «его» оперы в Парижской опере. Перипетии и наконец смерть от руки заключенного, который узнает обо всем. Дело происходит в 1890-х годах. Когда перед глазами стоит картина парижской улицы в данный момент, коляски и тильбюри перед «Максимом», то фильм кажется почти современным. Хорошо сыграно, но это еще не всё. Весь фильм в буквальном смысле был картиной или, скорее, коллекцией картин французских импрессионистов. Совершенно потрясающе. Во время фильма мы постоянно перешептывались, не в силах сдержать восторг. Костюмы, интерьеры, свет и тени, пейзажи — все было красочным. Цвета, солнце, оттенки теней, пятна, подкрашивание, фон… С помощью черного и белого они показали все цвета. Мы вышли из кинотеатра возбужденные.

##### 4.8.1942

Охота на евреев-иностранцев на территории Парижа завершена. С 14 на 15 июля была устроена варфоломеевская, а скорее, адольфовская ночь, потом хватали оставшихся, в настоящее время на территории оккупированной зоны все евреи-иностранцы отправлены в лагеря. Это произвело на французов огромное впечатление. Особенно негативно комментируется факт разлучения детей старше трех лет с матерями. Я лишь записываю. У меня нет сил на комментарии. Остается только вопить про себя, рвать и метать. Одновременно, скорее всего, из еврейских кругов, пошел слух, что теперь наша очередь, и все поверили. В Париже зашумело, как в улье. Те, кто больше всех испугался, уехали в деревню, другие по несколько ночей не спали у себя дома, теперь все уверены, что вот-вот заберут и нас.

В данных обстоятельствах я вынужденно стал фаталистом, и всегда в такие минуты мне на ум приходит Кайзерлинг{77}: il faut subir son époque pour agir sur elle[577], я интересовался, где только мог, но никто из компетентных французов ничего не слышал на эту тему. Похоже, что евреи распустили сплетни от отчаяния; оно и понятно. А за что им нас любить? Еще в 1940 году я в очереди говорил со знакомым по-польски. Стоящая рядом еврейка посмотрела на нас с ненавистью и сказала: «Не правда ли, здесь, У НАС во Франции, хорошо? Но Польши, господа, уже не будет». Я ничего не ответил, хотя обычно за словом в карман не лезу. Может, она была права? Но и Франция ей не помогла.

##### 11.8.1942

Мы едем в отпуск. Роберты пригласили нас в дом своей тети в Шамбеле, в самом центре Анжу, где они каждый год проводят отпуск всей толпой. Это семейный дом, остатки состояния Робертов, которые происходят из так называемой bourgeoisie terrienne (землевладельческой буржуазии). Мы уезжаем 4 сентября на десять дней и возвращаемся вместе с ними в Париж.

Я читаю книгу о Соединенных Штатах. Прихожу к выводу, что на самом деле ничего об Америке не знал. Естественно, помимо ерунды, которую каждый уважающий себя европеец должен знать и от которой ему нельзя откреститься, иначе что от Европы останется. Зачем я это все читаю? Просто хочу видеть вещи в правильном свете и не тешить себя иллюзиями. У меня их и нет. Наше ближайшее и немного более отдаленное будущее в любом случае мрачно. Сегодня нам вспарывают живот ножом, и мы страдаем. Потом нас будут травить медленно и с улыбкой. Сегодня мы кричим, что мы рабы, мы чувствуем это каждую минуту нашей жизни. И справедливо жалуемся. А потом, уставшие и избитые, мы тоже станем рабами, с той лишь разницей, что будем притворяться свободными.

Между тем англичане, промчавшись галопом от Тобрука до Египта, остановились под Эль-Аламейном. То есть неизвестно, кто остановился: то ли убегающие англичане, то ли преследующий их Роммель Африканский. Скорее, второе. Домчался до Эль-Аламейна, удлинил коммуникационные линии, как сухопутные, так и морские, — и выдохся. И Муссолини не был в состоянии произнести большую речь у пирамид. Какая жалость. В любом случае, фронт остановился под Эль-Аламейном и до Каира не дошел. По логике, следует ожидать, что через некоторое время англичане погонят Роммеля обратно. В Африке каждое наступление — это aller et retour[578]. Гораздо серьезнее обещает быть немецкое наступление в направлении Кавказа, с одной стороны, и в направлении Волги, на Сталинград, с другой. Взятие Кавказа и пересечение такой коммуникационной артерии, как Волга, это смертный приговор России, если их вообще что-нибудь в состоянии убить. Но не следует быть оптимистом. Надо открыто сказать, что каждый месяц Россия преподносит все большие сюрпризы. Я начинаю очень сомневаться в том, что Гитлер и его Генеральный штаб осознавали эту силу. Один-единственный Браухич сообразил вовремя и умыл руки. Но в данный момент в моде фон Бок{78} и свежеиспеченный в африканской печи маршал Роммель Африканский. Роммель вот-вот станет национальным героем и, кто знает, возможно, преемником. Звезда большая, чем Гэри Купер{79}. Во всех газетах и иллюстрированных журналах — везде Роммель. Красивый, есть «что-то» в его лице. А на парижском «Вель д’Ив» (зимний велодром) обещают «настоящий бой быков». Gran corrida de toros[579]. В связи с этим парижский народ беспокоится о том, хватит ли у тореадора мясных карточек, дающих ему право заколоть быка. Иногда мне действительно кажется, что это сон.

##### 16.8.1942

Я устал, и мне ничего не хочется. С октября 1940 года у меня не было отпуска. Мне просто нужно несколько дней, когда я не морочил бы себе голову делами других. Жду не дождусь отъезда.

Интересная выставка в музее «Коньяк-Же». Оригинальные фотографии времен II Империи. Конечно, везде Наполеон III и Евгения, Наполеон с Евгенией вместе и порознь, с детьми и без детей, одни дети и т. д. Наряду с ними много фотографий известных и знаменитых людей из мира театра и литературы. Отличные дагеротипы Бальзака, Теофиля Готье и множество фотографий с одного из любительских спектаклей в доме Готье в Нейи, который так очаровательно описали братья Гонкур в своем «Дневнике». А дальше все танцовщицы и певицы Парижской оперы. Фотографии художников и их моделей, фотографии пикантных актрисок из бульварных театров и кафешантанов, от которых сходили с ума наши деды и прадеды. Кокетливые дезабилье, корсеты, черные чулки, бюсты, перекатывающиеся через китовые усы корсетов, как волны через портовый волнорез, и прочие прелести тех времен. Старый сатир Александр Дюма с молодой, очаровательной и действительно аппетитной лореткой. Кринолины. Целый ряд настолько красивых портретов, что ни один из современных фотографов не смог бы так снять. Портретная фотография того времени была, безусловно, на уровень выше сегодняшней. В результате усовершенствования материала, большей «чувствительности» линз, пластин, пленки и бумаги исчезли переходы между светом и тенью, которыми так отличались фотографии XIX века. Сегодня все наперекосяк, как и вся наша эпоха. Какая красивая модель была у Коро. Какая замечательная голова у Мишле. Жаль, что он написал столько глупостей. Ренан, оба Гонкура, Флобер, Готье, Жорж Санд. Множество воспоминаний, каждое лицо приобретает сейчас особую ценность. Можно убежать к ним и спрятаться в уголке Бальзака, можно укрыться в бронзовом колоколе прозы Флобера и не слышать гнусности, лживого издевательства над здравым смыслом, которое может свести с ума. Это уже осквернение лжи, посрамление лжи.

##### 19.8.1942

В полдень лихорадка, энтузиазм, ожидание, тысячи комментариев, передающихся из уст в уста. Англичане на рассвете высадились в Дьеппе, а также на юге и севере от него. С утра уже идет бой в самом городе. Высадились с артиллерией и танками. Все немецкие гарнизоны подняты по тревоге. Лондонское радио просит население Франции успокоиться и не вмешиваться в боевые действия. Все вместе звучит как сказка. Весь день проходит в напряжении, хотя все понимают, что это не «настоящая» высадка, а нечто наподобие генеральной репетиции. С декорациями. Высадка на берег танков и артиллерии вызывает общее восхищение. «Радио Париж» молчит, в дневных выпусках газет тоже ни слова, и только Лондон передает новости. Вечером сообщение, что английский экспедиционный корпус организованно отступил и отплыл, забрав пленных. Главное, что англичане высадились, весь день провели во Франции и вернулись к себе. Они показали, что могут себе позволить, в то время как ни один немец, кроме Гесса{80}, не коснулся английского берега с самого начала войны. А ведь могли, могли почти безнаказанно в июле и августе 1940 года доказать то, чего сейчас уже не смогут. История когда-нибудь покажет, как все было. Почему вместо того, чтобы переться вглубь Франции, вся сила не была направлена прямо из Бельгии и Голландии на Англию? Гитлера соблазнил миф о «непокоренном» Париже, к которому в прошлой войне четыре года не могли подступиться. Миф Франции спас Англию. Настолько он был стойким.

##### 21.8.1942

Теперь заводят победную шарманку. Мы отразили атаку англичан, мы задержали открытие второго фронта, которого постоянно требует Москва, мы поставили на место Черчилля, смеемся, издеваемся и раздуваем новости о Дьеппе, будто мы разбили как минимум всю Англию. И теперь еще долго так будет. А все вместе доказывает, что мы наделали в штаны от страха, что потеряли голову и что криком и разговорами об одном и том же хотим скрыть настоящее значение этого факта и не позволить людям думать так, как следует об этом думать. Все это — сознательное распространение невежества. На этом фоне Средневековье по-возрожденчески краснеет. Сделать из толпы стадо баранов, убить в ней здравый смысл, как коллективный (если коллективность вообще может быть разумной), так и индивидуальный, замучить ложью, притупить, уничтожить мышление и рефлексы внутренней оппозиции. Но я повторяюсь. Как пропаганда.

Мы купили сегодня с Робертом билеты на поезд и через две недели уезжаем. Возьмут немцы Сталинград или нет? Вот вопрос.

##### 24.8.1942

Виши отправило фюреру благодарственную телеграмму за столь эффективную защиту Франции. Со своей стороны, фюрер выделил (из средств Виши) 10 миллионов франков городу Дьеппу в качестве награды за образцовое и дисциплинированное поведение населения во время нападения англичан. Трогательно. Газеты, конечно, полны фотографий, описаний, репортажей и донесений о великолепной обороне немцев. А поскольку невозможно было скрыть мужество канадцев, дравшихся зачастую с помощью пистолетов и ножей, то все издеваются над «ковбойскими методами ведения боя» и «драками в духе Дикого Запада».

##### 26.8.1942

Еще о Дьеппе. На этот раз в награду за образцовое поведение населения города фюрером были освобождены все пленники родом из Дьеппа. После короткого отпуска они поедут на работу в Германию. Глупый капрал думает, что купит этим французов. Кого? Французы лишены Volksgemeinschaft[580], и такой театральный жест никого не тронет. Если бы вместо освобождения пленных гражданам Дьеппа четырехкратно увеличили нормы по карточкам, можно было бы сказать, что он гений и великий психолог. Тогда вся Франция застыла бы с разинутым ртом и разревелась. Тогда до конца года все бы обсуждали с бесконечной завистью: Ah, ça alors, ceuxlà par exemple, voyemoi ça, ces Dieppois ils ont de la chance[581] и т. д. Союзничество с Францией было у них в руках. Достаточно разрешить французам вволю есть и пить. Пропаганда, крестовый поход, культурная миссия, Арно Брекер{81}, новый порядок — все это бессмысленно, когда речь заходит о Франции. Культурой из них ничего не высечь, у них слишком высокое мнение о своей собственной. В 1940 году, когда три четверти Франции психологически было на стороне Германии, когда Германия у многих вызывала огромную симпатию, когда немцы им импонировали, нужно было кормить французов хлебом, маслом, яйцами, мясом и вином. Сегодня вся Франция была бы агрессивно настроена по отношению ко всем врагам Германии. А так что? Ответом может служить замечание моего французского коллеги, сказанное за столом в нашей заводской столовой. В нем всё: «Чего немцы будут морочить нам голову своим величием и гениальностью, великолепной организацией и культурой, если не в состоянии сообразить элементарную, приличную человеческую закуску» (casse-croûte).

В этом коротком предложении вся Франция. На них не произведешь впечатление «der deutschen Grenadiere»[582], Арно Брекером, Вагнером, фюрером. Жрать, а потом, может, и поговорим. Идеалы? Их не так много и с полным желудком, не говоря уже о пустом.

##### 29.8.1942

Судя по газетам, Англия перестала существовать. Победа в Дьеппе является лучшим тому доказательством. И правда, можно сойти с ума. Такое ощущение, что все психически больны и можно говорить все, что на ум придет.

##### 31.8.1942

Я сегодня утром сдал в багаж оба наших велосипеда. Чтобы их сдать, надо выстоять очередь. Я поехал на вокзал Монпарнас довольно рано, и после урегулирования всех формальностей по пересылке багажа у меня осталось немного времени до работы.

Я чувствую себя как студент перед каникулами, меня распирает. Выйдя из вокзала, зашел в бистро на пиво. Нет, наверное, ничего приятнее, чем в знойное утро парижского лета забиться в угол бистро, потягивая холодное пиво. Закурить сигарету и просто быть. Больше ничего. Жить и молиться. Все чаще я молюсь за стаканом пива или бокалом рома, в эти моменты я особенно чувствую, что еще жив. И благодарю Бога. Сегодня я тоже совершил утренний молитвенный ритуал, засмотревшись на небо, потом на бульвар Монпарнас, светлеющий под утренним солнцем, потом стал слушать разговоры рабочих, пьющих утреннее coup de blanc[583]. Речь шла о русском фронте. Возьмут Сталинград или не возьмут? Распространенный вопрос. Лично я верю в предсказание о том, что «у великой реки, срубленные под корень, вернутся со сломанным крылом»{82}. Я уже в двух местах заключил пари на большие суммы, что не возьмут. Будут защищать само имя, если не что-нибудь другое. Похоже, что это будет «решающая битва». Говорят, что в Америке делают ставки на тысячи долларов. Все-таки забавное это так называемое человечество. Будущее Европы, в любом случае никудышное, решается на Волге.

##### 5.9.1942

Наконец мы в деревне. Вчера я вернулся домой раньше, собирались мы наспех. Поскольку от станции до Шамбеле примерно 40 км и их придется проехать на велосипедах, нужно правильно распределить багаж. Я уложил рюкзак и две сумки. Бася — чемоданчик и сумку. Погода замечательная, жаркий парижский вечер. На вокзале Монпарнас мы встретились с Робертом. У нас были места во втором классе, но следовало прийти за час до отправления, на вокзалах творится кошмар. При входе на перрон нужно отстоять в очереди, затем совершить подвиг и протиснуться через переполненный коридор вагона к своему купе и своим местам. Наконец мы уселись, довольные, что все получилось. Перед самым отправлением вагоны заполнились совершенно, то есть все сидячие и стоячие места в коридорах и туалетах были заняты. В десять часов поезд тронулся. Окна прикрыты шторами, купе нормально освещено. На всех стенах надписи: Achtung mit den Gesprächen. Den Feind hört zu[584]. В Сабле мы должны были приехать в час ночи, переночевать и утром ехать уже на велосипедах в Шамбеле. Я был так взволнован, будто впервые в жизни ехал на поезде. Два года на одном месте, два года, странно теряющиеся в прошлом, трудно измерить. Все отношение к прошлому сводится сегодня к всеохватной радости, что прошло столько и столько времени, и мы смогли это время пережить, что мы еще держимся на воде. Как пробки.

В купе ужасно душно, у французов врожденная боязнь свежего воздуха. Легкий courant d’air[585] равнозначен смерти. Я разговаривал с Робертом о принудительной отправке рабочих в Германию. Пятнадцатого октября заканчивается срок, назначенный немцами Лавалю, и к этому числу должно уехать 150 тысяч специалистов. Но никто не едет добровольно. Что из этого получится? Я вытащил из рюкзака груши, и, куря сигареты, мы перешли на военные темы. Роберт, как и подавляющее большинство французов, не разбирается в немцах. Я пытаюсь его просветить, но это сложно, приходится бороться со своего рода обаянием, которым немцы очаровали очень многих французов. Не зная немцев, будучи побежденными, слабыми, сломанными и отдающими себе в этом отчет, французы считают немцев сильными, интересными, проводящими у них множество реформ, которые даже самое сильное французское правительство не осмелилось бы провести, демонстрирующими прямо сверхъестественную жизнеспособность. Будучи нацией внешней формы, французы восхищаются немецкой формой, не вникая в нее, и находятся под обаянием. С таким же чувством правнук ветерана Персидских войн смотрел, вероятно, на римского легионера. Культурно он его еще презирал, где-то в глубине души отзывался еще крепкий эпитет «варвар», но тело его вместе с жизненным, повседневным слоем разума уже поддавалось обаянию силы и живучести, исходящим от римской военной машины. Франция тонет в суевериях, в остроумных выражениях, в общих словах, которые так часто сбивают с толку. Разговариваешь с кем попало, и кто попало вдруг говорит: «На данной географической широте…» или «этот факт ошеломляет» — или, еще хуже, задает в разговоре емкий вопрос, например, «и до чего дошло человечество» или «и это наш прогресс». Сколько раз я попадался и воспринимал подобные фразы как приглашение к дискуссии. Я начинал и падал в пустоту, сталкивался с такой узостью и убожеством взглядов, о которых не имел понятия. Франция — страна полуинтеллигенции, то есть размытой и широко представленной в массах интеллигенции. Культура масс — изобретение французов, XIX век — французский, но культура остановилась в развитии, окаменела вместе со всей французской культурой и ее развитием. Франция потеряла зрение, потеряла связь с реальностью — и заплатит за это. Доминирующим слоем, который задает стране тон, являются полуинтеллигенция и интеллигенция-на-четверть. Страна видимости и мертвых фраз. Французский менталитет, основанный на принципах, провозглашенных в 1789 году, и на нескольких фактах, вбитых в голову образованием, которое не развилось со времен Наполеона, не изменился. До сегодняшнего дня Франция культивирует принцип автономной мысли и питается фразами по типу «made in France». Она не способна понять другую мысль, кроме французской, она не может чувствовать по-другому, только по-французски. Ее исключительно удовлетворяет деятельность нескольких десятков французских гениев, первоклассных посредственных гениев, которые вошли в историю и которых, как они считают, никто больше не смог и не сможет превзойти. Видимость будет всегда работать на французов, суть их выдаст. Франция — гений формы, но почти исключительно формы. Ни один народ мира не смог в области мысли и ее выражения создать такие совершенные формы (Гегеля я понял по-французски, по-немецки при всем моем знании языка не смог), как французы. Никто в области языка и выражения мыслей не смог превзойти их по форме. Отсюда их слава, но отсюда и ошибочные суждения о них. Их гений формы распространяется на всё. В этом нет ничего удивительного. Зрение является самым животным чувством человека, человеком легче всего управлять с помощью зрения. Культуру Греции мы всегда склонны ассоциировать прежде всего с тем, что осталось от нее в форме. Между тем греческая форма просуществовала гораздо дольше, чем дух, который ее породил. Храмы строились и статуи вырезались из дерева еще в те времена, когда народ не был уже способен повторить успех, как в битве при Саламине, потому что дух деградировал и застыл в форме. Народ уже не жил, но еще действовал, как механизм, запущенный в ход. Франция является современной Грецией. Тем, чем была Греция для древнего мира, тем была Франция для мира современного, и ее роль подходит к концу. Франция перестала жить, Франция уже только действует. Не исключено, что это действие может еще что-то дать миру, но это, скорее, как бой часов, пусть звонкий и красивый, но это только отбивание времени в часах, идущих по инерции, приданной часам в момент создания силой, которая радовала, и мы до сих пор думаем, что она по-прежнему существует. Вероятно, еще долго Франция будет Грецией для нового мира, который сегодня рождается на наших глазах. Но Франция и народ будут для нас, молодых, тем, чем были греки и Греция греческой эпохи для римлян. Ими будут любоваться, восхищаться, но не уважать, как римлянин не мог уважать александрийского купца или афинянина, пытающегося извлечь прибыль из своего прошлого.

Франция уже вошла в период эксплуатации своего прошлого, она распродается, а если что-то и создает, то в большинстве случаев это искусно реставрированный антиквариат, еще более умело продвигаемый на рынке. Она преуспела и достигла степени беспрецедентного совершенства, но именно это совершенство — лучшее свидетельство того, что что-то себя исчерпало и требует замены. Это угасающий огонь, из которого иногда вырывается сноп ярких искр, поскольку таковы законы угасания.

Роберт в своих военных предсказаниях не может поверить, что в данный момент Германия дальше от победы, чем летом 1940 года. Ее триумфальное шествие по Донбассу и калмыцким степям в направлении Сталинграда и наступление на Кавказ впечатляет. Я объясняю ему: нужно внимательно посмотреть на карту, чтобы понять следующее: если вся операция с виду великолепна, то она выглядит рискованной. Они сами создают второй фронт. Не нужно забывать, что оккупация Донбасса не ограничивает ресурсы России в той степени, в какой немцы хотят нас в этом убедить. Кроме того, англосаксы кормят их, как гуся на убой, и тешат себя иллюзией, что Россия их отблагодарит. Отблагодарит по-русски, как всегда благодарила… Гитлер утверждает, что его победы einmalig in der Geschichte[586]. Я напоминаю Роберту о подобных победах: 1806 год, война с Пруссией. Наполеон не жалеет желчных замечаний в адрес Луизы Прусской, подобным образом Гитлер высказывался о госпоже Рузвельт, что, впрочем, не удивительно. Тот не любил Луизу, этот оттачивает свой капральский юмор на госпоже Рузвельт. А блицкриг лучше немецкого. 10.10.1806 генерал Мезон разбивает пруссаков под Шлейцем. 14.10. — Йена-Ауэрштедт. 16.10. — капитуляция Эрфурта. 17.10. — битва под Галле. 18.10. — взятие Лейпцига. 19.10. — Мюрат входит в Хальберштадт. 20.10. — Ланн и Даву форсируют Эльбу. 24.10. — Наполеон в Потсдаме. 25.10. — захват Шпандау. 26.10. — вход в Берлин. 28.10. — Мюрат во главе 10-тысячного корпуса кавалерии разбивает 16-тысячный корпус королевской гвардии под командованием князя Гогенлоэ и берет в плен принца Августа Прусского, герцога фон Мекленбург-Шверина, шурина царя и генерала Тауэнцина, и останавливается под Пренцлау. Наконец, 29.10. — Ласалль во главе 1200 кавалеристов захватывает Щецин, который защищали 5 тысяч человек и 150 орудий. Даже Венява{83} такого в «Адрии» не делал. За девятнадцать дней Пруссия была завоевана вплоть до самого Поморья, без моторизованных войск. Еще Даву захватывает нижнюю долину Одера, Мортье оккупирует земли Гессен-Кассель, захват Любека и Магдебурга — вся прусская кампания длится двадцать восемь дней. И какие einmalig in der Geschichte? Бьет всех по очереди, только… к сожалению, когда дело доходит до встречи с Россией, «блицкриг» летит ко всем чертям. Прусская Илава{84} — сплошная кровавая бойня. Это Харьков. Потом Фридланд{85} — это нынешние победы и, наконец, отступление под Москвой. Все еще впереди. Однако я не уверен, стоит ли так сильно радоваться.

Купе вагона во время ночного путешествия всегда меняется одинаково. Вначале все одеты и сидят прямо. Потом один снимает с себя что-нибудь или расстегивается, затем начинает качаться и застывает в более или менее странном положении, возможном только в поезде. Наконец наступает смертельная неподвижность и тишина. Я погасил свет. В сизом полумраке ночной лампы купе выглядело как поле битвы, как одна из карикатур Гойи. У пассажира под окном был бунтарски развязан галстук и расхристана рубашка на груди, как на баррикаде, голова наклонена и тело согнуто, как после удара саблей. Другой, рядом со мной, замер с широко расставленными ногами, голову склонил на грудь и весь наклонился так, что висел над проходом между двумя диванами. А женщина напротив откинула назад голову и, опершись ею о сиденье, выгнулась вперед как лук, выставив одну ногу на край противоположного дивана в середину расставленных ног своего vis-à-vis. Это выглядело, как сильный удар в больное место, по-французски так называемый coup de Vénus[587]. Бася сидела с поджатыми ногами в своем любимом положении скрипичного ключа, а я вертелся, потому что у меня всегда в таких случаях слишком длинные ноги.

Около часа Роберт проснулся, и мы начали готовиться к выходу. Казалось, что придется высаживаться через окно, однако удалось протолкнуться к двери. Вещи выгрузили через окно, о проходе с багажом нечего было и мечтать. Поезд остановился, и мы вышли в Сабле.

Вокруг темно, за три шага ничего не видно. В багажной кассе заспанный железнодорожник отметил нам коллективный пропуск, и мы пошли в город. Роберт знал дорогу, ночной воздух и прохлада нас освежили. Вдруг «Halt!»[588]. Из темноты вынырнул одинокий немецкий жандарм (у нас так в одиночку не ходят) и потребовал пропуск. Он пытается зажечь зажигалку и спрашивает: «Vom Bahnhof?» — «Ta, ja, vom Bahnhof, nach Hause»[589], — говорю я. Он отдает нам непроверенные документы, и мы идем дальше. У Роберта здесь есть дальняя родственница, у которой мы переночуем. С комфортом; обычно люди сидят в залах ожидания на вокзалах. Во французских городках нет места, полно курортников. Мы останавливаемся перед одним домом, звоним. Открывает сама мадам Винье. Ждала нас. Мы входим в столовую — стол накрыт. Мадам Винье встречает нас очень любезно, с типичной вежливостью старых, хорошо воспитанных француженок. Старая добрая буржуазия. Дамы из этой французской среды до сих пор сохранили что-то от реставрации Бурбонов. Несмотря на крайнюю любезность, свободу, тонкое остроумие, они всегда в кринолине, и сердца у них бьются настолько, насколько позволяет мир. Роберт представил нас как своих друзей-поляков, за что мы были одарены тем, что по-французски называется quelques mots aimables[590]. Мы сели за стол, мадам Винье подала горячий кофе с молоком. Я два года в глаза не видел молока. Хлеб, масло и потрясающие rillettes{86} в небольших каменных горшочках. На большой тарелке свободно лежал большой кусок сыра бри. Я почувствовал слабость. Говорили, конечно, об отсутствии всего в Париже и обилии еды в провинции. «До сих пор мы практически обходились без карточек, — говорит мадам Винье, — но теперь и мы привыкаем к изобретению de ces messieurs[591] (немцев), хотя и сейчас грех жаловаться». Я ничего не говорю и ем, несмотря на то, что сейчас два часа ночи. Mадам Винье рассказывает нам о своем жильце. У нее живет молодой немецкий офицер. Она говорит о нем с ухмылкой и неописуемой иронией, поджав губы так, что каждое слово, кажется, свистит и шипит, становясь невероятно изощренным в своей ядовитости. Офицер нашел себе petite amie[592], к тому же русскую из Крыма. «Похоже, — говорит она с кривой улыбкой, — что раз он не может участвовать в завоеваниях там, он завоевывает Россию в Сабле». Я перестал есть. Это концерт, французский концерт. Но когда русская красавица стала приходить к нему по ночам, снимая перед домом туфельки, «деревянные подошвы не особенно подходят для любовных свиданий» (Франция, живи, ради бога, живи, думал я, глядя на мадам Винье с полным ртом хлеба с rillettes), и подниматься по лестнице в чулках, мадам Винье подала жалобу в комендатуру, и визиты прекратились. Параллельно я думаю об оккупации у нас, о том, что рассказывают мне парни, что писала Ханка… У Баси особый талант поддерживать беседу, и я предоставил ей весь труд общения. Я ЕЛ. В три часа мы пошли в нашу комнату. Комнатка чистая, большая кровать и огромная перина. Я не мог заснуть до самого утра, наверное, потому, что переел.

Утром я отправился на вокзал за велосипедами. Каким-то чудом они добрались до Сабле неповрежденными. Вернулся с ними в дом, и после упаковки вещей мы пошли завтракать к мадам Винье. Снова чудесный день, солнце и тепло. Серебряная сентябрьская погода. После ночного обжорства я, как тигр, попробовавший человеческого мяса, постоянно хотел есть. На завтрак был горячий кофе с МОЛОКОМ, опять масло, опять rillettes и золотистое варенье из сливы мирабель. Я ел, и мне казалось, что это сон. Жизнь — прекрасное изобретение при условии, что живешь хорошо. После двух лет пещерной жизни я внезапно погрузился в настроение солнечного утра, пахнущего кофе и вареньем. Забываю о войне и испытываю чувство полной свободы. Мне казалось, я помолодел на несколько лет, внутреннее напряжение спало, и, испытывая совершенно животное наслаждение всем вокруг, я был ошеломлен. Самым большим нервным потрясением для миллионов людей будет конец войны. Когда после завтрака я выбежал в сад, плавно спускавшийся к берегу небольшой речки, когда снова увидел блестящие от утренней росы листья и привязанную к колышку лодку, под которой вода жадно чавкала и чмокала, я сказал себе, что это правда, что была другая жизнь и когда-нибудь, если я доживу, опять будет другая жизнь. Простившись с домочадцами, мы сели на велосипеды и поехали по красивой дороге, тянущейся вдоль Сарты. Мы проезжали через городки, в которых стояли немцы. Эсэсовцы, дивизии фюрерской гвардии «Адольф Гитлер» и «Гроссдойчланд», дефилировавшие в июле по Елисейским Полям. Солдаты ходят в плавках, несмотря на возмущение жителей. Здесь у них рай. Ставленники берегут их. На крышах домов пулеметы, в сараях и амбарах автомобили и танки. В каждом городе одно и то же, сейчас весь департамент Сарт оккупирован эсэсовцами.

Дорога тяжелая, полуденная жара. Наконец примерно в час дня встречаем на пути Лину с четырьмя парнями. Она выехала нам навстречу. Бася очень устала, еле крутит педали, но едет. Уже видно Шамбеле. Дома как игрушечные, и над ними башня церквушки. По сторонам, среди полей, острова деревьев, окружающих châteaux[593] окрестной знати. Местный департамент, Мен и Луара, еще довольно патриархальный и феодальный и в целом роялистский. При въезде в город видим свадьбу. Свадебные гости идут парами, уже хорошо поддатые, и поют. Женщины и мужчины в основном в черном, а толстая шатающаяся баба, с трудом поддерживаемая маленьким и худым мужчиной, кричит и поет, заглушая всю компанию. Нет ярких красок и жизни. Черные одежды, невеста в модном платье и в шляпе на фоне белых каменных домов, освещенных солнцем, прерывающиеся песни без мелодий, скорее монотонные, — все какое-то мертвое. Сенкевич в одном из писем из Франции писал: «…у нас фантазия и народная поэзия питает книжную, здесь все наоборот: книжная — народную». Это видно на каждом шагу. Французская деревня — мертвая и бесцветная. Сразу приходит на ум «Евгения Гранде» Бальзака. Никто из французских писателей не сумел так отлично вжиться в деревенскую жизнь, в ее мертвость, серость и бесцветность, в материализм и бездушность эксплуатации земли, которые здесь царят.

Подъезжаем к дому. Большое двухэтажное здание с красивыми пропорциями времен Второй империи. Сад, спускающийся почти к реке. Здороваемся, нас принимает хозяйка дома, тетя Роберта, мадам Базен. Маленькая старушка, лицо энергичное, волосы седые, большое достоинство во всем ее облике. Несколько лет назад у нее парализовало всю правую сторону. Сегодня, благодаря своим усилиям и энергии, она опять ходит, прихрамывая и ловко управляясь правой рукой, почти бессильной. Язык у нее изысканный, в предложениях — аромат ушедшей эпохи, пересыпанный словами, которые уже не используются в обычной речи. Кроме того, в доме живут родители Роберта и мать его жены. Однако с первой же секунды во всем доме чувствуется рука мадам Базен. Она отдала нам свою комнату, и мы в восторге. Я сажусь в кресло, смотрю в окно, обрамленное желтым ситцем, и тихо декламирую Андре Моруа:

Dans votre salon directoire
(Bleu lavande et jaune citron)
De vieux fauteuils voisineront
Dans un style contradictoire
Avec un divan sans histoire
(Bleu lavande et jaune citron)[594].

Снизу раздается звонок, приглашающий к столу. Мы входим во время молитвы, исполняемой детьми. Во время обеда разговор идет о нашем путешествии, о Париже, о немцах. Мадам Базен рассказывает о них с той великолепной изысканной злобой и презрением, которые можно выразить только по-французски. Я заслушиваюсь, как и ночью, когда мадам Винье говорила о них. Несколькими словами и тоном, специфической интонацией голоса, иногда почти неуловимой для неопытного уха, она выражает всё. Чувствуется, что каждый шаг подкованного сапога на ухоженной ступеньке лестницы, по каждой доске паркета отозвался в ее сердце болезненным уколом. «А там, в конце сада, они поставили пушку… и резали ветви яблонь, чтобы прикрыть ими автомобили…»

После обеда, усталые и расслабленные, мы переходим в гостиную на кофе. Гостиная является произведением искусства. Разговор заходит о семье. Роберт даже принес старые пергаменты, он явно гордится прогулкой по XVII веку. История взлета и падения семьи. Мадам Базен внимательно слушает, периодически вставляя несколько взвешенных слов, уточнений. У меня настроение, которое я знал до сих пор только из французских романов. Здесь я говорю себе: это Флобер. Семейное собрание в гостиной мадам Моро, когда Фредерик вернулся домой из Парижа («Education sentimentale»{87}).

После кофе мы пошли к себе и спали до ужина.

##### 6.9.1942

Воскресенье. Утром нам принесли в комнату кофе с молоком, хлеб и масло. Мы взяли с собой банку меда и сахар, все вместе — хороший завтрак. Я открыл окно — солнце. Мы едим в пижамах. После завтрака одеваемся и спускаемся вниз. Половина семьи уже была на утренней службе, мы с Робертом и маленькой Элизабет идем к одиннадцати. У выхода из холла на низком столике лежит несколько молитвенников для гостей. Берем по одному и выходим. Настоятель местного прихода маркиз де Шатовье, кроме того, он — испанский гранд, тип, каких мало. У нашего маркиза-настоятеля достаточно легкая работа, весь департамент традиционно католический, консервативный и известный своими роялистскими настроениями. По дороге в церковь Роберт не без гордости рассказывает нам, что владельцы соседнего château содержат за свой счет общеобразовательную школу, в которой учителю истории дается указание не рассказывать детям ничего о Французской революции. В центре демократической Франции. Я попросил повторить, что он сказал, мне трудно было в это поверить. Французская демократия — еще один миф, легенда, которой нас учили. Демократия здесь является тоненькой внешней оболочкой, легким плащом, искусно скроенным, под которым скрывается плотная и ревностная кастовость. Духовенство здесь по-прежнему является государством в дореволюционном смысле, воюющим государством, которое опирается на католическую ветвь общества, делящееся на несколько закрытых консервативных ответвлений. Аристократия, родовая буржуазия, богатая земская, бедная, еще более бедная, беднейшая. Закрытые слои, с минимальным взаимопроникновением — все под покровом полуинтеллигентной массы непонятно чего, тех, что на каждом шагу говорят вам merci, pardon, excusez-moi, permettez que…[595] и образуют народ, le peuple, с которым каста профессиональных политиков (особая каста) делает что хочет. Демократия — форма, внутри которой царит феодальная кастовость. Отношения между высшими и низшими слоями демократичны по форме, но по содержанию все еще лишены точек соприкосновения. И если политический язык во всей Европе развивался, то во Франции он остался на уровне 1789 года. Местный работник или leader[596] рабочих все еще выражается стилем революционных брошюр. Иногда у меня создается впечатление, что Великая революция не сделала здесь на самом деле ничего, застряла на полпути, привела к той стадии брожения, при которой все вечно отстаивается, нейтрализуется и ферментируется в говорильне и полумерах. Из лозунга liberté, fraternité, égalité[597] только liberté удалось прижиться, и, скорее, все другие страны во главе с Америкой (и Англией на втором месте) больше почитают этот девиз, не имея его в государственном гербе. Мне кажется, даже мы были страной более демократической по содержанию (не по форме), чем Франция. Помню один разговор о Польше, который состоялся в 1939 году среди наших эмигрантов в одном из наиболее прокоммунистических польских центров в Булонь-Бийанкур, когда на все аргументы по поводу прав и привилегий, завоеванных здешними рабочими при правительстве Блюма в 1936 году, я отвечал: «В Польше все это существует с самого начала восстановления независимости». После многих обвинений в адрес Польши я понял, что речь идет просто о форме, о «польских панах», а Франция импонирует тем, что инженер подает рабочим руку и позволяет им угостить его в бистро. Они не знали, что этот «инженер» чаще всего был не инженером, а просто грамотным и пообтесавшимся санкюлотом{88} и что настоящий инженер для работника здесь более недоступен, чем у нас, что разделяет их социальная пропасть во много раз большая, чем у нас. Он подаст руку и скажет несколько aimables[598] слов, но внутренне он презирает рабочих, этот canaille[599], сильнее, чем наш шляхтич, и эксплуатирует их так же, как негров, а его истинное отношение во стократ более «господское», чем у нас. Революция не решила во Франции социальных проблем и, кто знает, не обострила ли их. То, что от нее сохранилось, отгородилось еще более плотной стеной, преодолеть которую стало еще сложнее. Она произвела на свет новую элиту, которая с годами приобрела черты родовой аристократии. Вся наполеоновская знать закрылась в своем кругу, а выходцы из более низких слоев, будучи неофитами, часто становились более аристократичными, чем старая аристократия. Буржуазия, сконцентрировавшая в своих руках деньги, поступила так же. А на дне всегда возмущается народ, завистливый и жадный, как и любой народ, которому не дают подниматься по социальной лестнице. Франция социально закоснела. Революции привели прежде всего к истреблению элиты, к ослаблению ее жизнеспособности, к замкнутости в себе, к невероятным проявлениям всевозможного презрения. И как после любой революции, так и во Франции на первый план выходит хамство, все более и более распространяющаяся грубость, на первый взгляд незаметно, под личиной французской familiarité[600], под которой скрываются толстокожесть и отсутствие такта, редко встречающиеся в других местах. Всеобщее отсутствие джентльменства, его здесь не понимают. Там, где мелкая politesse[601] заменяет всё, там не понимают, что кто-то может быть джентльменом, несмотря на отсутствие форм. Я возвращаюсь к форме, без ее понимания невозможно понять Францию. Здесь можно, сохраняя форму, подложить свинью самому близкому человеку, совершить подлость. Француз, как правило, не понимает разницы, не может понять того, что форма не определяет сути дела, когда речь идет о зле или добре. Форма здесь суть всего. Оккупация — лучший тому пример. Немцы делают это постепенно, мягко, так же как и у нас, но медленнее и под прикрытием законного правительства Виши. И невозможно объяснить, что на самом деле это одно и то же. Хуже: француз не в состоянии понять, что существует огромная разница в поведении двух стран, что деятельность Виши пятнает их историю, оскверняет их прошлое. «Но раз они делают у вас то же, что и у нас, то какая разница, если конечный результат один и тот же. И вы, и мы должны подчиниться их требованиям, почему вы не создали какое-нибудь правительство, вам было бы легче…» — говорят они, не в силах понять нашего мышления, будучи убежденными, что их правительство обеспечивает им защиту и поэтому так лучше. Может…

Мы вошли в церковь и сели на скамью. В сопровождении шести министрантов{89} со свечами вышел для проведения службы священник. Он оглянулся назад, сделал одному из них замечание и стал молиться. Кто-то опоздавший хлопнул дверью. Настоятель повернулся и громко зарычал: Il est vraiment temps de venir[602]. Прочитал Евангелие приказным тоном и начал проповедь. Слов особо не выбирал и сразу перешел к главному: о доносительстве. Немцы проводят сейчас по деревням ревизию лошадей и хороших сразу конфискуют. Это лучшая машина на русском фронте. Местные крестьяне приспособились перед каждой ревизией одалживать у соседей лошадей, признанных непригодными, и представляли их для проверки вместо хороших. Все шло отлично до тех пор, пока кто-то не донес об этом в комендатуру, и сей умный план, столь хитроумный для французов, полетел в тартарары. Священник негодовал: «Это уже не первый раз… это подлость… зависть… низость». Он говорил им о самом сокровенном чувстве, о зависти. Зависть достигает здесь апокалиптических размеров. В данный момент во Франции зависть и низость идут рука об руку и царят во всей стране. Достаточно, чтобы сосед заметил, что кому-то повезло, что у кого-то хорошо идут дела, тут же садится и пишет донос немцам. Сотни пленных, сбежавших из немецкого плена, были немедленно выданы, у десятков тысяч людей возникли разного рода неприятности из-за доносов; аноним в определенной степени является символом нынешней Франции. Это говорит зависть, плод незавершенной революции, плод любой революции. Мы сегодня ведем себя достойно, но стоит ввести у нас «диктатуру пролетариата», и самые большие патриоты начнут писать анонимки в польские комитеты, появятся подлость и низость, которых мы никогда в себе не подозревали. Французы, благодаря Виши и Révolution Nationale[603] Петена, перепутали оккупацию с революцией, комендатуру с комитетами общественного спасения, а любого Militärbefehlshabera[604] с Фукье-Тенвилем{90}. Поэтому один из букинистов на набережной Сены, когда я из любопытства взял в руки «Пособие по написанию анонимных писем» (есть и такое, разумеется), сказал мне: «Это одно из пособий (manuels), наиболее востребованных в наши дни».

##### 8.9.1942

Погода все время стоит прекрасная, дни проходят быстро. Мы ходим на прогулки, объедаемся ежевикой, которой полно вдоль дорог, под вечер плаваем в реке. Сегодня после обеда мы с Робертом проехали 92 км на велосипедах, а на ужин был жареный гусь. После почти ста километров…

##### 9.9.1942

Светит солнце, на лужайке перед домом играют дети, а маленький Мишель в большой соломенной шляпе залез на корову и объезжает ее. Бася играет с Жан-Клодом в крокет, а Роберт подошел ко мне с газетой и говорит: «Интересная статья. Германское командование говорит, что они никогда не предсказывали взятия Сталинграда». Я улыбаюсь. Не возьмут. Я в этом твердо уверен.

После ужина уберут со стола и все будут играть в настольные игры. А я с типично польской страстью устанавливаю огромные пирамиды из карт, которые маленькая Элизабет с удовольствием будет сбивать.

##### 10.9.1942

Вчера днем мы были в «Ла Бургоньере». Это большая ферма, что-то типа усадьбы (la gentilhommière[605]), которая с давних лет принадлежала семье Роберта. Большой старый трехэтажный дом с башенкой, некогда окруженный рвом, останки которого и по сей день используются в качестве навозохранилища. Общее впечатление удручающее. Видно, что когда-то здесь было очень красиво. Сегодня усадьба продана нуворишу с деньгами и сдана в аренду крестьянину-фермеру, разваливается, гниет в грязи и запустении. Грязь во французской деревне чудовищная. Здесь привыкли брать от земли, зданий и машин всё, не давая ничего взамен. Алчная, грабительская эксплуатация, осуществляемая к тому же при помощи настолько отсталых методов, как в эпоху Капетингов{91}. У здешних крестьян часто есть автомобили, сельскохозяйственная техника, но все настолько заброшено и неопрятно, что возникает ощущение полного убожества. Такого грязного скота я даже у нас не видел. Франция — образец самого отсталого капитализма, резерват капитализма XIX века, о котором я читал только в истории экономических учений.

Мы ходили вокруг дома, я заглядывал внутрь. Грязь и убожество, электрифицированная пещерность. Роберт ходил, смотрел и объяснял мне, что когда-то здесь было так и так, произошло то-то, а тут висело… и т. д. Он вел себя как турист в гораздо большей степени, чем я. Мне вспомнилось замечательное высказывание Бальзака в «Модесте Миньон»: «…но чтобы скоротать время, они приказали оседлать лошадей, ходивших также в упряжке, и объехали окрестности, о которых они имели такое же смутное представление, как о далеком Китае, потому что Францию хуже всего знают сами французы»{92}.

Бальзак — писатель почти современный, потому что, помимо небольших социальных сдвигов, СОДЕРЖАНИЕ Франции, которое он понимал лучше, чем любой другой французский писатель, осталось неизменным по сей день.

Ближе к вечеру мы поехали на другую ферму, принадлежащую мадам Базен. Извилистая дорога среди небольших полей, перегороженных горбатыми деревьями. Лина покупала гуся, мы лежали под соломенным стогом на куче измельченной соломы. На небе медленно загорались звезды.

##### 11.9.1942

У мадам Базен было несколько дел в соседском городке Шато-Гонтье, расположенном в 16 милях от Шамбеле. Кроме того, она собиралась навестить кузину, которая живет в приюте для престарелых. Это больная старая дева, отложенная на край семейной тарелки, как косточка из супа. Однако ей удалось спасти кое-что во время семейного погрома и родственного грабежа, и, получив небольшую пенсию, она поселилась в приюте.

Утром за мадам Базен заехал фермер на маленькой двухколесной кариолке. Она и Лина с маленьким Жан-Клодом сидели в середине, прикрыв головы соломенными шляпами и паланкином зонтиков наших бабок. Аллея, затемненная каштанами, усыпанная солнечными пятнами, выглядела как холст Мане и фрагмент из Пруста. Роберт, Бася, я и двое мальчиков ехали на велосипедах. Погода замечательная. День за днем солнечно и почти жарко. Только утром и вечером холодный туман, пахнущий осенью. Дорога красивая, холмистая, как и повсюду. В гору соскакиваем с велосипедов и идем пешком, с горы несемся, как по столу. По длинной аллее платанов, затеняющих дорогу, въезжаем в город. Полдень, жарко. По узким улочкам добираемся в верхнюю часть города и располагаемся в прохладном бистро. У нас с собой холодное мясо, помидоры, хлеб, сыр и яблоки. Просим вино, но вина нет. Это тоже особенность: в самом центре Анжу нет вина. Конечно, все дело в немцах. Роберт безутешен, он не может угостить меня spécialité du pays[606], молодым белым анжуйским вином. Поэтому мы пьем содовую с синтетическим на вкус гренадином. В мрачной комнате бистро прохладно и приятно, и мы нехотя выходим. Жара невыносимая. Садимся в парке, и нам не очень хочется двигаться, но Роберт неистово путешествует по Франции и таскает нас по разным углам, показывая их красоту с энтузиазмом молодого парня. Мы оба любим в нем этот совсем нефранцузский энтузиазм, ум и широту взглядов.

Домики строились здесь на склоне холма, один рядом с другим. Крыша домика, стоящего ниже является огородом для вышестоящего. В огородах остались увядшие остатки овощей, изнуренные жарой настурции и жесткие астры. Все-таки уже осень. Внизу, над рекой, трава пожелтела, и только в небольших палисадниках цветут цветы. Кто-то ходит в голубом переднике и большой шляпе и поливает их. В жаркой тишине слышен шепот воды, льющейся из лейки длинными нитками и растекающейся на листьях. Мечтаю в старости поливать цветы. Сколько здесь тишины! И люди, и природа наделены кротостью и спокойствием милого пенсионера из Галиции; Бася и Лина остаются в парке, мы с Робертом и детьми идем осмотреть церковь. На большой площади стоит несколько больших черных карет. Все тонет в солнечном свете. При виде этих карет я думаю о «Мадам Бовари». Я вижу ее, быстро и боязливо идущую в сторону одной из них, и мне кажется, что за стеклом — очертания человека в темной тужурке.

Потом идем к мадам Базен. Приют напоминает казармы. Большой четырехэтажный дом в форме каре, внутри большой мощеный двор, отгороженный от улицы железным забором из пик с позолоченными наконечниками. Обе дамы стоят у входа и разговаривают. Кузина мадам Базен, маленькая, старая женщина, добродушно улыбающаяся, во всей ее фигуре какое жалкое чувство брошенности, как у потерявшейся собаки. Мадам Базен общается с ней с самоуверенностью состоятельного человека и дающей ощущение равенства любезностью, которая еще больше подчеркивает мягкую снисходительность. Chère amie[607] перелетает из уст в уста. Мадам Базен пообедала у нее, потому что, хотя la cousine[608] живет в приюте, у нее две меблированные комнаты, обставленные остатками собственной мебели, и молодая девушка-служанка. В данных кругах во Франции это считается полной нищетой. У Бальзака пик бедности — три комнаты и кухня, одна служанка и вино, которое покупается литрами, а не bouché, закупоренное в бутылках. С тех пор наметился прогресс, хотя и в худшую сторону.

После трогательного прощания дамы садятся в кариолку, а мы отправляемся на поиски вина, потому что Роберт непременно хочет показать нам здешнюю fillette (местное название бутылки вина специальной формы). После большого торга с хозяином бистро мы выпиваем fillette белого Анжу. Вино холодное и замечательное. Догоняем кариолку. В гору кариолка нас опережает, с горы мы обгоняем ее. Небо серо-голубое, поля сереют. Чудесный день.

##### 13.9.1942

Всю первую половину дня ездим с Робертом на велосипедах. Легче приехать, чем уехать. Завтра мы уезжаем, и нужно организовать поездку. Мы поехали в Шатонёф, чтобы узнать про поезд и «заказать» автомобиль. Попутно Роберт решал наследственные вопросы с теткой. Речь шла о вывозе изделий из серебра, оставшихся после смерти кузена, который, умирая, почти все завещал на благотворительность. Ужасный человек. Тетя живет в собственном доме, полностью занятом немцами. Ей оставили только одну комнату. Энергичная тощая пожилая дама, с жестким нравом, категоричная и сухая. Разговаривая с нами во дворе, она громко говорит о своих жильцах, как о ces punaises qui ont apparues cette année[609], и нет от них никакого средства. На груди у нее большая брошь в форме трехцветного флага. Солнечная тишина. Я отошел в сторону, оставив их вдвоем, чтобы они causer les affaires[610], а сам, сев в тени какой-то стены, смотрел и слушал. Я сидел так час или больше, так как Роберт с теткой пошли в монастырь посмотреть серебро, хранящееся у монахинь. Внезапно тишину нарушило пение идущих купаться немцев, потом стук каблуков полицейского, принимающего стойку «смирно», но над всем этим царило спокойствие солнечной площади с памятником в центре и зеленой травой, растущей между булыжниками мостовой. Роберт вернулся, рассказал историю наследства и серебра, после чего мы поехали на вокзал. Заказали автомобиль. Поезд отправляется примерно в семь утра.

После обеда мы побежали с Басей за ежевикой на варенье. Приближалась гроза. Мы рвали ее быстро, стараясь успеть до дождя, потому что мокрые ягоды испортились бы в поездке. Возвращались в дождь. Первый дождь за несколько недель. Мы промокли насквозь, но нам было весело. Честно говоря, промокли мы сознательно. Вернувшись домой, почувствовали молчаливый укор за то, что промокли. Если бы они могли понять, что человек иногда может захотеть полностью промокнуть, то могли бы понять и множество других вещей, которых не понимают.

Вчера после обеда мы поехали вдвоем на прогулку. Выехали на полевую дорогу, в непроезжие места, со всех сторон заросшие ежевикой. Мы легли на траву и смотрели сквозь листья деревьев на небо. Иногда мелькала ласточка, иногда грузно пролетала ворона. Не знаю почему, но мне всегда кажется, что ни одна ворона на всем белом свете не может быть худой. По земле с глупым видом бегали одинокие муравьи. У одинокого муравья, эдакого «индивида», всегда глупый вид. Обязательно. И нервные движения. Если так и дальше пойдет, то обычный человек не сможет быть один. А если он будет один, то у него будет глупое выражение лица. Потом мы рвали и ели ежевику. Мы открывали все новые и новые заросли и россыпи и вернулись домой с черными губами и зубами. И снова на нас смотрели с молчаливым укором. Ведь ежевика — не фрукты.

Последний вечер. После грозы холодно и ароматно. Последние запахи зелени, как запах духов ушедшей девушки. И та же печаль. Последнее жаркое солнце. Я сказал Басе: «Завтра мы возвращаемся домой», и мы оба рассмеялись. В Париж — домой. Странное чувство. Я чувствую, что бы ни случилось в моей жизни, Париж будет домом.

##### 15.9.1942

Вчера мы поехали домой. Из Шамбеле выехали рано утром. Было еще темно. В Шатонёфе мы сели в поезд, который довез нас до Ле-Мана. День был прекрасный, и мы все время стояли у окна. По полям стелились осенний туман и меланхолия. Поезд полз медленно, локомотив вел себя, будто у него была angina pectoris[611], маленькие станции спали даже во время стоянки.

В Ле-Мане настроение изменилось. Большой узловой вокзал, все электрифицировано. На земле — сеть рельсов, над головой — сеть проводов, спутанных в большой клубок. Проводной мозг. Шум, толпы толкающихся людей, заваленные вещами платформы. На поезд мы сели чудом (я поверил в чудеса), потеряв остальных в толчее. Мы устроились в коридоре у окна и стояли до Парижа. Электровоз мчался со скоростью больше ста километров в час, а я все время думал о том, что однажды в том же темпе я скажу adieu[612] Европе и умчусь в какой-нибудь заповедник, где с самого утра не нужно толкаться.

На вокзале Монпарнас мы попрощались с Робертами и остальными членами семьи. В метро толпа и духота, душно и жарко. В нашей комнате беспорядок и жара.

Сегодня я съездил на работу и сразу ощутил беспокойное настроение ожидания. Обещание Лаваля о добровольном выезде 150 000 рабочих в Германию не было выполнено, почти никто не поехал. В связи с этим правительство Виши издало закон о народном труде. Все французы в возрасте от 18 до 50 лет должны работать. Регистрация в мэриях, заводы должны предоставить списки персонала и т. д. — словом, принудительная высылка в Германию под эгидой Лаваля и Петена. Французы расстроены, жалуются, но боятся всего. К тому же вся высылка осуществляется под знаком «смены караула». За трех специалистов, отправленных в Германию, немцы освободят одного пленного. Это называется la relève[613], и выезд в Германию становится патриотическим актом. Pour la France[614]. Но все равно ехать никто не торопится, хотя и ведется большая агитация. После целого дня разговоров, сплетен, on dit[615] я вернулся домой усталый, будто вовсе и не ездил в отпуск. Поэтому ни о чем не думаю.

##### 17.9.1942

Я достал из одного из многочисленных чемоданов «Воспитание чувство» Флобера и читаю. Я читал его ровно три года назад, когда мало знал Францию. Теперь пережевываю. Каждое предложение прибавило в весе, я вижу абсолютно всё. Может, Флобер и был желчным, может, он и перегибал палку, но он великолепен.

##### 25.9.1942

Опять поправка к закону о «народном труде». Паника. Мне плевать. Я продолжаю читать. Мадам Арну не пришла на свидание, и Фредерик привел в комнату, приготовленную для нее, Розанетту. «Около часа ночи ее разбудили сдавленные звуки, и она увидела, что он плачет, уткнувшись в подушку.

— Что с тобой, мой любимый?

— Меня переполняет счастье, — сказал Фредерик. — Я слишком долго жаждал тебя».

Это, наверное, одно из самых впечатляющих окончаний глав во всей мировой литературе. Я нашел обрывки заметок трехлетней давности. 30.9.1939 у меня записано: «Вечером: небо затянулось тучами, а луна похожа на свечу, прикрытую ладонью. Ее не видно, но свет лучится по сторонам. Я вышел на балкон с сигаретой. Теплая ночь, тишина. Внизу под нами пустая улица, и только слышно, как где-то заводится автомобиль. Захрипит и через некоторое время глохнет. Надо мной черный остов дымохода и все небо; в доме напротив кто-то периодически кашляет. У хрипящего автомобиля и кашляющего на чердаке человека есть что-то общее. Автомобиль уехал, кашель прекратился, и опять тишина. Начинается дождь. Фредерик стал любовником мадам Дамрез».

Закон о народном труде…

##### 29.9.1942

Басе сегодня ночью приснился вещий сон. Ей всегда что-то снится. Ночью спит — снится сон, днем, хотя и не спит, тоже снится. Засмотрится на воробья, прыгающего по дереву, — и снова сон. Дочь луны, как говорил Кали о Нель. Сегодня ей приснилось, что в небе появился большой бюст Вашингтона. Люди сбежались и стояли на улицах, глядя на привидение. И вдруг Вашингтон заговорил. Он сказал, что война закончится через 36 недель. То есть в июне 1943 года. Еще девять месяцев. Ей снится Вашингтон, а мне даже кусок corned beefu[616] не может присниться. Мне все-таки кажется, что Вашингтон просто по-американски надул Басю. Пытаюсь ей доказать, что это был, наверное, Марк Твен, переодетый в Вашингтона. И это он так глупо шутит.

##### 2.10.1942

Вчера в берлинском Дворце спорта чертов шут снова выступил с речью. Как обычно, одно и то же: Taten gegen Reden[617] (я бы, скорее, назвал Reden wegen Taten[618]), Dilettantische Gegner, Erreichte Ziele[619]. Точно. В сообщении от 26 сентября с триумфом объявили, что взяли в Сталинграде… пекарню. Неслыханно. Не хватало только, чтобы со свежим хлебом. Но это не важно. Едем дальше. Итак: Gigantischer Aufbau, der europäische Kreuzzug[620] (Kreuzrätsel[621], а?) erkämpfte Volksgemeinschaft und so weiter[622]. Стиль его речей ужасен. Демосфен для подонков. Постоянная квинтэссенция пошлости, плоских шуток и безгранично дурацкой уверенности в себе. Действительно язык капрала. Хотя не знаю, не является ли это их национальной особенностью, и даже Гете, став диктатором, может быть, тоже выступал бы как капрал. Они ведь другого языка не понимают. Разве мир может быть другим, если один из самых влиятельных его правителей произносит ТАКИЕ речи? Я уже не говорю о содержании. Но манера, стиль. Чувствуешь себя Петронием, слушающим Нерона. И эти кошмарные пророчества: «Wenn wir zum Beispiel in den letzten paar Monaten zum Don vorstossen, den Don abwärts endlich die Wolga erreichen, Stalingrad berennen und es auch nehmen werden — worauf sie sich verlassen können brausender minutenlanger Beifall — so ist das in wen Augen (в глазах англичан) gar nichts…»[623] Похоже, этот истукан хочет порисоваться перед англичанами? Очевидно, ему важно их мнение. В любом случае, Сталинград не дает ему покоя, потому что дальше он говорит: «Jetzt ist es insbesondere die Inbesitznahme von Stalingrad selbst, die abgeschlossen werden wird, wodurch dieser Riegel vertieft und verstärkt wird. Und sie können der Überzeugung sein, dass uns kein Mensch von dieser Stelle mehr wegbringen wird. (Tosender Beifall)»[624]. Без шведика тут не обойтись{93}. Но я не очень в этом уверен. Штабным офицером я не являюсь, военную школу не закончил, капралом никогда не был, но у меня есть хорошая карта, и я давно считаю весь Южный фронт большим мыльным пузырем. Это не они большевиков, а большевики их заманили и поставили в сложную ситуацию. Весь немецкий фронт со стратегической точки зрения не выдержит адекватно проведенного контрнаступления. Я готов нарисовать стрелки из точек, откуда должен последовать русский контрудар, и доказать это, jusqu’à la preuve du contraire[625]. Но людям так заморочили голову, что жаль тратить слова.

Несмотря ни на что, англичане не дают покоя нашему фюреру. Вот дурак. Зачем о них говорить? Если бы не речи Гитлера, о них можно было бы забыть. А так он дает им готовый аргумент для разговора со Сталиным. Они могут сказать: «И все-таки Гитлер о нас говорит, хотя вы, товарищ, утверждаете, что мы г… и ничего больше». Если бы не русские и не глупые речи Гитлера, ей-богу, не знаю, на чем бы строили англичане свою пропаганду по радио и о чем бы они могли говорить. А Гитлер опять молотит одно и то же. По-английски можно было бы назвать это personal talk[626], личной беседой: «Herr Churchill, Angst haben Sie mir noch nie eingejagt. Aber dass wir nachgrübeln müssen, da haben Sie recht, denn wenn ich einen Gegner von Format hätte, dann könnte ich mir ungefähr ausrechnen, wo er eingreift. Wenn man aber militärische Kindsköpfe vor sich hat, da kann man natürlich nicht wissen, wo sie angreifen — es kann ja auch das verrückteste Unternehmen sein. Und das ist das einzig Unangenehme, dass man bei diesen Geisteskranken (Roosevelt) oder ständig Betrunkenen nie weiss, was sie anstellen werden»[627].

Всё лучше и лучше. Он считает, что Gegner von Format[628] должен сначала ему дать знать, где он нанесет удар или как ему вести себя, чтобы он мог точно вычислить, что тот ударит именно здесь. Оригинальное представление о стратегии — действительно совершенно новое. Я, пожалуй, предпочту алкогольные стратегии Черчилля. Кроме того, Рузвельт — парализованный сумасшедший, Черчилль — пьяный безумец, Лондон утверждает, что Гитлер — помешанный и т. д. Если уже сейчас все так плохо, что будет в конце войны? На этом фоне Сталин, о котором молчат, производит впечатление смотрителя в доме душевнобольных.

##### 4.10.1942

Вчера под вечер мы пошли на Елисейские Поля. Погода хорошая, мягкая и осенняя. Заходящее солнце делало опадающие листья еще более красными. В одном из кинотеатров начали показывать новый фильм Саша Гитри «Удивительная судьба Дезире Клари». Я купил билеты на вечерний сеанс. Мы проголодались, а на поездку домой времени уже не было. Пошли на ужин в «Мариньян». Это один из самых элегантных ресторанов на Елисейских Полях. Приятно сидеть на мягких диванах, отгородившись от внешнего мира столом, который придвинул к нам шелестящий официант, и изучать меню. В то время, когда мысль бегает по tomates à la provençale, huîtres, foie grillé aux pommes[629] и т. д., официант расставляет тарелки и бокалы, рассыпает ножи и вилки, как дорогие драгоценности, и бросает салфетки движением крупье, раздающего карты. После чего осторожно спрашивает quel vin Monsieurdame ont choisi[630]. — Bordeaux blanc[631], — отвечаю я, поглощенный выбором блюд. Сначала мы едим салат, потом Бася ест жареную печенку, а я — свиную ножку au vinaigrette[632], потом жареные помидоры à la provençale[633], мороженое, черный кофе, более черный, чем кофе. Я закуриваю сигарету. Рядом с нами обедает молодой немец в сопровождении породистой fille[634]. Большое блюдо устриц и горлышко бутылки от шампанского, выглядывающее из серебряного ведерка. Девушка ест аккуратно, чтобы не стереть помаду на искусно подкрашенных губах, щебечет, кокетничает, ведет себя с той уверенностью, по которой сразу видно, что она не уверена в себе. Молодой Ганс с выцветшими глазами пытается придать себе выражение лица и вид джентльмена, что немцам почти никогда не удается. Парвенюшество культуры всегда даст о себе знать.

Официант незаметно кладет счет под салфетку. Я плачу одной большой банкнотой и получаю сдачу. Говорят, не в деньгах счастье. Возможно. Но когда ты счастлив, деньги, безусловно, делают тебя еще более счастливым. Я был очень счастлив.

Мы вошли в кинотеатр. Я устроился в удобном кресле и закурил. Фильм à la Саша Гитри значит фильм не столько о Дезире Клари{94}, сколько о Саша Гитри. История жизни жены Бернадота{95}на фоне Империи. Саша Гитри так же «совершенен» в исторических изысканиях, как французы в написании девичьей фамилии королевы Марии Лещинской{96}. Наплел о любви Наполеона к жене Бернадота, о любви, которая расцвела в Тулоне и которая, согласно Саша Гитри, сохранилась до конца его дней. Но дело не в этом. Речь о том, был ли Бернадот предателем, и весь фильм пронизан тонкой софистикой с менее тонкими намеками на нынешнюю ситуацию с Петеном. Hier liegt der Hund begraben[635]. Был он предателем или не был? Нет, говорит Гитри. Вот о чем идет речь. Моро{97} не стал королем, поэтому все единодушно считают его предателем. Святая правда — смерть проигравшим. И Саша Гитри тоже не проиграет, что самое главное… Саша Гитри никогда не проиграет. Он не из таких.

Вчера Геринг выступал с речью. Поскольку англичане с некоторых пор стали ПО-НАСТОЯЩЕМУ бомбить Германию, то главе люфтваффе пришлось высказаться, чтобы приободрить соотечественников. И он, обещавший в 1939 году, что ни одна бомба не упадет на Германию, сегодня сказал, что население, подвергшееся бомбардировкам, получит дополнительную порцию мяса. Теперь весь Париж хохочет, давно люди так не смеялись. Все и везде говорят: «Vous savez[636], Геринг изобрел новое противовоздушное оружие — дополнительные порции мяса». Прогресс налицо.

##### 11.10.1942

Вчера после обеда мы бродили по левому берегу Сены. Было тепло и сонно. Я искал во всех возможных книжных магазинах «Будущее духа» Леконта дю Ноуи{98} и наконец нашел. Бася изучила витрины антикварных лавок. На улице Бонапарта она показала мне одну такую. Небольшой магазинчик, специализирующийся на продаже бижутерии времен Второй империи. Броши, застежки, крестики, серьги, цветы — все сделано из микроскопических кусочков полированной стали, напоминающей бриллианты. Некоторые вещи были красивыми и недорогими. По 10, 15, 20 франков за штуку. Бася купила себе пару вещей. Великолепный крестик на широкой цепочке, плетение из черной проволоки толщиной в волос. Мы бесконечно ходили по закоулкам, которые знаем наизусть и которые никогда не надоедают. В какой-то момент я сказал Басе, что если когда-нибудь я издам мой дневник, то назову его «Война и покой»{99}.

##### 14.10.1942

Мне звонил месье Паже из Министерства труда и сообщил, что у него был настоятель Доминиканского монастыря из Этьоле с просьбой предоставить ему несколько батраков. Было это десять дней назад. Желая изучить условия на месте и посмотреть, удастся ли устроить кого-нибудь из соотечественников, я сегодня утром на велосипеде поехал в Этьоль. Это примерно в 37 км от Парижа в направлении на Мелён. День осенний, серый, погожее утро. Я выехал около семи, взяв с собой хлеб с сыром и кусок шоколада. Тихо промчался по асфальтированным дорожкам Венсенского леса. Деревья были цвета окисленной меди, красно-зеленые, а под колесами шуршали опавшие листья. В окружающей тишине, опутавшей, как паутина, все вокруг, шелест листьев под колесами был похож на шепот и усиливал безмолвие. Настоящая тишина требует звука, и ее можно почувствовать только посредством тонкого контраста. В комнате никогда не бывает совершенно тихо, если где-нибудь в углу не тикают часы или не мурлычет спящий кот.

Я спустился с горы к Марне и выехал на дорогу. Из-за серых облаков засияло прохладное солнце и осветило крыши. Красочные рекламы фабрик макаронных изделий и сухого печенья, которых здесь полно, выглядели на этом фоне как капли краски, стекающие на бумагу. Велосипед тихо мчится по асфальту, в ушах гудит ветер. Я подстраиваюсь под цвета, звуки и пейзажи, как под потоки воды. Душ впечатлений. Весело. Я монотонно кручу педали и говорю себе: «Теперь обрати внимание на цвета». Через некоторое время: «А сейчас — на мелкие детали, пустяки». Эти незаметные «пустяки» в общей сложности создают «всё». Эти «пустяки» — ничего не значащие мелочи, если взять их по отдельности. Но чем их больше, тем сильнее ощущение, тем сильнее «нечто», парящее в воздухе и создающее атмосферу. Пусть меня линчуют, но, когда я нахожусь в соборе Парижской Богоматери, я не чувствую эту атмосферу, мне не хватает именно «пустяков», я ощущаю достойную, то есть скучную, пустоту. Интересно только для каменщиков. Но когда я захожу с внешней стороны, со стороны парка, когда парящие на фоне неба голуби образуют движущиеся точки, когда спелый каштан падает на землю, когда старик кормит с рук прирученных воробьев, а у забора тихонько писает маленький ребенок, тогда я могу ощутить, я даже могу вжиться в Средневековье, к которому испытываю готическое отвращение. Готика всегда была мне чужда, я вижу ее, но не проникаюсь ею так, как это умеют иные. Сейчас она является для меня воплощением еще и другого. Я сказал себе, что без их готики я в своей жизни обойдусь. Включая Дюрера с Кранахом! Если их Средневековье немного потрескается от четырехтонных бомб, я не расстроюсь. Километры бегут один за другим. День стал совершенно солнечным. Я остановился и скрутил сигаретку. Почти четыре года странной жизни окончательно превратили меня в бродягу. Лучше всего я себя чувствую, болтаясь с целью или без цели. А когда у меня нет дел, я могу сидеть и скручивать сигарету целые десять минут. Курю. Едет мотоцикл feldgrau, наверное, военная полиция. Нет, обычные Morituri. Я всегда рассматриваю их с грамматической точки зрения, в participium futuri passivi{100} от глагола morior[637] — идущие на смерть. Раскладываю карту «Paris et ses environs»[638] и уточняю маршрут. Потом еду дальше. Маленькие домики в садах, небольшой замок, окруженный деревьями.

В Этьоле спрашиваю, где монастырь. Вскоре въезжаю через ворота в огромный парк. Справа большое здание в процессе строительства, слева старое, поменьше. Я вхожу в меньшее. Коридор и зал. На скамейках и столах много книг разных католических издательств. Два брата в бело-черных одеяниях выносят большие подносы с жестяными кружками. Я спрашиваю настоятеля. Сейчас его позовут. Сажусь на одну из скамеек. Все монахи в монастырях ходят так бесшумно, будто ездят на пневматических роликах. Мой брат удалился и растворился в темноте зала. Через некоторое время он вернулся и пригласил меня в отдельную комнатку. Маленькая, сводчатая, чисто выбеленная келья. В углу большой камин с вытяжкой в форме полустожка. В центре тяжелый стол, на нем несколько искусно переплетенных книг, у стен громоздкие нормандские стулья. Все просто, даже аскетично, но со вкусом. Листаю замечательную историю ассирийской культуры в переводе с английского. Входит настоятель. Я ожидал кого-нибудь постарше, с пузиком, а вижу молодого, лет тридцати с небольшим человека, стройного, с энергичным и поразительно умным лицом. В глазах и на губах его блуждает нечто наподобие улыбки, пронзительное и в то же время привлекательное. Лицо, увидев которое человеку невольно начинают резать слух все максимы Шамфора, Ларошфуко и других. Я представляюсь. Желая быть вежливым, рассказываю, как я доехал, и, глядя в окно, делаю несколько комплиментов в адрес гигантского здания, горы бетона и камней, вздымающейся в небо. Настоятель смотрит на меня со своей пронзительной улыбкой и говорит: «Да, здание большое, но, как видите, нельзя сказать, что красивое» — «C’est grand, mais ce n’est pas beau». Я рассмеялся. «Vous ne me permettez pas d’être aimable»[639]. Смеемся оба, и наши взгляды отражают приятную мгновенную встречу юмора и интеллекта. Перехожу к делу, спрашивая, есть ли возможность устроить к ним часть рабочих. К сожалению, сейчас это невозможно. Осень, а кроме того, ему уже пришлось нанять нескольких освобожденных пленных. Собираюсь прощаться, но настоятель предлагает мне кофе с молоком и хлеб с сыром. Благодарю за хлеб, потому что у меня есть свой, но кофе я выпил бы с радостью. Мне приносят целый кувшин. Настоятель опирается о камин, мы разговариваем. Он говорит, что месье Паже рассказывал ему обо мне, считая меня своего рода послом поляков. Я объясняю, что это преувеличение, но наша контора на французской фабрике, а именно д-р К. и я, в данный момент на самом деле является своего рода дипломатическим представительством. Рассказываю ему о нашей работе. Он расспрашивает о моем образовании, об уровне университетов в Польше. Завязывается одна из тех бесед, которые надолго остаются в памяти. Я узнаю, что здешний монастырь является центром обучения, что студенты богословия и католических университетов приезжают сюда на курсы и что в обычное время здесь многоязычная толпа. Кроме того, монастырь публикует ряд работ, есть собственная типография и т. д. Он сам в течение нескольких лет был профессором канонического права Университета в Ватикане, где много встречался с католическим духовенством со всего мира. Во время войны его мобилизовали, он был лейтенантом в одной из немногочисленных моторизованных дивизий, которыми обладала Франция, и после Дюнкерка попал в плен. Год назад его освободили. «Мы стреляли вашими пулями, и минометы у вас замечательные», — говорит настоятель, когда разговор заходит о Шатийоне и фабрике, при которой я работаю. Поражение Франции? Разврат, упадок. Французы в этой войне были всем: коммунистами, социалистами, пацифистами, анархистами, но только не французами. Наше нынешнее правительство? Грустная оперетта, ставка не на ту лошадь. Нечего и говорить. Мы стремительно стареем. Впечатления от Ватикана? Лицо католицизма — американские священники. Да, настоящий обновленный католицизм, идущий в ногу со временем. Очевидно, что материализм исчерпал себя, но мы до сих пор не можем с ним расстаться. Мы не хотим признать ошибки в расчетах и признать результат неверным, поскольку начали счет со слепой верой в правильный результат. Спокойные слова и мудрые взгляды из-под очков в золотой оправе. При тонком наблюдении проскальзывает что-то наподобие критики «старого» католицизма, пропитанной неуловимым свежим ветерком. Он знал нескольких выдающихся польских священников, чьих имен не помнит. «Это были люди из другого мира. Один из них говорил на шести языках и имел докторскую степень на трех факультетах, mais vous savez, il nageait dans l’absolu...»[640] Испанские священники ужасны. Ce sont des fanatiques tout à fait du temps de la Sainte Inquisition[641]. Я уже давно выпил кофе и выкурил сигарету. Мне не хочется уходить. Однако я встаю и прощаюсь. Настоятель дает мне еще несколько адресов ферм, на которых, возможно, я мог бы пристроить кого-нибудь из наших. Благодарю его, но, заранее извиняясь за откровенность, говорю ему, что предпочел бы их видеть скорее в концлагере, чем у французского крестьянина на ферме в качестве работника. Настоятель улыбается: «Я вижу, что вы хорошо узнали Францию». «Да, не так уж плохо, святой отец, не так уж плохо…» — отвечаю я и ухожу.

##### 18.10.1942

Сегодня адская шумиха. Вчера англичане посмели разбомбить завод «Шнейдер-Крезо» в Крезо. Конечно, были жертвы, но незначительные. Естественно, жуткий завод «Шнейдер-Крезо» — крик в газетах. Люди уже научились воспринимать это как издержки войны. Шнейдер работал исключительно на немцев. Говорят, что ущерб заводу нанесен большой. Это самое главное. Французы должны благодарить Бога за то, что англичане у них что-то разрушают, особенно, когда речь идет о промышленных предприятиях. Они должны молиться, чтобы те уничтожили как можно больше. По крайней мере, после войны они смогут оснастить все современным оборудованием, а не работать на складах старья, где самые новые машины помнят «дело Дрейфуса»{101}. Это позволит им эффективно конкурировать с противными англичанами, модернизирующими в условиях войны свою промышленность. Не говоря уже о немцах, которые, так же как и после предыдущей войны, восстановятся с помощью американских кредитов.

В последнее время все больше разговоров об американских «летающих крепостях». Это не новые машины. Образец был готов задолго до войны, теперь его запустили в серийное производство. Четырехмоторный дракон, несущий около восьми тонн бомб. Сейчас англичане бомбардируют Германию двухтонными бомбами, но речь идет и о четырехтонных. Немцы называют их Bezirksbomben, потому что одна такая бомба может разрушить целый район. Прогресс есть, аж сердце поет. Человек радуется, как ребенок, услышав про такие чудеса. До какой дикости ОНИ нас довели. Мы мстим им их собственной «культурой».

##### 20.10.1942

Лаваль произнес слезное обращение к рабочим, чтобы те ехали на работу в Германию. Рабочие не хотят. Все закончится принудительной отправкой. На многих предприятиях уже составлены поименные списки людей, которые должны уехать. Организован транспорт, но на вокзал не приходит и половина тех, кто получил повестку. Страх и нервозность. Но пока все не так строго. Нет никаких облав, вывоза, оцеплений.

##### 27.10.1942

День рождения. Время могло бы бежать и помедленней. Не успел еще полностью избавиться от шока, что не сдал экзамен на аттестат зрелости (по польскому языку, наверное, отсюда тяга к письму), а уже десять лет прошло. В качестве подарка я получил от Баси мундштук, а от англичан — большое наступление в Египте, цель которого разгромить Роммеля Африканского.

##### 1.11.1942

В первый раз с момента приезда в Париж мы не пошли на Пер-Лашез. Весь день просидели дома. Я читаю десять томов «Записок герцогини Абрантес», жены генерала Жюно{102}. По слухам, в процессе написания ей помогал Бальзак. Злобная баба, настолько злобная, что с некоторых страниц брызжет яд. Что за истории… Яростная патриотка. Режет французам в глаза правду-матку. Подлость не дает ей покоя так же, как и мне. Французы в момент вступления российских и прусских войск в Париж вели себя точно так же, как в 1940 году. Раболепие перед победителем, отказ не только от Наполеона (это может быть оправдано), но в целом от чести, гордости и чувства собственного достоинства уже тогда потрясали, как и два года назад. Память у бабы хорошая и часто смущающая, поскольку подкреплена документами. Она привела точный список драгоценных камней и вотивных даров, которые маршал Ланн{103} украл в церквях Сарагосы. Печальная история, эта осада Сарагосы. Один генерал за другим, один маршал за другим ломают себе зубы о каждый дом, в то время как там, в Париже, увядает лист за листом на лавровом венке непобедимого императора. Читаю, а перед глазами то же самое в настоящее время. Там, на берегу Волги, клыки генералов и маршалов непобедимого фюрера ломаются о каждый дом Сталинграда. День за днем увядают и опадают листочки на «Eichenlaub»[642]. И не помогают новые назначения и ордена, как тогда уже не помогали майораты и титулы, присваиваемые императором.

##### 2.11.1942

Мы не взяли Сталинград. И, что еще хуже, мы собираемся получить пинка под зад под Эль-Аламейном. Монтгомери так прижал нас 27 октября и продолжает давить, что мы задыхаемся. Мы уже пишем о «сокрушительном преимуществе противника» и готовим отчет о «победоносном отступлении».

##### 6.11.1942

Veni, vidi, vici[643]. Так может сказать о себе сэр Монтгомери{104}. Роммель Африканский проиграл сражение под Эль-Аламейном и бежит сломя голову, преследуемый роем английских самолетов, которые без перерыва бомбят его. Немецкая авиация начинает давать сбой, реальное начало конца. Поэтому Роммель бросает на произвол судьбы итальянцев, которые в массовом порядке и с удовольствием сдаются в плен. Наша хозяйка, слушая радио, просто свихнулась. Она то и дело повторяет: «Dites donne, ils ont dit que… ils ont expliqué… enfin je ne sais pas répéter…»[644] — и прыгает около радиоприемника. Люди ходят сияющие. Самое время, чтобы англичане что-то сделали, потому что создается впечатление, что война идет только между Германией и Россией.

##### 7.11.1942

Вечером в театре «Одеон» спектакль по новой пьесе Поля Рейналя{105} под названием «Napoléon unique»[645]. В трех актах занято всего пять актеров: Наполеон (как подсказывает название), Жозефина{106}, мадам Мер{107}, Фуше{108} и Талейран{109}; неудачная попытка сжать большую драму — развод Наполеона с Жозефиной — до нескольких бесконечно длинных диалогов.

Развод с Жозефиной в 1809 году — не новость. О нем говорят уже давно, и Жозефину все больше отдаляют от двора. Ее оскорбляют те, кто еще не так давно ползал у ее ног и теперь отвернулся, не видя никакой пользы в поклонении свергаемой богине. Жозефина медленно отходит от жизни двора и, создав свой маленький двор из нескольких верных, но расчетливых подруг, с врожденной ветреностью курсирует между Мальмезоном и Парижем. Стареет и толстеет. Предоставленная сама себе, Жозефина чувствует, что за ее спиной происходит нечто нехорошее. Она плачет и смеется между очередными приливами пессимизма и отливами оптимизма, как сказал бы месье Прюдом{110}. Она ищет забвения у портних и модисток, вращается среди этого сброда, у которого всегда есть что продать. Посещения различных marchandes de frivolités[646], гадалок и астрологов. Счета один за другим ложатся на рабочий стол Наполеона. А «Napoléon unique» хмурится и ждет.

Война с Австрией задержала развод, ход кампании ускорил его. Эсслинг, Асперн, Ваграм — это уже не быстрые победы, а тяжело завоеванные веточки лавра, с трудом добавленные к венцу славы. (Мне нужно выступать на патриотических утренниках.) Франция обильно окропила эти удачи собственной кровью и уже не радуется, как раньше. В деревнях вспыхивают бунты при наборе рекрутов, иногда их подавляют силой. Чтобы легенда могла жить дальше, Франции нужен мир. Это переломный момент в жизни Наполеона. Давно вынашиваемые и в силу известных событий нереализованные мечты о династии оживают. (Жецкий гордился бы мной. Мне самому нравится это введение.) Наполеон чувствует, что должен остепениться, должен порвать с политическим распутством и бурным прошлым. Он хочет мирно наслаждаться плодами своих побед. Брак с Марией-Луизой{111} позволит ему войти в сферу законных правителей, откроет дверь в палаты монархов и поставит его, авантюриста, на одну ступень с помазанниками божьими. Развод, откладываемый день за днем, месяц за месяцем, неизбежен, conditio sine quo vadis{112}, как говорил Кшимуский{113}. Но Наполеон предчувствует последствия этого шага. Развод с Жозефиной — это развод с Бонапартом, со славным прошлым и легендой, которая приводит в упоение народ. Жозефина — молодость, годы ослепительных вспышек гения молодого генерала. Наполеону жаль, он боится, ему стыдно перед Францией; а в глубине еще теплится привязанность, оживают воспоминания: свадьба, Египет, возвращение, небольшой дворец на улице Шантерен, переворот, первый консул. А потом Мальмезон. Работа… Небольшой павильон возле ворот, стол, заваленный бумагами, жаркие летние дни и тихие вечера. Силуэт женщины в белом платье, гуляющей среди деревьев, останавливающейся возле кустов роз… Ему так нравился вид женщин в белом среди зелени. Нет, это невозможно. Рапорты продолжают поступать и накапливаются на столе. Англичане угрожают высадкой, донесения с побережья неточные. На полях документов чернеют неразборчивые замечания. Развод? Да, он необходим. Он не может спокойно работать. Быстрым шагом он пересекает комнату, смотрит в окно. Осень, желтеют листья на деревьях в Тюильри…

Это у меня так. А что Рейналь? Рейналь совершенно не раскрыл тему. Взяв мелкое событие, каким было обнаружение якобы шпиона, который под видом астролога пробрался к Жозефине, Рейналь выстроил вокруг него целое действо. Идея со шпионом, скорее всего, принадлежала Фуше, желавшему таким образом помочь Наполеону принять решение, найти повод. Первый акт — монолог Наполеона в присутствии Фуше, после чего к ним неизвестно зачем присоединяется Талейран. Наверное, для того, чтобы в конце акта высказать свое мнение о Наполеоне, которого он в действительности никогда не имел. Наполеон припоминает Фуше всё, смешивает его с грязью, злится. Это один из приступов многословия (взрыв бесконечных предложений), которыми император время от времени страдал. Это длилось два, а иногда и три часа, причем он не обременял себя подбором слов и эпитетов. Merde, assiette de merde[647] и другие ругательства обогащали бурную речь. Рейналь в первом акте показал одну из подобных головомоек. К счастью, довольно верно передав общий тон монолога, он не был педантичен в передаче его длины. Однако и так почти 45 минут скандала, устроенного Фуше и Талейрану, прилично утомили месье Анри Роллана{114} (Наполеона) и зрителей.

Второй акт в квартире мадам Мер. Жозефина, предчувствуя безвозвратную гибель, ищет помощи у Летиции. Но первоначальная благосклонность к невестке, которую она никогда особенно не любила, улетучивается, когда Наполеон рассказывает ей о шпионе. В ней просыпается львица, всегда готовая защитить любимого сына. Все было бы хорошо, если бы не излишняя преданность матери. Мы знаем, что мадам Мер так и не научилась хорошо говорить по-французски и довольно бесцеремонно ломала язык. Так вот, мадам Лили Муне сделала то же самое, и весь второй акт она говорила по-французски с итальянским акцентом или по-итальянски с французским акцентом. Однако, не зная итальянского, она так старательно пыталась это скрыть, что ее французский был совершенно непонятным за исключением моментов, когда она забывала об итальянском и выговаривала несколько слов по академическим правилам.

Третий акт в библиотеке в Мальмезоне. Ночь. Наполеон работает. Входит Жозефина, и начинается обычная супружеская сцена без свидетелей. Они высказывают друг другу все, что только можно, языком таким же нескромным, как и наряд Жозефины, на которой одна сексуальная ночная сорочка. Диалог поразительно напоминает разговор двух баб в очереди, ссорящихся за место. Автор, как типичный француз, не смог выйти за пределы обычной engueulade[648], в которой мужчина болтает так же и столько же, как и женщина. Видя, что разговоры ни к чему не приводят, Жозефина пытается добиться своего, заманивая Наполеона в постель. Кровать стояла на сцене слева, почти как символ Франции. Жозефина меняет голос, мяукает и царапается, как настоящая парижская кошка, ласкается и трется, снова дает волю эмоциям, напрягаясь и задыхаясь, как пантера из польского танго. Наполеон тоже шипит, фыркает, бегает — но не сдается. Женская гордость Жозефины уязвлена в соответствии с принципом, что ничто так не задевает женщину, как нежелание прикасаться к ней, когда она этого хочет. Она отступает и — уходит. И все бы ничего, если бы после этого Наполеон не стучался в открытую дверь, которую он не хотел открывать, и не извивался на коленях у пустой кровати, нездорово возбуждая себя воспоминаниями о горячей груди, упругих бедрах и других прелестях. И впрямь неповторим этот «Napoléon unique» месье Рейналя.

##### 8.11.1942

Творятся чудеса. Утром прохожу мимо «конторы» хозяев гостиницы и вижу сквозь стекло, как наша хозяйка машет мне, одновременно танцуя около радио дикий танец индейцев сиу. Захожу и погружаюсь в поток сообщений, почти невероятных. Американцы высадились в Северной и Восточной Африке. Алжир, Марокко, Касабланка, Дакар. Они приземляются везде. Кое-где французы делают вид, что защищаются, но, судя по тону сообщений, высадка осуществляется в местах, заранее подготовленных для подобных подвохов. Гитлеровская Еврафрика рухнула к чертям собачьим. Дарлан вроде полетел в Алжир, чтобы организовать оборону, Петен направил войскам приказ, а Жиро{115}, сбежавший из плена, тоже вроде в Алжире. Словом, паштет, как говорили в моей семье.

Очень впечатляюще. Французы сияют. Говорят, что французский флот в Тулоне получил приказ выйти в море. Вечером мы ужинаем у супругов П. Включаю радио и слушаю речь Гитлера. Странные нотки в ней появились. Фюрер отвечает на обвинения. Чьи? Неизвестно. Защищается: наступление на Волгу не было ошибкой. Приводит в оправдание цифры и говорит: Ich weiss wirklich nicht, ob das alles nur Fehlern waren…[649] Кто выдвигает ему эти обвинения? В голосе чувствовалась ярость. Метался, как г… в проруби. Я давно его не слышал и должен признать, что при звуке слов, выплюнутых в приступе ярости, у меня мурашки по спине пробегали. Как будто я слушаю самого Люцифера. Десятки миллионов людей отданы на откуп проклятому безумцу. Видно, что он не рассчитывал на оккупацию Африки и не был к ней готов. Что-то тявкнул по поводу высказывания Рузвельта о том, что Африку надо было защитить от немцев и итальянцев, so braucht man über diese verlogene Phrase dieses alten Gangsters kein Wort zu verlieren[650]. Придурок, полный придурок, к тому же опасный. Я переключился на Лондон. Спокойный голос объявил, что сейчас прозвучит обращение миссис Рузвельт к английским женщинам. Тут же послышались разглагольствования госпожи президентши… Сказки про белого бычка. Смешная старушка, но меня тронула эта болтовня. Боже, насколько же это другой мир…

##### 10.11.1942

В Алжире перемирие. Дарлан попал в американский «плен». Наш адмирал, наш великий коллаборационист, который еще неделю назад был с инспекцией в Африке и произносил перед войсками воинственную речь. (Nous défendrons l’Afrique contre qui que ce soit[651]) — и предал. Заместитель Петена перешел на другую сторону. Это еще не официально, но все и так понятно, судя по тому, что происходит. Французы реабилитируются. Характерно, что обманом. Неприятно попахивает валленродизмом. Хорошо, что хоть на это они способны.

Что оставалось делать немцам? Они вошли в «Zone libre», занимают остальную часть Франции. «Завоевывают» то, что уже давно завоевано. Даже жалко их. Гитлер направил письмо Петену и вошел в неоккупированную часть Франции. Кто-то бесстыдно поиздевался над немцами. Сам Петен, похоже, приложил к этому руку. Мерзкая выходка. Итальянцы занимают Корсику, Ривьеру и Сабаудию. Наконец-то и они что-то «завоевали». К сожалению, американцам не хватило дыхания одновременно окружить Тунис и Бизерту, где высаживаются немцы, чтобы защитить французские владения. Всё вместе — пожар в борделе во время наводнения. Газеты не получили еще указаний из берлинской Propagandastaffel[652] и ограничиваются повтором сообщений без комментариев. Как будто война снова началась. Говорят, что «из Африки не так далеко до Парижа». «Еще несколько месяцев». Даже мне кажется, что уже скоро, хотя я уверен, что игра затянется минимум на год.

##### 12.11.1942

Я еще раз прочитал «Мадам Бовари». Только теперь я почувствовал настоящий вкус этого романа. Аптекарь Оме — классический тип, аутентичность которого можно по-настоящему оценить, если с такими самородками сталкиваешься на каждом шагу. И самое страшное, что подавляющее большинство французов постоянно и все чаще «становятся Оме». После чтения романа в человеке образуется нечто такое, что невозможно описать. Нечто твердое. Только Бася, прочитав о разговорах Уайльда с каким-то французом, сказала мне сегодня: «Знаешь, Оскар Уайльд сказал о „Мадам Бовари“, что это книга, в которой нет милосердия». Интересно и очень точно. Вообще, во всей французской литературе почти нет милосердия. Нет французского Диккенса. Я задумался над замечанием Уайльда.

##### 13.11.1942

Дарлан предал, и все тут. Виши, чтобы замять этот факт и задобрить немцев, делает и говорит все так, будто они не имели ничего общего с этим Валленродом. Петен, заботясь о petit bonheur[653]своих граждан, говорит как немец, действует как немец и продолжает пятнать историю Франции делами, за которые, несмотря ни на что и независимо от возраста, его должны когда-нибудь повесить на старом дубе. Лижет немецкие сапоги и политиканствует. Этакий конрадовский Хейст, а де Голль — Лена, а всё вместе когда-нибудь будет называться «Победой»{116}. Если французы в это поверят, значит, они действительно исчерпали себя.

##### 15.11.1942

С визитом у Элеоноры Д. в Аркёй. Продукт эмиграции в прямом смысле этого слова. Отец — поляк, женат на немке. Все детство в Германии, потом во Франции. Всегда на службе Польше. Старая дева, стройная, с красивым свежим лицом, в длинной широкой юбке и кафтане, с накинутой на плечи шалью. Все черное. У меня сложилось впечатление, что эта женщина сошла с рисунка Гроттгера{117}. У нее маленький домик в Аркёй под Парижем, и она приняла французское гражданство. Но дай бог, чтобы все поляки были такими же гражданами, как она. Она знает нас, ой как хорошо она знает наши недостатки. И достоинства. И знает французов. Рассказывает нам, что, работая в комиссии по урегулированию военных задолженностей, она получила однажды счет за орден, который французы присвоили одному поляку за доблесть на французском фронте, при защите Франции. И правда, верх скрупулезности… месье Оме.

##### 17.11.1942

Потрясающее зрелище. Ор стоит, как в очереди. Де Голль в Лондоне не может справиться с Дарланом в Алжире. Лондон по-французски кроет Дарлана почти матом, а немцы радуются. Стоит ли удивляться, водевиль действительно забавный.

##### 21.11.1942

После обеда в галерее «Шарпантье» на выставке Кеса ван Донгена{118}. Это один из тех художников, о котором трудно сказать что-то определенное. Некоторые полотна хорошие, некоторые ужасные. Во всем чувствуется беспокойство, но «искусственное», pour épater les bourgeois[654]. Этакая погоня за новым стилем, столь характерная для 20–30-х годов, но погоня мнимая. Вроде современные картины, но одновременно и затхлые. Когда я смотрел на них, то невольно слышал шимми, уанстеп, блюз и чарльстон. Модные танцы, ставшие популярными недавно и в то же время ужасно давно. Меня ничего не связывает с этой эпохой, я чувствую нечто, похожее на ненависть ко всему, что было до войны. Пожалуй, это одна из самых безнадежных эпох. Недавно мне в руки попал роман «Контрапункт» Хаксли. Невозможно читать. Через несколько страниц я отложил книгу. А тогда было столько шума.

Париж по-настоящему хорош только сейчас, когда нет машин и по улицам ездят пролетки или велосипеды. Спокойствие. Погасли неоновые вывески, а из затемненных кафе долетают звуки вальса. Любые неприятности типа принудительной отправки рабочих в Германию и другие «удовольствия» происходят как бы вне реальности. Театры полны, в кинотеатры длинные очереди, женщины и мужчины одеваются так элегантно, как никогда раньше. Никто не платит никаких налогов, черный рынок стабилизировался, и, если есть деньги, купить можно всё. Верхом извращения являются частные сеансы американских фильмов за большие деньги. Посмотрев Кларка Гейбла или другую звезду, испытываешь удовольствие от риска (сеансы, естественно, нелегальные) и ощущение участия в движении Сопротивления.

После выставки заходим в кондитерскую «Ребатте» на чай с птифурами. Я хожу туда изучать чревоугодие. Уже в сумерках мы шли мимо церкви Мадлен и по бульвару к Опере. Великолепный ноябрь. Сухо и тепло. Только бы зима была мягкая, у хозяина нашей гостиницы в этом году почти нет угля.

##### 22.11.1942

После обеда мы пошли в больницу «Кошен» навестить одного из «моих» больных. Интересный персонаж. Шофер из Познани. Когда бежал из Польши, был ранен во время бомбардировки. Кусок стены придавил ему ногу. В Румынии рана немного зажила. Боясь идти в больницу, он сам делал перевязки. С незажившей ногой приехал во Францию и работал на фабрике. С раной происходили странные вещи. Нога отвердела, стали выступать порванные сухожилия и раздробленные кости. Он сам обрезал их или выковыривал косточки перочинным ножом и делал перевязки. И так в течение двух лет, пока само не зажило. Но отвердение не прошло, а нога, ставшая теперь слишком длинной, деформировала позвоночник. Он решился на операцию по сокращению и выпрямлению ноги. Сейчас лежит после операции.

Во французских больницах сейчас невесело. Голод. Больные кормятся главным образом за счет семьи, которая приносит что может. Медсестры, наряду с основными обязанностями, становятся для больных и поварихами. Готовят для больных или разогревают готовое на газовых горелках. Люди приносят даже сырой картофель. У кого нет семьи, тому грозит голод. Мы принесли картошку, и я оставил ему немного хлебных карточек, посколь-ку больше всего он жаловался на отсутствие хлеба. Он покупает поддельные карточки. После больницы мы прошлись по парку Монсури. День солнечный и теплый. Мы гуляли среди мелких ручьев и ручейков, искусственных гротов и скал. У французов есть талант к устройству садов и парков.

##### 24.11.1942

Шарль не может успокоиться по поводу Дарлана, то есть де Голль рвет и мечет. В том, что де Голль не хочет иметь ничего общего с бандой окавевешников{119} (ОтКуда Ветер Веет), нет ничего удивительного. Франция снова показывает спектакль, по крайней мере поучительный. В 1940 году она с энтузиазмом приветствует прекращение огня и создает правительство во главе с Петеном под лозунгом сотрудничества с Германией. Но когда через год немцы начинают воевать с Россией, причем не совсем удачно, когда Америка вступает в войну и когда сила англосаксонского блока становится заметной, хотя бы в преимуществе авиации, diese kleine aber nette Gesellschaft aus Vichy[655] с Петеном во главе видит, что поставило не на ту лошадь. Что марка падает, а доллар поднимается. Посему они вступают в тайные переговоры с Америкой и готовят переворот в Африке. Жиро бежит из немецкого плена и приезжает в Виши, где дает Петену слово чести, что не будет заниматься политикой. Дарлан отправляется в Африку, где принимает присягу на верность старому хрычу из Виши. 8 ноября Жиро появляется в Алжире в качестве лидера и предводителя диссидентов, Дарлана вроде как берут в плен. Не хватает мужества явно и открыто встать на сторону американцев. А как выглядит Жиро со своим словом чести? Возможно, его заставили, не дав его, он не смог бы действовать. Но фраза «цель оправдывает средства» хороша для мошенников и иезуитов, а не для генералов и не оправдывает нарушения слова чести. Мой отец не нарушил его даже во время майских событий{120}, за что его, впрочем, и отправили досрочно в отставку.

Надо радоваться такому повороту событий, он имеет огромное значение для дальнейшего хода текущей войны, но нельзя не испытывать презрения к фигарошным генералам и адмиралам, ко всей операции, осуществленной с вульгарной низостью. А французы уже забыли даже, что такое элегантность и стиль? В низостях немцев и то больше стиля.

##### 25.11.1942

Кажется, русские угадали мои стратегические комбинации и начали наступление из тех точек, которые у меня уже давно обозначены на карте.

##### 27.11.1942

Совсем плохо. Ходят упорные слухи, что в окружение попали 22 немецкие дивизии. Русские начали зимнее наступление на Южном фронте.

##### 28.11.1942

Еще лучше. Немцы хотели войти в Тулон и захватить французский флот. Весь флот затонул. Опять скандал, только бóльшего масштаба. С самого утра говорят только об этом. Французы радуются (глупые) и печалятся (умные). Почти 88 военно-морских единиц, самых современных в мире, пошли ко дну и на металлолом. Вот к чему привела политика «и нашим, и вашим». Сам жест самоубийства флота красивый, он свидетельствует о том, что французы не совсем еще прогнили. Однако, несмотря на удовлетворение оттого, что у немцев из-под носа уплыл такой куш, зло берет от безграничной глупости и близорукости политики Виши. Во мне сегодня кровь закипала, когда я напрасно пытался объяснить французским коллегам в конторе, что если Республика положила Францию в гроб, то Виши решительно вби-вает в него гвозди. Не дошло. У вас претензии к англичанам, почти кричал я, вы боитесь, что ces Anglais[656] заберут у вас после войны всё, но вы не понимаете, что затопление флота является еще одним шагом вперед, чтобы сдаться на милость и немилость Англии, Америки, России и даже Сан-Сальвадора и других Гондурасов.

Потому что для них важно только petit bonheur, чертовы продовольственные карточки, на которые еще можно всё получить. Но нельзя быть слишком требовательным. Могло быть и хуже, могли покорно и «gehorsamst»[657] отдать весь флот (например, назло англичанам) и на долгое время проститься с окончанием войны. Но немцам, должно быть, горько…

Вечером в «Театр Этуаль». Концерт-мюзикл. Акробатика, танцы, песни. Лис Готи{121} хороша в нескольких номерах.

##### 2.12.1942

С речью выступил Муссолини. Она немного отличается от лая Гитлера, полного хамства, лжи и самоубийственной уверенности в себе. Речь Муссолини серьезная и, можно даже сказать, честная. В ней скрывался мягкий укор в адрес Гитлера. Как это понять? «Новый удар англичан и американцев, — по словам дуче, — не удивил Ось{122}, учитывая, что у нас было достаточное количество информации о взаимодействии французских военных с американскими. Когда произошло вторжение, я сразу сообщил в Берлин, так как единственным возможным способом противодействия была мгновенная оккупация всей Франции, включая Корсику». Кто здесь напортачил? Дуче говорит: фюрер. Он перекладывает ответственность на него и недвусмысленно дает ему понять, что французы оставили его в дураках. Он уведомил Берлин, что надо делать. Неужели Берлин колебался? Берлин не знал, не убежит ли в Африку Петен со всем правительством после пересечения демаркационной линии. Ведь пересечение демаркационной линии означает конец перемирия. Вывод: Берлин колебался, даже он не рассчитывал на полное отсутствие собственного достоинства у Петена и компании; Берлин не мог себе представить, что Виши и это спокойно проглотит и не отреагирует. Есть нечто комическое в том, когда архимерзавец колеблется, не в силах себе представить, что кто-то может быть еще большим мерзавцем. Это единственное логическое объяснение колебаний Берлина. Какое мнение о французах сейчас у немцев? Несмотря на три года оккупации, у них еще были иллюзии.

Вторая отсылка дуче к Германии действительно faux pas[658]. Он прямо сказал, что Италия — единственная страна, открыто признавшая свои потери, публикуя списки погибших и жертв.

Подробности самоубийства флота в Тулоне весьма волнительны. Немцы стоят на берегу и смотрят, как 80 кораблей медленно тонут под аккомпанемент взрывов. Злая шутка. Есть в ней старческая злобность. И все это после столь нежного письма (уже второго) Гитлера Петену. Атмосфера напряженная. Русские идут вперед: прощай, Сталинград. Роммель остановился под Эль-Агейлой, Монтгомери перегруппировывается. Если русские проведут наступление согласно моим планам, в марте немцы окажутся у Днепра. Следующая линия — уже Клайпеда — Коломыя. После чего finis Poloniae, как не сказал Костюшко{123}. Я сегодня рисковал ужасно и, вероятно, буду считаться предателем. Я произнес вслух: «Хотелось бы мне, чтобы Польшу оккупировали американцы». Патриотический крик. Никакой оккупации, независимость, суверенитет, суффраганство{124}, ни тесемки от штанов, латифундии и лахудры, размножение и разводы, сознательное материнство и капля молока. Убедили меня. Не возвращаться.

##### 4.12.1942

Именины Баси. Сегодня я мог бы написать целую поэму о моей жене. Это было бы довольно оригинально, кажется, поэм о собственной жене писалось мало. Я купил несколько роз в новом цветочном магазине на улице Лафайет. Еще никогда в жизни я не тратил столько денег на розы для собственной жены. Вечером ужин с устрицами и хорошим белым вином.

##### 5.12.1942

Вечером в театре Амбассадор на спектакле «Клотильда дю Мениль» («La Parisienne»[659]) Анри Бека{125} и «Mais n’te promène donc pas toute nue»[660] Фейдо{126} с Алис Кочеа{127}. Поистине, поражает количество комбинаций, придуманных французскими драматургами на тему так называемого супружеского треугольника. Ведь чтобы из обычного треугольника создать столько треугольных фигур, действительно нужна изобретательность. «Клотильду дю Мениль» поставили впервые в 1885 году и сразу же признали классическим произведением. Вскоре после этого спектакль ставят в «Комеди Франсез». Великая Режан{128} укрепляет ее славу своим талантом, играя Клотильду в театре «Водевиль». Однако наибольший успех обеспечил пьесе Андре Антуан{129} в своем театре. В течение всего вечера я тщетно задавался вопросом, что было «классического» и почему эта пьеса вошла в постоянный репертуар французской сцены. Клотильда дю Мениль — жена старика, который хочет получить более высокую должность в администрации. В доме бывает друг мужа, который благодаря этой дружбе является в том числе и другом жены, говоря дружеским языком. Клотильда — хитрая самочка, как и все глупые женщины. Она старается помочь мужу получить желанную должность, что одновременно поможет наладить (в смысле «уверенность», «доверие», «спокойствие» — одним словом, сберкасса любви) отношения между ней и любовником. Клотильда параллельно заводит адюльтер с влиятельным молодым человеком. Муж получает должность, любовник возвращается к своей роли, все довольны.

Все это на протяжении трех актов. Если бы, по крайней мере, это было пикантно… Но получилось плоско. Вся интрига, если ее вообще можно так назвать, совершенно механическая. Чувствуется конструкция, конечно не лишенная точности, но совершенно без накала. Клотильда является идеальной представительницей парижской bourgeoise. Она хладнокровно воплощает в жизнь свой план, сохраняя видимость хорошей жены и, что еще важнее, верной любовницы. В этой пьесе на первом плане не измена мужу, а измена любовнику. Любовник уже с первого акта является частью дома дю Meниль. Конфликт — измена любовнику. Все вместе — математика, холодная и без ошибок, без капли не только чувства, но и страсти. Здесь никто никого не любит, никто никого не желает, все это — выгодная для всех сделка под руководством хитрой Клотильды. Муж получает желаемую должность. Любовник, на время впавший в отчаяние из-за того, что потерял не столько расположение, сколько свои вторники и пятницы, к которым он так привык, что не может представить себе другой жизни, получает обратно свой статус, а вместе с ним и (после кратковременной грозы) свои вторники и пятницы. А Клотильда благодаря должности мужа поднимается на ступень выше в социальной иерархии, получив более широкие возможности для проявления дипломатических способностей в качестве уважаемой (это самое главное) светской женщины. И так до бесконечности, вплоть до менопаузы, когда она для разнообразия станет святошей. Может, это действительно классика. Клотильда — классика, ее ловкость — классика, ее лицемерие — классика, ее особый интеллект французской самки — классика. Кроме того, классический муж, любовник, для которого вторник и пятница в карете и в гостинице с Клотильдой — тоже классика и, наконец, вся интрига — классика, не говоря о языке, по-настоящему классическом.

Вторая пьеса — бульварная одноактная пьеса Фейдо, более поздняя, чем «Клотильда». Это уже 1900 год. Жена депутата прогуливается по квартире в ночной сорочке, на высоких каблуках и в шляпе. Почему? Июль, в Париже жара, и ей жарко. В связи с этим возникает ряд недоразумений qui pro quo, завершающихся визитом репортера, который, вместо того чтобы взять интервью и написать очерк о депутате, пишет текст, с интересом рассматривая задницу хозяйки дома. И что скажет на это месье Клемансо, живущий напротив?

Здесь уже больше характера. Бульварный фарс, на котором наши бабушки и дедушки переминались с ноги на ногу, разглядывая в лорнет прелести под ночной сорочкой. И если при этом удавалось увидеть часть ножки, было весело. Никакого содержания. Так это выглядит с литературной точки зрения. А вот спектакль — совсем другое дело.

В настоящее время театр Амбассадор под руководством Алис Кочеа является самым изысканным в Париже. Кочеа — прекрасная актриса. Постановка и ее игра спасли пустоту двух пьес до такой степени, что выходишь из театра в состоянии своего рода просветления. Декорации и костюмы для спектакля выполнил очень en vogue[661] и действительно талантливый Диньимо{130}. С присущим французам чувством эпохи он показал на сцене всю роскошь салона в стиле модерн в лучшем и худшем стиле. Замечательная оригинальная мебель в стиле модерн, безделушки, ткани, цветы и пальмы. На этом шикарном фоне — Алис Кочеа в прекрасных платьях и шляпах той эпохи, в драгоценностях тех времен из частной коллекции Бушерона{131}. В целом спектакль просто блестящий, игра Кочеа без нареканий, классическая. То же самое в одноактной пьесе, в которой на фоне прекрасных декораций она сумела показать все черты глупой гусыни, расхаживающей по дому в сорочке и оправдывающейся с напускной наивностью qu’il fait trente-cinq dégrées де latitude dans la sombre (тридцать пять градусов в тени).

В театре битком. Люди отвернулись от модернизма. Франция, будто предчувствуя свой конец, с придыханием смотрит назад, в те времена, когда она еще что-то собой представляла. Обе несуразицы пользуются успехом. Любые дневники, как только появляются в книжных магазинах, немедленно раскупаются. Если так пойдет дальше, то после войны воцарится мода на шнуровку, кринолины, осовремененное ханжество, скромность и романтическую любовь. Среди зрителей в театрах и других развлекательных местах полно нуворишей, то есть барышников, как говорили после первой войны. Люди зарабатывают состояния на черном рынке и выставляют свои богатства напоказ где только могут. Молодые люди с длинными волосами и в длинных пиджаках, так называемые zazou[662], дамы в больших шляпах или в фантастических чалмах. Все новое, глянцевое, блестящее. Paris de la belle époque[663].

##### 6.12.1942

Солнце и тепло. Зима обещает быть легкой. Может, уже последняя? С нетерпением жду 1943 год, мне все кажется, что это безумие закончится в следующем году. Есть такие, кто говорит, что не закончится, и, наверное, они правы. Мы пообедали пораньше и на весь день поехали на велосипедах в Булонский лес. В лесу много людей, много велосипедов и много детей. Солнце пригревало совершенно не по-декабрьски, а в воздухе стояла летняя дымка. Мы проехали над прудом, потом мимо парка Багатель, и выехали на улицу де Нёйи, где в самом ее начале Бася врезалась в полицейского. Но он ловко схватил велосипед за руль, как быка за рога, поддержал его и не дал Басе упасть. После взаимного обмена улыбками и шутками, — лучше наехать на полицейского, чем на кого-то из прохожих, не надо звонить в полицию… я уже на месте происшествия, — засмеялся полицейский, мы поехали дальше. Представляю себе наших «мусоров» в такой ситуации. Как же приятно жить в стране, где полицейский шутит, а в пригороде нет «шпаны» и «бандюков». В бистро около площади Этуаль выпили горячего вина. Триумфальная арка краснела в лучах заходящего солнца и отбрасывала длинные тени на Елисейские Поля, усеянные разноцветными пятнами табличек «vélo-taxi»[664] всех оттенков. С Этуаль мы съехали на Трокадеро. Эйфелева башня выглядела как цветная занавеска, растянутая на серо-голубом небе. Трокадеро приходит в упадок. С начала войны за ним никто не следит, все чернеет. Позолота на эффектных скульптурах стирается, а отсутствие воды в нижних бассейнах еще больше усиливает впечатление заброшенности. Все это напоминает роскошную, но запущенную ванную комнату.

От Трокадеро едем вниз к площади Альма. Памятник Мицкевичу. От Альмы к Сене. Я люблю эти места. Слева стеклянная, в стиле модерн, гора Гран-Пале, направо мост Александра III. Огромные золотые лошади, а дальше прекрасная перспектива на Дом инвалидов. Выезжаем на площадь Согласия. В декабрьских сумерках она похожа на неф большой церкви. Алтарь обелиска, две темные стены и огромное здание Морского министерства, а в глубине колонны церкви Мадлен, строгие и холодные, как ряд труб в органе. Тихо, по-кошачьи, мы проскальзываем вдоль стен и ограждения дворца Тюильри, откуда пахнет сухими листьями. Лувр. Некоторое время едем в темноте его стен, и снова гора стекла в стиле модерн. Это «La Samaritaine»[665]. Но уже далее на фоне синего неба чернеют острые зубцы тюрьмы «Консьержери». В темноте теряются округлости. Ощущение ужаса и тишины. Шатле и площадь Отель-де-Вилль. По Сене, подобно большому плоту, плывет остров Святого Людовика. Слева клубок улиц квартала Сен-Поль, образующих черные дыры в однообразной стене облупившихся многоквартирных домов. Вход в кротовые норы, в одно из парижских подземелий, где отели грязные, мужчины не ходят, а снуют, а молодые девушки напоминают подгнившие фрукты.

С Лионского вокзала, со всех выходов выливается черная лава толпы, разделяется на отдельные потоки, как и в углублениях вулкана, и медленно втекает в отверстия метро или улиц. Когда мы подъезжаем к дому, уже темно. Войдя, заглядываем к хозяевам. Мадам Бессьер яростно штопает постельное белье, чинит его и ставит заплатки. Запасы заканчиваются, а новые простыни и полотенца взять негде. Не выделяют.

##### 8.12.1942

Стойкие слухи о висящем в воздухе российско-немецком соглашении. Я пытаюсь себе внушить, что это абсурд, что русские шантажируют англичан и американцев, но это не дает мне покоя. Портит кровь, портит весь день.

##### 11.12.1942

Ничего конкретного. Российское наступление развивается медленно, но решительно. Нет подробностей, ни те ни другие ничего не говорят. Монтгомери постоянно перегруппировывается под Эль-Агейлой. А во Франции продолжается принудительная отправка на работу в Германию под лозунгом «за трех специалистов один освобожденный военнопленный». Лаваль и Петен работают pour la France[666], как два самых крупных специалиста. За этих двоих должны были бы освободить по крайней мере целых две дивизии. Caeterum censeo Lavalum et Petenum на виселице post bellum dyndandi essent[667].

##### 12.12.1942

Вечером в «Театре дю Шатле» на «Ричарде III» Шекспира с Дюлленом{132} в главной роли. Спектакль поставлен в духе натурализма и выглядел как представление на лошадиной ярмарке в польской деревне. Дюллен, по слухам, прекрасно сыгравший в мольеровском «Скупом», заставил меня вспоминать об этой его роли в «Ричарде III». Количество трупов соответствует современным стандартам. Без специального счетчика и не сосчитаешь. Несмотря на то что я при каждом трупе вынимал спичку из коробки и клал в карман, я не мог подсчитать точно, особенно в последнем акте. На поле боя пало столько статистов, через которых другие прыгали с таким рвением, размахивая мечами, что надо бы высыпать всю коробку одним махом и еще, пожалуй, прикупить вторую, что на данный момент сделать не так просто. Так что драматическое восклицание короля «полцарства за коня» прошло незамеченным, и абсолютно невозможно было поверить в это предложение, корчась от смеха при виде статистов, прыгающих по декорациям, как обезьяны в Венсенском зоопарке. Наконец короля убили, и можно было выйти, что мы и сделали с большим удовольствием. Удовольствие — ходить в театр, но иногда выход из него — еще большее удовольствие.

##### 13.12.1942

Совершенно не чувствуется, что уже середина декабря. Сухо, солнечно и тепло, как осенью. После обеда прогулка на велосипедах.

##### 16.12.1942

Роммель опять проиграл битву и отступает от Эль-Агейлы. Англичане идут вперед. Царит всеобщий оптимизм. Между тем все совсем не так просто. Войну гораздо легче вести, чем ее закончить. К тому же такую войну, в которой союзники не спускают друг с друга глаз. Немцы ее проиграют, конечно, но трудно представить, чтобы Англия, Америка и Россия одновременно ее выиграли. Из числа выигравших кого-то надо исключить: в войне, так же как и в покере, на самом деле выиграть может только один. Одновременная победа нескольких — начало новой войны. Это нам в настоящее время и грозит. Сохранение России в ее нынешнем виде и предоставление ей права голоса после войны, отдав под ее влияние Польшу, страны Балтии и Балканы, было бы началом нового конфликта через десять, пятнадцать или двадцать лет. Эту войну должны выиграть исключительно англосаксы. В противном случае война не имела бы смысла и ее окончание привело бы англичан и американцев к тому, с чего они начали. Англичане и американцы должны продолжать игру waiting and seeing[668]. Они должны стремиться к максимальному истощению Германии и России, чтобы нанести окончательный удар и поставить Россию перед целым рядом свершившихся фактов, которые та не смогла бы опровергнуть, будучи слишком истощенной. В данный момент русские начали нечто наподобие контрнаступления. Люди радуются, но они не понимают важности того, чтобы русские разбили Германию не полностью, а наполовину.

##### 17.12.1942

Туманный дождливый день. Воздух, пропитанный влагой, кажется жидкостью, в которой плаваешь, как рыба в аквариуме. Под вечер, проезжая по левому берегу, заглянул в одно бистро на стакан рома. Я был на углу улиц л’Арбалет и Ломонд и, войдя внутрь, вспомнил, что здесь рядом был пансион мадам Воке. Этот район до сих пор особенный. Один из парижских питомников, которые только Бальзак мог так описать, что чувствуешь их на расстоянии. Здесь жил отец Горио. Я посмотрел сквозь оконное стекло. Сумерки наступали быстро, и казалось, они с удовольствием выползают из темных улочек, в которых дремлют весь день. Серое зимнее время. У прилавка стояло несколько граждан и вело оживленную политическую дискуссию. В углу, прямо у стены, молодая и очень красивая девушка. Местная fille[669], живущая, вероятно, неподалеку и греющаяся в промежутках между tournée[670] перед своей гостиницей. Великолепные ноги, отлично сложена, породистая. Я начал изучать ее с интересом, потягивая ром. Граждане говорили о том, что может сделать сегодняшний citoyen против режима оккупации. Революция? С голыми руками против бронированных автомобилей, против переносных бетонных блокгаузов, из которых можно следить за каждым перекрестком? Non, c’est impossible, c’est fou[671]. Человек-патриот, он хочет воевать, но не может. Он должен сидеть спокойно и смотреть. Девушка медленно допивала свой кофе, слушая со странной улыбкой. Вдруг она хрипло засмеялась из глубины поврежденных легких. Этот смех из темного угла прозвучал так необычно, что все замолчали и посмотрели в ее сторону. Она положила голову на руки и выгнулась. Опершись локтем о стойку, она раскачивалась взад и вперед всем телом, виляя бедрами. И смеялась. А потом начала говорить, громко и как-то ласково, как детям: «Что можно сделать? Каждый может что-нибудь сделать. У меня сифилис, и я угощаю им немцев. Каждый уезжает из Парижа с подарком. Je ne fais que ceux qui partent[672]. Вчера я уже шестнадцатого одарила». И длинный взрыв злобного смеха. Она бросила франк на стойку и вышла смеясь. Еще на темной улице слышен был ее смех. Меня пробрал озноб.

##### 19.12.1942

Большое русское коммюнике. Воронеж отбит, повсюду наступают. Похоже, что отобьют Сталинград. Огромное наступление по всему Южному фронту, которое, по всей вероятности, окажется успешным. Англичане бомбят Италию.

Почти каждую ночь летают над Парижем, и тогда нас будят залпы зениток. В Италии эвакуировали уже, по слухам, около миллиона людей, и дороги заполнены беженцами. Жалко мне итальянцев.

##### 24.12.1942

Сочельник. Мы одни за маленьким столиком, хотя в мыслях далеко отсюда. «На Славковской еще не начали, на Гродской, наверное, уже…» Мы улыбаемся друг другу. Зажигаем свечи на маленькой елке и гасим свет. Елка стоит на камине перед зеркалом, и по всей комнате разливается мягкий свет зажженных свечей, отражающихся в стекле. Я напеваю рождественские песни, но не помню слов. Бася смеется. Я пялюсь в потолок и думаю. Думаю, как мне хорошо.

##### 25.12.1942

Русские начали новое наступление на Кавказе. Я разложил на полу карту, лег и «делаю войну». В верхней части наступление на линии Воронежа, в нижней части фланги на Кавказе. Сверху Харьков, внизу Ростов, точка встречи в Днепропетровске, и кольцо сомкнулось, окружение, уничтожение.

##### 26.12.1942

Мы сидим дома и читаем. После обеда полдничали у Робертов, где познакомились с настоятелем прихода Фонтене-су-Буа. Очаровательный человек. Попал в плен в Познани, там много общался с поляками. Он в восторге от населения и заключенных поляков в лагере. Я сказал ему, что, видимо, он был совсем недолго, кроме того, в таких обстоятельствах мы просто очаровашки, особенно по отношению к иностранцам. Басю возмутили мои слова, когда речь идет о Польше, она — Оленька{133}, и «что ты будешь французам такие вещи рассказывать, и так уже…». Я не умел и не сумею одурманиться любовью к родному народу. Очень может быть, что национализм я не выношу даже больше, чем коммунизм, и если бы я был очень богат, то в каком-нибудь нашем университете я бы финансировал кафедру космополитизма и осознанности. Мы не лучше и не хуже других, разница в тональности, а не в мелодии. Кроме шляхетского стиля, никакого другого стиля мы не создали, и при этом все будущее у нас впереди. Прежде всего надо научиться быть свободными не только на словах. И научиться многим-многим другим вещам. Сырье первоклассное.

##### 31.12.1942

И снова заканчивается год. Я сижу в кресле, за окном охлаждается бутылка шампанского к двенадцати, для встречи Нового года. Еще два часа. Мне хочется подвести итоги, как это любил Жецкий, пополитиканствовать. Прошел еще год. «Как время летит!» — сказал бы советник Венгрович{134}. В общих чертах всю войну можно охарактеризовать коротко: в 1940 году Гитлер говорил «мы победили», в 1941 году «мы победим», в 1942 году «мы должны победить», а в 1943 году, вероятно, скажет «мы не можем проиграть» и проиграет. Если в следующем году война не закончится, то в любом случае она начнет заканчиваться по-настоящему. Огромное и разрекламированное немецкое наступление не дало существенных результатов. В любом случае, не привело к главной цели: к кавказской нефти и к разрыву коммуникаций на Волге. Гигантские усилия пошли насмарку и приказали долго жить на подступах к Сталинграду. Хотя немцы взяли Донбасс, пользы от него мало, а русские и так добывают уголь за Уралом. Кроме того, англо-американская помощь огромна. Без нее неизвестно, что бы было. Отсутствие авиации дальнего действия мешает немцам атаковать русские тылы. В данный момент началось мощное российское контрнаступление, которое в случае успеха может лишить немцев плодов их прежних побед и свести на нет все их усилия в 1942 году. У русских есть все шансы вернуть то, что они в этом году потеряли. Это был бы большой успех. Неполный, но это лишь вопрос времени. С точки зрения интересов Польши судьба войны ни в коем случае не должна решиться на востоке. Нужно, чтобы там и русские, и немцы, устав от гигантских битв, измотались вконец. Одержать полную победу должны Америка и Англия, наступая с запада и со стороны Балкан. Впрочем, трудно говорить об этом, поскольку если стратегически проблему войны решить достаточно просто, то, с точки зрения политики у нее еще много темных сторон. Самая темная сторона — Польша. Что с нами сделают — один Бог знает. В этом случае я не так обольщаюсь, как другие. Но для опасений подобного рода еще не время. В данный момент на востоке сражаются и истощают друг друга два колосса, Англия и Америка с каждым днем набираются сил. Африканская кампания — лучшее тому доказательство. Факт высадки американцев в Африке имеет очень большое значение. Там уже создается база для нападения на Европу. Окончательное уничтожение немцев — вопрос времени. Все сильнее становится англо-американская авиация. А эту войну выиграет авиация. Через несколько месяцев начнут происходить чудеса, поскольку в игру вступит массовое производство Соединенных Штатов. Не говоря о численном превосходстве, возникнет также качественное преимущество. Англичане, но в основном американцы, создавая авиацию с нуля, выпускают новые типы современных машин, а немцы по-прежнему используют модели 1939 года, модернизируя их только в деталях. На данный момент знаменитому мессершмиту уже более четырех лет, и, хотя он все еще является самым быстрым истребителем, на большой скорости он маломаневренный, а «Штуку»{135} уже, собственно, пора отправлять в музей. Да, но все это длится уже слишком долго, говорят люди. А что им еще говорить, они страдают, ужасно страдают. Следующий год будет любопытным: конечно, для тех, кто может себе это любопытство позволить.

### 1943

##### 2.1.1943

Вечером ужинаем у Я. Уже несколько лет она живет во французской семье, а вернее, с матерью-старушкой, главой семьи. На ужин пришли обе дочери. Одна — журналистка, работающая в журналах моды, светская дама; вторая — дантистка, скромная и невзрачная. Разговор, в котором мне пришлось приложить усилия, чтобы не наговорить глупостей и гадостей. Французы, как попугаи, заучивают «умные» вопросы, задают их и потом даже не пытаются на них ответить. Сейчас модно выражение «красная опасность», но, в сущности, никто ничего о России не знает. Как будто Андре Жид никогда туда не ездил и не возвращался, как будто они сто лет ничего не знали. А писали о ней прекрасно и Кондильяк{1}, и Руссо, и Мишле и де Кюстин, а из более поздних было превосходное исследование Бенвиля — «Россия и восточный барьер». О России говорят глупости, и даже наиболее здравомыслящие люди начинают поддаваться иллюзиям. Несколько дней назад я слышал: «Россия становится демократической». Вполне возможно, если Сталин приказал. Уже Рамбо{2} в своей истории России писал, что Петр Великий палкой и нагайками приучал своих граждан чувствовать себя свободными людьми и европейцами. Причем коммунизм — это одна проблема, а Россия — другая, и самая главная. Бенвиль пишет уже в 1937 году{3}: «Согласно законам многих западных революций, при большевизме выросла другая Россия. Исконная Россия — та, что движется, ищет пространства и дыхания в том самом смысле, в каком Россия искала их всегда. Не следует особенно желать, чтобы Россия, с тех пор как большевики бросили нас (французов) в разгар борьбы, снова стала сильной и явилась миру в качестве политической державы… Неосторожны те, кто по-прежнему мечтает о возрождении России. Она возрождается и, несмотря на анархию и нищету, тем самым вызывает беспокойство в Европе… Советская или нет, Россия есть Россия». Бенвиль в своем исследовании почти пророческий. И сегодня совсем не рад, когда люди, лукаво подмигивая, говорят мне: «Многое меняется… в армии уже вернули погоны, у офицеров есть ординарцы… погоны и денщики… понемногу придут и другие изменения». Как будто это изменения к лучшему. Я не боюсь коммунизма, потому что идеологии, даже такие тупые, как марксизм, не вечны. Я боюсь Россию, именно погонов и денщиков, всего того, о чем пишет Бенвиль. Особенно боюсь того, что, когда речь идет о России, люди всегда ошибаются в ее оценке, особенно с тех пор, как к власти пришел Ленин. «Поэтому было бы неосторожным, — пишет Бенвиль (с. 68), — доверять признакам умеренности и здравого смысла (sagesse), которые, как кажется, проявляет большевистское правительство. Абдул-Хамид{4} и императрица Китая также преуспели в искусстве обещания реформ, когда нуждались в благородных милостях Европы». Сталин — не что иное, как русский Абдул-Хамид, и ради хоукеров{5}, спитфайров{6} и американских грузовиков он наобещает бог знает что. Коммунизм — не проблема, за исключением того, что он связан с Россией, той исконной Россией, где людей учат «быть свободными», лупя их палкой по спине.

Вечером я поставил на Великих Луках красную точку. Россия идет вперед. Азия начиналась уже в Варшаве. Как и для Мишле, для которого мир права доходил только до Вислы и Дуная.

##### 10.1.1943

Зима в этом году очень мягкая. Я медленно ехал на велосипеде и думал. Все началось с велосипедного такси, так называемого vélo-taxi. 1943 год, а в Париже, в центре Европы, человек тащит человека. А потом другие мысли… Прогресс. Смотрю на улицу. Ряд многоквартирных домов, улицы даже красивые, но когда подумаешь, что десятки квадратных километров, сотни и тысячи застроены такими домами, становится дурно. Большой город, город-гигант, это тоже прогресс. Абсурдный прогресс. Сколько часов в день теряет каждый житель города на дорогу до работы и обратно? Под землей грохочет метро, в котором люди толкаются и напирают друг на друга, проводя долгое время в смраде и духоте. То же на вокзалах, то же в пригородных поездах. Они возвращаются в дома, где, кроме мебели, а чаще всего лишь нескольких личных вещей, им ничего не принадлежит. Они встают утром и спешат на работу, с которой чаще всего их ничего не связывает, в которую они не вкладывают ни частицы себя. Все под пепельной завесой анонимности. Ты не знаешь, на кого ты работаешь, не знаешь тех, от кого зависишь, автоматически выполняешь команды, ты — термит, ничто. Надеясь, что прогресс приведет к свободе, мы обрели оковы еще тяжелее тех, что мог наложить феодал. Мы слепо мчимся вперед, с глупой верой в прогресс, приходя в телячий восторг от новых технологий и идей. Где-то глубоко внутри еще слышна, как скрытый в лесу источник, мысль, настоящая и спокойная, но все чаще ее заглушают грохот и поток идей. Сколько людей сегодня думает? Они удовлетворяются разбросанными среди отупевшей толпы леденцами готовых ответов на все вопросы.

Париж сейчас прекрасен, потому что это Париж без машин. Возможно, скоро на улицах снова появится множество автомобилей, листья деревьев начнут желтеть уже в июне, прокоптившись в выхлопных газах, люди будут орать и мчаться, пьяные… Что мы получили за столько страданий? Развитие поработившей каждого из нас и отдалившей от всего машины убило дух, обещая освобождение тела, оно обещало всё, но не дало почти ничего. Прогресс наполнил нашу кровь одним большим и подлинным чувством — СТРАХОМ. Гонка к неизвестной смерти. Обман и ложь, обман во времени и пространстве.

##### 12.1.1943

«Новое Средневековье» Бердяева. Русский философ-эмигрант. Основал в Париже журнал и собрал вокруг себя нечто наподобие школы. Мне не нравится славянская философия. Слишком много мы чувствуем и не умеем думать так, чтобы четко и понятно выражаться. Мы пишем чувствами, а не мыслями. Поэтому во всей славянской философии столько неразберихи, беспорядка и хаоса. Чрезвычайно запутанный анализ, полный неожиданных синтезов, в которых крайний реализм до такой степени смешивается с крайним мистицизмом, что потом из этого рождаются такие произведения, как «Книги паломничества»{7}, «Король-Дух»{8}, Достоевский, Толстой, нигилизмы и ленинизмы. На самом деле у меня отвращение к славянской философии. Прежде всего она очень навредила славянскому искусству. Но что поделаешь. Достаточно, чтобы славянин был талантливым человеком, и в девяти случаях из десяти он берется за философию. Когда я читал вторую часть писем Словацкого к матери, мне хотелось сказать: «Юлек, серьезно, оставь это и начни писать честно». В «Войне и мире» я хочу вырвать изрядное количество страниц и попросить: «Граф, пожалуйста, добавьте в этом месте немного описаний, что-нибудь вроде Наполеона под Смоленском или описания боя под Бородином». К сожалению, и граф Лев, и Юлиуш, и Циприан, и великий Адам, и другие великие славяне не смогли уберечься от этой тяжелой болезни. Можно почти принять за правило, что у славян поэты и писатели становятся философами, что вредит литературе и философии, в то время как на Западе зачастую наблюдается обратное явление — с обратным эффектом. Здесь философы становятся поэтами или писателями, что обогащает литературу и упрощает философию. Ряд крупных писателей во Франции и в Англии — это философы-писатели, а во многих случаях поэты мысли, мысли ясной, простой, человеческой и прекрасно выраженной.

Я взялся за Бердяева с неохотой. У славян, помимо сумятицы, есть и другие очень вредные привычки: склонность к созданию «систем», которые в мгновение ока трансформируются в «религию». И тогда конец — я не перевариваю всего этого. Каждая философская система сразу возводит храм мистицизма, формулируя ДОГМАТЫ. Восточный атавизм. Все великие религии пришли с Востока, потому что только на Востоке человек может по-настоящему верить, и одной из особенностей, характерных для славян, является вечное стремление к безграничной вере во что-то. Мы, к примеру, точно чокнулись по поводу Польши. Бедная Польша — как великолепная картина, покрытая бесконечным количеством слоев краски в результате постоянной «реставрации». Краски с причудливым химическим составом, где Богородица смешивается с бигосом и борщом с ушками, Мицкевичем и игрой в бридж (национальное польское развлечение), католицизмом и Товяньским, оплотом христианства и византийским анархизмом (особая польская черта, выражающаяся в сокращении: обожаю тебя, бл…), а также безусловным долгом умереть за родину не только тогда, когда нужно, но прежде всего, когда не нужно. Попробуй только не умереть. Нужная смерть не считается, она подозрительна. У покойника мог быть личный интерес. Настоящий героизм — умереть напрасно и обязательно с музыкой. И мы умираем без необходимости и красиво.

Почему мы всегда должны искать ответы в догматично-мистическом синтезе, если это касается Польши? Когда начинаешь думать, как человек и по-настоящему о человеке, то сначала следует решить: ты хочешь написать трактат или приготовить бигос. Славяне, как правило, готовят бигос с приправами, иногда по-настоящему острыми, такими как силы Сатаны или беспомощная ангельская добродетель, Бог, оборотни, ночь и ад, которые варятся вместе с действительно замечательными идеями и мыслями. Облачив все это в красочные литургические одежды объяснений, изысканий запальчивых славян, они создают религию и ее последователей, которые либо растрачивают свой талант и становятся решительно скучными типами, либо устраивают настоящий ад, как последователи коммунизма. Весь марксизм в коммунистическом варианте — не что иное, как социализм под татарским и славянским соусом, что знает и понимает любой, даже недоразвитый ребенок.

«Новое Средневековье» является именно такой смесью чудесных мыслей, прекрасных идей, приправленных соусом Бога и дьявола, Ночи и непротивления злу. Многие вещи обнаруживают тенденцию к «неизбежности» без объяснения. Вся ответственность перекладывается на Бога, нечистые силы, при этом до такой степени смешивая Бога с Сатаной, что я никогда не мог понять, во что славяне верят больше: в Бога или дьявола, в прощение грехов или вечное проклятие.

##### 14.1.1943

Все знают, что русские отбили Великие Луки, а немцы сочиняют невероятные истории и ни в чем не признаются. Во всем Париже нельзя достать карту России. Все слушают радио и изучают карту. Первоклассная пропаганда коммунизма. Сейчас каждый является ходячим военным комментатором, Англия и Америка перестали существовать. Их нет. Радиомагазины процветают, радиоприемник стоит 4–5 тысяч франков. Прекрасная погода. Тепло, так что отсутствие топлива неощутимо.

##### 15.1.1943

Немецкая изобретательность не имеет границ. Поскольку в Африке на стороне англичан воюют французы, призванные англичанами «принудительно», французские солдаты, взятые в плен немцами, не будут рассматриваться как военнопленные, а будут немедленно уволены и отправлены домой. Большие статьи на эту тему во всех парижских газетах. Великодушный жест фюрера. Но это уже не производит впечатления. Щедрые жесты не работают, когда получаешь по ж… Раньше надо было думать.

Я сбегаю вниз к моим хозяевам, которые вызвали меня трехкратным морганием света в комнате. Что-то важное. У нас такой условный сигнал. И правда, месье и мадам Бессьер лежат на столе, уткнув носы в карту. Из динамика долетают названия отбитых у немцев городов и поселков. Повсюду наступление. Вся немецкая армия окружена под Сталинградом. Более двухсот тысяч человек, из которых лишь немногие дождутся конца войны. Берлин бомбили два раза подряд. В войну вступает американская промышленность. Четырехмоторные «либераторы»{9} будут теперь все чаще издеваться над немцами. В Африке всё langsam aber sicher[673].

##### 19.1.1943

Блокада Ленинграда снята. Все в лихорадке. Со Сталинградом будет скандал, а точнее, он уже есть. В немецких газетах пропаганда изменила тактику. В ход пошел пессимизм. Сам Геббельс уже не знает, что писать в своей газете «Дас Райх», заядлым читателем которой я стал. Даже люди, совершенно лишенные чувства юмора, начинают шутить над сообщениями «вермахта» и «тактикой ухарства».

##### 20.1.1943

Монтгомери в 60 км от Триполи. Бьет Роммеля в каждом раунде и наступает. Как по мановению волшебной палочки. Немцев везде бьют, и везде они отступают. Под влиянием этого даже такие пессимисты, как я, время от времени бормочут, что конец в этом году не так уж и невозможен.

##### 23.1.1943

Триполи взят, Роммель отступает «искусно», но отступает. Русские каждый день что-то освобождают. Газеты уже не скрывают фактов. Пропаганда внезапно вдруг сорвала завесу и начинает показывать голую правду. Начинают пугать. Пугать всех красной силой и показывать, какая судьба нас ждет в случае ее победы. Мы все это знаем (не все, на самом деле очень немногие), но мы так возненавидели «европейскую» культуру и лицемерие, что порой нам уже все равно. Пусть и я погибну, но перед смертью увижу их конец. Каждый вечер я сбегаю вниз к хозяевам послушать сообщение по радио.

##### 27.1.1943

Обширное сообщение о встрече Рузвельта с Черчиллем на большой конференции в Касабланке. Принят ряд решений в отношении общего ведения войны. Этому придается огромное пропагандистское значение. Президент Соединенных Штатов выступает за пределами своей страны. Вещь почти небывалая в истории Америки. Ну и так далее. Я не обольщаюсь, поскольку есть один любопытный и темный факт. Сталин, настойчиво приглашаемый, не приехал. Почему? Потому что ему плевать на них, он хочет выиграть войну сам, в одиночку. Почему, почему? Опять я превращаюсь в Жецкого.

##### 29.1.1943

Hannibal ante portas, periculum in mora[674] — вот тон немецких газет и их пропаганды в данный момент. Они начинают тотальную войну. Тотальная мобилизация населения в Германии. Мужчин от 16 до 65 лет. Всех от семнадцати до сорока пяти лет отправляют на фронт. Женщин — от восемнадцати до сорока пяти лет. Это в Германии. А что в остальной Европе? Атмосфера снова накаляется. Завтра должен выступать этот шут по случаю десятилетия вступления во власть. Что он скажет?

##### 30.1.1943

Гитлер не выступал. Предпочел написать обращение и дать его для прочтения Герингу. Только «der dicke Hermann»[675] не смог прочитать его в назначенное для данного торжества время, поскольку англичане прилетели бомбить Берлин и самым бестактным образом задержали весь сабантуй на два часа. Страшный народ эти англичане. Весь Париж хохочет. Русские навострили лыжи на Ростов.

##### 31.1.1943

Чудное воскресенье. Бульвары блестят в тусклом зимнем солнце. Все как будто лакировано стеклом. Нам слишком жарко. Бася набрасывает на плечи мех, а я расстегиваю пальто, и в путь. Медленно идем к Мадлен. Во всем Париже царит атмосфера плохо скрываемой радости. Январское анемичное солнце кажется уже весенним. Люди лениво бродят, останавливаются перед витринами. В них не так много товаров, потому что в соответствии с распоряжением на них нельзя выставлять marchandise de luxe[676]. Не стоит раздражать роскошью героических защитников Европы, не стоит выставлять ее здесь в изысканных магазинах, когда «Европа» истекает кровью и отступает под натиском варварских орд. Витрины почти пустые. Зато улица, вся улица — витрина беззаботности. Парижская толпа стала как никогда элегантной. Женщины и молодые девушки красуются в дешевых кроличьих шубках всевозможных цветов и стилей. Мода на кролика: и даже самые большие модницы, имеющие шубы гораздо благороднее, носят шубки из кроликов, сшитых известными домами мод. С присущим Парижу вкусом и мастерством. Стучат деревянные подошвы сандалий и меховых ботиков. Большие сумки через плечо и длинные зонтики придают движениям легкость. Шляпы становятся все больше, в форме романтических капоров. Замысловатые тюрбаны или причудливые береты стали настоящими произведениями искусства.

Даже мужчины стали более элегантными. Французы приобщаются к цивилизации, и молодежь задает тон. Внутри застекленных террас кафе на бульваре Капуцинов и на улице Рояль люди плавают лениво, как рыбы в аквариуме. Царят мода и женщина. В одном из киосков у площади Мадлен покупаю «Дас Райх». Что написал герр Геббельс? Приятно ловить на лжи с поличным. Впрочем, у всего, о чем пишет Геббельс, есть не только руки и ноги, но даже голова, и она, несомненно, была бы, если бы писал не Геббельс. Немцы — народ тупой, без намека на эмоции. Вот к чему приводит слепая вера в систему. Близкие родственники большевиков. Разве можно говорить о системе, когда речь идет о человеке? Мне кажется, нет. Человек является вечным атомом, подвергающимся распаду, который высвобождает все новые силы. Иногда мне кажется, что все направление современной мысли является одним большим абсурдом. Что касается человека, не может быть и речи о системе и, что еще хуже, о ВЕРЕ в систему. Человек — это вечный пожар. И тушить его надо как пожар, то есть насколько это возможно. Вероятно, существует множество систем тушения пожара, но в конечном итоге они не имеют особого смысла, потому что ничто никогда не сгорает по системе. Человек — это вечный сюрприз, его нельзя заключить в систему. Если бы сегодня кто-нибудь спросил меня, в какой строй, идеологию или систему я верю, я бы затруднился ответить. Я не верю ни в какой строй, на все идеологии мне наплевать, и системы в отношении человека я игнорирую. Я скорее склонен ответить, что верю в любой строй, идеологию или систему, где действительно идет речь о человеке. Позволить человеку ЖИТЬ — вот единственная система и идеология. Позволить жить, а не ПРИКАЗЫВАТЬ жить, оставить за ним право выбирать цель в жизни, а не навязывать ее сверху. И прекратить прославлять смерть.

Мы заходим в «Ребатте». Я заказываю чай, покупаю целую гору птифуров. Читаю статью Геббельса о мобилизации населения и тотальной войне. В качестве примера для подражания немцам он приводит Россию. Говорит о женщинах Ленинграда. Россия. Гигантские усилия человека-термита. Восхищение, безмерное и некритическое восхищение охватывает сегодня всех. Там, под Уралом и за Уралом, на чудовищных фабриках, заводах и в лагерях тысячи рабов-термитов куют оружие для термитов-воинов, чтобы победить другого термита, и весь мир превратить в большой термитник. Чем является там человек? Я ничем не восхищаюсь. Предпочитаю восхищаться птифурами и красивыми молодыми девушками, не защищающими никакой Ленинград, для которых единственным Ленинградом является постель. Так должно быть.

##### 1.2.1943

В Сталинграде все кончено. Но они не признаются. Постоянно пишут о героических боях в безнадежных условиях. Ни на секунду не сомневаюсь в этих безнадежных условиях. Никто не радуется и не восхищается. Вся человеческая ненависть сосредоточилась в Сталинграде. С удовлетворением и большим наслаждением говорится о смерти тысяч людей, и никому не приходит в голову, что это тоже люди. Даже мне… Вся оккупированная Европа сидит в цирке и хладнокровно смотрит на страшную арену. И не понимает, что какой-то дьявольской волей судьбы, адским парадоксом является факт, что одновременно она наблюдает за своими похоронами. Смерть предателей Европы и ее гробовщиков. К. прав. Их самым страшным преступлением является предательство Европы.

##### 4.2.1943

Наконец признались. С помпой, со всей мрачностью викингов и тевтонской лживостью.

Сталинград спас Германию от поражения. Сталинград, сосредоточив в себе силу большевиков, позволил организовать оборону в тылу, спас Германию от неминуемой катастрофы. Очень может быть, но надолго ли? А мы пока отлично повеселились. Мадам Жюно, описывая настроение в Париже после московской кампании Наполеона, рассказывает несколько острых анекдотов и каламбуров, которые распространились тогда по всей Франции. Расклеивали их повсюду на стенах, а иногда прямо под окнами Наполеона: Qu’est-ce que tu as fait avec ton armée?[677] Наполеон отвечает: Je l’ai, je l’a (это звучит как «желе» и может означать «мне все равно» или «заморожена»). Хорошо бы приклеить нечто подобное под окнами «Führerhauptquartier»[678]. Русские отбили Купянск.

##### 6.2.1943

Направляясь сегодня в баню на улице де Шарантон, купил по дороге «Colonel Chabert»[679] Бальзака. Прочитал на одном дыхании. Это длинная новелла, а не роман. Кто такой этот Шабер, наполеоновский полковник, которого объявляют мертвым в битве под Прусской Илавой, а он выбирается из ямы, полной трупов, и через несколько лет скитаний пешком через всю Европу возвращается во Францию? Призрак великой и кровавой эпопеи. Развалина, борющаяся с жизнью, которой для него больше нет. Для окружающих — это отрыжка кровью, для него самого — сон, заканчивающийся безумием.

Сколько таких Шаберов породит эта война? Война чудовищна, но еще страшнее ее результаты. Сколько после войны повсюду будет таких развалин? Бывших военных-развалин, бывших пленных-развалин, бывших депортированных-развалин, разбитых семей, мертвых чувств и сбитой с пути молодежи? И несмотря ни на что, все это окутывает ореол легенды, эпопеи. Каждая новая война рождается из легенды о предыдущей войне. Каждая война — продолжение самой первой войны. Кто знает, не было ли убийство Авеля превращено в легенду, соблазнившую следующего Каина. Миф, легенда посвящения, эпопея смерти манит каждое новое поколение. Через какое-то время Сталинград будет тем горящим кустом, с образом которого новое поколение захочет пойти вперед, навстречу смерти. Порочный круг.

##### 8.2.1943

В Германии заканчиваются четыре дня национального траура в связи с разгромом под Сталинградом. Из-за амбиций одного человека. «Полковник Шабер» не выходит у меня из головы. Как долго продержалась во Франции легенда о Наполеоне? Сколько крови пролилось во имя этой легенды тогда, когда он сам давно умер. По всей Европе. Легенда крови, легенда горя, нищеты и смерти окутана дымом благовоний. Труп, обычный труп, завуалированный парами славы, тянущейся за поколениями, как гиря на ноге. Что все это значит для миллионов человеческих жизней и слез миллионов сердец? Как долго будет жить в Германии легенда о Гитлере? Что еще произойдет во имя этой легенды? Сегодня ненавистный для всей Европы, он возродится в ореоле легенды в последующих поколениях. Рассказы о Севастополе, Харькове или Ленинграде будут пробуждать фантазию молодых, манить их приключениями. От горячих песков пустыни до вечной мерзлоты севера будут передаваться из уст в уста истории тех, что вернулись. Они никогда не поймут, что случилось, и умрут во сне. Человек любит страдание, а когда оно проходит, украшает его цветами. Война заканчивается не потому, что кто-то кого-то победил, а потому, что для одного из противников быстрее меркнет легенда. Изображение мифа, сложное изображение, сотканное из чувств, воспоминаний, амбиций и былой славы, исчезает из образа холодной действительности. Но упоение легендой, к сожалению, является одной из самых стойких зависимостей. Короткое похмелье — и снова приходит охота до новых пьянкок. Как долго продлится немецкое похмелье?

##### 16.2.1943

Отбит Харьков, два дня назад — Ростов и Ворошиловград. Англичане, чтобы о них не забыли, снова устроили психоз высадки, и весь Париж уверен в том, что в марте американцы и англичане будут во Франции. Зачем? Это ни к чему не приведет. Между тем цирк с Тунисом продолжается. Роммель отступает в Тунис, в котором фон Арним{10}, обосновавшись при значительной поддержке французов, оказывает сопротивление американцам, приближающимся с другой стороны. В конечном счете в Тунисе будет маленький Сталинград. Остается только выяснить, фон Арним тоже, как фон Паулюс в Сталинграде, будет назван маршалом in articulo mortis[680]. А еще поверить в то, что Россия больше не большевистская Россия, а агнец, с которым можно разговаривать. Абдул-Хамид и императрица Китая… До поры…

##### 18.2.1943

Массовая отправка французских рабочих в Германию. Конечно, под эгидой Виши. Франция сегодня представляет образ нищеты и отчаяния. Процветает порок, стихийно распространилось доносительство, отсутствуют элементарные сведения об истории, политике и жизни других народов, что заставляет весь народ пребывать во власти письменной и устной лжи. Пропаганда делает все возможное, чтобы искоренить трезвые мысли, а Виши, постоянно с France éternelle[681] на устах марает историю страны так, как ни одно правительство, начиная с Юлия Цезаря. В любом выслуживании перед победителем есть грань, хотя бы собственное достоинство. Но Виши, французская пресса и вся клика этих граней не чувствуют. Есть люди пера, французы, которые выполняют команды немцев с таким рвением и пренебрежением к собственному достоинству, которые пишут и говорят так, что просто слов нет. Это абсолютное рвение в абсолютном самоуничижении. Есть французы, которые это понимают, но таких мало. Большинство смотрят на все равнодушно и считают, что, если он antiboche[682], этого достаточно, и ему все равно. Ну и что, что большинство французов против немцев (сейчас) и против сотрудничества, если среди них есть такие асы, как Лаваль или Петен. Каждое правительство в определенной мере является выражением народа. Францию в настоящее время невозможно идентифицировать с тем, что говорится и пишется официально, но и полностью разделить эти две вещи невозможно. Все еще находятся сотни «собачек» оккупации, готовых выполнить немецкие команды с большей самоотверженностью и рвением, чем это сделали бы сами немцы. Газеты, отредактированные французами, превосходят самих себя в выполнении требований пропаганды. Они лгут, перевирают факты в десять раз больше, чем немецкая пресса. На этом фоне «Дас Райх» кажется честной газетой. А ведь французы не обязаны, никто их не принуждает к тому, чтобы они писали больше, чем предписывает «Propagandastaffel in Frankreich»[683]. Но они пишут, лают, бьют поклоны.

##### 21.2.1943

Вечером в театре «Одеон» на «Свадьбе Фигаро». Потерянный вечер. Это было все, что угодно, только не театр. Ярмарочный балаган. Декорации, костюмы, игра — все ниже нуля. Было интересно только одно: почему Фигаро, вместо того чтобы быть ловким и хитрым, был фамильярным хамом. Более того: очевидно, что это не особенности игры, а характер актера. Фигаро был естественным, он был до мозга костей естественным во всех сценах с графом. Он олицетворял революционную чернь, позволявшую людям выше ее испытывать такое наслаждение от свободы, равенства и братства. Выше по рождению? Нет, по культуре. Он был Фигаро Республики, а не Фигаро рококо. Между Фигаро и публикой, публикой и Фигаро ощущались узы тесной дружбы. Было похоже, что все, что говорит Фигаро, по-прежнему справедливо для местной толпы. Каждая boutade[684] Фигаро, тонкая, резкая, была преднамеренно грубой, вульгарной, пошлой. Это был мятежный республиканский хам, продукт неудачной революции, к всеобщему удовлетворению. Порой мне кажется, что революция, вместо того чтобы подталкивать их вперед, не только не отступила, но, что намного хуже, просто не задержала. Иногда создается впечатление, что как они встряхнулись 14 июля 1789 года, так до сих пор трясутся, в том же месте, на том же уровне.

В России торжественно отмечается 25-летие Красной армии. Люди не знают, что думать о России благодаря английской и американской пропаганде. Пичкают ее, как откармливаемого гуся, и еще ее пропагандируют. Современное варварство, и ничего с этим не поделаешь. Хотя я никогда не оспариваю прогресс России в материальном плане, в то же время считаю, что ее духовный прогресс невелик, если он вообще есть.

К. читает газеты и журналы, я — книги. Каждое утро, встретившись за столом на сцене актового зала мэрии Шатильон-су-Баньё, мы делаем обзор ситуации. К. сказал мне сегодня: «Пан Анджей, если бы в Лондоне были адекватные люди, то, вместо того чтобы готовиться к возвращению, они бы уже сейчас занялись созданием сильной и сплоченной эмигрантской организации». Иногда приезжает П., инженер и философ. Говорит тихо и размеренно. «Так что, вы думаете, что англичане и американцы позволят России дойти до центра Европы?» Улыбается. «Позволят. Не будем питать иллюзий. Будут ждать, пока умрет Сталин, а потом — увидят».

##### 22.2.1943

Английский король подарил Сталинграду наградной (церемониальный) меч. Еще один отличный фильм «Pontcarral Colonel d’Empire»{11}. Он идет уже с осени, но сначала нельзя было достать билетов. А я всегда, когда смогу, избегаю стоять в каких-либо очередях. Очередь — один из самых надежных способов подавить самостоятельное мышление у человека. Я становлюсь в очередь и сразу чувствую себя la bête humaine lampante[685], превращаюсь в амебу, в планктон, которому все равно, который готов позволить всё, в котором душа коллективизируется и становится как в колхозе: я теряю ощущение себя, и, наконец, когда после долгого стояния я получу какой-нибудь объедок, мне кажется, что мир прекрасен и все не так плохо. После с таким оптимистом можно делать что угодно. Это тоже метод, и довольно умный. Очередью подавляют людей, как на следственном допросе.

##### 25.2.1943

По случаю двадцать третьей годовщины основания национал-социалистической партии Гитлер выпустил обращение к немцам и Европе. Но опять выступил не сам. Прочитал обращение Эссер{12}. Спекуляции на тему того, почему эти литературные произведения читают другие, естественно, не прекращаются. От тяжелой болезни вплоть до смерти. Все обращение снова было не чем иным, как яростным жужжанием мухи, увязшей в паутине. «Мы не будем колебаться ни секунды, чтобы заставить народы, которые развязали эту войну (?), помочь нам в решающей битве… В полном согласии с нашими союзниками мы начнем материальную и моральную мобилизацию Европы». Известное дело, в вагон, и поехали. Только сейчас видно, каким выносливым животным являет-ся человек. Это отличает его прежде всего от других животных. Все, что происходит сейчас, казалось совершенно немыслимым еще десять лет назад. К примеру, воздушная война. Казалось, тот, кто будет иметь преимущество в авиации, сразу выиграет, потому что люди не выдержат бомбардировок. Между тем, сегодня в течение часа разрушают полгорода, гибнут тысячи людей, а игра продолжается. Лондон бомбили полгода, теперь разносят в пух и прах Южную Германию, и конца не видно. Фюрер обращается к немцам, англичане только сейчас всерьез берутся за дело, русские показали такое, чего от них не ожидали в самых смелых мечтах. Война начинается.

##### 26.2.1943

Это для потомков, чтобы показать им, как далеко можно зайти в фундаментальной подлости, причем без принуждения. Статья Роберта де Боплана{13} в сегодняшнем выпуске газеты «Утро», № 21420. Она может послужить красноречивой и универсальной иллюстрацией того, что я определяю как абсолютную подлость. Роберт де Боплан не один такой. Он пишет то, о чем многие говорят и пишут со всей кликой Виши во главе. То, о чем пишет де Боплан, то, о чем пишут другие или говорят по радио, не продиктовано Propagandastaffel[686], даже Германия не решилась бы подсовывать редакциям такие тексты. Даже для них это слишком грубо, несмотря на то что их эмоциональная палитра весьма скромная. Не будем питать иллюзий. Это французы во всей своей низости. Название опуса — «France, pays d’Europe»[687]. И звучит это так:

«Только серьезность задач, удерживавших его в штаб-квартире, помешала фюреру оказаться в Мюнхене среди его старых боевых товарищей, чтобы вместе с ними отпраздновать 23-ю годовщину основания национал-социалистической партии. Но обращение, зачитанное от его имени государственным секретарем Эссером, тем не менее имеет большое значение».

«Немецкие войска, благодаря серии побед оказавшиеся в сердце России, в течение трех месяцев подвергались самым страшным атакам современности. Но их вождь продолжает заявлять о своей вере в конечный результат, в этом нет ничего неожиданного со стороны человека, сумевшего пройти все ниспосланные ему испытания благодаря своей энергии и непреклонной воле. Эта уверенность обусловлена убежденностью фюрера в том, что за ним стоит великая единодушная нация, которую он объединил своей верой и которая не остановится ни перед какими жертвами, чтобы достичь цели, которую он поставил перед ней».

«Но Германия воюет не только для себя. Она защищает всю Европу от угрозы большевистского нашествия. Вот почему Германия не намерена сражаться в одиночку».

«Несколько слов в обращении фюрера особенно важны: „Мы не будем колебаться ни секунды, чтобы заставить народы, которые развязали эту войну, помочь нам в решающей битве… В полном согласии с нашими союзниками мы начнем материальную и моральную мобилизацию Европы“. Кто же не знает, что эти слова обращены в первую очередь к Франции. Мы в значительной степени несем ответственность за войну, а наше поражение, в результате которого мы отданы на милость и немилость Германии, дает ей сегодня право требовать от нас любую помощь. Германия не злоупотребляет своими правами. Она действует на законных основаниях (légitime). Так думает правительство Петена и президента Лаваля, чья политика направлена на то, чтобы предоставить Германии максимум имеющихся у нас ресурсов и рабочей силы. Тот, кто пытается воспрепятствовать этой политике, не выполняет свой долг перед Францией. Впрочем, сопротивление было бы напрасно, и фюрер ясно дал нам это понять». (Это предложение просто потрясает своей изощренной искренностью, что совершенно обезоруживает.)

«Однако мы подчиняемся не жестким законам победителя. Надо смотреть на вещи с более высокого уровня (с виселицы). Если бы Европа пала, Франция, территория Европы, погибла бы вместе с ней. Если Европа выживет благодаря Германии, мы выиграем только в той степени, в какой мы сотрудничали с ней в деле спасения. Вот дилемма, перед которой мы стоим. Поэтому давайте не будем говорить, что Германия навязывает нам рабство, в то время как она дарит нам нежданное счастье: счастье ликвидировать катастрофические последствия наших ошибок и считаться с нашими правами в период реконструкции Новой Европы».

Существует ли что-нибудь более ничтожное в своем раболепии и подлом лакействе? Каналья.

##### 1.3.1943

Русские выдохлись. Немцы перешли в контрнаступление и уже что-то там опять отобрали. У всех лица вытянулись и носы повисли. Немцы еще сильны. Да, конечно, но это не изменит ситуацию.

Бердяев пишет: «В утопии Томаса Мора свободное передвижение из одного места в другое оказывалось не более легким, чем в самые тяжелые годы существования советской социалистической республики. В утопии Кабэ существует лишь одна правительственная газета и совершенно не допускается существование свободных органов печати. Утопии плохо знали или забыли и слишком воздыхали о невозможности их осуществления. Но утопии оказались гораздо более осуществимыми, чем казалось раньше. И теперь стоит другой мучительный вопрос, как избежать окончательного их осуществления?»{14}

Не избежали. Но мы не понимаем. «До чего мы дошли?» — спрашивает сегодня едва ли не каждый из нас. В этом вопросе фактически вся наша эпоха, и в этих четырех словах заключена огромная трагедия нашего времени. Этот вопрос начинает охватывать всё, проникать повсюду, превращаясь в большой знак вопроса в глазах миллионов людей. Те, кто не умеет думать, чувствуют, что произошло что-то странное, непонятное и чудовищное. Они ощущают то, что чувствовал бы заключенный, которому обещали свободу, а вместо этого помещают в более низкую и более темную камеру: горечь разочарования, удивление, страх и, наконец, тупую отрешенность.

Мысль ищет ответа и беспомощно бьется в рамках бесплодных рассуждений. Война? Нет. Война не может быть причиной, потому что война — всегда только результат. Это лишь симптом длительно скрываемого заболевания. Результат чего? Капитализма, кризисов, сдвигов в общественном устройстве? Да, но… Чем дольше все это длится, тем больше все запутывается, тем больше возникает вакуума. Где-то еще дальше сила разума заканчивается, а интеллект подводит, столкнувшись с реальностью. Человек не понимает и сдается.

Между тем все должно иметь какой-то смысл, должно быть с чем-то связано. Сдаться, «не думать» — этого хватит лишь на короткий период времени. Следующий укол реальности разбудит ту же мысль. В этом «не думать», сдаться — есть что-то унизительное. Сегодня, в эпоху, когда человек иногда стыдится быть человеком, подчинение мысли, внушение себе тезиса «я не понимаю» унижает еще больше, еще больше сближает с животным, которым каждый из нас уже давно начал становиться. Мы не чувствовали этого — сегодня видим. Даже если миллионы людей еще не стали животными, это грозит им в ближайшем будущем. Мы живем в период ускоренной «дегуманизации». До чего мы, черт возьми, дошли?

При первой же атаке на этот вопрос эпохи каждый из нас чувствует себя бессильным. Мы видим, что нашего интеллекта нам не хватает, чтобы пробиться через стену вопросов, вытекающих из первого. Все образование, полученное нами, весь способ мышления, которому нас учили, оказываются никчемными в соприкосновении с жизнью, выпавшей на нашу долю. Мы чувствуем, что наш разум застрял в оковах, которые он не в силах разорвать, что в размышлениях на эту тему мы ведем себя как тонущая муха, плавающая у стенки гладкой посудины и постоянно соскальзывающая обратно в воду. Не найдя ответа в беспорядочных мыслях, мы на мгновение перестаем думать, а просто наблюдаем чувства, просыпающиеся в нас, когда все оказывается разочарованием и когда мы снова чувствуем свою беспомощность перед лицом фактов. Чувство является основой каждой мысли. Чувство — сырье, мысль — полуфабрикат, слово — готовый продукт. Правда, очень несовершенный. Но одно без другого существовать не может.

Начав с чувств и продвигаясь дальше посредством мысли и слова, опираясь на каждый из этих трех элементов (в определенные моменты), контролируя и сортируя, мы обнаружим в себе дальнейшие наблюдения. Анализируя чувства, мы заметим, что самым очевидным из них, свойственным всем без исключения, является адское разочарование, настолько сильное, что приводит нас в ступор. Мы ощущаем это так, будто кто-то долго гладил нас по голове под аккомпанемент ласковых обещаний и вдруг ударил. За первым ударом последовали другие. И как только мы пытались поднять голову, сыпались новые, более сильные удары. Все, чему нас учили и что отложилось в мозгу, что было тщательно упорядочено, корчится от боли.

Твердые предметы реагируют на удары намного сильнее, чем мягкие. Если сегодня содержимое нашего черепа взрывается, это потому, что в него было заложено что-то очень твердое. Эта неэластичная материя — наша система мышления. Все наше непонимание реальности заключается в существовании категоричного и священного «табу», которое закрывает нам доступ к новым прозрениям. Мы видим это, чувствуем неспособность мысли к чему-то склониться.

Истинное понимание чего-либо всегда основано на уступке, на хотя бы частичном отказе от того, что до сих пор считалось правдой — целью познания новой истины. Понять — значит унизиться. Мы поймем болезненность этих ударов, поймем, что если мы сегодня не понимаем, то только потому, что невольно или добровольно не хотим уступить и отказаться от некоторых истин, с которыми мы выросли и которыми нас пичкали. Отупение и масштаб удивления, охватывающие нас сегодня при соприкосновении с реальностью, находятся в прямо пропорциональной зависимости от силы сопротивления, которую мы оказываем, опираясь на привитое нам «табу» или просто догмы. Наш век, навязывая нам мышление, основой которого был скептицизм ко всему как воплощение освобождения, заковал наш ум в новые кандалы догм или так называемых неоспоримых истин. Весь ход конфликта мысли в противостоянии с текущей реальностью разворачивается таким образом, что почти с уверенностью демонстрирует, что это действительно так.

Человек, опирающийся на догмы, реагирует на новые мысли или явления, опровергающие его прежнюю систему мышления или веру, одинаково: он принимает их, но не может с ними смириться. Это иррациональное отрицание существования чего-то, что само напрашивается, желание отойти от реальности, страх, что разрушится то, что раньше считалось нерушимым. Пожалуй, ничто не причинило миру столько зла, сколько трусливое (часто корыстное) желание отступить от реальности. Люди или идеологии останавливаются в инстинктивном страхе перед пустотой и, не будучи уверенными, найдут ли они что-то за поворотом, предпочитают с упорством топтаться на месте. Чтобы замедлить катастрофу. Чем дороже сердцу была эта догма (но не разуму, догма не в состоянии противостоять силе разума), чем более она почиталась, тем труднее смириться с новой правдой, тем дольше топтание. За топтание платят самую дорогую цену.

Человеческий разум ведет себя как банкрот, который, скрывая банкротство, носится с остатками своего состояния и пытается убедить себя, что ему удастся скрыть это не только от других, но и от себя. Отчаянная защита потерянных позиций. Перед лицом реальности мы топчемся на месте. Чувствуя банкротство старых убеждений, мы не хотим это признать. Отчаянная оборона, напряженность борьбы и возникающее в результате ее недопонимание — типичные черты конфликта между мыслью и догмой. Ведь догма — не мысль — это прежде всего чувство, точно так же, как чувство в некоторой степени является догмой.

В любой борьбе с догмой или в период ее краха, хотим мы того или нет, наступает всеобщий хаос, затрудняющий понимание возникающих вещей, поскольку происходит столкновение не мысли с мыслью, а мысли с чувством. Самые бурные периоды как в жизни сообщества, так и в жизни человека всегда являются периодами краха прежних абсолютных убеждений, чувств. Защита чувств не терпит компромиссов и не признает здравого смысла. Отсюда так инертно сопротивление консерваторов, потому что они, как правило, защищают не мысли, а чувства. Мы все сегодня консерваторы, и защита, слепая защита догм не позволяет нам увидеть общую картину. Все мы являемся приверженцами догм прогресса в самом ошибочном значении этого термина, веры в человека и в автоматизм его развития, фанатиками догмы материи и чисел. Мы не можем решиться опровергнуть их, опасаясь порвать с нашими самыми драгоценными убеждениями. Мы защищаем иллюзии и не можем понять реальность. Нам не удается привести факты в соответствие ни с одним из наших планов, поскольку каждая мысль сталкивается с представлениями, в которых нас воспитали и которых уже недостаточно. Разум путается, защищая утраченные позиции, и топчется на месте. Мы не можем поверить, мы боимся признаться в банкротстве, в банкротстве любых идеологий.

Между тем банкротство стало явным, и только принятие его позволит нам частично понять то, что до сих пор ускользало от нашего понимания. Давайте примиримся с крахом догм, и это позволит нам создать другие догмы. Как трудно смириться с фактом, что истинная мудрость и истинная вера не есть вера в совершенство того, что когда-то казалось совершенным, а умение в нужный момент терять веру. Это также готовность опять начать заново. Мы должны начать с нуля и исправить неверные расчеты. Насколько неверные, мы видим сегодня.

Я пытаюсь собрать в одно целое клочки мыслей, которые не дают мне покоя. Все во мне закипает, потому что мне кажется, что мы пошли по ложному пути и что, если мы не изменим направление, будущее будет мрачным. Франсуа де Кюрель{15} однажды остроумно сказал: «Природа не подчиняется законам. Это люди придумали их для своего удобства». На самом деле это не шутка. Сегодня мы все сгибаемся под тяжестью «законов природы» и выдуманных идеологий, придуманных теми, для кого человек, обычный человек, стал неудобен. Человек с большой буквы — величайшее препятствие для всех систем и идеологий. Мы сгибаемся под тяжестью совершенно ложных «законов», «систем» и «идеологий». Мы несемся, как машинист поезда, глядя только на манометр и спидометр. Увеличивается только давление, увеличивается только скорость. Ничего больше.

##### 4.3.1943

Позавчера опять бомбили Берлин. Между Сикорским и Советами возник конфликт. Из-за Львова. Мы не хотим отдавать то, что в данный момент не наше, а большевики не хотят отказываться от того, что никогда им не принадлежало. Вечные разговоры об украденных часах. Естественно, Германия извлекает из этого максимум пользы. Уже сегодня вышла большая статья в «Парижской газете» под названием «Polnischer Schulfall»[688]. Еще немного, и немцы начнут нас жалеть. Они представят нас народом, измученным большевиками. И это будет правильно. Но неправильно, потому что об этом говорят немцы. Теперь мы спорим из-за Львова, и по делу. Но когда англичане устанут спорить со своим верным польским союзником, нам закроют рот, а Сикорскому скажут shut up[689].

##### 7.3.1943

Они в 60 км от Вязьмы. Вот уже десять ночей бомбят Германию. Deutschland erwache. Und Deutschland erwacht. Jede Nacht[690].

Жозеф де Местр в своих великолепных «Considérations sur la France»[691] приводит несколько статистических данных, которые о многом говорят и являются невероятно актуальными, несмотря на их дату. В главе VII «Considérations» он отмечает следующее:

> Начиная с 1 июля 1789 года и по октябрь 1791 года,

> национальное собрание приняло… 2557 законов и актов

> законодательное собрание

> за одиннадцать с половиной месяцев приняло… 1712 ″ ″

> Национальный Конвент, с первого дня Республики

> и по 4 брюмера IV-го года (26.10.1795),

> за 57 месяцев принял… 11 210 ″ ″

> Итого: 15 479 ″ ″

«Я сомневаюсь, — пишет дальше де Местр, — что три королевских рода Франции произвели на свет собрание такой силы. Когда размышляешь об этом бесконечном количестве законов, то испытываешь поочередно два весьма различных чувства: первое есть восхищение или по меньшей мере удивление; вместе г-ном Бёрком{16} удивляешься тому, что эта нация, легкомыслие которой вошло в пословицу, породила столь упорных тружеников. Здание этих законов есть творение Атлантово, вид которого ошеломляет. Но удивление сразу же переходит в жалость, когда подумаешь о ничтожестве этих законов; и тогда видишь лишь детей, которые убиваются ради построения огромного карточного дома. Почему столь много законов? — Потому что нет никакого законодателя. Что сделали так называемые законодатели в течение шести лет? — Ничего; ибо разрушение не есть созидание (car détruire n’est pas faire)»{17}.

Все это можно было бы повторить в отношении сегодняшней Франции, а в будущем (если все пойдет хорошо), вероятно, в отношении всей Европы. После перемирия, после прихода к власти Петена, а затем Лаваля Франция поплыла по мутным водам «внутреннего возрождения» под лозунгом «Национальной революции» (Révolution Nationale, как же без революции). Избитая, растоптанная, упавшая с высот своей самооценки (иногда весьма завышенной), она решила ударить себя в грудь и найти виновных. Вместо того чтобы искать вину в самой себе, поставила перед трибуналом в Риоме «виновников поражения». Это были circenses[692] для народа, поскольку не хватало panem[693]. Унизить и смешать с грязью несколько более или менее выдающихся людей на глазах у всех — значит возвысить толпу, удовлетворить инстинктивное желание «отыграться», скрывая при этом правду, что в таких случаях является самым главным.

Вся эта оперетта в Риоме должна была дать пищу сплетням, отвлечь внимание — одним словом, стать французской версией московских процессов. А получилось по-другому. Подсудимые обвинили обвинителей. Атмосфера сгущалась каждый день, скандал витал в воздухе, Франция со вкусом, который она обычно проявляет в подобных ситуациях, вдыхала запахи из судейской кухни и при этом недурно развлекалась. Резкая цензура портила удовольствие, но то, что оставалось, было пикантным, настолько пикантным, что процесс пришлось прервать. Великая пропагандистская кампания правительства Петена потерпела неудачу. Интересно, что на протяжении ста лет все политические идеологии, «единственно правильные», от самых правых до самых левых, не могли придумать ничего другого, кроме дурацких процессов. Поэтому, спасая остатки репутации, сильно подпорченной комедией в Риоме, правительство Виши начало канонизацию Петена при жизни. Такой пряничный Сталиненок по-французски. Все происходило с именем «Maréchal»[694] на устах, во рту и во всех других частях тела. Это сопровождалось пропагандой «комплекса неполноценности», которую постепенно и с ехидцей впрыскивали так называемые интеллектуалы. Смотрите на немцев, они гениальные, они всё придумали, они сочинили лучшую музыку, они дисциплинированны, настоящие граждане, Гитлер — гений, мы — прах и тлен. Взбаламутить воду, рассорить Францию с собой, разбить и разъединить. Всё во имя восстановления нации. Виши при поддержке французских приверженцев тоталитаризма стало возрождать Францию законами и положениями, тайной полицией и концентрационными лагерями. И начался великий гротеск, возможно крупнейший в истории тоталитаризма, гротеск тоталитарной Франции под диктатурой Петена, а в настоящее время Лаваля. Он обладает всеми чертами чудовищно-комического скетча из третьесортного мюзикла.

Франция решила «возродиться», взяв за пример Германию, а в основном их ор-р-р-р-рганизацию. Реконструкция, ор-р-р-р-рганизация, р-р-р-р-регенерация стали девизами дня. Крупнейшие французские патриоты в приступе внезапной объективности, видя все причины падения Франции, вдруг увидели только зло. Мнения хорошо оплачиваемых интеллектуальных коллаборационистов (творческая интеллигенция в таких случаях — всегда самые большие сволочи и проститутки), звучащие в газетах, журналах и по радио, красочно презентующие «комплекс неполноценности», совпали в суждениях с людьми доброй воли, критиками доброй веры и сторонниками антинемецкой политики. Совместно оплевывая страну, они далеко зашли в своем отрицании даже самых признанных и неоспоримых ценностей. Франция истлела и сгнила, ее необходимо возродить. Как нация, которая везде и всегда воспринимает только форму, а не содержание, Франция обнаружила в себе только ошибки формы. Не удосужившись поискать причину своего упадка в самой своей сущности, не глядя в корень, она заметила только мертвые параграфы. Она остановилась в самопсихоанализе только на результатах и на последних, самых очевидных причинах.

Признавая и понимая лишь форму, она решила возродиться в форме и в очередной раз в течение своей истории обмануться и обмануть формой. Вся революция была, по сути, формой без содержания и поэтому не принесла существенных результатов. Видя причину всех зол в невыполнении законов, она решила исцелить себя новыми законами. Новые законы должны были исправить прошлое зло и предотвратить новое. Результат: удвоилось или утроилось количество невыполненных законов. «Новая Франция» (la France Nouvelle) засыпала страну лавиной законов и указов, которые никто не хотел выполнять. Чтобы принудить к тому, к чему ни один француз по своей природе и с рождения не имеет склонности, используются полиция, милиция, штурмовики и лагеря, тюрьмы и штрафы. Нынешняя Франция сидит в лагерях и тюрьмах оккупантов, платит штрафы и отбывает срок в собственных лагерях и тюрьмах, отправленная туда собственным правительством, собственной полицией и администрацией под лозунгом возрождения Франции. Замученная немцами, она истязает себя во сто раз больше (многие говорят, что в оккупированной зоне живется гораздо свободнее, чем в так называемой свободной зоне; сейчас это уже неактуально), для своего же «блага». Это безумие, охватившее даже довольно крепкие и зачастую неподкупные умы. Тема для Вольтера, хотя я уверен, что в наши дни он сидел бы в Виши.

Новая организация привела к полному хаосу. Что интересно как признак полной беспомощности. Народ, который создал столько законов и накормил ими весь мир, который имеет муравьиное терпение в организационном решении всех сторон жизни с помощью отдельных заявлений, анкет, документов и бумажек, — этот народ совершенно беспомощен, когда речь идет о внедрении теории в жизнь. Чем больше я анализирую Францию, тем чаще замечаю, что наиболее характерной чертой французов является постоянное расхождение между теорией и практикой. Постоянная борьба, непрерывное столкновение теории с практикой является и трагедией, и величием этой страны. Врожденная неспособность и бессилие французов, когда речь идет о воплощении в жизнь идеи, в какой-то мере является инстинктом самосохранения. Каждый француз является, в принципе, прирожденным законодателем, теоретиком, идеологом. Каждый француз имеет меньшую или большую склонность к решению всех жизненных вопросов с помощью закона и указов. Если бы все законы и уставы, коих в избытке появилось со времени первого приступа революционной лихорадки, были буквально внедрены в жизнь, Франции либо не было бы совсем, либо она превратилась бы в страну автоматов и роботов.

Это постоянное столкновение теории с практикой является, возможно, наиболее существенной причиной неожиданных, часто восхитительных мыслей, идей и действий, непрерывного брожения, которое так много дает миру. Франция пребывает в постоянной внутренней борьбе, в постоянном движении, в постоянном отрицании, постоянном «уклонении», используя язык фехтования. Ее трагедия — это постоянная внутренняя борьба, постоянное брожение, которое истощает ее, но одновременно наделяет ее тем многим, что признает весь мир и чего ему не хватает. Франция — идеологический полигон мира. Когда узнаешь Францию, то видишь, как она делала все свои революции — за других и для других. Изнуренная внутренними спазмами и засыхавшая, она орошала весь мир. Идейно она вскормила земной шар, опробовав на себе все плохое и хорошее, экспериментировала при широко открытых дверях. Другие заимствовали у нее и усовершенствовали на практике только хорошее. Франция является страной самых гениальных реформ, страной миллиона реформ, а также страной, в которой меньше всего реформ воплощено в жизнь. Франция ограничивается изданием законов и их исполнением лишь с формальной стороны. Все, что касается материальной стороны права, осуществляется со слепой точностью; все, что связано с его содержанием, остается мертвым. Еще и поэтому здесь творится столько беззакония под прикрытием закона.

Однако несмотря на это, несмотря на многочисленные примеры, француз остается фанатиком закона, искусства для искусства, придавая значение каждому слову и каждой букве, когда речь идет о законе или идее. Эта «политическая» доверчивость на самом деле довольно неожиданна. Только благодаря ей столько правительств и государственных деятелей Франции могли безнаказанно наврать, наобещать и не выполнить. При любой смене правительства, при любой речи сановника француз жадно впитывает пафос и обещания реформ, часто издевается для вида, но в глубине души ВЕРИТ. Ничего не значащей заменой одного человека в Кабинете министров здесь нейтрализуют революционное бурление общества. Потому что француз верит, что внешняя смена, форма, изменит всё. Так произошло и сейчас. Франция, обнаружив свои ошибки только в форме, решила возродить себя посредством формы и реформы в форме. Немецкая сила произвела впечатление, прусская организация ослепила, животное и стадное послушание народа, который не только создает законы, но, что еще хуже, выполняет их максимально точно, вскружили Франции голову. И начался танец, начался жуткий гротеск.

Бальзак в своих «Les employés»[695] говорит, что во Франции около 40 000 служащих. Это значит в 1840 году во Франции служило сорок тысяч человек, составляя администрацию, о которой Бальзак сказал, что за 60 миллионов франков зарплаты, уплаченных чиновникам, la France obtient la plus fureteuse, la plus méticuleuse, la plus écrivassière, paperassière, inventorière, contrôleuse, vérifiante, soigneuse, enfin la plus femme de ménage des Administrations connues[696]. Да, но в 1914 году Франция насчитывает уже восемьсот тысяч чиновников, в 1924 году один миллион двести пятьдесят тысяч, а сегодня уже более двух миллионов, в то время как число жителей во Франции со времен Бальзака выросло незначительно и, может быть, в данный момент такое же, за вычетом трех миллионов пленных и миллиона депортированных. То, что происходит в данный момент, переходит все границы. Хочется повторить вслед за Г. Ферреро{18}: «Фашизм, который обещал уничтожить бюрократию, еще больше ее увеличил, потому что все революции заканчивались тем, что умножали количество чиновников» (хотя бы из-за этого следовало избегать революций. Резонно). Франция плавает и тонет в море уставов, законов и бумаг, распоряжений и уведомлений, регламентов, предписаний и постановлений, исполняемых более чем двумя миллионами чиновников, которые ограничиваются лишь строгим выполнением их с формальной точки зрения, терзая бумагами, заявлениями, формулярами, анкетами и бюллетенями 38 миллионов населения, которое совершенно справедливо пытается ничего не выполнять.

Но Франция возрождается и, чтобы возродиться «по-настоящему», учится уважать закон, раздавая налево и направо всевозможные штрафы. Сегодня доходит уже до того, что ни чиновники, ни граждане ничего не воспринимают всерьез. А из Виши поступают и поступают «возрожденческие» указы, текут непрерывным потоком, регулируя законом ВСЁ. Ослепленная в порыве слабости немецким тоталитаризмом и стремящаяся ему подражать, Франция стала еще более тоталитарной с точки зрения законодательства, чем ее образец — Großdeutschland. Изучать тоталитаризм во всех его проявлениях и особенно в его убийственной мании регулировать все по закону и праву следовало бы именно в современной Франции. И я начинаю сомневаться, что после этого эксперимента Франция сможет остаться страной свободы и независимости.

Бальзак в «Le Députe d’Arcis»[697] замечательно сказал: «Во Франции, в такой умной стране, упрощать — значит разрушать». Не желая упрощать, сегодняшняя Франция уничтожается законом. Жертвами становятся все, вся страна. Чем больше законов, тем больше возможностей их обойти, чем больше идиотских законов, тем больше НЕОБХОДИМОСТЬ их нарушать. В нынешней Франции существует необходимость нарушать закон, что может служить лучшим примером абсурдности тоталитаризма, национализации всей жизни, всего. Если мы сегодня еще живы, то только потому, что до сих пор нам удавалось безнаказанно нарушать действующие законы и указы. Доходит до полного абсурда, до парадоксов, до сюрреализма, когда сам законодательный орган должен нарушать изданные им самим законы, чтобы жизнь вообще могла продолжаться. Планирование экономики рекомендовано в форме всеобщего надзора. Когда оно заходит слишком далеко, то становится бессмысленным. Например, в последнее время в кожевенной промышленности нехватка кожи. А шкур, полученных от законного убоя, явно недостаточно. В то же время убийство лошади, коровы или теленка без уведомления строго карается. Для того чтобы предотвратить дефицит, издается закон о приеме всех видов шкур и о том, что поставщик не обязан объяснять, где он их взял. С одной стороны, незаконный убой карается, с другой стороны, поскольку речь идет о коже, шкуры принимаются, несмотря на то что они с незаконного убоя, а штрафы не применяются. Французская администрация идет еще дальше: в одной деревне под Парижем крестьянин был осужден за то, что спрятал шкуру с незаконного убоя. Совершенно как у Зощенко или Аверченко. Это один из сотен примеров. Самое интересное, что после всех перипетий кожевенная промышленность встала на ноги. Получается, что если Франция еще ест мясо, то только благодаря незаконному убою. Если у меня достаточно хлеба, то потому, что я покупаю поддельные карточки на хлеб, которые мой пекарь принимает с улыбкой и словами «прекрасно подделано», и если вся Европа еще как-то дышит, то только потому, что в соответствии с законом каждый ее житель должен уже давно сидеть в тюрьме. Любая тотальность в конце концов приводит к чудовищной абстракции, к психиатрической больнице, где никто не осмелится подвергнуть сомнению теорию, хотя практика свидетельствовала об обратном. Зачем столько законов? Потому что нет законодателя. Не только во Франции, но и во всем мире.

Сикорский в обращении к польским летчикам, возвращающимся с бомбежки Эссена, в частности, сказал: «Пусть те, кто критикует, помнят о том, что в момент победы Англии и Соединенным Штатам тоже будет что сказать». Услышав это, я невольно выругался: «Г…, господин генерал, разрешите доложить, что это г..». Интересно. Остается только пожелать, чтобы генерал оказался прав и чтобы этих «что сказать» было как можно больше. Значит, в Лондоне все-таки критикуют, и есть люди, опасающиеся того, что Англии и Америке нечего будет сказать. Правильно делают, что опасаются.

##### 8.3.1943

Идеальное двухголосие с разницей в сто пятьдесят лет. Поль Валери писал в «Румбах» (1926): «Не ценю и не могу ценить других писателей, кроме тех, кто умеет выразить то, что мне показалось бы трудным для выражения, а передо мной встал бы вопрос его выражения или от меня этого потребовали бы. Это единственный случай, когда я могу измерить ценность в абсолютных единицах, то есть в моих собственных».

Я измерил этими единицами то, что говорит о Франции де Местр в XVIII веке, и то, что говорит о ней Кайзерлинг сегодня. Оба голоса проникают в самую суть вещей, они дополняют друг друга, образуя две стороны одной медали. Де Местр пишет: «Среди народов, сыгравших роль в современной истории, ни один не может быть более достойным философской оценки, чем народ французский. Ни один народ не имел более конкретной миссии и более очевидных императивов, что роль эту сыграть. Франции, той, которая существовала до революции (никто не знает судьбу, которая ожидает его в будущем), было предназначено судьбой оказывать огромное влияние на все части Европы в той же мере, в какой Европа оказывает свое влияние на другие части света.

Я сомневаюсь, что природа одарила подобным образом другие народы. Франция расположена в центре Европы и может так же легко вступить в союз со всеми соседними государствами, как и разрушить их коалицию. Расположенная между двумя морями, она привлекает торговцев всего мира, а ее военный флот может беспрепятственно достигать и наносить удары повсюду невероятно легко и просто. Нет другой страны, столь хорошо защищенной природой и искусством. Океан, Средиземное море, Альпы, Пиренеи и Рейн. Какие границы! И за этими окопами вы увидите тройной ряд крепостей, возведенных и восстановленных гением Вобана{19}, чей печальный призрак оплакивает работу Национального конвента. Найдите на планете государство, чьи отдельные части были бы теснее связаны и образовали бы настолько впечатляющее целое. У Франции есть и масса, и мощь. Ни одна политическая структура в Европе не является такой многочисленной, компактной, трудной для разрушения, к тому же она в состоянии нанести сильнейший удар. Ее население огромно, а сколько разнообразной продукции она производит. Ее богатство не зависит ни от моды, ни от мнения. Ее вина, оливки, деревья, соли, конопля и так далее делают из Франции страну, независимую от других народов, которые тем не менее вынуждены платить ей дань. И как будто недостаточно было природных богатств, Франция получила скипетр моды, чтобы в равной степени господствовать над потребностями и фантазиями и чтобы власть ее была абсолютной.

Прекрасные реки пересекают это обширное королевство и объединяются во множество маленьких и судоходных рек, будто созданных рукой инженера, несущих свои воды во всех направлениях и разветвляющихся до бесконечности. Екатерина Медичи ничуть не преувеличивала, говоря, что Франция имела столько же судоходных рек, сколько остальная Европа.

Народ этот мог бы быть опасен для окружающих, если бы он был агрессивным. Но это не его миссия. Непобедимый в родных пенатах, как только он применяет оружие против других народов, удивляешься, когда видишь, как его войско, жертва собственных побед и пороков национального характера, растворяется и исчезает на глазах, как дым.

Француз не годится для того, чтобы поддерживать свои завоевания: собственный характер вырывает их из рук. Поэтому „Друг народа“{20} довольно четко подметил, что „воины, которым удалось изгнать французов из завоеванной страны, могут занять место в храме памяти рядом с капитолийскими гусями“.

Но если французы не могут господствовать над другими народами силой оружия, то они осуществляли другой, более благородный вид господства — власть мнения. С того момента, как этот народ объединился в единое целое, он привлек к себе внимание всего мира и поразил замечательным характером, которому всегда завидовали. Карл Великий был Сезострисом{21} Средневековья. Его паладины произвели настолько сильное впечатление на воображение людей, что стали предметами особой мифологии. А Роланды и Амадеи стали для наших отцов тем, чем Тесей и Геракл были для древних греков.

Чтобы править там, где ей довелось, Франция была наделена господствующим языком, скрытые свойства которого все еще остаются загадкой, несмотря на все, что было сказано на эту тему. Тот, кто отрицает превосходство французского языка, высказывает в своих суждениях не что иное, как следствие без причины. И, правда, что тут говорить, когда все очевидно. Еще до того, как этот язык прославился шедеврами всех жанров, Европа чувствовала его превосходство, любила его и считала честью говорить на нем. Сегодня его господство, ставшее роковым, более чем неоспоримо: тысячи раз говорилось, что французский язык трудный и негибкий, — и сказано верно. Но если кто-то осмелится его критиковать, он совершит большую ошибку: подобно стали, самому прочному из металлов, но обладающему бесподобным блеском, когда мастерству удается подчинить его себе, французский язык, когда его обрабатывают и осваивают настоящие мастера, приобретает в их руках самые прочные и самые блестящие формы. То, что называется искусством слова, является выдающимся талантом французов, а ведь именно искусство слова властвует над людьми. Кто-то сказал, что мысль никогда не принадлежит миру до того, пока гениальный писатель не овладеет ей и не выскажет ее идеальным образом. Прекрасно сказано, и здесь как раз источник французского влияния: хорошие писатели этой нации выражаются лучше, чем писатели других народов, и распространяют свои мысли по всей Европе быстрее, чем писатели любой другой страны ознакомят со своими мыслями собственную провинцию. Это талант, это особенное свойство, этот чрезвычайный дар сделал французов распределителями славы. Любовь к себе, более искусная и сильная, чем национальная гордость, открыла эту истину известным людям со всего мира, которые стремились получить одобрение французов, потому что они не могли не признавать того факта, что были обречены оставаться местной знаменитостью до того момента, пока Париж не соизволит их похвалить. Не знаю, было ли отмечено, что английская литература обязана всей своей славой французам и что она была неизвестна остальной Европе до тех пор, пока Франция не пристрастилась к литературным произведениям своей соперницы. Трон этого языка расположен между Севером и Югом; французский язык без особого труда произносится другими народами и становится для них обыденным и незаменимым переводчиком при обмене мыслями.

Помимо языка-„посредника“ природа дала французам еще одно аналогичное преимущество, а именно универсальный вкус. У иностранных писателей, несомненно, найдутся фрагменты, равные французским и даже превосходящие самые лучшие французские. Однако поражают не фрагменты, а целые произведения. Французские писатели могли легко создавать фрагменты такого типа, но если они встречаются у них реже, то потому, что они поддаются вдохновению с определенной долей сдержанности, которая позволяет воспарить, но не испариться: в этом секрет вкуса. Ибо то, что не достигает возвышенного, может быть прекрасным, а то, что превосходит его, безусловно, глупо. Искусство говорить то, что нужно и когда нужно, принадлежит исключительно французам. Метод и порядок — их отличительные качества, и эти люди, такие легкомысленные, такие страстные, такие амбициозные, мудрее всего с пером в руке. В них нет ничего жесткого и ничего экстремального, ничего непонятного и ничего неуместного. Всегда утонченные и красноречивые, когда это необходимо, самый превосходный фрагмент не найдет у них одобрения, если будет банальным, и даже самая глубокая мысль не сможет компенсировать отсутствие стиля. Он плохо пишет — вот непростительная ошибка, смертный упрек философу, поэту или писателю. Иногда подобная чувствительность французов осуждалась, но это еще одна ошибка: эта чувствительность должна была стать частью характера нации, призванной воздействовать на мнение своим письменным языком.

Во всех видах красноречия французы не имеют себе равных. Красноречие адвокатов лежит в основе многих громких дел, которых нет больше нигде. В таких религиозных странах, как Италия и Испания, с такими звучными языками, никогда не могли появиться проповеди, которые Европа захотела бы читать. Дэвид Юм, которого нельзя заподозрить в предвзятости, говорил как-то, что ему стыдно признаться, но французский адвокат, участвующий в процессе по возврату лошади, более красноречив, чем ораторы Великобритании, обсуждающие важные вопросы нации в палате общин. Неоценимый талант, о котором я говорю, является уникальной чертой французов, которая не покидает их даже в тех случаях и там, где она покидает других. У самых сухих наук нет шипов, которые французы не могли бы срезать: физика, история, астрономия, метафизика, политика — всё они объяснили, всё украсили и сделали доступным здравому смыслу: может, в Европе и не знали бы ничего, если бы им не объяснили французы. Красноречие, применимое к самым серьезным предметам, и искусство объяснять — два великих таланта французов. Толпы людей, постоянно оттесняемые от храма знаний сложным стилем и неперевариваемостью научных работ, созданных другими народами, не могут устоять перед прелестями французского стиля и метода. Как только чужой гений принесет в мир что-то интересное, тут же французское искусство хватается за это открытие, мнет его на все лады, заставляет принять форму, которая изумляет, наполняет гордостью и отправляет обратно в мир на крыльях универсального языка. Такие книги ищут зародыши таланта, разбросанные по всему земному шару, согревают их, оплодотворяют и доводят до зрелости. Они мало чему учат истинных ученых: но, что более ценно, они их рождают.

Опыт всех времен не оставляет никаких сомнений в преимуществе Франции над мнениями и суждениями. Но сегодня это влияние настолько ощутимо, и Европа так дорого за него платит, что нечего даже спорить на эту тему. Просто невероятно, что самые посредственные люди, если брать их по одному и из которых самому способному соответствуют тысячи способных по всему миру, что люди без образования и без опыта, вследствие низкого происхождения не посвященные в тайны мира сего, внезапно объединенные и усиленные контактом, как пластины магнита, которые черпают всю свою силу из соединения, что эти люди за пять лет сумели потрясти все народы Европы самым ужасным образом?

Можно сказать, что эти люди обязаны своим успехом только природе догм, которые они проповедуют и которые, к нашему сожалению, слишком соблазнительны для человеческого сердца. Но разве до Великой французской революции в мире не было восстаний и свержения престолов? В процессе революции, стоившей Карлу I головы, обнаружились те же системы, те же эксцессы и то же безумие. Демократические памфлеты, появившиеся в ту же эпоху, наверное, не поместились бы в Вестминстерском зале, но „круглоголовые“{22} и „уравнители“{23} тех времен не имели такого влияния, как якобинцы. И другие народы, спокойно наблюдавшие за лондонской трагедией, не могли принять яд фанатизма, потрясшего тогда Англию. Сегодня Европа потрясена, потому что те же системы проповедуют французы, а когда что-то произносится по-французски, Европа слушает и понимает».

Так писал де Местр в своих «Fragments sur la France»{24}. Хвалебная песня о Франции, о великой и прекрасной Франции. Прошло сто пятьдесят лет. Какая Франция сейчас? Кайзерлинг в предисловии к книге «От страдания к изобилию»{25} посвящает ей целый абзац и пишет, между прочим, так:

«А теперь рассмотрим особую проблему Франции. Француз более чем любой другой европеец сегодня сохранил глубоко в подсознании христианскую ментальность, в основе которой лежит фундаментальный дуализм между Богом и Природой, или, выражая это в двух понятиях, являющихся показателями двух предыдущих — Дух-Тело, с акцентом на Духе. Средневековье, жизнеспособность которого никакие проблемы не могли подорвать, сумело создать на этой основе богатый жизненный синтез. Он представлял собой в то время своего рода баланс. Ренессанс, казалось, реабилитировал природу, и действительно, открытие природы, которой до сих пор не уделяли должного внимания, относится к этому моменту. Но на самом деле Дух открыл в Природе лишь новый и увлекательный „предмет“ таким образом, что в результате только он сам извлек выгоду из этого направления, быстрые и соблазнительные результаты которого польстили ему иллюзией всемогущества. Во Франции роман Рабле о Пантагрюэле, эталон воспитания и даже формирования нового человека, стал первой книгой, позволяющей обнаружить этот новый и опасный курс, выбранный спиритуализацией. И хотя тип идеального человека, образец которого представляет нам Рабле, отличается крепостью и здоровьем, все же характерной чертой Пантагрюэля является вовсе не интенсивная духовная жизнь, а гораздо более узкое понятие: желание „знать“, много „знать“, и количество здесь важнее качества. Ренессанс в Западной Европе на самом деле подчеркнул традиционный дуализм Дух-Тело и, прежде всего, его скрытый дисбаланс. По мере того как духовные ценности представлялись пропорционально очевидному с тех пор ослаблению жизненной силы у менее крепких людей, дисбаланс в пользу Духа становился все более очевидным. Причиной тому служит факт, что все больше разум или даже сам интеллект представлял собой для сознания совокупность духа.

Эта рационализация и интеллектуализация были особенно очевидны во Франции. Во-первых, нарушение католической традиции было здесь меньше, чем в странах, где царил протестантизм. Во-вторых, потому, что рационализация эта, казалось, была на пике: полный расцвет культуры эпохи Людовика XIV, культуры, возникшей, судя по всему, из пластов более глубоких, чем интеллект, и порожденной более скрытыми инстинктами. Выраженная официально и программно (Декарт, Боссюэ, Буало), эта культура, цветок, выросший на совершенно особой почве, запах особой эмоциональной почвы, выражение лишь малой части страны и нации, стала теперь все больше стремиться к всеобщности. Разумеется, не без протестов. Мольер, например, выражал решительное сопротивление со стороны буржуазии, выступающей против новой культуры. Подобное противостояние доказывает, что эта культура была лишь сублимированным выражением, представляющим собой максимально выступающее „острие“ нации, несмотря на то, что содержала в себе, вопреки официальным претензиям, глубокие духовные ценности. Как бы то ни было, она взяла верх над этим сопротивлением, и жизнь Людовика XIV означает символическое шествие культуры, в которой он оставил свой след: однако мы видим дистанцию между молодым королем в расцвете сил (1660–1670), веселым, прекрасным, пылким (хотя, возможно, и менее чувственным, чем Генрих IV), восторженно „земным“, — и старым мужем мадам де Ментенон.

Это общее направление французской мысли и культуры лишь приблизительно соответствовало типу французов, сформировавшемуся за долгую, по большей части непрерывную историю. Как я пытался показать в главе о Франции в „Анализе спектральной Европы“, француз — это человек, чьи фундаментальные и принципиальные качества не рациональны и интеллектуальны, а эмоциональны, чувственны и, следовательно, наделены моралью, поскольку то, что называется „моралью“, не имеет ничего общего с интеллигенцией и разумом. Все глубокие корни французской души носят иррациональный характер. Так что француз В ГЛУБИНЕ души, вопреки всему, что он может об этом думать, не самый рациональный, а наиболее иррациональный из всех европейцев. Иначе почему, будучи таким умным и утонченным, он так мало понимает из того, что происходит вокруг, почему он больше, чем любой другой европеец, цепляется за свои предрассудки, почему застыл в идеологической и словесной политике, сохраненной как окаменелость из прошлой эпохи, в репертуаре стилизованных жестов, которые для немца делают даже мистера Блюма то Робеспьером, то Ришелье, — как все это было бы возможно, если бы в нем не преобладали иррациональные силы? Тем не менее нельзя сказать, что французский рационализм и интеллектуализм полностью поверхностны: правда в том, что этот рационализм ТАКЖЕ является одним из выражений фундаментального иррационализма французского типа. По трем причинам. Во-первых, из-за страсти французов к идеям: тот факт, что эта страсть привязывается к идеям, никоим образом не делает ее интеллектуальной; она остается чисто эмоциональным явлением, и, более того, когда дело касается увлечения (по-французски тоже „passion“, здесь в смысле увлечения, как, например, коллекционирование почтовых марок), идеи быстро становятся только словами. Во-вторых, в процессе исторического развития выяснилось, что всемирный успех французских идей со времен Декарта и философов XVIII века, похоже, стал одной из причин французского величия и был бесспорным, если речь идет о престиже Франции. Патриотизм побуждает французов почитать их. И наконец, не будем забывать, что во Франции, более чем где-либо, споры из-за идей являются спорами между людьми или группами: достаточно прочитать исследования Андре Зигфрида, Тибоде или Даниэля Галеви, чтобы понять, почему в избирательных беспорядках общие вопросы являются, по существу, личными, о чем, к сожалению, не слишком хорошо известно.

Нельзя не заметить, в какой степени научная и позитивистская официальная Франция 1880–1890 годов и в целом светский университет старались поддерживать „количество“ мумифицированных идей, ставших сакраментальными. И по сей день Сорбонна справедливо считается флагманом науки. Именно она поддерживает и сохраняет официальную доктрину. Провозглашая лозунг современной мысли, девиза, торговой марки, которую можно распознать в каждом публичном выступлении, даже если оно было выражением самой эгоистичной политики, она стремится „сохранить Дух и защитить его от мутных сил инстинкта“.

В той точке, к которой мы сейчас подошли, мои размышления о Франции вписываются в общую задачу, которую мы пытаемся определить и решить в этом введении. Франция гораздо менее американизирована, гораздо менее механизирована, одним словом, гораздо менее „термитизирована“ или „онасекомлена“ (от насекомых), чем германские народы. Но из-за того, что жизнь ее и по сей день в значительной степени опирается на принципы, сформулированные в XVII веке и морально устаревшие, она, не решив проблему преемственности, оказалась неспособной двигаться вперед в направлении более достойного человеческого синтеза. Вопрос „Тело — Дух“ или „Земля — Дух“ в том виде, как он ставится официальной Францией, больше не является актуальным для авангарда человечества. Между тем не только официальная Франция, но и почти все представители интеллектуальной и литературной Франции продолжают его ставить. Если мир американцев и их европейских соперников задыхается в корсете внешней механизации, то мир французов может задохнуться в корсете устоявшихся интеллектуальных предрассудков. Возьмем один пример: просто невероятное количество французских интеллектуалов принимают сегодня (это написано в 1937 году — то, что происходит сегодня, в 1943 году, под влиянием побед русских на фронте и англо-американской пропаганды России, просто невероятно) сторону Советской России, мнимого защитника демократии, республиканского духа и даже свободы и мира во всем мире, которому следует помочь во имя прогресса в его борьбе против реакции. Так вот, если у кого-то есть голова на плечах, тот мог заметить, нет, он должен был видеть с 1918 года или, по крайней мере, с сегодняшнего дня уже свершившийся исторический факт: нынешний российский „строй“ не представляет собой абсолютно ничего, что указывало бы на лучшее будущее в человеческом смысле. Советизм первоначально означал возвращение к духовному состоянию, характерному для России XV века, слегка модернизированному заимствованием из идеологии XIX века, который в дальнейшем все больше становился строем азиатского деспотизма, более кровавым, более угнетающим, более антилиберальным, чем строй Тамерлана. И тем не менее французские мыслители упорно игнорируют очевидные факты и продолжают верить в возможности развития их идеала, в то время как ни одна реальная предпосылка на это не указывает. И если Андре Жид после своего возвращения из Советского Союза признался в своем разочаровании, он настаивает на том, что развитие, которое он оплакивает, связано с жизненно важным принципом советизма. Мне понятно, что речь идет не только об устаревшем и застывшем в определенных жестких суевериях рационализме, который, например, где-то создал такую же неспособность видеть и понимать то, что не согласуется с этими предрассудками, созданными чрезмерной механизацией критики (Германия). Я хорошо знаю, что это также вызвано искренним идеализмом левых сил, слепой верой, черпающей вдохновение в тертуллианском credo quia absurdum, а также подлинной революционной страстью, которая в результате психической наследственности, то есть консерватизма, не может смотреть даже в самое отдаленное будущее иначе чем основываясь на лозунгах, унаследованных от Революции. Но это вовсе не мешает результатам эмоциональной французской иррациональности в своеобразной форме сходиться с результатами интеллектуальной и моралистической механизации американцев. Признаюсь, что при обсуждении подобных вещей с умными французами у меня часто создавалось впечатление, что я разговариваю с человеческими термитами: невероятно умными существами с древними традициями, не только достойными поклонения, но просто-таки несравненными; существами сложными, которые, однако, потеряли ощущение света еще в каменном веке. Известно, что термит живет, полностью спрятавшись от солнца, и что самый слабый луч убивает его на месте.

Поскольку это так, проблема Франции, несмотря на все поверхностные различия, в сущности, идентична проблеме более механизированных народов. Просто это сформулировано по-другому. Замените термин „механизация“ термином „рационализм“ или „интеллектуализм“, и уравнение, связывающее прошлое с будущим, будет точно таким же. В определенном смысле проблема Франции — даже серьезнее, чем проблема более механизированных народов. Причина в том, что корсет ярких, но окостеневших мыслей грозит задушить дух скорее, чем корсет внешней механизации. В конечном итоге он влияет на зрение. Франции угрожает полная слепота. А кроме того, всякое неверное направление искажает человека, унижает его и препятствует развитию. Богатое эмоциональное сокровище расы находится под угрозой погребения. Именно повышенная эмоциональность, а не интеллект до сих пор составляли величие французской расы».

Отлично. Для человека, знакомого с Францией, для которого проблема Франции возникает на каждом шагу, кто наблюдал за Францией с утра до ночи в течение четырех лет, как пытался это сделать я, эти два фрагмента дают потрясающую картину и дополняют все, что я написал на эту тему.

Анализ этих двух фрагментов, подтвержденный собственными наблюдениями, затененный и подкрашенный там, где де Местр и Кайзерлинг прибегают к интеллектуальной стенографии, может передать полную картину и исчерпать тему на несколько месяцев. Жизнь каждого народа, каждого человека — это неизвестный фильм, и нельзя сказать, чем он закончится. Но его можно на мгновение остановить, его можно отмотать назад и определить, чего он стоит и какие перспективы перед ним вырисовываются. Фильм о Франции — захватывающий и провокационный.

Первые четыре абзаца в отрывке из де Местра звучат как фанфары. Фанфары, под звуки которых воспитывалась вся Европа и — Франция. Фанфары громкие, мощные, которые оглушали весь мир на протяжении многих веков и которые так оглушили французов, что те до сих пор слышат их в их первоначальной силе, тогда как до нас доносится только эхо. И в этом вся опасность. Эхо — иллюзия, которую легко принять за живой голос. И тогда все дальнейшее направление мысли становится неправильным и тогда можно заблудиться или, что еще хуже, вернуться к отправной точке, то есть ни к чему не прийти. А также принять эхо за фанфары.

Де Местр трубит, но осторожно, и его небольшое примечание в скобках, что никто не знает судьбы, которая ожидает Францию в будущем, после революции, в данном случае является выражением предосторожности, совершенно не согласующейся с «France éternelle». Если француз и соблюдает умеренность во всем, то в отношении Франции в целом (не в деталях) он настолько ослеплен, что это граничит с мистицизмом. С тем же мистицизмом, который привел Жанну д’Арк к отождествлению Франции с Богом. Поэтому очень вероятно, что каждый француз, когда речь идет о Франции, становится упрямым, как Орлеанская дева, и если Зибург{26} в книге под названием «Dieu, est-il Français?»[698] начинает цепь своих наблюдений с Жанны д’Арк, то он прав.

Де Местр, как, впрочем, и все французы, во вступлении сразу совершает ошибку, игнорируя одну принципиальную вещь. Описывая преимущества, с которыми Франция вошла в историю, он рассматривает их не иначе как миссию. Приверженность французскому мессианизму означает, что он относится к Франции как к посланнице Бога. Или Природы. Он не видит, что Франции просто повезло, а нам, к примеру, нет. Короче говоря, в основе каждого французского рассуждения есть уверенность в том, что, поскольку Франция такая, какая есть, сама судьба, наделив ее всем, вверила ей роль пастыря человечества. Это и ничто иное в значительной степени является источником того, что каждый иностранец готов назвать «узостью». Французская «узость», неспособность выйти за рамки определенных границ, всегда французских, возникает сознательно или бессознательно из непоколебимой веры в собственную «миссию», которая всегда и везде поддерживается французскими писателями, мыслителями или политиками.

Эта убежденность в миссии, в монополии миссии, приводит не только к узости, но и к полной беспечности, безразличию ко всему, что не несет в себе французский элемент. Любой, кто вступает в тесный контакт с французами, должен заметить, что он считался культурным человеком до тех пор, пока преклонялся перед всем французским. С того момента, когда он осмелился возразить, его, конечно, слушали, но с высокомерной улыбкой (хотя бы внутренней), с которой слушают варвара. Эта убежденность в миссии, которую так красноречиво развивает и подкрепляет доказательствами де Местр и которая кроется в душе самого непросвещенного француза, сводит суждения Франции о других к двум обезоруживающим в своей простоте выводам: либо ты признаешь мою миссию безоговорочно, и тогда из тебя выйдет человек, либо у тебя есть возражения, тогда ты — варвар.

Лучшим доказательством того, насколько Франция уверена в своей правоте, насколько она верит в свою миссию, является, возможно, ее великодушие в отношении своих идей. Франция не хочет никому навязывать свои мысли, никому не пытается внушить их любой ценой. Она их предлагает и тем оказывает честь. Принимающий всегда должен чувствовать себя слегка недостойным этого дара, опустить глаза и почтительно прошептать: «Франция, я недостоин, чтобы ты вошла в мое сердце, но скажи только слово…» А когда кто-то не хочет принять его и начинает спорить, Франция оскорбляется и молча отворачивается. Франция признает только две категории людей: новообращенных или варваров. В этом смысле она поразительно похожа на Древнюю Грецию.

Можно привести бесчисленное количество примеров. Если до войны получить французское гражданство было сравнительно легко, то не только из-за падения рождаемости и желания восполнить дефицит за счет поглощения свежей крови. Это можно было бы назвать «радостью конверсии». И без особого преувеличения можно также сказать, что во Франции один «обращенный» польский еврей, кричащий при любой возможности Vive la France!, вызывает во всем окружении больше признания и уважения, чем вся свора англичан и американцев, которая тратит миллионы франков, но пренебрежительно и скептически относится к la France éternelle… Стоит поговорить со здешними польскими эмигрантами, чтобы узнать, сколько унижений, преследований и страданий прошли те, кто не хотел натурализовать своих детей. Франция поглотит и примет всех, кто принимает ее, на других она сердится, оскорбляет их и относится к ним как к варварам.

Нет в этом безжалостной жесткости немцев, провоцирующей конфликты, нет никакого «Drang»[699]. Француз — как улитка. Пораженный в самое чувствительное место своего мессианского конуса, он прячет его, сжимается и закрывается в ракушке d’une indifférence aimable[700]. Но при первом звуке Vive la France!, выкрикиваемом кем угодно, он готов выпрыгнуть не только из раковины, но из собственной шкуры. Это, возможно, единственное обстоятельство, при котором француз на некоторое время оставляет материализм.

Без понимания комплекса мессии, возможно единственного, но глубоко укоренившегося, без понимания, что подлинность и исключительный характер этого мессианизма составляют настолько абсолютную истину, что Франция не проявляет в нем никакой агрессивности (кто совершенно уверен в себе, тот перестает быть агрессивным, он или слушает, или не слышит), Францию вообще невозможно понять. Настоящая трагедия начнется, когда Франция останется единственной, кто еще верит в свое предназначение. И это уже начинается.

Все дальнейшие фанфары де Местра на самом деле являются вариациями на одну и ту же тему, с мессианским лейтмотивом во всех духовных сферах. Все, о чем говорит де Местр, было когда-то живым звуком, было правдой, но сегодня это уже не так. Отсюда все глубже умственная пропасть, которая разделяет нас с Францией. Потому что Франция все еще утверждает, что это живой звук, в то время как для нас он все отчетливее звучит как эхо. А поскольку мы уже привыкли к тому, что Франция играла до сих пор не только громче, но и лучше, и у нас в крови осталось столько воспоминаний о молитве за мать, и с этой молитвой нам было хорошо, поэтому мы хотели бы и дальше иметь возможность ее повторять. Увы, мы не можем, сожалеем — и нам обидно.

Де Местр говорит о языке, о его превосходстве. Правильно. Но и здесь он забывает упомянуть, что и в этом Франции везло, и если она была лидером во многих областях и на протяжении стольких веков во всей Европе и даже в мире, то это потому, что она была ПЕРВОЙ. Как Греция в свое время. Об этом нельзя забывать, но, к сожалению, почти всегда забывают. Когда Евро-па вышла из так называемых сумерек Средневековья, Франция стала первым национальном организмом, наиболее сплоченным и однородным, сохранившим духовную связь с Римом, и вошла в современную историю с огромным гандикапом. Франция уже давно стартовала в забеге культуры и цивилизации, когда другие только собирались на стартовой линии. Франция уже писала, а другие еще не умели хорошо говорить. Когда Франция начала думать, другие бездумно долдонили молитвы. Когда другие научились думать, Франция уже могла выразить все, чего те не умели. Все верно, но не потому, что мы чуть не поссорились, что в это вмешались сверхъестественные силы, а потому что Франция была первой и долго бежала впереди. Сегодня другие догоняют ее, даже опережают, но она этого не замечает и не хочет замечать, несомненно, к скрытому отчаянию очень многих.

Все качества французского языка и вытекающие из них преимущества, все достоинства французских писателей, выделенные де Местром, верны и оправданны, но только в определенных измерениях. Они верны и оправданны по отношению к уму и духу XVIII века, на которые все еще в значительной степени полагаются люди сегодня (по сей день нет недостатка в людях, которые клянутся этим старым легковесным Вольтером), но их явно недостаточно. Французский язык идеален, когда речь идет о материализации духа. Вся его слава и слава французских писателей основана прежде всего на том, чтобы сделать осязаемым то, что другим казалось неуловимым. Де Местр сказал, что мысль никогда не принадлежит миру, пока гениальный писатель не ухватится за нее и не облечет в правильное выражение, и это лучшее определение материализации духа, которую французы смогли культивировать без конкуренции. Ясность и осязаемость мысли, хотя она всегда идеальна и всегда должна оставаться идеалом, влечет за собой большую опасность — опасность упрощения и ограничения всего с помощью точности описания. Де Местр с гордостью утверждает, что в каждом слове, написанном французами, «ценность мысли не искупает недостатка стиля». В этой фразе содержится всё, и с ней тесно связан ряд других симптомов, казалось бы далеких и напрямую не связанных с таким фундаментальным для французов понятием, как «граница» (limite) и постоянство (constance). Вместе с емким и фундаментальным пониманием «миссии», эти два других понятия образуют следующее «Единство» с характером каждого француза. Вся французская литература, то есть значительная часть французской мысли, является лучшим тому примером.

Ясность, точность, избегание крайностей, такт, равновесие, образец для других, высокое качество наряду с количеством и, наконец, то, о чем говорит де Местр и что аббат Трубле лучше всего определил, говоря о Вольтере, что это «совершенство посредственности». Суммируя все эти свойства, добавляя к ним границы и постоянство, мы получим общий итог, un grand total — РАВНОВЕСИЕ. Франция — может быть, единственная в современном мире страна, достигшая равновесия и сумевшая его сохранить, несмотря на все атаки извне. Черт возьми, Франция даже сейчас, в полной оккупации, сохраняет равновесие. Вся ее литература и мысль, ее концепция человека как такового, наконец, вся ее культура вытекают из равновесия. Другие, находясь в непрерывных поисках его, по факту приняли это равновесие за образец. Пока каждый из народов искал его по-французски, исчезли диссонансы. Но когда они начали искать его по-своему, что, возможно, более понятно и естественно, возникли конфликты.

Вся французская литература (в том числе маркиз де Сад) является выражением равновесия, достигнутого равновесия и все больше достигаемого за счет идей, но зато равновесия просто потрясающего. Сам язык во многом является фактором этого равновесия, потому что язык имеет огромное влияние на формирование характера и мышления любого народа. Французский язык, давно «усовершенствованный» и закрепившийся, подобно латыни, из которой он произошел, достиг своего апогея в XVIII веке и остановился. Остановившись, он установил границы мысли, за которые она не могла выйти, кроме как за счет уступок, пагубных для самого языка. Это он определил понятия «границ» и «постоянства», неразделимые с французской природой. И в этом Франция была первой. Являясь гомогенным языком, сформировавшимся раньше, чем все остальные языки современного мира, французский стал тем, чем была латынь для Средневековья. Но что когда-то было идеальным, идеально не всегда. Тем не менее Франция верит в это.

Франция первая открыла человека и первая определила его место во времени и пространстве. Именно это имеет в виду де Местр в конце своего фрагмента, говоря о революции и ее успехе. И на этой концепции человека Франция остановилась. Она решила, что и здесь вершина достигнута, что человек не меняется. Бернар Грассе{27} в письме к Зибургу, реагируя на его книгу о Франции, цитирует отрывок из Пеги{28}, который может служить лучшим примером французских «границ» и «постоянства» в отношении человека: «Человечество шагнет дальше первых воздушных шаров, как было и с первыми локомотивами. После телефотографии оно все время будет изобретать „графии“, „скопии“ и „фонии“, которые будут не менее „теле“, чем другие, и путешествие вокруг света станет плевым делом. Но земля так и останется землей, временным пристанищем. Человек попадет внутрь ее, просверлит ее насквозь, как я просверливаю глиняный шарик. Однако это всегда будет земля-материя. И ни один человек или какое-либо другое человечество, в определенном положительном смысле, никогда не заявляли разумно, что превзошли Платона. Я пойду еще дальше. Добавлю, что настоящий культурный человек не может себе представить, что значило бы утверждение другого человека, что он превзошел Платона».

Вот лучшее доказательство «постоянства». Каждый француз, не осознавая этого, думает, что определенный уровень человеческих знаний и его благосостояния не может быть превышен, и этот уровень был достигнут в тот самый момент, когда человек начал думать. Человек не меняется — меняются только способы и формы. Вот источник французского равновесия, поддерживаемый языком и мыслью, вот источник терпимости, снисходительной улыбки, появляющейся при попытке преодолеть это равновесие. L’homme ne peut se dépasser[701]. Это утверждение подводит итог вышесказанному.

Все это было верно в определенном времени и пространстве, все было идеально, но не остается идеальным. А Франция в это верит. Франция верит в «постоянство», верит в «границу», в свои границы, которые были границами для других, поскольку она первая их установила. Пока весь мир был так или иначе французский, Франция являлась истиной, потому что, бесспорно, она смогла в свое время лучше всех синтезировать равновесие во всех сферах. Когда де Местр писал «Fragments sur la France», все это было верно, потому что Франция действительно бежала впереди во всех областях. Важно подчеркнуть это «во всем», потому что, говоря сегодня о Франции, люди склонны разделять материальные и нематериальные факторы, забывая некоторые вещи и слепо ссорясь.

Одно из основных обвинений, предъявляемых сегодня Франции, заключается в том, что она не впряглась вместе с другими в телегу прогресса, а держалась особняком. Однако сегодня мы знаем, что то, что еще десять лет назад считалось «прогрессом», изменило свое значение. Каждый культурный человек уже, наверное, понял, что машина, по своей сути, не является прогрессом. Франция инстинктивно понимала это давно, не осознавая, однако, что даже этот «прогресс» вызывает изменения и должен заставить человека измениться, что человек не может не меняться. Франция защищала себя от «прогресса» в кавычках и от прогресса без кавычек, и отсюда ее очарование. Но, защищая себя от чисто внешнего прогресса, она защищала себя и от прогресса мысли. Это может показаться парадоксальным, если не понять, что эта «свободная мысль», этот идеал человека, все, что дала нам мысль XVIII и XIX веков и что Франция так великолепно материализовала (на словах) и сделала удобоваримым, — все это еще вчера было истиной, а сегодня это лишь малая ее часть.

Когда Франция и ее культура были на пике своего развития? Когда она опережала всех в прогрессе не только духовном, но и в МАТЕРИАЛЬНОМ. Ее успех и величие — это период, когда она, задавая тон в интеллектуальном прогрессе, смогла осуществить прогресс внешний, технический, создавая между ними культуру, то есть равновесие. Ее собственный успех, один из самых блестящих в истории (наряду с Грецией), внушил ей уверенность, что ЕЕ равновесие является величайшим, какое только человек может достичь здесь, на земле, и что бы ни случилось, идеал человека остается прежним, как и его счастье. Франции удалось быть счастливой, пусть другие делают так же, и тоже будут счастливы. Пока она действовала как единое целое — и духовно, и материально, другим удавалось быть счастливыми. Сегодня другие народы превзошли ее в материальном отношении, не достигнув собственного прогресса в духовном плане. Франция частично модернизировалась, не продвигаясь вперед в сфере идей. Непонимание растет.

Мессианство, слепая вера в неизменную природу человека, граница, постоянство — основные элементы Франции. Между тем мир движется вперед, усложняется. Ясной, но поверхностной философии XVII века недостаточно для решения проблем, с которыми сегодня сталкивается человек. Пеги говорит, что все теле-, -скопии и — графии не меняют сущности человека и что культурный человек не может представить, что значит хотеть превзойти Платона, но он ошибается. Вскоре, возможно, потребуется превзойти Христа, а не Платона, чтобы жить в каком-то равновесии. Возможно, что сегодня в определенном смысле сотни тысяч людей в каждом из бесчисленных концлагерей Европы и Азии ежедневно превосходят Христа, чтобы выжить. Еще не все сказано, что бы ни думал Лабрюйер{29}.

Сопоставление этих двух фрагментов, де Местра и Кайзерлинга, — лучшее доказательство тому. Было время, когда понятной и простой философии XVIII века хватало там, когда французская концепция человека полностью соответствовала концепциям других, когда Франция создала современного человека по своему образу и подобию и когда ему это нравилось. Но сегодня конфликт превращается в дискуссию между родителями и молодым поколением, в которой родители стоят на своем.

Введение Кайзерлинга в анализ Франции подтверждает то, что сразу бросается в глаза при наблюдении за французами. Француз не понимает, что такое дух. Если бы он его понимал, он не стал бы унижать его сегодня на каждом шагу. Разум нельзя унижать, потому что человеческий разум — бл… от рождения, он всегда может дать всё и всем, и прежде всего главному клиенту, то есть мне. Разум дает сейчас Франции все, чего она желает. В процессе Возрождения, открывая природу и человека, Франция отняла у человека самую легкую для понимания часть — разум. Она приравняла развитие человека к развитию разума. Французский esprit, то есть дух, содержит в себе гораздо больше элементов разума, чем где-либо еще. И это линия ее развития, линия ее равновесия. Французское равновесие, которое представляет собой не столько равновесие духа, сколько равновесие разума, создало тип человека, в котором разум убил дух, или, выражаясь по-другому, тип человека, в котором разум укротил то, что остальной мир и даже англосаксы считают духом.

Таким образом, Франция и французы обладают наибольшим равновесием среди всех стран и народов. Эта рационализация, интеллектуализация всего зашли так далеко, что стали иррациональными, догматическими. Франция застряла в иррациональном рационализме, в «credo quia absurdum», вечно ерзая в очень ограниченном пространстве своего интеллектуального горизонта. Попав в автоматизм разума, в интеллектуальный фордизм{30}, ей грозит слепота. И действительно, Франция все больше перестает видеть, все больше теряет из виду целое и все меньше понимает проблемы современного человечества. Дезориентированная, она бежит в прошлое, elle refuse le présent[702].

Может ли мир жить без нее? Не думаю. Ее чувство меры, границы, постоянства и связи (согласованности) всегда будут востребованы. Но она упрямится, артачится мысленно, обижается или снисходительно улыбается. «Посмотрите на меня, — говорит она, — посмотрите на мой Париж, на мои городки и на утопающие в подстриженном ландшафте деревни. Где вы найдете то спокойствие, то „вчера“, которое вы так часто принимаете за „сегодня“? Где еще человеческое счастье, маленькое и повседневное, как хлеб, лучше реализовано? Где человек был в большей гармонии со своим окружением и самим собой, если не у меня? Где вообще человек мог быть больше человеком, чем здесь, в стране тишины и эффектных гроз?» Да, это правда. Но поддерживать это равновесие становится все труднее; рационализированное (как сотрудничество), находящееся в гармонии с человеком и миром прошлых веков, оно сегодня становится неразумным, а теперь, возможно, даже смертельным. Внешнее «вчера» Франции, все еще живое и столь очаровательное, в сфере мысли не может длиться долго. Это грозит ужасным «промахом».

Анатоль Франс в своих детских воспоминаниях, пожалуй, лучше всего описывает то, что очаровывает каждого, кому удалось раствориться в этой атмосфере и отдаться ей: «…я узнал почти те же отголоски и хлопоты Парижа, которые Буало описывал в 1660-х годах на своем чердачке во Дворце. Как и он, я слышал петушиное пение, раздирающее рассвет в самом центре города. В предместье Сен-Жермен я почувствовал запах конюшен, я увидел кварталы, сохранившие деревенский вид и очарование прошлого… Человеку свойственна любовь к прошлому. Прошлое затрагивает тончайшие струны маленького ребенка и старика… И если кто-то захочет узнать, почему человеческое воображение, свежее или потускневшее, грустное или веселое, с любопытством обращается к прошлому, он обязательно обнаружит, что прошлое — это наша единственная прогулка и единственное место, где мы можем спрятаться от наших повседневных забот и проблем, куда мы можем убежать от себя. Настоящее бесплодно и запутанно, будущее скрыто. Все богатство, вся роскошь, все очарование мира остались в прошлом…»

Франция любит прошлое, и любой, кто вместе с ней смотрит в этот тихий пруд, тоже учится любить его. Но прошлое не может быть самоцелью, не может устанавливать границы. И сегодня еще поют петухи в утренней тишине Монмартра, а в маленьких двориках в центре города кудахчут куры или прыгают кролики. И сегодня толстый и блестящий кот дремлет в витрине, величественно прохаживаясь по полицейскому участку или по префектуре, питаясь остатками порций заключенных и задержанных и распространяя вокруг тишину и спокойствие. Но это очарование распространяется не на всё. Внешнее очарование Франции дает передышку и отдых, но ее мысли становятся все более раздражающими. Как было бы хорошо, если бы Франции удалось примирить прошлое с будущим, создать эту очаровательную continuité[703], эту согласованность.

Однако Франция не хочет этого делать или больше не может. Ренан{31} написал в «L’avenir de la science»[704]: «Франция — выдающийся пример аналитического, революционного, дилетантского (profane), нерелигиозного периода человечества… Не исключено, что однажды, сыграв свою роль, Франция может стать препятствием на пути дальнейшего прогресса человечества и исчезнет, поскольку роли кардинально разные. Тот, кто анализирует, не синтезирует». Интеллектуальная пропасть между миром и Францией увеличивается со все возрастающей скоростью. Сегодня французские интеллектуалисты добровольно отдают право заниматься синтезом — России и ее коммунизму. Франция слепнет, теряет способность видеть. Чем меньше она понимает других, тем меньше понимают ее другие; они обращаются к ней за физической передышкой, как на курорте, но не находят передышки для размышлений. Потому что ее мышления, ее понятия и ее представления о человеке уже недостаточно. Все чаще мысль, дух и душа разбиваются о слепое упрямство, прославленную ясность, которая сегодня ведет к узости ума. Разум не может быть духом, потому что разум — бл…, а дух не может быть разумом, только если скурвится. Франция слепнет, опускается, но еще полна очарования и утонченности. Подобно пожилой даме, пахнущей пачулями, нарядной, остроумной вольтерьянке, она демонстрирует свое очарование, снисходительно наблюдая за безумствами молодых. Может, она права? Лично я с ней не согласен. Я знаю только, что стремление к моментальному омоложению может привести к серьезным недоразумениям. Эти недоразумения начались уже при «омолаживающем» правительстве Петена и под ярлыком Empire français. Если после войны она будет думать об этой empire так же, как раньше, то не только empire, но и она сама может прийти к концу. Нельзя омолодиться, одновременно не пытаясь понять юность. А Франция этого не хочет, Франция не хочет понимать.

Эхо и по сей день звучит громко, обманчиво и соблазнительно. Мысль имеет свойство прыгать из одной крайности в другую. Некоторое время назад я однажды написал, что Франция — это прежде всего страна оптических иллюзий. Пожалуй, я был прав. Образ, внешняя форма ловко скрывает содержание. Отсюда трудность спокойно судить. Франция по-прежнему выдерживает физический взгляд, но все хуже выдерживает интеллектуальный. Тот, кто доволен образом, кто готов «мириться» с внешними проявлениями, что в данном случае сделать легко, кто скользит по поверхности этих спокойных вод, тому будет трудно понять изменения, происходящие под поверхностью. Свобода? Франция перешла от свободы делать то, что нравится, к свободе НЕ ДЕЛАТЬ того, что непосредственно не подходит и что смущает, когда нет внутренней дисциплины. Это апатичная оппортунистическая свобода, все менее творческая и неповоротливая. Свобода XVIII века, приспособленная к совершенно особому типу человека, свобода духа прежде всего, превратилась в своего рода рабство духа, связанного по рукам и ногам одним и тем же неизменным идеалом. Франция вводит в заблуждение, машинально перебирает какие-то четки какой-то свободы и провозглашает изъеденные молью лозунги, реставрирует антиквариат и слепнет.

##### 9.3.1943

Вчера мне позвонил представитель фирмы «Гном-Рон»{32}, производящей велосипеды, и сообщил, что наконец-то он достал для меня два велосипеда. Я жду их с сентября прошлого года. Они были моей idée fixe, не знаю, потому ли, что это действительно отличные велосипеды и их очень трудно достать, мне так важно было их купить. Сложность достать разные вещи порождает чудовищный снобизм. В наши дни зажигалка «Данхилл», велосипед «Гном-Рон», одежда из «английской» шерсти, сигареты goût américain[705] и т. д. уничтожают в человеке весь смысл равенства и «бесклассовости». Они ему снятся, он хочет иметь то, чего нет у других, и чувствовать свое превосходство над ними. Вероятно, в мире только Америка может на самом деле уравнять людей, потому что дает им то, о чем мы только мечтаем и что имеют лишь немногие. Дефицит обостряет классовое сознание. Россия, похоже, уже сумела создать худшую классовость, чем где бы то ни было. А теперь с «погонами» и «денщиками» — хо-хо! — «ложись и помирай, товарищ». И рядовые «товарищи» помирают. В любом случае у меня есть два велосипеда, загляденье, и я немного успокоился. Утром я отвез камеры и покрышки в бистро, где меня уже ждал любезный месье Сепо. Их я скупал в прошлом году, что было совсем не просто. Я добывал их посредством переговоров с водителями велосипедных такси, бесчисленных встреч в таинственных бистро в квартале Бельвиль и других нелегальных операций. Я обожаю все это. Будет чертовски скучно, когда можно будет покупать все обычным образом. Останутся тогда только кокаин и морфин, коммунизм и другие stupéfiants[706]. Я чем-то напоминаю Альбертина из глуповатого, к слову, романа Тристана Бернара{33}. «Снижение напряжения, которое я испытывал после того, как мне удавалось выпутаться из трудных ситуаций, приносило в целом значительное удовлетворение», — говорит T. Бернар. В настоящее время я испытываю более чем значительное удовлетворение в конце каждого дня.

Вечером я приехал к тому бистро, где меня уже ждали наши велосипеды. Мечта. Полностью из дюралюминия, легкие, как пенка, блестящие, как стоматологический кабинет, с отличными переключателями передач для горных дорог, короче говоря, сон. Я радовался, как взрослый. «Как ребенок» — глупое сравнение, у ребенка для реальной радости мозгов не хватает. Мне пришлось подождать, пока стемнеет, чтобы не привозить эту парочку днем в гостиницу, что могло бы вызвать комментарии жильцов, чреватые неприятными последствиями. Сразу написали бы анонимку в полицию, что я занимаюсь махинациями на черном рынке. Я и так, когда прохожу мимо консьержки, стараюсь маневрировать, чтобы она не увидела, что у меня новые ботинки от Боднара за 3000 франков. Надо быть очень осторожным, потому что национальное чувство la jalousie[707] все видит. Консьержка, как сфинкс, лежит весь день у входа и не обременяет вопросами, потому что сама пытается решить загадки новой обуви, новой шубы, шляпы или одежды входящих и выходящих жильцов. А чтобы не слишком напрягаться, каждую загадку она решает одинаково: Il fait du marché noir[708].

К счастью, наши хозяева менее любопытны и не любят консьержку. Поэтому в нашей гостинице царит атмосфера доверия и искренности. У соседа напротив в комнате целый продовольственный магазин, все «громко» слушают лондонские радиопередачи по незарегистрированным радиоприемникам, иногда ночуют гости, не особо желающие регистрироваться, и, наконец, живущие здесь двое полицейских — sont des chics types[709]; они из тех, кто при виде поддельных документов подмигнет и, отдавая их, заговорщицки скажет: «Отлично подделано».

Велосипеды я купил не для того, чтобы на них ездить, а чтобы их иметь. Приберегу их для путешествия по Франции после войны. Я договорился с хозяином, что он спрячет их в подвале. Вечером я доставил их в гостиницу с черного хода, со стороны авеню Домениль. Потом быстро один за другим внес в комнату. Глядя на этих красавцев, мне хотелось танцевать. Я сразу же разложил на столе карту Франции и начал прокладывать будущий маршрут. В тесной комнатке, заставленной двумя велосипедами, наклонился над столом и стал выкрикивать различные магические названия: «Бретань — потом на восток, потому что побережье Атлантического океана до Бордо неинтересное. Обогнем Центральный массив и потом прямо на Биарриц. После Биаррица — Пиренеи…» Бася напоминает мне, что я забыл о замках Луары, но в комнате уже шагу негде ступить. Я нехотя снял колеса и в огромном возбуждении поставил всё в угол. Бася смотрела на меня с улыбкой, полной нежности, как на 10-летнего сына. Даже спросила меня, не собираюсь ли я спать с велосипедами. Альбертин из романа Т. Бернара шепнул мне, что был бы не прочь.

##### 13.3.1943

Велосипеды, тщательно завернутые, как драгоценные мумии, упокоились в саркофаге подвала. Пользуясь случаем, хозяин спрятал и свои новые автомобильные камеры. Теперь так всегда: что-то покупается тайком, что-то прячется втихаря. У каждого есть миллион секретов, и все это имеет невероятную ценность. Ценность абсолютно всего имеет свое очарование при условии, что очарование долго не продлится. Иногда я сажусь в кресло, откладываю книгу и делаю инвентаризацию, блуждая взглядом по комнате, в которой как будто нет ничего особенного. А между прочим, там наверху лежат три пары подметок. Я платил по 100 франков за пару, теперь они уже, наверное, по 150 фр. Под кроватью 10 кг сахара. Я платил по 150 за кило, сейчас уже можно купить по 220, не дешевле. В чемодане под кроватью английские консервы. Это еще из Дюнкерка, исторические. Фермеры закапывали их, а потом продавали. Я покупал по 40 франков за банку, сейчас и за 200 не найти. Ах, эта рыбка в оливковом масле… В другом чемодане шуба Баси. Мы купили ее в прошлом году летом у Андре Бруна. Три новых чемодана, обтянутых пергаментной бумагой, это уже на выезд в какой-нибудь «заповедник свободы». Они были дорогие, но сегодня за любую вещь, оклеенную мраморной бумагой, нужно отдать 500 или 600 франков. Игриво поглядываю на шкаф. Две новые велосипедные покрышки про запас. А над ними, в таинственном мраке, висит жирный окорок, обвитый сухой колбасой. Смотрю сквозь стену на кухню и ныряю в кастрюлю с маслом и смальцем. Полный восторг. Удовлетворенный, усаживаюсь глубже в кресло, открываю Гегеля, которого никак не могу закончить и, наверное, никогда не закончу, и продолжаю читать. Редкий случай интеллектуальной мастурбации. Прерываюсь и думаю, как приятно ИМЕТЬ, что-то иметь, черт возьми. И если что-то случится, чтобы было что-то еще. И поэтому я все чаще думаю о том, чтобы покинуть Европу. Здесь люди так озабочены обеспечением будущих поколений, что в результате нынешние остались ни с чем. Андре Зигфрид в своем великолепном исследовании «Что такое Америка?» пишет: «В Европе, где возможности сузились, безусловно, производить новые богатства сложнее, чем использовать существующие. Так, во всяком случае, представляет себе проблему большинство. Это источник двух европейских соблазнов, характеризующих наши старые страны: с одной стороны — национализм, то есть завоевание и раздел территорий; с другой — революция, то есть раздел или соблазн хотя бы разделить его; разве это не то, что мы видим вокруг?» Тот еще вид. К ним добавились теперь еще и «истинно верные идеологии». Изобретено так много вакцин, но до сих пор не удалось изобрести никакой антиидеологической и антинационалистической вакцины. А потом говорят, что мы живем в век прогресса. Будущая Лига Наций должна сосредоточить все свои усилия на изобретении антиидеологического газа. И как только в какой-то стране начнут испаряться токсичные националистические или идеологические миазмы — бах на них несколько бомб с приятно пахнущим газом! Как вариант для запаха я предлагаю «Шанель № 5». Все мужчины сразу же разойдутся в поисках чего-нибудь подходящего в постель, молодые начнут мечтать о любви, и все будет в порядке.

Вместо морали или этики нас учили идеализму. Весь этот идеализм, а скорее, «идеологизм» людей уже не воспитывает, их дрессируют на идеологиях, и в последнее время это вызывает во мне бурю протеста. Когда-нибудь я лопну. А пока пытаюсь понемногу учиться. Уму непостижимо, в каком невежестве мы росли. Истины с большой буквы, которые могут представлять интересный материал для антикваров, нам подавали и подают как живые и «научные» новинки. И все это на пустой желудок. Если голоден, то проглотишь что угодно, даже идеологию.

Париж охватил психоз «высадки». В любой момент ожидается Débarquement[710]. Подпольные газеты побуждают бежать всех, кого могут отправить на работу в Германию. «Бегите в деревню, прячьтесь, не бойтесь перейти на нелегальное положение, скоро пробьет час освобождения». Париж гудит от on dit[711]. Между тем пришло время для сезонного наступления английской пропаганды. Никакой высадки я себе и представить не могу, особенно во Франции. Еще слишком рано. Каждую ночь адская перестрелка, англичане летят в Италию над Парижем. Американцы поссорились с русскими, русские совершенно не публикуют данных, касающихся американской помощи, и американцев это злит. Они хотели бы, чтобы Сталин в России пропагандировал их так же, как они делают это в отношении Сталина. Наивные.

##### 20.3.1943

У меня грипп, и я лежу в постели. Отдыхаю. Мне безгранично хорошо, и я очень рад, что простуда была так любезна и пожелала посетить меня. Ц. приехал из Кракова в отпуск, и мы отправим с ним письма. Этот француз, которому осенью не хватало уверенности и знаний о мире, теперь стал цивилизованным, приобрел лоск и изысканность, даже научился разговаривать, чего раньше не мог. Путешествия расширяют кругозор, тесное общение с довольно симпатичной девушкой из Кракова (он показал фотографию — connais pas[712]) также. Кроме того, само путешествие чего стоило. До Ростова и обратно из-под Ростова вместе с «Kriegswerkstätte»[713], в которых он работает. Эта поездка позволила ему составить трезвое мнение о «пролетарском рае», где, по его словам, немецкая оккупация была во многих случаях большим раем, чем советские порядки. Он говорит, что здесь, во Франции, не хотят ему верить и все подозревают его в пронемецкой пропаганде. Почти с отчаянием в голосе и с истинной логикой простого и необразованного парня он спросил меня: «Месье Андре, почему рассказ о том, что я видел в России, — немецкая пропаганда? Ведь это не так. Я вовсе не говорю, что немцы хорошие». Ha, pauvre Candide[714]. Он заметил интересную вещь: «Когда мы пересекли бывшую советско-польскую границу, я почувствовал, что Европа закончилась». Это заметил простой рабочий, не особенно умный, в то время как многие не хотят признавать ту очевидную истину, что Россия — не Европа, что нас разделяет культурно-духовная пропасть, которую никоим образом невозможно преодолеть, что Россия — варварство, хамство и Восток, несмотря на весь ее материальный прогресс, весьма односторонний. Англосаксы настаивают на том, что необходимо сделать все, чтобы Россия вышла из-за колючей проволоки и стала «европеизированной». Боюсь, однако, что скорее Европе и даже Англии угрожает «большевизация», поскольку вся Европа, Англия и Америка внезапно «открыли» Россию и разинули рты. Есть от чего. Если я испытываю ненависть к этому строю, то не из-за классовых предрассудков, а просто потому, что я ненавижу все, что пытается убить человека, меня как такового, как уникальную личность, потому что издалека несет термитами и коллективами, невежеством и хамством «единственной и истинной идеологии». Кайзерлинг, может, и не великий философ, но иногда ему прекрасно удается передать суть вещей. В своем «Спектральном анализе Европы» он написал о нас не более одного предложения, но его вполне достаточно: «Польша гораздо более католическая и западная, чем любая другая страна, именно потому, что благодаря своему славянству она чувствует особую разницу, существующую между ней и русским духом». Достаточно. Я лично особенно остро чувствую разницу между собой и русским духом.

##### 25.3.1943

Лежу и читаю «Новеллы» Пруса. Замечательно. Это один из немногих польских писателей, к которому у меня нет никаких претензий. Он поражает широтой взглядов, ощущением и пониманием дьявольской проблемы, какой является «польский характер». Он смотрит на всё с доброжелательностью (часто лишь для вида, поскольку иногда сквозь нее просачивается желчь) и в то же время, для куража, позволяет увидеть все сокровищницы добродетелей, дремлющих где-то глубоко внутри и погребенных под лавиной несчастий, содержащихся в двух словах: история Польши.

Только теперь, познакомившись с Западом, я вижу то, что уже так сильно, буквально задыхаясь, чувствовал дома, я вижу, как много мы потеряли и как низко пали, потеряв точку опоры. Вся Польша — такой буйабес, такая мешанина, что иногда ее можно возненавидеть. По роду-племени славяне, по культуре — из латинского мира, с византийским темпераментом (польский византизм или бунтарское раболепие заслуживает особого изучения), в сфере интеллекта чувствуется немецко-французское влияние с веяниями из России — адская смесь, в которой мы сами часто теряемся.

Иногда на самом деле хочется повеситься. Особенно после разговоров с соотечественниками. Если бы не К., с которым я работаю, и не визиты П., который является повитухой моих мыслей (трудно поверить, но этот человек был полковником и в придачу инженером, и ничто не смогло притупить его разум), я бы, наверное, вешался по три раза в день.

После девяти веков невероятной бузы мы на минутку получаем независимость, пятнадцать минут большой исторической перемены, и после сумасшедших усилий по превращению племени в единую нацию звенит звонок истории, и начинается следующий урок. Кто знает, не самое ли худшее — долгие годы математики с интегралами и дифференциалами. Если меня восхищает Прус, то потому, что с иронической и снисходительной улыбкой он отодвигает в сторону улана и девушку, жаворонков, поля, васильки, зайцев и учит нас быть народом не только в духовном смысле, но прежде всего в смысле материальном, учит нас строить фундамент, а не крышу. Народ — это не польская крыша в византийско-готическо-надвислинско-барочно-дорическо-рококошно-повстанческо-маршальском стиле и черт знает еще в каком, это крыша, состоящая из легенд и песен, единовременных сумм и отечественного мазохизма, из полного трагизма чувства величия, на которое другим наплевать, из претензий ко всем и вся, включая Бога, который для нас не Бог, а царь (это еще не конец, а начало), а также фундамент. Тот фундамент, о котором у нас не любят говорить, потому что он непрочен, как и все фундаменты на свете. Он не цветной, не расписной, не слышно ни звука шпор, ни ржания лошадей, ни подпольной борьбы, голова в порядке. Я «приземленный» и «с холодной головой» и ничего в этом концерте не понимаю. И никогда ничего не наполняло меня большим страхом и святым возмущением, чем обращение к пустым животам и счастье так называемых будущих поколений. И ложь во имя родины в густом соусе мечевидного национализма.

Кто-то рассказывал мне, что американские летчики за каждый полет на Германию получают премиальные, и каждый член экипажа бомбардировщика, который после двадцати пяти полетов вернется целым и невредимым, получает определенную квоту в долларах и может возвращаться в Соединенные Штаты. Война для него закончилась, и всем привет. Я хотел бы видеть поляка, который, услышав это, в первый момент не закрыл бы стыдливо лицо и не был бы «до глубины души» (мы всегда «до глубины» — чего уж там) возмущен. Даже мне в первый момент показалось, что что-то не так. Долг нормального поляка летать, пока его не собьют во славу родины. Как можно совместить понятие «деньги» с преданностью родине? Американцы правы. Каждый из нас молча признает это, но, не дай бог, вслух. Лицемерие в отношении Польши и Отчизны (с большой О — не меньше) — наше национальное извращение. Отечественное лицемерие толкает нас в местечковость всей нашей культуры, которую, в сущности, никто не понимает. Нас эпатируют чужие писатели, но если наш писатель напишет что-нибудь без упоминания Польши, поляка, мальв и маков, соломенных крыш, полей, служанок, беременностей и абортов (одна из национальных проблем), то он плохой поляк. Как и Конрад, которому пришла в голову отличная идея — писать на английском языке. А не о крышах и мальвах. И несмотря на то что он сделал Польшу более известной, чем даже Сенкевич, все равно Ожешко{34} сочла уместным его отчитать. И даже люди, восхищавшиеся им, всерьез упрекали его в том, что он «не вернулся». Не вернулся, потому что ему больше понравилось в Англии, и каждый человек должен иметь право жить там, где ему больше нравится. Есть и такие, для которых Колюшки или Радом — всё, и я очень их за это уважаю, но есть и те, кто предпочитает бродить по миру и находить в нем больше, чем в Колюшках или в Радоме. И тогда о нем с праведным негодованием говорят: «космополит», то есть почти еврей. А что может быть, говоря между нами, хуже, чем еврей?

##### 26.3.1943

Если бы коммунизм преуспел и сдержал все свои обещания, он бы перестал быть коммунизмом и, следовательно, никогда бы не победил. Весь юмор «научной» идеологии заключается в том, что она обещает невозможное, что до конца дней своих можно «стремиться», «прилагать усилия», бесконечно «идти к…» с миражом на горизонте. И поскольку это недостижимо, далеко, «для будущих поколений», то можно «верить». Это самое главное. Главное — вера, весь фокус в вере. Это детонатор коммунистического патрона. Все дело в детонаторе. Главное — абстракция, без абстракции никуда. Все религии и метафизики, все баночки с опиумом выбросили за дверь, и на их место поставили Eintopfgericht[715] из гашиша, тоже для простых людей. И вера верит. Повесили высоко колбаску и заставляют прыгать. И вера прыгает. Все выше и выше. А когда она подпрыгивает опасно высоко, колбаску подтягивают выше. Дело не в том, чтобы вера допрыгнула до колбаски, а в том, чтобы она прыгала все выше и выше, чтобы прыгала еще и «диалектически». И поэтому мы прыгаем и будем прыгать до конца своих дней, и все в конце концов превратимся в кузнечиков. И только тогда будем счастливы, когда облагороженное человечество диалектически будет полностью «онасекомлено», то есть «инсектировано». И мы будем спариваться и жениться на цикадах (самка кузнечика), и будет — зашибись. Уже радуюсь, но пока не верю.

##### 28.3.1943

Я встал после гриппа и вышел на прогулку. Купил «Парижскую газету» и, читая, медленно шел по авеню Домениль до Венсенского леса. Пока еще неприятный холод и весна не чувствуется. Немного кислая вышла статья, обобщающая результаты зимней кампании в России. Все начинается с того, что wir haben verloren, ABER[716], и после этого aber оказывается, что на самом деле это русские проиграли кампанию и что российское наступление сошло на нет. Это напомнило мне анекдот об одном жиголо, который каждой женщине на танцах предлагал переспать. Отвечая на вопрос, часто ли он получает по морде, он ответил, что да, но «per saldo»[717] перевешивает количество пощечин. Немцы настаивают, что «per saldo» у них преимущество. Кроме того, немцы утверждают, что Англия продалась России, что Америка намерена сделать то же самое, в общем, похоже на то. Помимо военных обзоров, немецкая пресса начинает писать довольно разумные вещи. Но это не имеет значения, потому что пресса немецкая.

##### 1.4.1943

Предположительно, Роммель Африканский уехал из Африки «из-за болезни». Египетская глазная инфекция, то есть насыпали песка. Эвакуировался вовремя. Или его эвакуировали, потому что стал слишком популярным.

##### 3.4.1943

Весна. Внезапно стало тепло, внезапно воробьи стали громче чирикать перед сном, внезапно запахло зеленью и ароматом цветущих яблонь. Как Фауст при звуке колоколов, так и я под влиянием звуков и запахов отогнал в угол мысли и, тихо прошептав: Ich hab schon alles durchstudiert[718], отодвинул в сторону «Луизу Прусскую» Сореля, выбрался из-под завалов Бергсона, Гегеля, Спинозы, Хаксли, Ле Бона{35} и других мудрых трактатов и взял «Даму с камелиями». Достаточно. Что все это по сравнению с маленькой толикой счастья, которую можно уловить в весенний вечер? К тому же с «Дамой с камелиями» на коленях.

Возвращаясь из мэрии, я зашел в бистро на бокал белого вина. Двери бистро распахнуты настежь, и солнечные лучи согревали интерьер после долгого зимнего сна. Мебель, блестящая кофейная машина и даже каменный пол лениво потягивались и дышали теплым воздухом. По залу медленно ходил черный кот, порой присаживался, щурил глаза, снова делал несколько шагов и снова садился, прищурившись. На кончиках его усов вспыхивали радужные огоньки, шерсть блестела. Я погладил его и подумал, что, когда война закончится, у меня будет много кошек. Он выгнул спину, ткнулся головой в мою руку и ушел, чтобы сесть в нескольких шагах от меня. В кошачьей прогулке ощущалось полное блаженство от солнечного света. Вино приобрело другой вкус, потому что в бокале плещется солнце. У стойки сидят болтуны и треплются с хозяином о весне. Они обязательно высадятся. В мэриях уже готовы плакаты, которые будут расклеены сразу после высадки. На плакатах «написано», что все мужчины призывного возраста должны явиться в концлагеря. Si, si, mais oui — j’t’assure — on les a vu, ces affiches…[719] Но меня это не волнует, раз светит солнце и раз мне сейчас хорошо.

Вокруг капли пива ползает муха. Мне хочется ее обнять, жаль, что это невозможно. Столько месяцев не было мух! Она попробовала пива, отодвинулась и с удовольствием потерла передние лапки. Задними она погладила себе крылья, причесалась и пошла пешком к другой луже пива.

По улицам шуршат велосипеды. Женщины в широких юбках сверкают аппетитно окрашенными ногами. Все они стройные, и в любую можно было бы влюбиться на пару часов. «Красивая» хозяйка магазина радио и электротоваров, называемая нами электрокоровой (?), уже надела цветастое платье и тупо смотрит перед собой. Она выставила себя на всеобщее обозрение вместе со своими утюгами и плитками. Хозяйка пекарни и ее бурый кот снова растолстели за зиму, это заметно. Пекарню часто штрафовали и закрывали, так что, вероятно, «черная торговля» шла хорошо. Любопытно, у хозяйки пекарни уже есть ложа в «Комеди Франсез»? Теперь у всех дам абонементы в театры, и они охотно афишируют недавно приобретенные украшения. Деньги переходят из рук тех, кто считает, что заслуживает их, в руки тех, кто, как говорят, их не заслуживает. Но питаться чем-то надо. Владелицы пекарен, продовольственных магазинов, прачечных, мясных и молочных лавочек сколачивают состояния продажами из-под прилавка. Муха произвела испытательный полет и, сев на лампочке, отметила попытку черной точкой. Полицейский из нашей гостиницы уже переоделся в штатское и бодро мчится к хозяйке прачечной напротив. У нее, правда, elefantiasis[720] ног, но верх еще хорош, касса тоже. А он бедный парень из Нижних Пиренеев. Что там есть? Пара виноградных кустов и камни. Зато много солнца. Когда закончится война, я поеду на юг. Сейчас надо будет приготовить велосипеды, и завтра съездим куда-нибудь посмотреть на цветущие яблони. Цветущая яблоня — это один огромный цветок. Башни Нотр-Дам как будто растут из цветов. Пью второй бокал вина. Болтуны перешли к столику, расстелили коврик и начали партию белотки. Вышла глуховатая хозяйка и начала медленно вытирать стойку. Ужасно глухая. Всегда путает cognac с armagnac и bière с Byrrh[721]. Странно, что у них еще не забрали на металл оловянную стойку. Везде уже позабирали, и сейчас повсюду лежит линолеум, закрепленный двумя рейками. Бистро стали темные и мрачные, без блеска. О, вот уже начинают кричать белотисты. Мне кажется, что это сон, что мир перестал существовать. Наверное, сирень вся в бутонах, а завтра дети будут кататься на осликах в Венсенском зоопарке. Попугаи, вынесенные на воздух, будут орать и вращаться вокруг клювов. Их будет слышно даже у пруда. И сразу появится много бумаги на газонах. Если будут тележки с мороженым, то Бася купит себе что-нибудь холодное и гранулированное за 5 франков. Говорит, что это «вкусно»… Я допил вино. Мне жарко в шерстяных носках. Во дворе перед нашей гостиницей еще холодно, и тянет холодной сыростью из искусственного грота. Но плющ уже совершенно зеленый и потерял свой зимний серый цвет.

Я сижу в кресле у открытого окна и читаю. С жадностью читаю рассказ о большой любви, Арман и Маргарита пахнут весной. Взгляд тонет в облаках цветущих яблонь. Вся эта история тихо и безнадежно сентиментальна, как всякая любовь. Достаю из чемодана ноты и открываю «Invitation à la valse» Вебера{36}. С волнением смотрю на быстрый пассаж, который Маргарита не могла плавно сыграть. Правда, сложно. Я хотел бы поговорить с ней и сказать, что она должна играть по одному такту и без педали. Это, должно быть, как прикосновение палкой к штакетинам забора, когда бежишь вдоль него. Переворачиваю ноты и тихо насвистываю мелодию, навсегда связанную с Маргаритой. Книга все-таки благородная. Как и всякая настоящая любовь. Мне кажется, что человек, не любивший по-настоящему, не может прочувствовать эту историю. Глубокая любовь содержит в себе много сентиментальности и «помпезности», вещей, на первый взгляд мелких, пригодных для пародии. Мне бесстыдно легко читать эту «мыльную оперу», и грудь наполняется нежным трепетом. Где-то в глубине души я улыбаюсь сквозь слезы. Повсюду бледная улыбка Маргариты. В открытое окно врываются порывы теплого воздуха, и лежащий посередине комнаты клубок пыли покатился под кровать. Звуки фортепиано наполняют мой слух. Плавные звуки вальса, белое платье в свете свечей, а потом весенний дождь быстрых переходов пассажа.

##### 4.4.1943

Солнце и весна. Воскресенье. Воробьи сходят с ума. Кролик консьержки сбежал из клетки и осторожно обследует двор. Одно ухо у него свисает набок, он очень смешной. Белый шарик пуха на ногах. Я смеюсь, поскольку в его в движениях есть что-то воровато-шаловливое. Он медленно проскальзывает в кусты, внезапно вываливается из них и мчится вперед на бешеной скорости. Я наклоняюсь через перила и бросаю хлебные крошки. Воробьи ныряют с дерева на землю, хватают добычу и удирают. Кролик что-то понял, но не совсем. Он смотрит на воробьев, и у него трогательно глупое выражение. Почти видно, что в голове у него все спутано и замутнено. Консьержка вышла из «ложи» шагом жирной утки, что-то прокрякала, вошла в уборную, как всегда не закрывая дверь. Спустила воду и вылезла. В утренней и солнечной тишине вода шумит как настоящий водопад. Консьержка снова крякает сама себе и пытается поймать кролика. Солнце уже освещает крыши домов и скоро доберется до нашей комнаты. Я голоден и с нетерпением жду завтрака и первую сигарету. Мы поедем на велосипедах в лес. Абсолютно ни о чем не думаю. Живу. Горячий чай, хлеб с сыром, потом с вареньем. Сигарета. А потом мне хочется нырнуть в умывальник. Брожу по комнате голый. Жаль, что еще рано кататься в шортах. Из соседних домов доносится музыка по радио. Запел откармливаемый к Пасхе петух, висящий в клетке у кого-то на балконе. Только бы он дождь не накукарекал. Старая Хорватова, бабушкина служанка, всегда говорила, что если петух поет среди дня — это к «плюху». Об од-ном моем кузене она говорила, что «он такой чистый, что можно было бы из него кофе пить». Бабушка говорила: «эта старая хорватка» — и утверждала, что в Кракове все дороже, чем в Бохне. Мы решили сначала пообедать, а потом уже ехать. Спускаюсь вниз к велосипедам, и вдруг адский грохот. Залп зениток по всему Парижу. Потом отдаленный гром, длившийся минуту, может, две, и приглушенный гул моторов. Я выскочил во двор, но ничего не видно. Пролетели, затерявшись высоко в синеве весеннего неба. Я приготовил велосипеды, мы пообедали. Выезжаем. На проспекте Домениль тянется сплошная цепь людей в направлении Венсенского леса. Скрипят детские коляски, шарканье тысяч ног. Все идут медленно, расслабленно и лениво. Уже появились сообщения, бомбили завод «Рено». Много убитых людей на ипподроме «Лоншан», где несколько бомб упало в толпу людей. Американцы дали маху, где «Лоншан» и где «Рено»? Массовое производство. Там смерть, человеческие клочья и руины домов, сотни погибших и тысячи оплакивают своих близких, здесь солнечный день, толпы отдыхающих людей, беззаботное настроение пенится в бокалах игристого вина, которое пьют на террасах. Garçon, un verre de mousseux[722]. Смех, парень целует девушку, мать играет с ребенком, я еду и наслаждаюсь солнцем. Момент напряжения прошел, грохот и рокот четырехмоторных монстров канул в бездну и перестал существовать. Жизнь… На деревьях поблескивает свежая зелень, дрожит на солнце и набухает. Вдали от Парижа, возле Жуанвиля, мы садимся на траву. Земля еще влажная и прохладная. Мы едим шоколад и бисквиты, я сворачиваю сигарету и дымлю в небо. Бася пишет стишок. Один из своих стишков, простых и наивных. Ищет рифму к «фортепиано». Придумала. Я говорю: «Сама себе панна». — «Ендрек, какой ты глупый», — слышу ответ поэтессы. Я смотрю в небо и думаю, какими словами можно выразить чувство абсолютного счастья, сочного, как большая груша. Солнце белое, текучее, разливается и греет. В конце дня заезжаем в Фонтене к Робертам. Они копаются в саду. Кучка детей развлекается, а на пороге стоит самый маленький — Филипп. На все, что ему говорят, отвечает подслушанным у взрослых «Hein? Hein?»[723]. Говорить еще не умеет, а этому уже научился. Бася рассматривает греческие книги Жака и констатирует, что всё забыла. Я говорю ей, чтобы не расстраивалась, ведь самое главное то, что забылось, как кто-то сказал однажды. Мы ужинаем с Робертами и в сумерках возвращаемся домой. На улице прохладно, и лишь кое-где мы попадаем в волну теплого воздуха. Яблони пахнут и сияют в сумерках белизной и бледно-розовым цветом. Черные пики Венсенского замка растворяются в темнеющем небе. Обычная повседневная жизнь может быть прекрасной.

##### 6.4.1943

Я закончил «Даму с камелиями», и после нее у меня осталась тоска. Сам не знаю почему. Весна разошлась не на шутку. На улицах повсюду окрашенные женские ноги в сандалиях, трепещут на ветру широкие цветастые юбки, в нос ударяет запах духов. Я всегда выделяю «Румер» Ланвина, потому что больше всего их люблю. В то же время происходят похороны жертв позавчерашней бомбардировки. В «Лоншане» был убит один из моих знакомых чиновников из Министерства труда. Уже пожилой мужчина. У него было в жизни два увлечения: конные скачки и Англия. И погиб он на скачках от английской бомбы. Идея фрашки{37} для Свинарского{38}. Его разорвало на клочки, останки были идентифицированы по булавке от галстука: золотая шпажка, усыпанная мелкими рубинами. Все это мне рассказали сегодня, когда я зашел в министерство за бланками и формулярами. Сегодня его место за столом пустовало, и меня никто не приветствовал веселым: «Monsieur André, comment va la Pologne?»[724] Он уже несколько месяцев меня постоянно спрашивал, прищуривая один глаз, как будет называться Варшава после войны: «Varsoviebourg ou Varsoviegrad?» Несмотря на англоманию, он боялся, что англичане продадут нас России. Но этого боялся не только он. Я всегда боюсь «священного союза» между Америкой, Англией и Россией, который был бы заключен в первую очередь за счет нашей независимости, если после войны вообще можно будет о ней говорить. Из рассказов очевидцев следует, что на ипподроме находился пункт немецкой зенитки «FlaK» и один из наиболее спортивно настроенных американских летчиков пролетел ниже и сбросил на нее несколько бомб.

Выйдя из министерства, я снова попал в солнечный соус. На улице Вожирар движение. И снова окрашенные ноги и бедра, выглядывающие из складок юбки при езде на велосипеде. Я зашел к Дюпону на Порт-де-Версаль. Кто-то бросил франк в автоматический проигрыватель, и весь зал захлестнули ритмические звуки американского свинга. Наконец-то человеческая музыка, а не вечные Бетховен, Моцарт, Шуман и Шуберт. К вечеру я вернулся домой. Окно открыто, долетают вечерние звуки из соседних домов, наступает ночь. Воробьи громко желают друг другу спокойной ночи. Жизнь, жизнь любой ценой. Мыслей никаких, не думается.

##### 9.4.1943

Тунис атакуют au ralenti[725]. Война ширится, приобретает совершенно фантастические размеры. Кто сможет себе позволить воевать после этой войны? Все началось с войны государств и в конечном итоге закончилось войной континентов. Эта война более глобальная, чем первая, как сказал бы современный месье Прюдом{39}. Кто после войны будет в состоянии всерьез говорить о вооружении? Только крупные блоки государств. Если Польша, Чехия, Югославия и другие получат свободу, будут ли у них средства для приобретения оружия? Если только в рамках какого-нибудь континентального блока. Будущая война (я предвижу ее) может быть только «в складчину», эдаким пикником, как сейчас. Более четко обозначится структура мира, разделенного на англосаксонскую и российскую сферы влияния. Пока эти два блока не начнут войну между собой, война будет практически невозможна, потому что никто, кроме них, не сможет позволить себе современную войну. Кто знает, не является ли эта война пиком авиации и не появится ли в будущей войне более дешевое и более эффективное средство уничтожения. Ракетные торпеды заменят авиацию и артиллерию. Из Москвы будут бомбить Париж, из Лондона — Нью-Йорк. В голове мутится. Я почти физически ощущаю скорость, с которой мы мчимся на необузданной ло-шади «прогресса». Когда я смотрю на людей, мне кажется, что я смотрю на пьяных. Мы пьяны, совершенно одурманены, нам становится все труднее «опомниться». И я сомневаюсь, что конец войны позволит нам отрезветь. Боюсь, что решение последних вопросов будет делом пьяниц и что последствия будут соответствующие. Пьяным все кажется возможным.

##### 12.4.1943

7–10 апреля состоялась встреча Муссолини с Гитлером. Информации мало. Договор о совместной борьбе до окончательной победы. Когда рак на горе свистнет, сказал бы старый Жецкий. На азиатском фронте весенне-оттепельное настроение. Говорят, Муссолини попросил у Гитлера разрешения вывести с востока итальянские дивизии. Он чувствует опасность. От Туниса до Италии не так далеко. Но главное, что эти два шута встретились, что шутовские газеты могли подурачить всех и еще раз подчеркнуть, что первая заповедь пропаганды — относиться ко всем вокруг как к стаду кретинов, которым все нужно объяснять. Они действительно умеют все объяснить. Когда русские окажутся под Берлином, они это тоже объяснят. И мое самое горячее желание — дождаться момента, чтобы увидеть КАК.

Мне хочется перечитать, на этот раз добровольно и не в сокращении, «Небожественную комедию» Красиньского{40}. Мне всегда казалось, что из трех польских «бардов» у него самая светлая голова. Помню, что на устном выпускном экзамене, отвечая на вопрос о Панкратии{41}, я охарактеризовал его как «воплощение дьявола истории». Профессора выглядели изумленными, но я не смог соответствующим образом объяснить свой «тезис». Теперь мне кажется, что все звучало не так уж и глупо.

##### 13.4.1943

Бася лежит с гриппом. Поэтому на рынок пришлось идти мне. Солнечное апрельское утро, холодное и свежее. До нашего двора долетают резкие голоса торговок. Чем меньше товара, тем громче они кричат. В этом отношении политики и торговки ничем не отличаются. Дверь уборной в нашем дворе хлопает постоянно. Хлопанье сливается воедино с цоканьем сабо торговок, входящих и выходящих из нашего подъезда. «Наша» уборная во дворе обслуживает весь участок рынка у нашего входа. Конечно, консьержка получает за это мзду товаром. Ей всегда что-то приносят, дешевле и без очереди. Поэтому она в базарные дни все время крутится около будки, заводя беседы с посетителями уборной. Мужчины не закрывают двери и разговаривают через плечо, с женщинами разговор ведется через дверь. Иногда соберется целая группа, и тогда сыплются шутки в адрес того, кто сидит внутри. Плеск воды, смех и стук сабо.

На рынке движение. Вдоль столов снуют накрашенные бабы, но расстегнутые и нечесаные, или немытые «лучшие дамы», жены чиновников, которые в большом количестве живут рядом. Впрочем, кто в нынешней Франции не является чиновником? Из очередей доносятся звуки свирепых ссор за место, революционные крики по адресу «priorités»[726] или дискуссии с продавцами, обладающими сейчас феодальной властью над покупателями. Торговец — хозяин жизни и смерти. Соблаговолит или нет. Что он предлагает, то надо брать. Что он велит, то надо брать. Чтобы купить фунт того, что хочется, надо купить фунт еще чего-нибудь, что совершенно не нужно или подпорчено. И разъяренные «тетки-вязальщицы» шипят сквозь зубы и поносят торговцев, но когда подходит их очередь, мило им улыбаются. Потому что с ними нужно ладить. Но торговка злится. Она теряет здесь время и деньги, продавая то, за что она спокойно могла бы получить в три раза больше.

Я тоже немытый, тоже одет кое-как, и у меня тоже корзина в руке. Я иду с толпой и дышу то сыром, то мидиями, то рыбой. Или погружаюсь в запах влажных овощей и жадно вдыхаю аромат порея. Я стою в очереди за редиской и получаю пучок спаржи. Спаржа дорогая, но надо пользоваться оказией. Покупаю салат. Свежий и упругий, с него капает вода, и мне хочется откусить кусочек. Какой унылый рынок. Немного мидий, немного рыбы, много овощей и много крика. Я помню, как четыре года назад, в первый день после приезда сюда, я выбежал из дома, и мне казалось, что передо мной открылся Сезам. На столах были горы фиников и сушеного инжира, гроздья бананов, пирамиды шоколада и сырные соборы. В окрестных магазинах мясо и птица, лангусты и омары. И все дешево. Но несмотря на войну, во Франции еще видны следы богатства. Несмотря на немецкий грабеж, несмотря на постоянные реквизиции, и речи нет о голоде. Все еще есть выбор, все еще есть некоторое разнообразие и возможность устроить свою «маленькую жизнь». В этом воздухе есть что-то, что так легко делает счастливым. Светит солнце, кричат торговки, запахи дразнят нёбо. Все здесь как будто центростремительное, а не центробежное. Не знаю почему, но мне вдруг вспомнилось типично французское определение счастья, данное Сашей Гитри: «Счастье — это любить старые книги и молодых авторов, молодых женщин и старых друзей». В этом определении есть что-то гастрономическое, вкус хорошего блюда, и, наверное, поэтому оно мне здесь вспомнилось. Еда тоже часть культуры. Хороший обед равнозначен хорошему стихотворению или хорошей картине. Еда не является чем-то «низменным», а рацион, состоящий из капусты и картошки, безусловно, влияет на культуру. Что может быть ужаснее цели, к которой мир движется семимильными шагами, — к коллективизации еды, к приготовлению пищи en masse[727] и раздаче ее в столовых и других варварских предприятиях такого рода. Я возвращаюсь домой с корзиной, сажусь на велосипед и еду на работу. В полдень буду есть в столовой. И мне хочется блевать.

##### 14.4.1943

Везде одно и то же. Бася встретила на улице школьную подругу, еврейку. Ее мужа увезли в лагерь, и след его простыл, она живет со своим трехлетним сыном по поддельным документам. Сейчас скрывается в деревне под Фонтенбло. Все потеряла, три чемодана «реквизированы» хозяином гостиницы, в которой она жила и из которой сбежала ночью. Когда она попыталась вернуть их, хозяин дал ей понять, что для нее лучше, чтобы она обо всем забыла. Оказавшись буквально на улице с ребенком, она попала к квакерам, и те позаботились о ней. Там она встретила испанца, республиканского ветерана, который в нее влюбился. Возможно, когда-нибудь они поженятся.

И. — очень приятный, и мы встречаемся время от времени. Он был журналистом и много рассказывает об Испании. И когда я слушаю эти истории, то часто спрашиваю себя, кто является народом более европейским. Они или мы? То, что мы делаем после выпитого литра чистой водки, они делают натощак. Инстинкт самоуничтожения совершенно удивительный. Он рассказывает о ночи Святого Иоанна в Барселоне. Это большой праздник. Вечером улицы забиты людьми. На каждой улице выбирают главу праздника. Тот в окружении свиты устраивает по домам сбор старой мебели. Всю собранную мебель сваливают в кучу и с наступлением ночи поджигают. Предвкушение уничтожения. У молодых людей на поясах петарды, и тут начинается настоящее веселье. Пьют вино и взрывают петарды. Жертвами петард становятся убегающие девушки, иногда с ожогами. После полуночи ни одна девушка не смеет показаться на улице, улица принадлежит мужчинам. Взрывают все бóльшие петарды. Воцаряется безумие. Парни носятся, почерневшие и пьяные от вина и запаха пороха. Утром все бегут к морю, где уже полно торговцев мидиями. Все едят горячие мидии и ждут восхода солнца. Как только солнце выныривает из моря, вся толпа сбрасывает одежду и прыгает в воду.

Несмотря на всю красочность и теплоту описаний, создается впечатление внутренней холодности. Похоже, таким образом люди хотят растопить кусок льда, застрявший в их крови. Все это настолько чуждое, что кажется, будто между нами не может быть ничего общего.

И. был знаком с Пассионарией{42}. Простая женщина с удивительной способностью влиять на толпу. У нее есть сын и дочь. Дочь совершенно не в мать, и в доме случались кошмарные скандалы. И. рассказывает, как однажды после одной из многочисленных ссор дочь выбежала из дома и налетела на улице на просящего милостыню ребенка. Ребенок жалуется: «У меня нет матери». «И ты еще жалуешься, сопляк?» — отвечает в сердцах дочь.

Он описывает зловещую роль коммунистов в той ужасной революции, которая переросла в многолетнюю гражданскую войну. «Если бы не коммунисты, республика могла бы победить. Но они начали в Испании создавать Россию».

##### 15.4.1943

История с десятками тысяч польских офицеров, находящихся в русском плену и расстрелянных под Смоленском, просто чудовищна. Немцы обнаружили и открывают все новые массовые захоронения, заполненные до краев трупами наших офицеров. Продолжаются дальнейшие расследования, и немцы даже обещают идентифицировать многочисленные останки и опубликовать списки имен. Первые расследования показали, что этот ужас произошел весной 1941 года. Немцы, конечно, трубят об этом не потому, что это польские офицеры, а в целях антироссийской и антикоммунистической пропаганды. Хотя сообщающие об этом немцы сами сейчас убивают в концлагерях не десятки, а сотни тысяч людей, обнаружение массовых захоронений тем не менее произвело огромное впечатление. Как поляка, меня на каждом шагу спрашивают об этом скептически и недоверчиво настроенные французы. Во Франции не не верят, а не хотят верить, считая это приемом немецкой пропаганды и подкрепляя свое «нежелание верить» утверждением, что немцы сами уничтожили этих людей. На вопросы я отвечаю коротко: «У меня нет никаких объективных причин не верить, что это сделали русские». Я с самого начала был убежден, что это действительно работа ОГПУ. Когда я думаю об этом, у меня возникает ощущение, что в течение нескольких месяцев я ждал подобного coup de théâtre[728]. Я ничуть не удивлен, наоборот, мне кажется, что это вполне нормально как следствие того, что медленно разматывалось на протяжении многих месяцев, как нить того же клубка. Отношение русских к Польше, несмотря на все дипломатические выкрутасы, враждебное. По сей день польское правительство не может решить вопрос о лицах, депортированных в Россию, не может их найти. Убийство тысяч польских офицеров не было бы чем-то исключительным. Наоборот, довольно странно было бы, если бы их не убили. Это уничтожение части польской интеллигенции, о которой России известно, что она никогда не примирится с коммунистической программой. Катынь — просто выполнение одного из пунктов программы, подготовленной для Польши.

Не только французы, но даже многие поляки не хотят в это верить. Это классический пример веры в иллюзию, пример непреодолимого стремления к обману и лжи. Потому что Россия бьет немцев, потому что Россия является «союзником», потому что в один прекрасный день Польша воскреснет однажды утром, естественно, Большая, Сильная и Независимая (даже прилагательные с большой буквы). Этот и тысячи других примеров демонстрируют пагубное влияние пьянства в идеологическом тумане. В разговорах с людьми я постоянно слышу: «Ну, вы — пессимист». Я не пессимист, у меня просто привычка говорить, что «стакан наполовину пустой» тогда, когда другие говорят, что «стакан наполовину полный». Я стараюсь видеть вещи такими, какие они есть, а не сквозь призму идеологического тумана и болезненного оптимизма. Люди не хотят думать, боясь трезвого мышления, и раз за разом испытывают разочарования, прямо пропорциональные интенсивности их идеалистического оптимизма, или как еще назвать эту чушь. Философия «счастливого конца». Именно это лицемерие является болезнью нашего века и не позволяет полностью адаптироваться и найти лучшее направление в той безумной гонке, в которую мы были вовлечены. Таким образом, пропасть между человеком с его ложными иллюзиями и реальной жизнью продолжает увеличиваться. Боль и «страдания века» нарастают. Нельзя идеализировать что попало, иначе все исказится. А люди считают своим долгом идеализировать даже г… Потому что это красиво и прежде всего удобно. Но только на первый взгляд. И на короткое время.

##### 17.4.1943

После обеда мы на выставке лионских шелков в Павильоне де Марсан. Старые шелка времен империи, реставрации и Луи-Филиппа. Изумительные тканые двухсторонние портьеры, замечательные ткани для обивки стен и мебели. Эти старые толстые шелка, мясистые и сочные, как толстые листья. Я подкрался ближе и потрогал их, наслаждаясь прикосновением к остаткам былого величия. В первом зале стоял трон Наполеона. Простой, пропорциональный, обитый зеленым шелком с золотой буквой N и пчелами. В другом зале — ложе Людовика XVIII, широкое, удобное, обтянутое шелком. А дальше обивка, портьеры, мебель. Такая гармония, умиротворение и вкус. В других залах — более поздние вещи. Интересно, сколько очарования во французском модерне. Есть в нем легкость и совершенно особый вкус. Это не тяжелый и не удобоваримый немецкий или австрийский стиль модерн. Во французском модерне есть что-то от парижанки. Послевоенный период слабее. Вечный поиск ради поиска с целью ничего не найти (если бы знать, что что-то найдешь, поиск потерял бы свое очарование, как сказал мне однажды один краковский художник), — свойство, присущее всем «-измам» в искусстве, распространяется даже на шелк. Хладнокровие — особенность всего межвоенного искусства. Это искусство выражает инстинкты, а не чувства.

Набивные шелка 1942 года прекрасны, выполнены со вкусом и соблюдением всех французских канонов. После выставки мы пошли в «Ребатте» есть мороженое и птифуры. Солнечный и теплый день. Деревья в Тюильри покрыты зеленым пухом, легким, как туман. Можно ясно видеть их скелеты, видно каждую веточку на фоне голубого неба, и в то же время все зелено. Рентген в цвете. Люди гуляют уже по-летнему.

##### 18.4.1943

Мы встали рано, и после плотного завтрака я занялся велосипедами. Солнечный и почти жаркий день. Мы упаковали рюкзак и сумки и отправились в лес около Буасси-Сен-Леже. Днем здесь менее людно, и обычно мы выезжаем около двенадцати часов. Шарантон импрессионистично дремал на солнце, Марна отливала зеленью, растворив в воде все молодые листья вокруг. За Альфорвиллем въехали на шоссе, обсаженное яблонями. Яблони уже отцветают, и с деревьев сыплются миллиарды розовых лепестков. Я сказал Басе: «Идет весенний снег». Наши велосипеды поднимали в воздух облака опавших лепестков. Какой-то автомобиль проехал в розовой вьюге и исчез в цветочной дымке. По всей дороге их можно было загребать рукой и ехать по ним, как по ковру. Перед Буасси мы остановились попить. Сонный хозяин вынес нам из погруженного в летаргический сон бистро две бутылки лимонада и загадочным образом исчез. Мы сидели за столиком перед домом. Лимонад, плитка шоколада, сигарета и солнечная тишина. Это моменты, которые я прячу в себе навсегда, которые я собираю и накапливаю на потом, вношу на текущий счет эмоций. Затем могу внезапно сесть, закрыть глаза и быстро выписать чек, переживая их с той же интенсивностью. Весь юг Франции, таким образом, у меня на счету. Стоит захотеть, и я почувствую жаркие вечера, услышу звуки, надышусь морем и песком. Вот сейчас я лежу у подножия большого дуба, среди зарослей и молодых деревьев. Листочки распустились уже на каждой ветке, кусты в инее зелени. Я боюсь прикоснуться к ним, чтобы не осыпались. Подо мной шуршат сухие прошлогодние листья, а земля источает запах зимы. Не знаю почему, но запах сухих листьев и влажной земли действует на меня как туман, пробуждает воспоминания детства: воспоминания о лесах близ Лиды и Новогрудка, об очертаниях замка Гедимина, о волке, встреченном во время одной из конных прогулок с отцом.

##### 21.4.1943

Катынь — «гвоздь весеннего сезона», если уместно так выразиться. Но иначе это описать сложно. Фотографии, отчеты, интервью, репортажи. Вся немецкая пропаганда встала стеной и «катынизировалась». На место съехались эксперты-криминалисты, пока только из дружественных Германии государств. Дело ясное c самого начала, по крайней мере для меня. Во всем этом есть только один гротескный момент (мрачный гротеск), притупляющий остроту, а именно тот факт, что торговец оптом разоблачает розничного продавца и что оба они принадлежат к одной и той же гильдии мясников. То, что русские сделали в Катыни в розницу (убивали по одному, приводили к яме по одному, стреляли сзади в основание черепа и укладывали трупы, как сардины в банке), немцы делают оптом, промышленно. Странно только, что коллективистская идеология в данном случае использовала чрезвычайно индивидуалистический способ казни. Сколько же нужно иметь «парикмахеров», ведь, ей-богу, стрелять из пистолета утомительно. Я много стрелял и знаю, как устает рука, особенно при стрельбе из пистолета. А здесь каждого, индивидуально, по одному, по одной пуле. В ямы, наверное, бросали еще недобитых людей. Нет слов, жестокость перешла все границы и притупляет реакцию. Там расстреляны несколько десятков тысяч людей (похоже, что Катынь — лишь один из складов «консервов») — здесь сотни тысяч медленно умирают «собственной смертью» в концлагерях и тюрьмах (везде то же самое, что и в Катыни). Разница только кажущаяся — в форме. Поэтому реакция на Катынь совсем не такая, как ожидали немцы. Люди не хотят верить. А жаль. Так бывает, когда шакал обвиняет гиену, люди всегда готовы встать на чью-то сторону и не могут признать, что и тот и другой питается падалью. Вся пропаганда на самом деле никчемна. Немцы уже столько наврали, что, когда в виде исключения говорят правду, никто не хочет им верить. Жаль. Если бы в это поверили, может, удалось бы избежать многих недоразумений после войны. Было бы понятно, с кем имеешь дело. А так люди наелись нацизма, но не наелись коммунизма. Жаль, что не другие обнаружили Катынь, кто законно мог бы сказать: «не я». Ходят слухи, что польское правительство в Лондоне обратилось в Международный Красный Крест в Женеве с просьбой о проведении экспертизы. Конечно, Америка и Англия не согласятся на это. Русские сначала молчали, теперь без зазрения совести начинают отпираться. Утверждают, что это дело рук «фашистских бандитов» («в» произносить нужно четко, как тот «поляк» на «Радио Москва»). Мне любопытно, что думают о Катыни оставшиеся в живых польские офицеры и солдаты, которые чудом и благодаря ловкости Андерса сумели выбраться из России и теперь находятся на лечении в Иране. Я полагаю, что у них, в Тегеране, нет никаких сомнений.

##### 25.4.1943

Пасха. Погода плохая, и мы сидим дома. Бася рисует, я читаю ей вслух сборник Ф. Хезика{43} о «друзьях» из прошлого. Среди прочего письмо Ж. Санд Гжимале{44} о ее решении влюбиться в Шопена и отдаться ему. Письмо очень остроумное и блестящее, но в то же время настолько холодное и расчетливое, такое деловое, что только после его прочтения можно понять причины разрыва в Ноане. Ж. Санд совершенно не смущается. Воспоминания о встрече в полумраке комнаты, во время которой она чувствует, что «действует» на «малыша», размышления о его боли и тоске, утверждение, что она хотела быть для него тем, чем Венеция для путешественника, и что она готова это сделать, если… и т. д., — все это в общем пошло и дешево, несмотря на формальное совершенство письма. Там чувство, сердце и благородство, хотя, конечно, много эгоизма, но здесь французская интеллектуальная выдра и вообще выдра, обладающая талантом писать обо всем, чего на самом деле не чувствует. Это заметно во всех ее произведениях. «Писать для мадам Санд — это функция», — сказал однажды Готье, рассказывая Гонкурам о своем визите в Ноан. Я предпочитаю Бальзака. У него был стиль. Говорят, раз на приеме у Гаварни{45} он сказал: «Мне хотелось бы однажды стать настолько известным, иметь настолько популярную, настолько знаменитую фамилию, настолько прославленную, чтобы я мог пердеть в обществе и чтобы общество воспринимало это как совершенно естественную вещь». Я это понимаю.

##### 27.4.1943

Вчера весь день дома. Бася рисовала в постели, я приводил в порядок книги и читал. Я наспех пытаюсь учиться, потому что многого не знаю. Сегодня большая сенсация. Русские разорвали дипломатические отношения с польским правительством в Лондоне. Это начало конца. Уже? Москва утверждает, что польское правительство в Лондоне является фашистским («в» во всех словах нужно произносить четко), и теперь Сикорскому не остается ничего другого, как переехать в Берлин. Другое дело, что на его месте я бы немедленно вывел все польские войска из боевых действий на Западе. Пусть нас интернируют американцы и англичане, но ни одной польской жизни больше.

Теперь опять повсюду говорят о Польше слезливым тоном, везде говорят о «несчастной Польше». Мы ужасно в моде. «Pologne», «les Polonais», «Polen» — в газетах и по радио по обе стороны Рейна. Немцы просто рыдают от жалости к нам. Мне хочется пойти в N. S. Volkshilfe[729] на Елисейских Полях и сказать: «Geben Sie mir eine Fahrkarte nach Katyń hin und zurück»[730]. Интересно, зайдет ли наш патриотизм так далеко, что никто не поедет, если Германия пригласит поляков посетить Катынь. У нас все возможно. Если бы немцы предложили мне поехать, я бы сделал это немедленно. Каждый очевидец в какой-то момент может оказаться бесценным свидетелем. Тем временем немцы возят в Катынь английских и американских офицеров из числа военнопленных. Мне интересно, что они думают и осмелятся ли говорить об этом, когда освободятся после войны, во времена «Священного союза». Все вместе чертовски грустно. Разрыв отношений с Лондоном влияет на всю ситуацию в будущем. Россия таким образом уклоняется от объяснений и приобретает свободу действий в отношениях с Польшей. Не будем обманывать себя — эту их свободу ни Англия, ни Америка не ограничат. Когда советские войска довольно скоро пересекут нашу границу, начнется настоящий танец. Это вовсе не конец наших страданий и наших проблем. Меня все меньше удивляют Мицкевич и Словацкий, их мистицизм и такая нудота, как «Книга паломничества»{46} вместе с Товяньским. Конец войны может означать повторение «Священного союза», Венского конгресса и Варшавского княжества с русским губернатором или каким-нибудь советским Константином. Польша — кость, застрявшая в горле всех и вся, в этой войне на одну Польшу «больше, чем нужно». Безумно неловко. Без Польши было бы гораздо легче решить судьбу Европы.

Жуткая, но превосходная карикатура в сегодняшней «Le Petit Parisien»[731]. Гигантский Сталин наклонился над маленьким Черчиллем и доверительно говорит ему, прикрыв рот рукой и глядя на силуэт польского офицера, повернувшегося к ним спиной: «Место польского генерала не в Лондоне… а в Катыни».

Когда будет на одного Сикорского «больше, чем нужно», то хотя бы его уберут, раз всю Польшу нельзя убрать. Помеха на пути. На месте Сикорского я был бы сейчас очень осторожен.

##### 1.5.1943

Праздник ландышей. День серый и холодный. Такое впечатление, что тысячи букетиков ландышей, продаваемых на каждом углу, мерзнут и дрожат от холода, что бледные и душистые цветы прячутся в пучках листьев, как в теплой шали. В этом году вышло постановление, что любой имеет право продавать ландыши без специального разрешения. И улицы кишат оборванными детьми и нищими, навязывающими прохожим букетики. У Лионского вокзала было больше продавцов, чем покупателей. Возвращаясь домой, я купил несколько букетиков. Начался дождь, и я приехал промокший. Мне нравится возвращаться домой, промокнув до нитки.

В связи с советско-польским конфликтом «Le Petit Parisien» сегодня пишет: «Признать правоту Советов — значит навлечь на себя недовольство Америки, где у поляков большое влияние». Возможно, во всех политических дрязгах, которые все больше и больше всплывают на поверхность в этой войне, Америка, менее других «подкованная политически», сохранит определенную чистоту намерений и искренность действий. Но политическая незрелость таит в себе другие опасности, тесно связанные, впрочем, с умственной незрелостью американцев. Этой опасностью является притягательная сила России, которая, пожалуй, особенно впечатляет американцев, привыкших принимать во внимание факты, а не суть вопросов.

##### 5.5.1943

Тадзио прибыл со свежими новостями из Варшавы. В Польше люди тоже не хотят принимать правду о Катыни. Ничего удивительного, у них своя Катынь, на каждом шагу, в любое время. Рассказывает о боях в еврейском гетто. Поразительно и впечатляюще. После часового разговора с Тадзио, который успел побывать в Крыму и вернуться, который видел многое и говорит об этом кратко, но толково, я пришел к выводу, что война, вместо того чтобы решить ряд проблем, породит много новых. В данный момент есть все предпосылки полагать, что конец войны НИЧЕГО не решит, а только усилит напряжение между целым рядом полюсов. Настоящий хаос начнется после войны.

##### 8.5.1943

Тунис и Бизерта взяты. Удивительно, насколько внезапна эта победа. Тем не менее я не верю, что война закончится в этом году. Оптимизм снова зашкаливает, и меня постоянно тошнит.

Вечером в концертном зале «Плейель» на «Пиковой даме» в исполнении русской оперной труппы. Семь невыносимо прекрасных сцен. Совершенство, доводящее порой до экстаза, до кома в горле. Вся опера поставлена так, что невозможно представить себе ничего лучшего. Жемчужина, шедевр постановки, режиссуры, игры и вкуса. Сделать из оперы театр и одновременно не потерять при этом музыку не так легко. Держать такт и равновесие может только постановщик высокого класса. И Анненков{47} показал, что он способен. Не было ни малейшего намека на наигранность, эффектность. Это были театр и опера, до такой степени связанные и представленные, что создавалось ощущение абсолютной правдивости. И абсолютная ровность исполнения. Герман пел и играл наравне с другими актерами, которые пели и играли так же хорошо, как и он. Я все время думал о «Редуте»{48}, театре, в котором я вырос. Сначала в Варшаве, в помещениях театра и в «Помаранчарне»{49} (Помню Фирцика{50} в «Помаранчарне» с фразой «Фортуна — мать, махни хвостом — и тишь да гладь», которую я декламировал на протяжении всех гимназических лет, когда меня вызывали на уроках математики), потом в Вильно на Погулянке, потом в Варшаве, в подвале ZUP{51}, или как она там называлась. Я сидел там часами и слушал, наблюдая за Порембой, Хмелевским, Куниной, Ярачем, Пежановской, Драбиком, за сонмом людей, буквально посвятивших себя искусству{52}. Помню, как я плакал, когда младший брат Ярача, Поремба — многообещающий актер, покончил с собой. Семилетним мальчиком я слонялся по сцене вместе с Эльжуней{53}, сидел на репетициях, на всех бесконечных репетициях, слушая голос дяди Юлека (Юлиуш Остерва был женат на сестре моей матери) и нравоучения Лимановского{54}. Слушая «Пиковую даму», я вспоминал и думал, что Остерва и его «Редут» были целой эпохой в нашем театре. Остервина, моя тетя, была очаровательным феноменом; я любил ее с детства. «Птица», «Бумажный любовник» Шанявского{55}, «Белее снега» и «Улетела от меня перепелочка» Жеромского{56} — образ неописуемо очаровательной женщины, которая с детства воспринимала меня как взрослого «мужчину» и медленно, с улыбкой, угасала. Ее похоронили зимой 1929 года. Мы пешком возвращались с похорон втроем — Остерва, Эльжуня и я. На улице были лавки с рахат-лукумом. Мы остановились, и дядя Юлек, улыбаясь сквозь слезы, купил нам по кусочку. Я ел, глотая слезы. Вечером он играл в «доходном» фарсе, и вся Варшава пошла его смотреть. Ханжи упрекали его за это. А он спасал себя от крайнего отчаяния. Сколько воспоминаний прошло передо мной за семь сцен «Пиковой дамы». Впервые с начала войны. Я никогда не вспоминаю, я устремлен в будущее. А тут вдруг нахлынуло.

Отличные декорации. С помощью нескольких предметов, размещенных надлежащим образом на фоне портьер, освещенных тщательно выставленным светом, добились настроения, которого в театре добиться непросто. Это была ЦЕЛОСТНОСТЬ, так редко встречающаяся на сцене. И эта целостность подействовала на все мои чувства, «взяла за душу» полностью и без остатка. С первой минуты мне пришлось «сдаться», и я не стал сопротивляться.

Вторая сцена, представляющая прием у Лизы, в соединении с музыкой и нарядами, светом и декорациями, благодаря своей сдержанности производила великолепное впечатление, была настоящим сокровищем. Впрочем, все сцены, несмотря на разнообразие, были оформлены в одном стиле, создавая единое целое. Музыка Чайковского, которую я, вообще-то, не люблю, здесь действительно «демоническая». Такую музыку мог создать только русский. Мы вышли, совершенно ошеломленные и с чувством «наполненности», что редко бывает в таких случаях. Это останется навсегда. 29 мая дают «Евгения Онегина». Конечно, мы идем.

Сегодня именины моей матери. Мне вспоминаются все именины, которые я помню с детских лет. Мать… «Государство может воспитать ребенка», «Семья не является необходимым фактором в воспитании» и т. д., и т. п. Какое кощунство, что за кретинизм. Этот холод, сегодня все больше исходящий от людей, это одеревенение — результат умирающего тепла, любви и мягкости. Люди без матерей и отцов — как срезанные цветы.

##### 9.5.1943

Выставка в галерее «Шарпантье» под названием «Scènes et figures parisiennes»[732]. Одна из лучших выставок, которые я видел в последнее время. 10 картин Дега, 2 Мане, 3 Ренуара, 13 Тулуз-Лотрека, несколько Берты Моризо и целая куча менее известных, тянущихся в хвостах этих комет. La belle epoque, сущность Парижа, пикантная, захватывающая, полная вкуса. «Кафе-концерт» Ренуара (знакомая наизусть и всегда восхищающая, всегда что-то новое), балерины Дега, бульвары, ложи театров, парки, мидинетки{57} — вся богатейшая жизнь Парижа в более чем трехстах полотнах, эскизах, плакатах.

В современной живописи меня поражает определенная трусость. Художники пишут так, будто чего-то боятся, хотя каждый старается создать видимость смелости. Во всем этом есть неприятное лицемерие. Они боятся всего — света, рисунка, цвета, из многих вещей пробивается панический страх быть обвиненным в «отсутствии оригинальности», этом кошмаре любого художника. Как следствие, этот общий страх часто приводит к штампу, и на фоне этого менее боязливые, как, например, Андре Диньимо{58}, выглядят оригинально, хотя, возможно, таковыми не являются. Страх перед отсутствием оригинальности, пожалуй, наиболее заметен в живописи и в поэзии. Ну и конечно, в музыке. Три вида искусства, в которых форма, чистая форма играет очень большую роль. И эта гонка становится опасной, потому что однажды может заставить нас снова восхищаться китчем. Или старьем. Например, из всей современной музыки я по-настоящему люблю только джаз. Бася как-то сказала мне: «У меня такое впечатление, будто это было нарисовано не кистью, а мозгом и нервами». Конечно, мы живем в эпоху мысли, прежде всего мысли. Поэтому и музыка, и поэзия, и живопись пытаются выразить прежде всего мысль. Насколько это удается, и вообще, можно ли добиться успеха, вот в чем вопрос. Во всех областях искусства, в которых форма является основным фактором, выразить мысль чертовски трудно без риска нанести вред форме (или тому, что мы рассматриваем как форму). Отсюда ощущение странности. Только проза еще выходит из этого невредимой. Кто знает, станет ли когда-нибудь искусство трактатом чистой логики. А потом вдруг кто-то заметит, что тело имеет телесный цвет, и это будет великим открытием.

После выставки мы пошли в «Ребатте». Мороженое и птифуры. Вид старых баб и трясущихся склеротиков, поглощающих лакомства, странно меня успокаивает. Люди жрут и радуются. Здесь, по крайней мере, вы видите тех, кто знает, чего хочет и чего не хочет. Без комплексов.

##### 12.5.1943

В быстром темпе ликвидируют «Afrika Korps»{59}. Сегодня объявили о взятии в плен фон Арнима, преемника Роммеля. Африканский фронт прекратил свое существование. Развеялись мечты о Египте, о rendez-vous на Кавказе через Малую Азию и о походе в Индию. Ходят слухи, что причиной столь быстрого завоевания Туниса и Бизерты был моральный крах немецких войск, которые попросту сдались. В любом случае, это никак не предопределяет дальнейших событий. Я не верю, что война закончится в этом году. Только сейчас начинаются реальные воздушные атаки на Германию. Немцы отступают по всей линии. Но они пока еще сильны.

##### 22.5.1943

На симфоническом концерте в зале Гаво. Три симфонии, естественно романтические. В кино, в театре, в моде — везде возврат к романтизму. Я хочу сшить себе бархатный фрак и спать в колпаке. Романтизм парит над улицами, отражается в нарядах, в витринах. В сочетании с весной это создает совершенно особую атмосферу, в которой можно совершенно забыть о войне. На улицах, в садах затишье. Машин нет, спокойствие. Еще, наверное, никогда Париж не был так прекрасен, как сейчас. Люди ездят на велосипедах и осматривают город. Одна француженка сказала мне вчера: «Mon Dieu[733], как очарователен Париж. Я это вижу только теперь. Каждое воскресенье катаюсь по городу на велосипеде…»

Первая симфония Шуберта, которую он написал, когда ему было 16 лет, еще полна реминисценций из Моцарта и Гайдна. Разноцветные ленты на ветру. Симфония Шумана не произвела впечатления. Хорошее «Ларгетто». Брамс меня не тронул.

Концерт был после обеда. Когда мы вышли, было еще светло. Субботний вечер. Я так люблю летние вечера, когда мы возвращаемся вместе под руку по безлюдным улицам. Останавливаемся перед витринами, я несу глупости и вдруг начинаю идти странной походкой. Бася вырывается. «Что ты делаешь?» — «Это походка салонного идиота, которую великолепно имитировал Флобер. А это „походка кредитора“ — конек Готье. У тебя нет никакого понятия о французской литературе», — отвечаю я. Бася переходит улицу. Я догоняю ее. «Тебе надо купить такие серьги, какие сейчас носят, тогда я точно с тобой разведусь». В Париже сейчас полно бижутерии, и довольно хорошей. Мы спускаемся в метро и едем домой. Бася приготовит ужин, после чего она не сможет согнать меня с кресла, в которое я врастаю вместе с какой-нибудь книгой.

##### 24.5.1943

Вчера ночью англичане бомбили плотины на Мёне и на Эдере. Плотины разрушили, вода затопила окрестности. Говорят, огромные потери, много жертв. Легко себе представить. Как это, в сущности, печально, хотя с военной точки зрения — подвиг невероятный. Технически это должно быть безумно трудно. Но в целом это становится бессмысленным. Повсеместное бешенство, огромные разрушения, сотни тысяч и миллионы человеческих жизней и могила, которую Европа копает сама себе.

##### 29.5.1943

Вечером на «Евгении Онегине». Менее успешная постановка. Не было уже той компактной целостности, что в «Пиковой даме». Местами затянуто. Некоторые картины замечательные, но не связанные между собой. Спектакль длился так долго, что пришлось его прервать, не доиграв до конца, из-за метро. В общем, не вышло. На «Этуаль» мы не могли втиснуться в последний поезд на нашей линии. Была давка и жара совершенно несусветная. Люди превратились в диких зверей. В конце концов мы успели на последний поезд до Венсена, вышли на «Рёйи-Дидро», а дальше шли пешком. Темная и теплая ночь.

##### 30.5.1943

За последнюю неделю Германия пережила три тяжелые бомбардировки. Эссен, Дортмунд, завод «Цейс» в Йене. Начинается систематическое уничтожение промышленности и немецких городов. После войны, когда в Германии и в других странах будут разрушены промышленные предприятия (это только начало), вся Европа будет опустошена и заморена голодом. Будет не хватать всего. И придет помощь, и все будет так благородно, все будет трогательно и бескорыстно. Помощь населению измученных стран и другая помощь. Все будет хорошо… И потихоньку будет восстанавливаться Германия. А пресса, радио и кино снова раздуются от идеалов, убаюкивая новыми лозунгами. Будут говорить ТОЛЬКО ПРАВДУ… Рай.

А потом будут дергать за ниточки, и какие-то марионетки будут набрасываться друг на друга. Я совершенно потерял здравый смысл. Это потому, что всякий раз, когда я включаю радио и слушаю передачи с другой стороны Ла-Манша, вместо пошлой лжи с этой стороны я слышу оттуда сказки. И такие благородные, такие красивые и ПРАВДИВЫЕ… Даже тошнит. Обе стороны делают то же самое. Стремятся убить мысли, полностью отговорить человека от любых умственных усилий. Ведь только со стадом баранов можно делать что угодно. Вместо человека воспитывают барана. И самое ужасное, что даже настоящие бараны не протестуют, хотя, как животные, должны бы быть мудрее. Они, конечно, блеют, только мы не хотим этого слышать. На всё дадут ему готовый удобоваримый ответ, удалят с его пути все бревна мыслей, о которые он мог бы споткнуться и от падения начать думать и рассуждать. Зачем ему читать — надо дать ему иллюстрации. Предвосхитить вопрос ответом. Ответ сформулировать так понятно, чтобы даже случайно в нем не усомниться. Сомнение вызывает размышления. Нет, статистика, мнения «самых выдающихся» ученых (жрецов фараонов?) — все просто, понятно, определенно, как «классовая борьба», «законы истории», стальная мебель и небоскребы. Одурманить, отравить угарным газом, позволить забыть о человеке. Не трогать внутренний мир — на поверхность, на поверхность, товарищи. Мир, дивный новый мир.

Если бы не закон реакции, всеобъемлющий и независимый, можно было бы полностью поддаться сомнению. И чем глубже мы упадем, тем сильнее будет реакция. Через тридцать, сорок лет может проснуться новый человек. Европа может стать более культурной и более свободной, чем в период ее наибольшего развития. Может, я еще доживу до этого момента.

Но пока что нужно иметь ангельское терпение и выслушивать невероятные атлантические апокалиптические глупости. Что Уолтер Липпман{60} скажет, то свято для всей Америки, что Геббельс напишет и Гитлер прокричит, то гальванизирует весь народ. А то, о чем не говорит Сталин и что «Радио Москва» прокомментирует в стиле сочинения ученика четвертого класса, то подхватывают жаждущие «рая» массы. Они жаждут и верят. Какая же скудость мысли во всем, какая тупость и догматизм. Плоский, липкий, интеллектуально потный.

##### 31.5.1943

Закон о мобилизации молодежи. Родившиеся в 1920, 1921 и 1922 годах должны явиться для регистрации и отправки в Германию. Это практически военный призыв. Паника.

Теперь им нужна Польша. Вчерашняя «Парижская газета» цитирует статью итальянского агентства «Стефани»: «Отказываясь играть отведенную ей в Европе роль, которую никто не отрицал, вытаскивая каштаны из огня для врагов европейской цивилизации, давно ожидающих войну, чтобы отдать на их милость европейский континент, Польша предала не только собственные интересы, но и интересы всех народов континента, среди которых, благодаря достоинствам своего народа, благодаря своей истории и своим традициям, она могла по праву претендовать на почетное место, в котором никто не собирался ей отказывать».

Замечательно. 30 мая 1943 года мир узнала, что Польша вроде как существует. Потому что теперь они сожалеют. Несколько миллионов отличных солдат… Могли иметь. Не только нас — всю Европу. Но надо было взяться за это по-другому. Не по-прусски и не по-капральски. Сама идея не была глупой, и теперь это становится все очевидней.

##### 4.6.1943

Французы в Алжире создали Комитет национального освобождения. Что-то типа парламента. Теперь они почувствуют себя в своей тарелке. Теперь они смогут cобачиться, плести интриги и говорить, говорить, говорить. Будут освобождать народ на словах. Жиро будет бодаться с де Голлем, меньшие с меньшими, шумиха, эмиссары — все будут говорить, говорить, говорить.

##### 6.6.1943

А в Америке, в городке Хот-Спрингс, проходит конференция с таким же названием. Обсуждают передел мирового производства после войны. Виргиния становится свидетелем гомеровских боев за свиней, бекон, сахар, фрукты, зерно и т. д. Англосаксонская делегация предложила, чтобы Франция, Бельгия, Италия, Испания и Скандинавские страны сосредоточились на разведении и выращивании овощей и фруктов, а Канада, США, Россия, Аргентина и Австралия производили зерно. Но китайцы снюхались с американцами и отказываются соглашаться с остальными. Когда нет взаимопонимания, все подобные договоренности не имеют смысла.

##### 13.6.1943

Пятидесятница. Чудесный день. Мы едем купаться. Бася собирает еду, я — вещи. Мне хочется писать, как Рей, с чувством блаженного счастья: «Когда наступит лето, напомни себе: пользуйся им, душенька. У тебя хватает добра, но только потому, что есть страх Божий и искренняя благодарность Ему»{61}. Я пользуюсь и буквально чувствую аромат «разных смачных закусок, гренок в миске с роскошным пивом…». Летние дни полны вкуса, они пряные, ароматные. Жизнь становится непрерывным чувственным опытом.

День жаркий. Мы поехали на большой глиняный карьер около Валантона. Это один из немногих и малоизвестных диких пляжей под Парижем. Он был безлюден. Я поставил палатку, чтобы было немного тени, а дальше — только солнце и вода. Больше ничего не помню. Мне вспомнились долгие часы бездумного лежания на песке у моря в Грюиссане. Можно перестать думать и невозможно думать. Язык застревает в горле, и не хочется даже говорить. Потом прыжок в воду, и после выхода из нее отменный аппетит. Хлеб, масло, сыр, колбаса, свежие яйца, вино. Солнце, загар, вода и снова еда. До самого вечера. Возвращались мы уже в сумерках. На «Порт-де-Шарантон» ели мороженое с тележки, и оно холодило нёбо.

##### 14.6.1943

День серый, ветреный и холодный. Вечером поехали к Робертам. У них, как всегда, приятно. Они снова пригласили нас в этом году отдохнуть летом в доме их тети в Шамбеле. Мы были очень тронуты предложением, но пока не знаем, что будем делать. В этом году нам хотелось бы немного отдохнуть вдвоем, остановиться где-нибудь в загородной гостинице, хорошо питаться и делать все, что душа пожелает. Мы уже давно мечтаем о такой гостинице. Я устал.

##### 20.6.1943

Бася уехала позавчера в Томри к Р. Я приехал туда сегодня. Настроение траурное. Когда я вышел из поезда, Бася и Р. сказали мне, что вчера арестовали И., того испанца. Его посадили в тюрьму Френ{62}.

##### 1.7.1943

Я не пишу, не читаю, не думаю, а делаю модель старой французской авиетки. Захватывающее занятие. Вернувшись домой, молча склеиваю палочки, поглощенный проблемами сборки. Бася смотрит на меня как на полоумного и терпеливо мирится с беспорядком в комнате, мусором и бардаком. Отличный способ расслабиться.

Теперь надо помочь Р. Вследствие ареста И. она осталась без помощи. Езжу и пытаюсь что-то сделать, но не уверен, будет ли толк.

##### 2.7.1943

Вечером в «Одеоне». Мне нравится эта развалюха. И публика более терпимая, чем в других театрах. Благодаря дешевым билетам (государственный театр) много молодежи, несколько «добропорядочных» и бережливых семей в ложах, пожилые люди, преподаватели лицеев, часто с выцветшими орденскими лентами в лацканах потертых пиджаков. Здесь тепло и по-семейному, особенно в тихий июльский вечер, когда выходишь покурить на широкие ступени перед театром и когда из Люксембурга тянет запахом ночной зелени и воды. Взгляд теряется в узких улочках, полных букинистических магазинов. Я знаю их все наизусть и знаю возможности каждого из них. Во время антракта продают эскимо — мороженое на палочке. Мы едим его в полутьме, прислонившись к прохладной колонне.

Одноактная пьеса Мюрже{63} «Добряк Ядис», наполненная мансардным романтизмом и симпатией к гризеткам. Старый добродушный рантье, живущий, естественно, в мансарде, на седьмом этаже, устраивает свидание двух молодых, бедных и влюбленных жильцов соседних мансард. А когда они встретились, когда признались, что давно любят друг друга, старик отдает им свои сбережения. Возьмите, дети, мне, старику, хватит того, что еще осталось. Все в костюмах ушедшей эпохи, наивно, трогательно.

Потом три акта смеха, qui pro quo, шарж Викторьена Сарду{64}. «La Papillonne»[734] — это такая болезнь, которая поражает большинство женатых мужчин после нескольких лет брака. Это необходимость изменить место, пристрастия, привычки, потребность в приключениях и авантюрах. Короче говоря, состояние, предшествующее и способствующее сворачиванию с так называемого прямого пути супружеской верности. И месье Шампиньяк, слишком счастливый в браке, болен именно этой болезнью. Он становится жертвой и дает себя соблазнить кокетливой незнакомке, назначающей ему свидание среди поля под грушевым деревом, после чего таинственным образом он дает себя похитить очаровательной субретке, приводящей его к итальянке, муж которой чертовски ревнив.

Между тем все это дело рук очаровательной молодой и опытной тети жены месье Шампиньяка, играющей роль загадочной итальянки. Qui pro quo, классически и неизбежно, происходят одно за другим, человек смеется, ему хорошо. И снова костюмы ушедшей эпохи, мужчины, комичные в коричневых котелках и клетчатых пальто, очаровательные женщины в платьях с турнюрами. Сарду безумствует, старый, изысканный язык, несмотря на некоторые вольности, искрится и очаровывает.

Шумный, многолюдный и пульсирующий Париж переселился под землю, в метро. На поверхности тишина, шуршание велосипедов и старый Париж. На рассвете поют петухи, во дворах прыгают кролики. Париж стал уютным, как старая и милая квартира.

##### 5.7.1943

Они его угрохали. В вечернем коммюнике передали, что Сикорский, возвращаясь из инспекции на Ближнем Востоке, погиб в авиакатастрофе в Гибралтаре. Ужасная трагедия.

Возможно, он не был великим государственным деятелем, но определенно пользовался авторитетом в Англии и в Америке. Вся его сила, пожалуй, состояла в том, что он был неудобен, но в нашей нынешней ситуации даже это уже было силой. Кроме того, у него была сила символа, символа Польши, которая в нем (разумеется, с точки зрения иностранцев) сохранилась и в изгнании. Для иностранцев он и Польша были одним целым. У него был доступ везде, все его знали. И в это время, все более темное для нас, погибает рак на безрыбье, который, несмотря ни на что, считался рыбой. Невезение нас преследует. Кто остался? Никого. У нас сейчас нет никого. После Дарлана настала очередь Сикорского. Я думал, будет другая последовательность. Два месяца назад я начал что-то «предчувствовать» и даже вклеил в тетрадь картинку из газеты «Petit Parisien». Кто остался в Лондоне? Соснковский{65}. Да, великий генерал, но не политик. Как же устраивает всех эта смерть.

##### 6.7.1943

Следствие и расследование будут вести в Гибралтаре. Лучше всего было бы сделать это в Лондоне или в Москве.

Немцы прекрасно проводят время. Немецкая пропаганда сделала из Сикорского почти святого. Храбрый, сильный, способный, антибольшевистский и т. д. Плачут о нем и говорят, как обычно, что «это их не удивило». Это их последнее изобретение. С тех пор как они постоянно получают пинком под зад, ничто их не удивляет. Они всё знают заранее. Только почему-то не умеют извлекать пользу из этих предсказаний. Тунис для «авторитетных и хорошо информированных берлинских кругов тоже не был сюрпризом» и так далее. Ну, хотя бы это придумали. Потому что мы — ничего. Для нас всегда всё сюрприз. Когда нас оставят с носом и продадут, тоже будет сюрприз. В любом случае неприятный. Ведь мы рассчитываем только на приятные сюрпризы. Ради приятных сюрпризов мы готовы пожертвовать не знаю сколькими жизнями и героизмом. Мы всегда ждем чуда. Если бы я был королем (как говорил pontifex economicus maximus Эдвард Липиньский{66}), я бы издал указ, что отныне жизнь каждого поляка — сокровище и приносить ее в жертву под любым предлогом — преступление. Нам всегда кажется, что в политике вознаграждается лояльность. Чепуха. Теперь я вижу, что если бы мы с самого начала встали на сторону Германии, то сегодня мы были бы в гораздо более сильном положении, чем верные союзники. Даже в отношении русских. Если бы кто-нибудь пришел ко мне сегодня с предложением вступить в подпольную организацию, я бы послал его к чертовой матери. За что бороться? За Польшу? За Польшу, в которой мы ничего не будем решать? Мы склонны всё измерять стандартами «порядочности», лояльности и т. д., а не обычными торговыми стандартами. Размышления об этом часто приводят меня к откровенно кощунственным выводам. Польша засела в нашем мозгу и парализует мышление. Вместо того чтобы быть homo sapiens, мы принадлежим к расе homo polacus, расе, оболваненной родиной, расе кретинов болезненного патриотизма и национализма.

##### 7.7.1943

Вечером в театре «Буфф-Паризьен» на спектакле «Моя кузина из Варшавы» Вернея{67} с Эльвирой Попеску{68}. Три акта полного идиотизма. Но пусть бы все это было просто идиотским. Но нет, финал стремится изобразить так называемую борьбу между чувством и долгом, пытаясь быть «психологическим». Сюжет даже описать трудно. В двух словах: Люсьен является женой Буреля, бывшего банкира, уставшего от многолетней профессиональной деятельности. Врач назначает ему курс «литературного» лечения. Сидит этот болван в доме и пишет «роман». Это должно его успокоить. Но присутствие мужа дома мешает отношениям Люсьен с другом семьи Юбером. К тому же Бурель начинает что-то «замечать». И в этот момент к ним приезжает эксцентричная и красивая кузина из Варшавы по имени Соня. Варшава, конечно, где-то далеко, в России. Так вот, Люсьен решает свести ее со своим мужем и таким образом получить свободу в шашнях с Юбером. Но Бурель тоже не дурак. Со своей стороны, и он хочет использовать Соню. Он сводит ее с Юбером, чтобы не делить жену с другом. А Соня «колеблется», не зная, чью сторону принять и т. д.

Эльвира Попеску великолепная, ослепительная, яркая и уже в летах румынская профура, говорящая по-французски с притворно плохим акцентом, который нравится здешней так называемой чрезмерно изысканной публике; это, безусловно, хорошая актриса. Не поспоришь. Ее головокружительный темперамент завораживает. Но это всё. Соня — кузина из Варшавы… Если война не научит французов ничему другому (и не научит), то научит их немного географии. Хотя не знаю, может, и в этом случае я слишком оптимистичен.

Лёля получила письмо от хозяйки гостиницы, в которой она отдыхала в прошлом году, что у нее будет для нас место. Маленькая деревня-городок в департаменте Сарт, недалеко от Шамбеле. Возьму-ка я, пожалуй, отпуск побольше, и часть его мы проведем у Робертов, а часть в Жуэ-ан-Шарни.

##### 10.7.1943

Между Орлом и Белгородом побоище. Американцы и англичане высадились на Сицилии. Как долго они будут играть с Сицилией и когда настанет очередь Италии сделать первые шаги в «Festung Europa»[735], как это теперь называется. Мы — крепость, осажденная варварами. Как замечательно это взаимное обвинение в Варварстве с большой буквы «В». Во всем этом какой-то страшный circulus viciosus[736], как говорила когда-то одна из моих виленских теток. С одной стороны, люди все больше теряют желание быть свободными, все чаще требуя заковать их в оковы, более чем когда-либо стремясь избежать любых рисков (свобода — самая рискованная из операций и в личной, и в общественной жизни), и одновременно с утра до вечера трубят о свободе. Дурдом. Человек должен немного выпить, как я в данный момент (уже четвертый стакан рома «Негрита»), чтобы яснее видеть. Человек не хочет быть свободным, нам всем, в сущности, наплевать на свободу, причем с раннего возраста. Едва человек немного повзрослеет, он уже мечтает об оковах. Вот почему подавляющее большинство любителей свободы женятся. Не надо далеко ходить за примером, возьмем меня. И потом начинается бред о свободе. И во имя свободы бегаешь с высунутым языком и ищешь какую-нибудь свободолюбивую идею. А поскольку в этой области наблюдается полный дефицит и настоятельная потребность в оковах, например из роз, то человек выбирает идеологию, обычно самую модную (la mode avant tout[737]), и отдается ей и умом, и душой, и телом. И присягает. Теперь все готовы присягать на таком старом клочке бумаги под названием коммунизм. Надо же, черт возьми, во что-то верить. А кто ни во что не верит, тот говорит, что «будет лучше» и что «нет худа без добра». А если лучше не будет? А если наоборот, нет добра без худа? Как, например, ром. Тогда что? Вешаться или травиться газом à volonté? Солнце ничего не стоит? А зеленое дерево — тоже ничего? А мурлыкающий на коленях кот недостоин жить? Обязательно верить, да? Я верю в котов, и в ром, и в солнце, и в зеленые деревья, и в свободу. Я хочу иметь право сдохнуть от голода, если придется. И жить, ради бога, жить так, как мне заблагорассудится, а не согласно какой-то сраной идеологии. Аминь. Хочу пить. «Дарби Мак-Гроу! Дарби, подай мне рому!» — как кричал капитан Флинт в Саванне. После чего окочурился. Но как жил, так жил.

Соснковский назначен главнокомандующим. Отлично. Вот это реакция. Впрочем, это единственный выход, если не хочется назначать предателей. Русским сейчас не нужны «государственные деятели», им нужны, как всегда, обычные предатели. Этого Лондон в большом количестве им предоставить не может. Так что лучше так. Если уже нечего спасать, хотя бы честь останется. Какой-то Миколайчик{69} назначен премьер-министром и какой-то Квапиньский{70} — вице-премьером. Моя бабушка спросила бы: «А из каких они?» А я бы ответил, как Магда Самозванец{71}: «Из этих, бабуля, не из тех». Имя им, естественно, не сорок и четыре{72}. И даже не двадцать и один. Да здравствуют ром и маринованные оливки.

##### 20.7.1943

Все упаковано. 2 августа мы уезжаем в Шамбеле. Пробудем там неделю. Оттуда поедем на велосипедах в Жуэ-ан-Шарни (около 60 км) и будем жить в загородной гостинице две недели. Теперь уже ни о чем другом я не думаю. Дома поспешно заканчиваю модель самолета (ужасно трудная в сборке, но я справился) и жду отъезда. Будет комедия с билетами. На вокзале Монпарнас такие кошмарные очереди, что, похоже, даже Данте не мог представить себе этого в своем «Аду». Он многого не мог вообразить. Впрочем, не знаю, connais pas. Какая скучная настанет жизнь, когда можно будет нормально купить билет. На что я тогда буду «шикать»?

##### 26.7.1943

Отпуск… У меня уже есть билет на два места у окна. Это была целая эпопея. Записываю для будущих поколений, которые будут отправляться в путешествие с террасы своего дома на собственном вертолете или вообще проведут отпуск дома в постели, проглотив «географический леденец» с надписью «Майами», «Биарриц» или «Канны», и им будет сниться три недели, что они находятся на одном из пляжей или у воды, в соответствии с предписанием врача, скрупулезно его выполняя. Это для менее богатых. Богатые будут путешествовать по-настоящему. Таким образом можно будет избежать толчеи. Но пока еще мы не дошли до этого, и сам факт покупки билета настолько усложнен, что путешествие кажется ненужным придатком. В самую пору сокрушаться, что после еще нужно садиться в поезд, ехать, пересаживаться, не открывать двери во время движения поезда, не плевать на пол и т. д.

Билеты необходимо покупать за неделю до отъезда. И поэтому позавчера я поехал на вокзал Монпарнас и сначала хорошенько осмотрелся. Очереди к кассам такие длинные, что, если бы Париж не был так разбросан, последний в очереди стоял бы в пригороде. Весь Париж уезжает. В дружеской беседе с полицейским, наблюдающим за этим стадом, впрочем спокойным, я точно определил, где начинает формироваться очередь в кассу, в каком направлении и т. д. Затем выбрал гостиницу, из которой было бы ближе к финишу. Теперь нужно выиграть битву за комнату в ней. Это не так просто. Сегодня ни один владелец гостиницы не дает комнату тем, кого не знает или кого не порекомендовал один из его знакомых. Без соответствующих рекомендаций лучше просто найти место под мостом. Эта система защищает владельцев гостиниц от кражи постельного белья, одного из самых ценных товаров в «Новой Европе». Просят номер, платят 50 франков и испаряются с полным комплектом постельного белья. Профессионалы не оставляют без внимания занавески, скатерти и коврики. Скромные 50 франков легко превращаются в 5000. Поэтому незнакомый клиент вызывает подозрение у каждого «хозяина» гостиницы.

Я вошел и, прежде чем сказать bonjour, улыбнулся свободно и наивно, немного застенчиво, с тем «славянским шармом», к которому они так чувствительны. После чего произнес длинную речь, робкую, на изысканном французском языке, изобилующую модными жалобами. Через две минуты я почувствовал, что он мой. Незаметно предложенная пачка сигарет с горячей просьбой принять их обеспечила теплую атмосферу и — номер в гостинице. Далее мы поговорили, естественно, о войне, о священной еде и о департаментах, где ее больше всего. Масло, яйца и мясо сегодня являются решающим фактором при выборе места для летнего отдыха. Париж уезжает в отпуск, чтобы есть. Попрощались мы, как старые друзья.

Вчера вечером я уложил вещи: пижама, мыло, термос с кофе, первый завтрак и, на всякий случай, второй, свитер и книга. Палатку не брал. В девять вечера поехал «заселяться». Если святой Антоний героически сопротивлялся всем соблазнам, каким он, видимо, подвергался во время знаменитого искушения, то только потому, что не спал в парижской гостинице у вокзала Монпарнас. В пустыне — ничего сложного. Бог или дьявол оградили его от ночных испытаний в гостинице на Монпарнасе, и он остался святым. Мне с самого утра кажется, что я парю in odore sanctitatis[738].

Я получил прекрасный номер с малиновым ковром. Кровать огромная, как авианосец типа «Мидуэй». Ванная с биде, как пруд в Альгамбре. Оказавшись в одиночестве в такой комнате, человек чувствует себя совершенно брошенным, ненужным, забытым… Если добавить к этому стыдливый свет ночника, сластолюбиво освещающий всю комнату сквозь тонкий, как женский пеньюар, абажур и мерцания в большом зеркале (сколько всего оно видело…), воцарится безнадежная пустота. Но ничего.

Я разделся, свернул толстую сигарету и закурил, выключил свет и открыл окно, вечер жаркий. Влажная тяжелая парижская жара. Тишина. Еще кое-где в окнах горел свет, от вокзала доносилось ровное приглушенное дыхание локомотивов. И вдруг откуда-то из здания напротив, из темного окна, через душный двор долетел приглушенный крик женщины. Этот. Я внезапно почувствовал себя волком и насторожился. Молчание, а потом тот же стон, еще более глухой. Как сигнал. В соседней комнате, до сих пор тихой, раздался внезапный стук мебели. Потом возня и продолжительный женский смех, подавленный поцелуем. Смех самки сквозь стиснутые зубы. И снова стук мебели. Тишина. Затем с другой стороны, рядом с моей кроватью, до меня донесся другой звук. Монотонный, однообразный, почти заводской скрип кровати. Минута, две, три, я смотрю на светящиеся в темноте часы — всё то же. Звук утомительный, скучный и безнадежный. «Какой-то стахановец», — думаю я, следя за временем. Ну наконец-то, брат. Я даже вспотел. Воцарилась мертвая тишина, сейчас придут с носилками. Тем временем на противоположной стороне развлекались на полную катушку. Шорох и топот босых ног. Мелкие шаги нимфы и длинные прыжки сатира. Искристый и звонкий смех. Звон стекла и звук открываемой бутылки шампанского. Доставаемая из ведерка бутылка сладострастно трется о кусочки льда. Я ужасно хочу пить и отдал бы все, что угодно, за бокал холодного сухого шампанского. Что-то меня кусает. Я включаю свет, и почти в лицо мне прыгают пузырьки — блох. Парижское кроватное шампанское. Брызжут во все стороны шустрые и ловкие. Одну я поймал. Выключаю свет, и тишина. Вдруг визгливое, пронзительное и резкое «ой»… «Понятно, — думаю я, — старая шутка: он положил ей кусок льда в кровать под рабочую часть тела». Он хрипло и грубо смеется. Теперь уже и она смеется. Клиент всегда прав. Я закуриваю вторую сигарету.

Тишину спящего двора вдруг нарушает голос радио: «На этом мы заканчиваем шестой выпуск Британского радио на польском языке, вы сможете услышать нас снова в час пятнадцать минут по центральноевропейскому времени». На мгновение я не знаю, где я. Несколько глухих четырехкратных ударов разносятся по двору. Лондон. Польский выпуск закончился в 11.15. Зычный голос произносит: Ici Londres… voici notre…[739] Сразу после польского, прервав его, следует сообщение по-французски. Я еще слышу: Russie — les troupes russes après avoir brisé la résistance allemande dans le secteur au nord du Bielgorod, avancent sur…[740] Эти всегда идут вперед.

Спал я плохо. До глубокой ночи слушал разные сводки союзников из Лондона. Кто-то во дворе включил на полную громкость. По-видимому, дело в оккупационной хандре. Утром из тяжелого полусна меня вырвало пение петуха. Висящий в клетке на чьем-то окне символ Франции возвещал рассвет. Я ждал, не раздастся ли где-то мычание коровы, но нет. В Париже на четвертом году Новой эры возможно всё. В центре города люди разводят кроликов, уток, индюков, кур и гусей, и погоня за сбежавший птицей — обычное дело даже на Больших бульварах. В метро перевозят коз, картофель взвешивают на автоматических весах на станциях подземки. В небольших гостиницах висят надписи: «Разведение птицы в номерах запрещено». Как во времена Буало и Le Roi Soleil[741].

Дремлю. Затарахтел будильник. Я нервничаю. Удастся ли добраться до кассы до пяти часов? Я пью кофе, скручиваю сигарету и в двадцать минут пятого выскальзываю из гостиницы. Перебегаю на другую сторону улицы и прячусь у стены. На велосипедах проехали двое полицейских, но меня не заметили. С комендантским часом шутки плохи. Тихо и медленно дошел до места, где начала формироваться очередь, и был не первым, а двенадцатым. Передо мной стояли профессионалы. Они спят на самом вокзале, в только им известных местах, среди багажных тележек, в закутках. Так они зарабатывают, наваривая на билете 150–200 франков. В среднем по три билета в день, около 20 000 франков в месяц, то есть зарабатывают столько же, сколько директор крупного завода, плюс целый день свободен. Кассы открываются в семь утра, и тот, кто первый, может уже около восьми идти домой. Это один из самых деморализующих признаков войны. Как сотни, тысячи людей, зарабатывающих сегодня такие большие суммы, смогут после войны нормально работать и зарабатывать? Как исцелить это поколение от привычки спекулировать и рассчитывать на дополнительный доход, на серьезные иногда суммы, «падающие с неба»?

Стоящие впереди разговаривают со знанием дела. На каких направлениях самое большое движение, что ночи холодные, кто-то начинает рассуждать о том, сколько ему взять за тайное укрытие, «мне тоже надо на отпуск заработать. Тогда я буду изображать буржуя, а ты, Франсуа, будешь стоять вместо меня за билетами». Смех. Внезапно нас окружили полицейские. Я посмотрел на часы. Без пяти пять. У них есть право подтрунить над нами. И точно. «Приготовить по 15 франков на штраф, и в полицейский участок», — звучит строгий приказ. «Adieu les vacances»[742], — подумал я. Толпа протестует. Полицейские смеются и подталкивают нас к кассам. Они пошутили. Все смеются и оживленно разговаривают с «властью». Французы жалуются на свою полицию, потому что они незнакомы с нашей. Здесь большинство полицейских саботирует распоряжения властей, направленные на преследование граждан. Перед «облавами» на евреев многих заранее предупреждали об опасности, и часто, при проверке документов на улице, если кто-то покажет фальшивое удостоверение, полицейский тихо шепнет: «Хорошо подделано, allez-y[743]», — улыбается и отпускает. Марсель Деа, ярый коллаборационист, остроумно написал в своем «L’Œuvre», что «нельзя быть уверенным в том, что большинство полиции чувствует себя уверенно, но можно быть абсолютно уверенным в том, что большинство чувствует себя неуверенно». Лучшая дань уважения.

Мы становимся по порядку перед дверью. Два часа ожидания, пока откроются кассы. Пробило пять часов, и в тот же момент глубокая утренняя тишина была нарушена стуком и топотом. Все ворота домов вокруг вокзала одновременно открылись, и из них вылетели участники соревнования. Слышен топот и стук деревянных подошв, появляются первые, тяжело дышащие, задыхающиеся. Через пять минут в очереди за мной двести человек. Теперь спокойствие продлится до прибытия первого поезда метро. Тем временем съезжаются спортсмены-велосипедисты. Жужжат велосипеды. Гонка продолжается до конца: велосипед бросают на землю или у стены и бегут к очереди. Уверен, здесь ежедневно бьют рекорды в велосипедном спринте.

Вдруг раздается топот сотен ног. Метро, как гигантский гейзер, выбрасывает поток людей. Первый поезд. Плотная масса, вытекающая из-под земли, течет и заливает длинный пандус. Через несколько минут за мной выстраивается длинный хвост из двух тысяч человек. Они будут стоять здесь до вечера. Полицейские ходят вокруг, улаживая споры и ругаясь с теми, кто просто скандалит, не имея возможности излить свою ярость на кого-нибудь другого. Разумеется, о протоколах об оскорблении власти и речи нет. Ярость толпы справедлива: каждому казалось, что он будет первым, и теперь он не понимает, каким чудом перед ним оказалось столько людей. И полицейские это понимают. Лучше пусть один, другой просто поскандалит, чем усмирять драки…

Открываются кассы. Полицейский отсчитывает 15 человек и впускает в святилище. Я подхожу к кассе моего направления Париж — Брест, прошу два хороших места (вкладывая в маленькую ручку мадемуазель 20 франков) и сразу получаю два места у окна вместе с приятной улыбкой в качестве бонуса. Так теперь везде. Все дают и все берут. Это не взятки. Это cadeaux — подарки. Они создают близость, отношения между служащим и клиентом мгновенно переходят в приятельские отношения, и в другой раз к служащему можно обратиться уже как к знакомому.

Я отхожу от кассы и вижу, что толпа смеется и поет, а полиция оживленно дискутирует с людьми. Я спрашиваю, в чем дело. Слушаю и не верю. Полицейские, пришедшие утром на смену, принесли отличную новость, новость совершенно невероятную: Муссолини подал в отставку!!! И вдруг в очереди, среди смеха и шума, кто-то пропел сочиненную тут же на мелодию тарантеллы песню: Duce, Duce a démissionné, Duce, Duce on aura la paix…[744] Толпа подхватила слова и мелодию и, казалось, разразилась радостью. Все презрение народа, который всегда был свободен, народа, для которого свобода — суть жизни, какой бы она ни была, отразилось в насмешливой песне, высмеивающей «Цезаря фашизма»{73}. В ней не было ненависти — чувствовалось только неописуемое презрение. Презрение толпы к шуту, которого еще вчера она вынуждена была считать божеством. Одновременно чувствовалось, что Муссолини здесь никогда не воспринимался всерьез. Уверен, что такая же новость о Гитлере вызвала бы другую реакцию. Гитлер — шут, но, к сожалению, шут трагический, зловещий. Толпа пела, а проходящие мимо немцы делали вид, что не понимают. Каждого из них провожали тысячью насмешливых взглядов. Я вышел из здания. Мне нравится площадь перед вокзалом Монпарнас. Солнечное утро. Я зашел на бокал белого вина. Мне хотелось сесть на пороге рядом с большим котом и греться на солнце. Сидеть и смотреть тем взглядом, когда только смотришь и не думаешь. У Дюпона напротив играл автоматический граммофон, и Даниэль Дарьё пела «Premier rendez-vous»[745], по бульвару на велосипедах, перебирая стройными ногами, мчались разноцветные девушки. Я взял кота на колени и, наклонившись, прошептал ему на ухо: у меня есть билеты, а Муссолини больше нет.

##### 29.7.1943

Сначала написали, что Дуче ушел в отставку по состоянию здоровья. Однако позже выяснилось, что он был смещен Большим фашистским советом. Власть передана королю, Бадольо{74} создал правительство, и сегодня фашистская партия была распущена. Люди не особо осознают чрезвычайное значение этого факта. Они смотрят на него только со стратегической точки зрения. Между тем они не видят главного: это одно из крупнейших идеологических банкротств, какие видел мир. Это не крах правительства, того или иного режима, это крах идеи, которая в течение двадцати лет господствовала в Италии, на которую ориентировались почти все страны послевоенной Европы, которая вдохновляла Германию, Испанию Франко, Турцию, нас. Казалось, быстрый крах ее невозможен. Рухнула она за несколько часов. Сегодняшний день заставит фашистов и всех верующих в «единственно верные идеологии» во всем мире пересмотреть свои ценности. Это крах религии, как если бы папа римский распустил церковь. А может, и больше, учитывая обстоятельства. Банкротство идеи, из-за которой за последние четыре года гибли сотни тысяч людей.

Как пророчески звучат сегодня слова великого гуманиста двадцатого века Гульельмо Ферреро, которого фашисты вынудили эмигрировать и который в 1926 году в своем прекрасном исследовании «Entre le passé et l’avenir»[746] писал, что, когда почти все монархии пали после прошлой войны, «только фашизм, вместо того чтобы свергнуть монархию, взял ее в плен, вынудив взять на себя абсолютную власть в надежде, что он сможет воспользоваться ею: мы увидим однажды, хорошо ли он все рассчитал».

Сегодня мы видим, что фашизм просчитался.

##### Л’Этр Клеман, 2.8.1943

Я лежу в постели, на ночном столике горит лампа. Остальная часть большой комнаты тонет в полумраке. У стены черная скамеечка для стояния на коленях, над ней распятие. Огромный бретонский шкаф с железной фурнитурой. В углу стул, на нем мундир гусара девяностых годов. Мундир мужа мадам Базен. Окно приоткрыто, туманная ночь, влажная от дождя, который шел весь день. С деревьев, с ветвей, касающихся окна, медленно стекают капли тумана и ударяются о металлическую фрамугу. В саду, в лесу за рекой смеются совы. Где-то упала спелая груша и шлепнулась на землю.

В этом доме, в этой комнате, весь сегодняшний день, прошедший под тихий и монотонный стук капель, кажется мне далеким воспоминанием. Сегодня утром мы выехали из Парижа. Пара часов езды на велосипеде, ужин в столовой, гостиная, прихожая со старым оружием, мадам Базен — все превратилось в сон, в котором трудно вспомнить реальность. Я погрузился в летаргию. Слушаю звук капель, смотрю на комнату, на фотографии женщин в кринолинах и мужчин в военной форме прежней эпохи.

Поезд уходил в девять. Конечно, на вокзале давка, но мы, к счастью, успешно преодолели все препятствия. В поезде было терпимо. Я выхожу купить несколько журналов, представляющих собой немецкие издания на французском языке с той разницей, что лгут они еще больше, чем настоящие немецкие. Возвращаясь из газетного киоска, замечаю, что ко всем поездам, идущим в сторону побережья, сзади прицеплены платформы с зенитными орудиями. Мы едем с защитой. На платформе построен небольшой домик für die Mannschaft[747]. Солдаты готовят еду, сохнет белье. Один француз, проходя мимо меня, спрашивает, как мне нравится этот бродячий цирк. Я отвечаю, что предпочел бы настоящий с настоящими обезьянами. Отправляемся. Погода портится. За Шартром гроза с проливным дождем. В Ле-Мане льет. В Сабле дождь прекратился. День пасмурный и теплый. Я люблю такую погоду. Дремлем. Во втором часу приезжаем в Анже. Выходим из здания вокзала.

Тихая площадь, на улицах пусто, небо покрыто серыми тучами. Покой. Кажется, что за пределами города нет ничего. Париж, газеты, война, «Wehrmachtsbericht»{75} перестают существовать. Улицы и улочки, старый кашляющий и хрипящий автобус, пустое кафе с садом, маленькое бистро и несколько жителей за бокалом вина. Ни один санаторий не успокоит расшатанные нервы за меньшее время, чем французская провинция. Здесь еще живы остатки уравновешенной жизни, здесь люди живут в то время, которое показывают старые часы, а не на несколько часов или дней вперед. В этом однообразии, кажущейся монотонности существования, Время не изгнали и разнообразие не убили. Здесь нет ничего похожего, хотя вроде бы все одинаковое. Все таинственно наполненное.

Мне грустно думать, что целые континенты, такие как Россия, Соединенные Штаты и Южная Америка, стали одинаковыми, что дом, построенный на берегу Атлантического океана, похож на дом, построенный на берегу Тихого океана, что город на Днепре такой же, как и город на Волге. Если американец едет в отпуск в Европу, то потому, что он находит здесь разнообразие, что после нескольких часов путешествия он действительно в другом месте. Я сейчас на площади перед вокзалом в Анже, проеду несколько городков и приеду в дом мадам Базен. Спустя час я окажусь в другом месте, несмотря на то что французские городки с их серыми домами и рядами ставней кажутся одинаковыми. Я буду пить вино, которое делают только здесь, а через две недели я буду есть масло с другим вкусом, чем бретонское или нормандское. Давно прочитанная «Главная улица» С. Льюиса начинает эхом отзываться у меня в голове: «На запад от Питтсбурга, а иногда и на восток, всегда одна и та же лесопилка, тот же железнодорожный вокзал, тот же гараж Форда, тот же молокозавод, те же дома в форме коробок, те же двухэтажные магазины…», то же самое, те же… и так до бесконечности.

Здесь я начинаю нежно любить узкие улочки со сточными канавами, неудобные домики и старую мебель. Глупо отказываться от прогресса, но пускать слюни, восторгаясь большим заводом или четырехмоторным бомбардировщиком, считая их вершиной человеческого гения, — преступление. Нужно признать, что человек достиг многого, признать это совершенно обычным фактом и, принимая прогресс, одновременно держать его под контролем… Здесь, в тихий полдень, чувствуешь совершенно неоценимую, забытую и презираемую ценность Покоя и Порядка, которые, может быть, устарели, но продолжают обогащать. Попивая белое вино, я весь погружаюсь в бокал и растворяюсь. Я — само Спокойствие.

Мы забираем велосипеды из багажного отделения. Каким-то чудом они доехали целыми и невредимыми. Но это только благодаря тому, что половину я опять взял с собой, открутив в Париже все, что только можно открутить. Так, кстати, делают сейчас все. Только очень наивные сдают велосипед в багаж вместе с кожаным сиденьем, с освещением, цепью и насосом. Я сижу на тротуаре и седлаю наших лошадей.

По городу мы идем пешком. Улицы мощеные и холмистые. Анже спит, жители слоняются по улицам, как бабье лето. Идем вдоль стен и башен замка. Черный, покрытый плесенью, он возвышается над букетами каштанов. Переходим мост через Мен. Небо серое, на свинцовой реке несколько барж и корабль-прачечная. Наклонившиеся или стоящие на коленях женщины стирают белье. Белизна белья ослепительна на фоне всех оттенков свинца. Накрапывает сонный дождь. Мы надеваем жесткие плащи. Они из промасленной бумаги. Выглядим оба как темно-зеленые жуки. Едем дальше. Проезжаем пустой и серый крошечный Аврийе. Тихое шоссе. Мокрый асфальт сияет, едешь по нему как по зеркалу. Иногда фыркнет рядом велосипед, иногда мы обгоняем кого-нибудь, идущего по краю дороги. Спускаясь под гору, чувствуем себя парящими в невесомости. Слышно только тарахтение колес и шелест накидки. С придорожных деревьев доносится щебет птиц, порой резко каркнет толстая ворона, лениво пролетая мимо. Испуганный кролик бежит через дорогу. Из-за туч выглянуло солнце и пролило ржавый цвет, фильтруя свет сквозь клубы тумана и влаги. Дождь прекратился. Мы останавливаемся, у нас есть время. Мы садимся у дороги и полдничаем. Запах мокрой зелени. Сок из груш течет по нашим подбородкам. В этом году много груш. Мимо, причудливо наклоняясь, проезжает автобус. Закуриваю трубку, и мне просто хорошо. Безгранично хорошо. Потом дальше, дальше… Расступаются ряды каштанов по обочинам, лохматятся кусты ежевики, небрежно свешивая гроздья черных ягод. Уже виден большой пруд, а над ним «château»[748] маркиза де Шарнассе. Пасутся овцы и коровы. Вода в пруду застывшая и спокойная. Через минуту между двух стен ежевики мы въезжаем в Шамбеле и оказываемся перед домом мадам Базен. Я открываю белую калитку.

Обе дамы вышли из дома, чтобы поприветствовать нас. Мадам Базен целует нас в лоб. Мы забираем вещи и идем в темную прихожую. И тут мадам Базен с изысканной элегантностью и одновременно простой утонченностью говорит: «Я подумала, что вы привыкли к виду из окон, к мебели, поэтому и в этом году прошу вас доставить мне удовольствие и занять мою комнату наверху».

Это странно подействовало на меня. Совершенно несовременная деликатность, этот «вид из окон» — вещь незначительная, но такая тонкая, вся фраза, будто прочитанная вслух из Бальзака, совершенно вытеснили меня из настоящего. Я нашел утраченное время. Я поцеловал ей руку долгим поцелуем, прошептал merci, у меня в глазах практически стояли слезы. Я медленно поднялся по лестнице и вошел в ту желтую комнату, к тому же виду из окон, к той же мебели. Я посмотрел на лужайку, на сад, на реку и на луга за рекой, опоясанные лесными холмами. Тот же вид спустя год. Мне казалось, что я у себя. В этом виде, в этой мебели осталась частица меня. Я нахожу ее сейчас и разговариваю сам с собой, каким я был год назад. Бася уснула, устав от дороги. Вдали ухают совы. Большая капля со стуком ударилась о фрамугу, и по черным деревьям пробежал шум. Часы на церковной башне пробили час.

##### 4.8.1943

В этом году здесь спокойнее. Может, потому, что меньше людей. Нам приносят завтрак в постель, потом мы спускаемся вниз. Не знаю, что происходит со мной, но мне даже не хочется разговаривать. Я сажусь в углу и молча клею для мальчиков маленькую модель самолета. Потом иду в другой угол, сажусь и смотрю прямо перед собой. Слоняюсь по дому вдоль стен со старым оружием. Захожу в нашу комнату и, усевшись в кресло, позволяю образам проплывать в моей голове. Мне хорошо. Я не хочу и не могу читать, не хочу думать и говорить. Смотрю из окна на лужайку перед домом. Бася сидит на земле в кругу широко разложенной юбки и рисует. Дети молча сидят, склонив головки над ее рисунком. Они могут часами так сидеть и смотреть, как карандаш бегает по бумаге, как рисунок покрывается красками. Они тихие и вежливые, почти заколдованные. А поодаль ходит, ковыляя, маленький Филипп, совершая свои первые странствия. Иногда присаживается, оглядывается, будто все время что-то ищет и не может найти.

В комнате холодно, как в старом, годами неотапливаемом доме, теплый ветерок влетает в комнату через окна. Церковные часы дважды бьют одно и то же время, чтобы его могли услышать далеко в полях. К вечеру небо затягивается тучами, и наступают долгие, серые часы. Здесь все белее, чем у нас, и мне никогда не приходит в голову слово «серый». Я брожу по дому и слушаю Бальзака. Он говорит со мной образами. Когда в сумерках я опираюсь о старый комод и смотрю на комнату с унитазом, спрятанным в стене, с распятием над скамеечкой для молитвы, я вижу другой дом, на Луаре — «La Grande Bretèche»{76}. Я слушаю короткий рассказ доктора Бьяншона о виконтессе де Мерре. Слушаю? Нет. Скорее, вижу. Там был маленький, глубиной в четыре фута, cabinet de toilette[749] в спальне мадам де Мерре. Прикрываю глаза и вижу, как она прислонилась к камину. Она слышала, как он вошел. А там спрятался другой. Виконт де Мерре снимает со стены распятие. «Клянусь», — шепчут побелевшие губы. «Громче… и повторяй: Клянусь перед Богом, что там никого нет». И потом медленно поднимающаяся, кирпич за кирпичом, стена. За ней исчезает дверь маленького cabinet.

Все кажется настоящим, живым, как будто это было вчера. Я не знаю, то ли запах комнат, то ли слова людей и виды напоминают мне Бальзака, то ли он сам напоминает мне о них. То ли все это — он, то ли он сам — все это. Только в такие моменты чувствуешь, как это велико, непостижимо. Именно здесь понимаешь замечательное высказывание Кайзерлинга о том, что Данте и его «Божественная комедия» были для Средневековья тем же, чем был Бальзак и его «Человеческая комедия» — для девятнадцатого века. Ее нельзя сравнить ни с чем.

Я уже видел мэра. Он такой любезный, спокойный и энциклопедический… Еще я видел священника, гуляющего вдоль церкви и читающего молитвенник всевидящим вокруг оком. Я сказал ему: «Bonjour Monsieur le curé»[750], и он пробормотал в ответ: «Bonjour, bonjour»[751]. Он уже знает нас, так как нас знает весь Шамбеле. «Они все языкастые пустомели», как говорила о Вандоме Розали, разговаривая с Бьяншоном. И мы знаем, что старая графиня де Ц., живущая в особняке, не может поладить с горничной, которая служит у нее 45 лет. Придется с ней расстаться… Вот будет тема для разговора. Послезавтра должен приехать новый префект и выступить пред фермерами. Опять новый префект. Они все время меняются. Правительство начало такое тесное сотрудничество с немцами, что ни один порядочный человек не хочет сотрудничать с правительством. В администрации постоянная свистопляска.

Я вхожу в гостиную. Здесь множество интересных книг. «Бернадотт», «Венецианские любовники» — история пребывания Ж. Санд и Мюссе в Венеции и еще кое-что. У меня нет сил взять в руки ни одну из них. Я предпочитаю высунуться в окно и слушать, как шумит ветер в черных елях, окружающих дом. Со стороны соседней фермы доносится кряканье уток, визг насоса и шум воды. Иногда в гостиной сидит Роберт и пишет письма. Я прячусь за пианино и слушаю скрип пера по бумаге. При полной тишине в этом звуке есть совершенно неземное спокойствие. Слушать, как кто-то пишет, — смешно…

##### 5.8.1943

Какие длинные дни. Один день здесь равен неделе в Париже. Жизнь кажется такой короткой, что нужно в нее втиснуть как можно больше. Для меня больше всего происходит тогда, когда ничего не происходит. Каждый день здесь действительно наполнен жизнью. Чего стоит день, когда хоть минуту можешь не думать или когда есть возможность не думать совсем. Жизнь все больше превращает нас в существ, думающих наполовину, торгующих лоскутами, ходячих тряпичников. Средний уровень интеллекта современного человека, в том числе и мой, больше похож на разбитую мозаику, странную головоломку, которую практиче-ски невозможно собрать в единое целое. Фрагменты бывают ослепительные, но им не хватает той части, кусочка, с которого можно начать строить целое. А когда человек не знает, что из этих мыслей можно сложить, с какого пазла начать, человек теряет интерес.

Мысли окружающих меня людей не представляют ничего особенного, они очень скромные и материальные, по большей части это мысли о деньгах, о еде и о собственности, но это целое, основанное на чем-то. И это постоянство, порядок, «несмотря ни на что» чувствуется здесь на каждом шагу. Вся атмосфера пронизана прежде всего индивидуализмом. И возможно, имен-но это оказывает такое успокаивающее воздействие. Здесь каждый является определенным типом, что-то из себя представляет. Просто потому, что он связан с землей, с домом, с инвентарем. Здесь я начинаю понимать значение собственности и ее влияние на внутреннее формирование человека. Человек, имеющий что-то свое, не может стать термитом, не может стать колесиком в бездушной машине коллектива. Если коммунизм начал с лишения частной собственности, если он превращал крестьян в чиновников или государственных служащих, то сделал он это именно потому, что чувствовал опасность и невозможность превратить в термита человека, каким-либо образом связанного с собственностью. Если Франция, несмотря на всю индустриализацию девятнадцатого и двадцатого веков, сохранила индивидуальность, то только потому, что здесь каждый что-то имел, старался иметь или мечтал что-то иметь. Любая собственность укрепляет основу индивидуализма. Человек, у которого что-то есть, не может чувствовать себя одним из многих, он всегда будет самим собой, уникальным экземпляром. Земля и владение ею — это чувство «unicité»[752] в квадрате. Поэтому все лозунги рабоче-крестьянского движения кажутся мне просто идиотской ложью. Рабочий не имеет ничего общего с крестьянином, это два разных полюса.

Если сегодняшний мир идет в направлении все большей дегуманизации, коллективизма, превращения человека в насекомое, то это потому, что продолжает расти количество людей, которые ничем не владеют, все становятся рабочими, которым нечего продавать, кроме рабочей силы и своего мозга. Человек без собственности перестает быть личностью, и, хотя выглядит это парадоксально, становится большим эгоистом, превращается в то, что почетно называют «серым человеком», «человеком с улицы», «неизвестным солдатом» (я бы отменил унизительный для человечества культ неизвестного трупа), превращается в лист, летящий без всякого сопротивления при каждом веянии модной идеологии. Его логика становится логикой толпы, то есть вообще никакой. Погибает тип, гибнут единственные, неповторимые, неудобные экземпляры людей, иногда скандальные, но «непромокаемые» для лозунгов, слоганов и идиотских формул.

Префект завтра будет выступать не перед толпой, а перед группой людей, каждый из которых будет думать по-своему и не позволит обмануть себя напыщенными фразами. Три четверти слов, формул и ничем не доказанных «абсолютных» истин (это особенность абсолютных идеологических истин и их сила) разрушатся при столкновении с домом, инвентарем, доходом, собственностью. Вся крайность так называемых прогрессивных социальных и политических идеологий на самом деле убеждает только тех, кто ничего не имеет. Поэтому каждая революция начинается с революции масс, ничем не обремененных, ничего не имеющих, анонимных. Но их преданность всегда скрывает желание иметь. Весь коммунизм когда-нибудь полетит в тартарары только потому, что он ничего не дал и даже отобрал то малое, что было, он отобрал иллюзии. Когда-нибудь он развалится под давлением масс, которые захотят что-то иметь, его сожрут собственные дети. И чем большее количество людей будет лишено собственности, чего-то своего, тем больше шансов на успех будут иметь разного рода бойни, тем легче будет умереть за лозунги, за идеологии, провозглашенные «пророком». Социализированный мир угрожает гораздо большим количеством конфликтов, гораздо большим борделем, чем любой другой. Идеологический колониализм будет более кровавым, чем экономический старого типа, имевший, по крайней мере, то преимущество, что он был завернут в тоненькую идеологическую бумажку. Еще немного, и Россия загребет колонии в центре Европы. Но это будет не колониализм, а «победный марш прогрессивной идеологии». Первые такты этого марша уже можно услышать в каждой сводке из Москвы. Есть еще кошмарный национализм, та заманчивая упаковка, в которой подается горькая пилюля. Земли хватает — достаточно взглянуть на карту мира. Открыты целые континенты, континенты, которые еще не переболели скарлатиной детского национализма. Я не радуюсь, не аплодирую. Конец войны, который не за горами, не решит ничего, а только усилит напряжение. Но все произойдет гладко, потому что Россия имеет в своем распоряжении лучшее снотворное — «великую идеологию». И война, вместо того чтобы уничтожить все идеологии, уже сейчас пропагандирует другую, такую же тоталитарную, такую же беспощадную, еще более «экзотическую» (с точки зрения человека христианской цивилизации) идеологию, чем нацизм и фашизм.

По дороге проехала тяжелая двухколесная телега, запряженная тремя лошадьми. Они шли в упряжке гуськом. Все, кто встречается на пути, здороваются и перебрасываются парой слов с фермером, шлепающим рядом в тяжелых сабо. Все друг друга знают. Он является кем-то, кого-то собой представляет. Он не теряется в массе, и нет другого такого человека, как он. Его рассуждения завтра, когда новый префект представит ему красочный спектр пропагандистских формул, которые сейчас в моде (на идеологии такая же мода, как и на женские шляпки, только, к сожалению, эта мода обходится гораздо дороже шляп), будут его рассуждениями, сформировавшимися под влиянием образа мышления его предков, которые жили здесь веками. Его мысли будут продолжением мыслей, возникших уже давно. Они будут строги и сучковаты, но будут иметь основание. Однако количество людей, лишенных начальной точки, постоянно растет. Серый человек не имеет ничего, ничем не владеет. Он потерял смысл и память о своем прошлом, его мышление не может быть «продолжением», потому что он сам «продолжением» себя не считает. Это аноним, рожденный из ничего, без корней, легко поддающийся каждому идеологическому порыву, ветрам и бурям, вызываемым все искуснее и вероломнее. Серый человек потерял самостоятельность во всех сферах жизни. Утратив физическую свободу и продолжая ее терять, он теряет внутреннюю свободу, последний оплот человечества. А на самом деле он ее не хочет. Сегодня серый человек не хочет свободы. Поэтому так легко сгибает шею под новым ярмом. Не имея ничего, он на каждом шагу чувствует себя уязвимым. Не имея прошлого, он боится настоящего и будущего. Этот страх усиливается, растет с каждым десятилетием. За мираж безопасного будущего, за идеологическую фата-моргану настоящего он с энтузиазмом отдает свою свободу — вещь бесполезную, раз и так невозможно ничего иметь. Сегодня масса скучает по оковам, она слепа, она в любой момент готова отдать никчемные остатки собственности в обмен на обещания и аркан. И она их получит. В ближайшее время и в далеком будущем в этом не будет недостатка.

Я лежу в шезлонге и запускаю фейерверки. Но эти фейерверки часто играют для меня роль детонатора. Мучаю себя. С высоких сосен на плодовые деревья слетают воробьи и клюют груши. Истины лежат дальше, чем нам хотят внушить. Не знаю почему, но только сейчас мне пришло в голову, что, если бы меня спросили, какой женский образ мне нравится больше всего, я бы без колебаний ответил: «Лена из „Победы“ Джозефа Конрада». Размышляя обо всем этом, я все чаще задаю себе неразрешимый вопрос, не являюсь ли я Гейстом{77}.

##### 6.8.1943

Мишель звонит на обед. Он ходит по дому, позвякивая коровьим колокольчиком. Спускаемся вниз и становимся за стульями. Дети ужасно фальшивым дискантом поют короткую молитву. Мадам Базен садится, и все за ней. Начинается разговор, всегда немного хаотичный. Вчера русские отбили Орел, англичане наконец захватили Катанию, американцы — Мунду. Конечно, никто не верит в конец войны в этом году. Роберт, став директором крупного завода в Н., в первый раз столкнулся с немцами и рассказывает мне о них. Это похоже на рассказ слепого о цветах. Не думаю, что какой-либо француз способен понять психологию другого народа. Они, как плохой радиоприемник, ловят только одну станцию: «Radio Nationale»[753]. Поэтому, как правило, после обеда мы садимся в углу гостиной с кофе и с сигарой, и я читаю ему короткие лекции. Он внимательно слушает и, как любой француз, испытывает определенное восхищение или, скорее, уважение к интеллекту. И, как любой француз, он ловит только чисто умозрительные элементы. Любопытно, что нация с таким талантом к анализу не понимает ничего в психологии или психоанализе. Мне кажется большой ошибкой утверждать, что французы изобрели «психологический роман». Это аналитические романы — разновидность неорганической химии в литературе. Один Бальзак пошел дальше, он вышел за пределы холодного и точного вскрытия и по сей день остался непонятым. Весь мир восхищается им за то, чего Франция совершенно не понимает. У иностранного поклонника Бальзака и французского приверженца Фрейда девятнадцатого века мало шансов понять друг друга, как бы они ни пытались. Француз восхищается им за все, что он сказал, а мы готовы подчеркивать все то, что он не сказал, но что так чудесно передано. И диалог о Бальзаке напоминает железнодорожные рельсы, которые идут к одной цели, но никогда не могут встретиться. Вообще многие разговоры с французами напоминают мне рельсы: мне кажется, он меня понял, а оказывается, он бежит параллельно. Французы — мастера неорганической химии в области человека. Органическую химию они не в состоянии понять. Иррациональный рационализм — это полное затмение ясностью.

Между первым и вторым глотками кофе, потягивая крепкую сигару, я стараюсь приспособиться к этому режиму в наших разговорах. Я усиливаю накал, чтобы прорваться сквозь тьму ясности и добраться до самого отдаленного уголка души, в котором есть истинное понимание. Это для меня идеальное упражнение, тем более что французский esprit — не таинственная шкатулка: ее обычно открывают не заклинаниями и черной магией, а одним нажатием на скрытую кнопку. Кнопку эту нужно искать в выборе слов, которые вызывают у француза приподнятое настроение или эмоциональность. К французу легче всего найти подход, используя темперамент, — чем-нибудь искрометным. Когда я говорю о немцах со ссылкой на превосходный анализ Кайзерлинга об эмбриональности немецкого характера, когда я обсуждаю их культ силы, являющийся следствием глубокого ощущения внутренней слабости и студенистости; национализм народа, который ценит его так высоко, потому что он легко теряет свою национальную идентичность и подчиняется иностранному влиянию; когда я говорю o сверхкомпенсации — мы не понимаем друг друга. Но когда я упомянул название статьи Эмиля Людвига{78} о немцах, когда рассказал о «бандитах и музыкантах», шкатулка открылась. Название — искрометное. Мне не составило труда объяснить тезис Людвига о том, что тот, кто так внимательно слушает Девятую симфонию Бетховена вечером, на следующее утро не сохранит в себе того, что называется «благородными чувствами». Наутро он остается бандитом — свободным, непринужденным хулиганом. Vous comprenez, la Neuvième Symphonie constile tue dérivatif pour tous les instincts nobles et généreux — reste le bandit et l’assassin[754].

Мы встаем. Уходя, я слышу, как Роберт бормочет себе под нос со смехом: «Bandits et musiciens»[755]. Я нашел скрытую кнопку. Три слова и личный контакт. Когда я говорил ему это три года назад, он не хотел верить.

После обеда мы идем купаться. Я учу плавать маленького Мишеля. У старшего, Жака, начали проявляться признаки «чистого интеллекта», он боится воды и физических нагрузок. Он рискует превратиться в одну из многих умственных орхидей. Мне жалко мальчика. Как же я благодарен моему отцу за то, что, хотя иногда и жестоко, он развил мое тело по образу и подобию человека. Сегодня я плаваю так же хорошо и легко, как думаю. Я думаю всем своим существом. Зато не переношу и ненавижу чистых интеллектуалов. Очень часто они бывают бесчеловечными. Они твердые, как камень, или слизистые, как рептилии. Я прыгаю с моста и плыву рядом с Басей. Нам весело — мы разговариваем взглядами и улыбкой.

##### 7.8.1943

Послезавтра мы едем дальше. Большая прогулка по тихим дорогам, по тихим городкам. Ни часов, ни времени…

Вечером. Облачно и тепло. Медленно сгущались сумерки. Деревья, живые изгороди, замок стали плоскими. Как будто вырезаны из бумаги. Урожай давно собран, и стерня стала пепельной. Каждое поле окружено квадратом живой изгороди, из которой причудливо растут изогнутые, скрюченные и каждый год ампутируемые на дрова дикие груши и яблони. В окисленном сумраке они выглядят как фигуры. Мы сели у дороги. Была такая тишина, что летящий жук шумел, как двигатель самолета. Падающие листья ударялись о ветки. Воздух замер, и даже тоненькие травинки не дрожали. Мы разговаривали шепотом. Чем больше темнело, тем чаще слышен был шум летающих жуков.

Время от времени бесшумно пролетала летучая мышь и ныряла в своем бархатном полете в черные кроны деревьев. А на маленьком поле, напротив, катался кролик. Катался, как яйцо. Ниже, выше… Останавливался и прислушивался. К нему из изгороди выбежали еще два. Ели зерна, оставшиеся на земле. Через некоторое время прибежали еще кролики. Потом еще, и поле превратилось в большой зал для пиршеств. Они прыгали, катались и застывали на месте.

Я верил, что они болтали, смеялись и танцевали. Наблюдая за ними, и мы стали детьми. Мы искали среди кроликов еще что-то… Может, фею, околдовавшую этот уголок тишиной, может, маленьких духов или гномов в красных шапочках…

##### 8.8.1943

Воскресенье. Утром на службе в церкви. Отличная проповедь. Здешний настоятель из аристократической испанской семьи обладает культурой, которой я всегда завидую, когда сталкиваюсь с французским духовенством. Смелые и сильные проповеди, безусловно, антитоталитарные. Великолепный стиль, точность и умение сказать о множестве вещей, не произнося их вслух, пригвоздили не только меня, но и всех прихожан. Сначала он рассказывал о видениях одной девушки и о том, что ей сказала Матерь Божья. Это было еще до войны. Надо признать: прогнозы вполне оправдались. Но многое можно было предсказать без Богородицы, сегодня тем более. Полное отравление мира коммунизмом очень облегчает пророчества. Идеологии — это новейшие газы без какого-либо противоядия.

Потом слушаю радио — вальсы Штрауса. Мне интересно, действительно ли все изобретения в области телекоммуникаций по-настоящему обогащают жизнь. Казалось бы, обогащают, в действительности — лишь разнообразят. Я особенно чувствую это здесь, после глубокого потрясения от утренней проповеди. Я четко вижу парадокс нашего времени: чем больше техника облегчает людям контакты, сближая континенты и отдельных людей, постоянно совершенствуя средства общения на расстоянии, тем слабее становится это общение, тем более чужими становятся люди друг другу. Личный контакт — единственный, обогащающий и плодотворный — исчезает из жизни. Сегодня на каждом шагу между людьми встает Вещь, предмет. Связаны целые континенты, но чувство отчужденности нарастает, сам человек становится предметом. Личность, субъект исчезают.

Современная литература начинает хронически страдать от недостатка Типажей и прибегает к действию, в котором задействует одних и тех же людей. Психологические конфликты современного человека все чаще сводятся к сексуальным конфликтам, с которыми он не может справиться, потому что ему негде искать ответы на вопросы об инстинктах, слепых силах. Современный роман, за редким исключением, утомительно однообразен, быстро забывается, не оставляя следа. Это явление проявляется во всех сферах искусства, которые имеют все большую тенденцию к «механическому» воздействию на человека. Литература, музыка, живопись сегодня действуют посредством потрясений. Это напоминает удар током или инъекцию ядом кураре. Вместо того чтобы обращаться к самым благородным чувствам в душе человека, они прежде всего действуют на психику. Когда я хожу на современные выставки картин, когда слушаю современную музыку, мне всегда кажется, что меня бьет током. А здесь, от стен этого дома, от слов этих людей, которые еще остались людьми, исходит странное тепло. После обеда я был у мэра, чтобы сделать отметку «départ»[756] в наших удостоверениях личности. Mесье Ц. был бесподобен в своем плоскоумии. Он принадлежит к той категории людей, которые со всем «на ты»: со всей наукой, политикой, космогонией, географией; и торжественным тоном изрекает великие идеи, как, например, факт, что большие реки текут через большие города, или выносит оценочное суждение в области градостроительства, утверждая, что если бы города строились в сельской местности, то воздух в них, конечно, был бы более здоровый. Десять минут разговора, запах, исходивший от сочетания двуногого и полоумного в одном лице, действует на меня, как запах теплой воды с сахаром. Меня тошнит, что-то подкатывает к горлу. Гонкуры гениально подметили, что люди этого типа хотят иметь в гостиной свой портрет в мундире Национальной гвардии, на воздушном шаре.

Мы говорили с месье Ц. о войне. Как долго она еще продлится? Он шутливо заявил, что, похоже, война эта вечна, но бояться нечего, «даже вечность имеет свой конец». Я сказал, что он très spirituel[757]. Преисполненный удовольствия, он, казалось, потирает свои короткие ножки под столом. В приоткрытых дверях появилась инфанта рода Ц., нарядная рыжая девочка. Я, конечно, сказал несколько лестных замечаний в адрес красной телочки. Mесье Ц. признался мне «по секрету», что она très intelligente[758] и что читает уже nos classiques[759]. Правда? И что скоро он будет искать для нее учителя латыни. Ясно? Не говоря о музыке. Ну конечно. Я вспомнил, что уже знаю одну такую: дочь хитрого ростовщика Рока из «Education sentimentale» Флобера. Этим людям великолепно удается совершенствоваться в собственных детях.

Последний вечер. После ужина мы сидели в комнате мадам Базен. Она гадала нам на каббале. Все смеются и немного верят. Роберту выпало много трудностей в будущем. На его новой должности, очень почетной, но сложной, у него их будет даже слишком. Полин на последних месяцах беременности выглядит потрясающе. Она относится к тем женщинам, которые не являются женщинами, если не ожидают ребенка. Это будет их третий за войну.

Поднимаясь наверх, в комнату, бросаю последний взгляд на старое оружие и старинные гравюры на стенах, прислушиваюсь к скрипу лестницы.

##### 10.8.1943

Мы в загородной гостинице «Под белым конем». Все говорят, однако, «Отель дю Шеваль-Блан». Это лучше звучит и престижнее для хозяев.

Вчера утром мы сложили наш багаж, Роберт и мальчики проводили нас до ближайшей деревни, откуда мы отправились в путь самостоятельно. Пустое шоссе, утренний туман и полная тишина. В мягких испарениях над полями танцевали жаворонки, зависая в воздухе, как на тончайшей нитке. Слышен шум крыльев низко пролетающих ворон, а далеко впереди перебежал через дорогу кролик. Это моменты, которые я всегда стараюсь запечатлеть, когда мне удается пережить действительно неуловимое сейчас. Время. Приходит на ум забытая «Исповедь» святого Августина. Время — это прошлое, настоящее и будущее. Прошлого уже нет, прошло; будущее еще не наступило, а настоящее, частично распадающееся на прошлое и будущее, неуловимо. И на самом деле есть три времени: настоящее прошлых, настоящих и будущих вещей. Когда я еду по тихой дороге, в состоянии удивительной наполненности, то особенно чувствую великую иллюзию времени, неуловимость настоящего. В человеке все является либо прошлым, либо будущим. Сейчас он переживает эти два времени. Бывают, однако, моменты, когда есть только то, что есть, настолько мимолетные мгновения, что невозможно их выразить какой-либо единицей, но тем не менее прекрасные, потому что полные. Только ощущение абсолютной полноты позволяет уловить это сейчас. Но в такие моменты само время исчезает, перестает существовать. И может, именно безвременье, полный отрыв от математической природы времени заполняет нас обоих чем-то совершенно неописуемым, чем-то очень-очень богатым.

Сотни метров исчезают за нами, стрелки часов движутся вперед, а я все еще на одном месте. Взгляд блуждает по стерне, по лугам, по кучкам деревьев, теряется на линии горизонта. Внутри тишина — большая и полная. Можно ли сказать, что «путешествовал», если человек преодолевает сотни километров за несколько часов, останавливаясь, а может, и нет, в некоторых пунктах? Я убежден, что, проехав из Анже в Ле-Ман на велосипеде, я буду иметь больше прав и оснований утверждать, что я совершил настоящее путешествие, чем человек, преодолевающий пространство Париж — Сайгон за три дня. Кто из нас двоих испытал больше? Мое путешествие позволяет мне набраться впечатлений, медленно двигаясь к цели. Цель размыта, она не является самоцелью, пространство становится не врагом, а другом, беседа с которым обогащает и расширяет. Это как с загадками на первой странице и с ответами на последней. Перепрыгнуть из Парижа в Сайгон — это как взглянуть на загадку и, не утруждая себя, прочитать ответ. Это переход от вопроса к готовому ответу. Такая система не обогащает, не развивает, не заставляет думать. Человек становится существом, напоминающим блоху, как говорит Кайзерлинг; ни одна блоха не прыгала бы беззаботно, не ошибившись с точкой приземления, если бы, прыгая, ей пришлось посвятить себя развитию своей внутренней жизни. То, что делает человека уникальным, так это его открытость миру («Das weltoffene Tier» М. Шелера{79}). Но как сохранить эту открытость, если ты не в состоянии заметить ничего другого, кроме того, что можно заметить на скорости 500 км в час? Человек замыкается, становится блохой.

Этот мир здесь, фермы, мимо которых мы медленно проезжаем, с навозом у дороги, большие, двухколесные телеги — все наполнено теплом. В Сабле полно курортников. Париж переехал сюда на два месяца. Одежда свободная и элегантная, как на Ривьере. Люди сидят здесь и скучают только по еде. Еда является единственным развлечением в этом провинциальном городке, в котором — о ужас! — лишь один кинотеатр. Множество новоявленных богачей. Этих видно сразу. Они не одеты — они переодеты. Мы обедаем. После полудня парит и душно. Потом едем дальше. Через несколько часов мы въезжаем в Жюй. Церковь, площадь, дорога и два ряда домов по сторонам. Мы останавливаемся у гостиницы. Один день бродяжничества нас полностью «деморализовал». Войдя в дом, чувствуем себя неуютно. Наша комната — маленькая и тесная, с видом на площадь перед церковью.

Перед ужином моемся в глубокой миске, называемой здесь cuvette, и спускаемся вниз. Кроме Лёли и Янки, с нами сидят хозяева, какой-то молодой человек и супруги — стоматологи из Парижа с истеричной пятилетней девочкой. После столовой в Шамбеле, после того чистого и красивого языка, каким только может быть настоящий французский язык в устах людей, умеющих им пользоваться, мы почувствовали разницу. Это ужасно, до какой степени плохо говорит по-французски большинство французов. В любом случае, у нас стоматологи так не говорили. Зато еда как в сказке. Паштет, помидоры в сметане, салат, торт и черный кофе. Я еле дышу.

##### 11.8.1943

Понемногу акклиматизируемся. Я был у мэра, чтобы поставить отметку о нашем «прибытии». Здешний мэр владеет универсальным магазином. Что-то типа «Galeries Lafayette»{80} в городке, насчитывающем 700 жителей. Все административные вопросы он решает в магазине. Mэр старый и любезный. Выражение лица у него обычно добросердечно-глупое. Но в праздники оно бывает совершенно другим — раскрывающим глубокий ум простого человека, облагороженного временем.

Вписав дату в графе «прибытие», он вынул из кармана тщательно завернутую печать и приложил ее к своей подписи. Я с умилением заметил, что это еще старая печать с Республикой, с Марианной, которая опирается на что-то рукой и у которой наверчено что-то вокруг головы. На мое замечание, что так приятно видеть традиционный символ, замененный сегодня на «Francisque» Петена, то есть обоюдоострый топор в связке прутьев, естественно ликторских (это такие молодые, сильные, жизнеспособные, как концлагерь, боевые отряды и милиция), старый мэр лукаво улыбнулся и признался вполголоса: «Поэтому я всегда ношу ее с собой, чтобы у меня ее не отобрали. Я печать не поменяю — je suis républicain, Monsieur»[760]. С этими людьми не справятся никакие Bekanntmachung[761], постановления, законы и новые тоталитарные лозунги. Республика с ее свободой личности и уважением к правам человека просто входит в химический состав крови этих старых граждан. Декларация прав человека и гражданина, свобода и республика осязаемы, материальны, как банкноты, вино и хлеб. Но сегодня, когда немецкий ренессанс Третьего рейха, пропагандируемый Виши, все глубже проникает в организм Франции и омолаживает его доносами, арестами, штрафами и лагерями, на должностях остается все меньше таких людей. На их место приходят маленькие предатели с новыми печатями. Это обоюдоостро, как тот топор…

Но не только мэр, почти все население здесь «против». Отсюда родом известный сегодня во всей Франции единственный гражданин, который отказался принять продовольственные карточки. Он сказал, что ни его дед, ни отец не использовали ничего «подобного» (de ça) и поэтому он тоже «этого» (pour ça) делать не будет. Земля, которой он владеет и которую возделывает, прокормит его без «этого» (sans ça). Здесь же один старый одинокий крестьянин сказал, что для немцев он не будет обрабатывать землю, ушел из дома и живет, подрабатывая у других, ремонтируя обувь, печи, упряжь. Его земля находится в ведении государства, а старик ходит и смеется. Эти люди источают нечто иное, живительное, потому что сумели остаться самими собой. Они сопротивлялись всем распоряжениям, которые должны были лучше ор-р-рганизовать нас, выр-р-работать иммунитет, закалить, сплотить, омолодить, ввести новый порядок и осчастливить сейчас и в час нашей смерти — аминь. Черт возьми!

Бывают моменты, когда меня охватывает крайний анархизм, который даже и не снился анархистам, выступавшим с лозунгами «Смерть всем».

Анархизм, дошедший до истерии, почти до сумасшествия. Я был бы способен убивать, причем изощренным способом. Сегодня я понимаю, почему безработный поваренок с такой холодной кровью, карманным ножом отрезал голову коменданту Бастилии де Лоне. Он отрезал голову не человеку, а Бастилии, системе. Жестокость революции была жестокостью по отношению к системе, к людям, которые были ее воплощением. Они убивали и подвергали насилию людей, представлявших систему. Эти люди не считались людьми, их не щадили, их убивали «en passant»[762] — глядя вдаль, прислушиваясь не к стонам жертв, а к скрипу суставов системы. Там, где убивают не людей, а только что-то в их лице, не может быть и речи о жалости. Человек становится слепым, глухим, бесчувственным, он становится таким же предметным и сухим, как система и организация, которую он в данный момент свергает. И поэтому этот первый рефлекс, дикий, чудовищный по своим последствиям, в принципе, оправдан. Это не преступление. Преступление начинается там, где убийства и насилие превращаются в системы и организации, где они становятся плановыми. Революции не бывают жестокими там, где вступают в игру нескоординированные и, по существу, здоровые инстинкты толпы, доведенной до крайности. Безработный поваренок, отрезающий тупым перочинным ножом голову де Лоне, не был преступником, его довели до крайности, и у других тоже переполнилась чаша терпения. Русский мужик, вспарывающий живот богача на Волге, был просто доведен до крайности. Не они были преступниками. Их Господь не поставит слева в Судный день, и они обретут место среди праведников, хотя по их рукам будет стекать кровь невиновных. А Марат, Робеспьер, Дзержинский, Сталин, Гитлер и Гиммлер, хотя, возможно, никто из них лично не убил ни одного человека, являются самыми ужасными преступниками. Потому что они превратили слепое убийство в систему, потому что большое и животворное пламя они уменьшили до «слабого огня», потому что упрочили рефлекс, потому что осквернили святое преступление. Самым страшным преступлением является осквернение преступления. Есть исключения, великие и благородные, которые нельзя превратить в правила. К ним относится преступление.

Сегодня, только сегодня я понимаю кровожадность людей «доведенных до крайности», я действительно понимаю поваренка в Бастилии и завидую ему. Я завидую ему и понимаю его в те моменты, когда мне нужно написать письмо, а в магазине у мэра нет чистой белой бумаги, есть только линованная, и мне приходится вырвать несколько листов из этого дневника и писать на них. Потому что истерический анархизм, может, и глупый, но он сильнее меня, считает письмо на линованной бумаге ограничением индивидуальности человека, его личности. Я понимаю это, когда хожу в Париже по учреждениям и вижу растущие горы бланков, заметок, отчетов, тайных и явных анкет. Когда каждый из нас фигурирует не как человек, а как номер, и к нам относятся как к бланку из картотеки, куда более важному, чем человек, чем я, величайшее исключение, каким я являюсь по природе, будучи человеком. Когда я сопровождаю на врачебную комиссию рабочих, подлежащих депортации, где их осматривают кое-как, отправляя как скот на бойню, когда я думаю о миллионах людей за проволокой, в камерах и когда я боюсь представить, что там происходит, — я понимаю поваренка в Бастилии и понимаю, как человека может возбудить прикосновение в кармане к спичечной коробке и к тупому ножу.

Здесь я отдыхаю. Завтрак в номер, одевайся как хочешь. Рубашка, льняные брюки и эспадрильи. Мы идем в поля, взяв с собой книгу, не собираясь ее читать. Окрестности холмистые. Между холмами узкие проселочные дороги. Большие луга, окруженные живой изгородью. Пасутся коровы и овцы.

##### 12.8.1943

Наш стол пополнился одним человеком, который стал его украшением. Граф де Р., до вчерашнего дня мучившийся maladie de vacances[763], то есть несварением желудка, появился сегодня впервые с момента нашего приезда. Мы узнали о нем из рассказов наших собеседников. С первой минуты я почувствовал к нему симпатию, а за десертом мы окончательно поняли друг друга. Нет, наверное, ничего приятнее, чем установление отношений в ходе разговора, движущегося вверх по спирали. Граф де Р., высокий, красивый, в возрасте немногим за 40 лет, типичный образец французской аристократии, возможно, не глубокий, но тем не менее интересный и обаятельный. Люди этого типа демонстрируют превосходную технику, сноровку и свободу. Абсолютная легкость передвижения в любой ситуации, в любой роли. Отличная способность делать зарисовки — неподдельное мастерство. Тонкое остроумие и естественность. Восхитительное отсутствие «серьезности», «серьезности» людей, которые проживают жизнь от «А» до «Я» и, даже дойдя до конца алфавита, не могут забыть его начало.

Граф де Р. начал жизнь с буквы «П» — отсюда чистота его видения, нереалистичный взгляд на низшие сословия и по-детски наивное мнение о низах. Граф де Р. — демократ и крестьянофил. Его демократизм и крестьянофильство настолько идеальные и абсолютные, его мнение о совершенстве и достоинствах народа настолько запредельное, что может сложиться только у аристократа, 20-летнего молодого человека (и то не в нашу эпоху) или у идеалиста, склонного к интеллектуальной абстракции. Но этот идеализм, который возникает главным образом в сухих, жестких формах, идеализм Робеспьера, у него проявляется в форме сердечности, сентимента и доброжелательности. Его идеи об облагораживающем влиянии природы взяты из идеологии Жан-Жака Руссо, а единственно приемлемой социологией для него является социология Ш. Фурье с его фаланстерами. Он — наследник той части французской аристократии, которая вызвала революцию и, находясь перед лицом гильотины, улыбалась, все еще веря во bonté innée du peuple[764]. Поэтому его суждения, несмотря на их крайность, не вызывающие и не провокационные. К ним можно относиться так же, как и к коллекционированию почтовых марок. Это безобидная навязчивая идея; сразу чувствуется, что если бы у этого человека была возможность реализовать свои идеи на практике, он, слава богу, не смог бы этого сделать. Его великая врожденная культура в данном случае явилась бы естественным тормозом. Видя людей этого типа, понятно, почему фашизм взводит курок пистолета при слове «культура», почему фашисты и коммунисты уничтожают всех тех, кому присущи реальные признаки культуры. Эти идеологии знают, что человек такого типа им не нужен. Будучи неспособным к экстремизму, к решительным действиям, доходящим до предела, он бросает вызов любому тоталитаризму, черному, коричневому или красному, и заражает других.

Культура в понимании француза — это уравновешенность. Граф де Р., несмотря на свой фурьеризм и веру в доброту людей, уравновешенный. Его крестьянофильство и демократизм, однако, являются манией, которую его семья осуждает и использует в своих интересах, считая его недееспособным и пытаясь с помощью этой уловки лишить его наследства. Наследством является близлежащий замок — cum boris et lasis{81}. Граф де Р. сейчас живет в Жуэ рядом с замком, чтобы иметь возможность пресечь планы брата, желающего единолично унаследовать замок. Замок опечатан, доходы от аренды идут нотариусу, никто ничего с этого не имеет, и процедура наследования продолжается. Граф де Р., как бывший военный, атташе французского посольства в Вене и в Лондоне, теперь живет на скромную пенсию. Его брат, богатый промышленник, тянет время и затягивает судебное разбирательство о наследстве, чтобы вынудить брата отказаться от прав. Когда видишь таких людей, сразу приходит на ум чудесный по своей актуальности комментарий де Ривароля{82}: «Есть люди, которые от всего своего состояния не получают ничего, кроме страха потерять его». Граф де Р. и его брат в настоящее время действительно не получают ничего. Что еще хуже, другие тоже ничего не получают… Эти истории о наследстве во Франции бывают совершенно средневековые.

За вкусным бисквитом с кремом мы говорим о нынешней реальности, прыгаем с темы на тему. Человек? Если сегодня человек имеет столь ничтожную ценность, то в первую очередь потому, что он забыл свою настоящую ценность, сам себя в области духа оценивает слишком дешево и что он потерял чувство своей уникальности, кем бы он ни был. Произошла внутренняя девальвация и умаление человека в человеке. Одно это могло привести к тому, что еще пятьдесят лет назад казалось невозможным.

Быстро обмениваясь мыслями, состоящими порой из полутонов, мы обрисовываем ситуацию, определяя положение, в котором оказались. Нас учили воспринимать все буквально, «толерантное» мышление не приветствовалось. Нас всех учили придавать значение словам, а не смыслу. Мы разучились искать смысл, запутывая словами следы разумных поисков. Весь девятнадцатый век не делал ничего другого, как только учил людей придавать смысл словам, высказанным великими умами с большим или меньшим чувством ответственности. Мы погрязли в неясной схоластике, которая привела, возможно, к величайшему парадоксу нашего времени: поколение, воспитанное в культе реальности, совершенно потеряло ощущение реальности. Современный человек — это в большинстве случаев барограф. Как барограф записывает изменения атмосферного давления, не зная и не понимая смысла явлений, показателем которых он является, так и человек фиксирует реальность, не отдавая себе отчета в том, что происходит. Фиксирует реальность в виде страха, страдания, безнадежности, временного расслабления, прилива надежды. Но кривая этих изменений — только результат, это не реальность, не ее суть и смысл.

Vous savez[765], Сент-Бёв{83} сказал где-то: «Il faut subir son temps, pour agir sur lui». — Надо выдержать (как боль, как страдания) свою эпоху, чтобы на нее воздействовать. Но не во сне, не под наркозом. Есть операции, которые нельзя проводить под наркозом, пусть даже местным. Нашу эпоху нельзя оперировать, пользуясь анестезией оптимизма и идеализма — уникальностью. Потому что все больше вопрос касается не столько прав человека, сколько самого человека.

Мы одни. На стене тикают часы, слышно, как на кухне моют посуду. Есть разговоры, которые, несмотря на их мрачные выводы, воодушевляют. Были люди в прежние времена и будут в будущем, которым, возможно, удастся сохранить остатки того, что до недавнего времени, несомненно, было величайшим достижением человечества: свободу мысли и независимость ума.

На стене тикают часы. «Умы волнуются — так славно жить», — писал четыре столетия назад Ульрих фон Гуттен{84}. Вы чувствуете запах этих слов? В них есть всё.

##### 13.8.1943

Интересная книга о влиянии китайской письменности и языка на китайскую мысль. Фактически оказывается, что китайский язык и грамматика гораздо логичнее, чем грамматика западных цивилизаций. Добавление окончаний множественного числа и женского рода нельзя назвать логичным. Например, trois femmes fardées[766]. Если указано число «три», то окончание «s» является излишним, потому что мы знаем, что это три женщины, а не одна. А если речь идет о женщинах, то добавление женского окончания «е», второго «е» — не нужно, потому что мы знаем, что речь идет не о мужчинах. Говоря «три накрашенные женщины», мы всё понимаем и принципиально не искажаем смысла. Слово и его понятие, то, что оно означает, становятся более фиксированными. Это имеет и дальнейшие последствия, существенная часть которых состоит в том, что западные языки в силу своей пластичности и способности искажать и, что еще хуже, подменять определенные слова, не соответствующие мыслям, более абстрактны и менее склонны к точному выражению мысли. При выражении мысли на любом западном языке существует огромная опасность пройти мимо мысли, особенно в области абстракции, потому что у каждого слова есть широкие поля с обеих сторон. Поэтому неудивительно, что в области абстрактного мышления и абстрактных мыслей у нас существует почти бесконечное количество интерпретаций одного и того же письменного текста. Известно, что Библию или Евангелие, не говоря об Апокалипсисе, Марксе, Энгельсе, Гегеле и Ленине, можно интерпретировать 1001 способом, что некоторые великие идеи подвергаются полному искажению уже на уровне интерпретации, не говоря о применении их на практике. Это приводит к кровавым недоразумениям. Вторая по величине причина смерти на земле — «ложное» толкование великих идей. Западные языки оказываются слишком бедными, чтобы выразить понятия, относящиеся к высшим уровням духа и разума. Вот почему вся западная мысль, включая ее религии, по сути своей характеризуется ужасной расплывчатостью, особенно за пределами определенного уровня. Эта расплывчатость приводит к множеству интерпретаций, естественно «единственных и истинных», во имя которых приверженцы одной и той же великой идеи нападают друг на друга, как в данный момент Германия и Россия, дети одной и той же немецкой философии начала XIX века. В ней нет доктрины о личности, ведь и все учение Фихте о «Я и не Я» ничего не говорит о человеке и становится совершенно смертоносным в гегелевском учении о государстве. Две безличные доктрины, две доктрины о государстве, выросшие из одного и того же корня, сошлись в ожесточенной битве. Примечательно, что на Западе большинство самых кровавых конфликтов является результатом не столкновения одной идеи с другой, а борьбы двух интерпретаций одной и той же Мысли, которая должна была бы нас объединить; я начинаю думать, что наш хваленый материализм является не плохой, а скорее самой удобной и простой интерпретацией определенных идей. А может, именно материализм стал причиной кровавой абстрактности? Нам ведь обязательно нужно сделать более осязаемым то, что по своей природе должно оставаться на месте. Интерпретируя Евангелие, мы думаем, что делаем его более доступным и тем самым приближаемся к Иисусу Христу. Между тем не отдаляемся ли мы от Бога? Интерпретация концепции «сверхчеловека» Ницше привела к созданию «недочеловека», а интерпретация насквозь материалистической доктрины Маркса привела к обусловленной догмами полной абстракции, которая не позволяет ее приверженцам адекватно воспринимать действительность. Это похоже на дьявольскую шутку, придуманную материей. Я все чаще задаюсь вопросом, не является ли именно эта абстрактность, то есть абсолютное стремление материализовать понятия и мысли, которые невозможно материализовать, не является ли она основной причиной наших ужасных недоразумений и не являемся ли мы в этом случае последователями безумной религии, в сто раз более абстрактной и эзотерической из всех, что создал Восток. Восток никогда не осмеливался материализовать дух. В этом он демонстрирует больше реализма, чем мы.

Китайские идеограммы, то есть письменные знаки или условные изображения, строго выражающие то, на что у нас часто не хватает слов, снижают возможность возникновения идеологических недоразумений и драк. Китайцы, воплощая в словах то, что мы, по-разному интерпретируя и не сумев договориться, готовы «дать понять» чисто внешним и болезненным образом, чувствуют себя свободнее в определенных областях мысли и благодаря этому избегают конфликтов или же ограничивают их борьбой в четко им предписанных областях. Конечно, этот строгий, исключительный и уникальный смысл слов накладывает «ограничения» на мышление, которое мы привыкли называть «китайским». Этот язык, строгий и точный, породил равновесие китайской мысли и ее «окаменение» — понятие довольно относительное и верное только на фоне нашей западной активности и апофеоза действия. Ясно одно, а именно: по-китайски легче выразить СМЫСЛ, и это означает уже очень многое и избавляет от множества недоразумений. Отсутствие этой точности слов особенно очевидно сегодня, когда определенные слова и связанные с ними понятия стали настолько подвижными, что одни и те же фразы можно произносить в двух разных случаях, причем независимо от интеллектуальной точки зрения говорящего. Сегодняшний Запад, пожалуй, лучшего всего иллюстрирует притчу о Вавилонской башне. На самом деле он пошел еще дальше: чудеса происходят в пределах одного языка. Одно и то же коммюнике или комментарий, выраженные практически одними и теми же словами в Лондоне и в Москве, означают совсем разное. Использование определенных слов, как, например, «свобода», «право», «демократия», «личность», стало невозможно без множества комментариев, без определения интеллектуальной позиции говорящего, его доктринальной принадлежности, религии, происхождения, деда, отца, мамы, личной привязанности, марки используемой зубной пасты, часто снящихся снов и размера обуви. Без комментария каждое из этих понятий может означать тысячи различных вещей, миллионы свобод и миллиарды прав.

Я ищу место для купания. В маленьких речках, протекающих среди холмов, нельзя плавать. Хозяин гостиницы показал мне на карте маленькое озеро в 5 км отсюда. Ближе к вечеру поехал туда. После получасового поиска я внезапно будто попал в другой мир. Лесная тропинка расширилась и превратилась в котловину, а растущие с обеих сторон большие буки закрыли небо. Дни становятся короче, здесь была почти ночь. Через некоторое время я наткнулся на старую и полуразрушенную мельницу, дремлющую у подножия высокой насыпи, которая пересекала котловину. По насыпи струился узкий ручеек и, теряясь в развалинах мельницы, спокойно и тихо вытекал из-под развалившихся стен. Я поднялся на насыпь. Закрытое с обеих сторон лесистыми холмами, у подножия насыпи спало тихое озерко. Небо было пепельного цвета, был уже поздний вечер, царила влажная жара. Температура и запах оранжереи. В этой полной, абсолютной тишине, в затерянном уголке, среди буйной и сочной зелени мне показалось, что я внезапно перенесся на несколько миллионов лет назад, в эпоху динозавров и других мезозойских чудовищ. Впечатление было настолько сильным, что на мгновение я подумал о странных рыбах, которые должны быть здесь и которых нет больше нигде.

Справа протянулся небольшой каменистый пляж. Камни были красноватыми, среди них полно черных сухих подушечек с длинными шипами. На берег выброшено странное водное растение. Вода была розоватой. В центре озера что-то булькнуло, а с другого конца, полностью скрытого листьями водяных лилий, доносились таинственные хлюпающие звуки. И опять на середине озера на поверхности воды мелькнула рыба и бесшумно, как ножом, разрезала ее. Со дна поднимались пузырьки газа и лопались на поверхности. Я стоял на берегу, наблюдая и слушая. Все здесь было потусторонним. Первый раз во Франции я не чувствовал себя как в парке. Несмотря на странный страх и дрожь отвращения, что-то тянуло меня в воду. Я снял шорты и майку. Я стоял нагишом, дрожал и боролся с отвращением. Прикосновение рукой к плавающему стеблю я ощутил так, словно коснулся змеи. По моему позвоночнику пробежала волна озноба. Вода была теплая, нагретая. Я обрызгался, проверил, не торчит ли что-нибудь на дне, и, как торпеда, поплыл кролем на середину.

Через несколько секунд я уже «освоился». Я оплыл все озеро вокруг. Иногда только, когда я задевал ногой о нижний слой ледяной воды, мне становилось беспокойно. Казалось, что я в другом мире. Вода, ночь, таинственное очарование, молчаливые деревья, темные тучи и душный воздух проникли в меня до такой степени, что я почувствовал себя творением, частицей этой темной природы. Как и тогда, когда меня отвезла в море рыбацкая лодка, и я отцепился от нее в нескольких километрах от берега и возвращался один в лунную ночь, плывя два часа, так и здесь я снова почувствовал первичную силу жизни: бурлящую и пульсирующую кровь, чудесную работу мышц и каждый удар сердца. Каждая часть моего тела не была частью, она была мной. Я лег на воду и видел только темные облака, медленно и плавно скользящие по небу. Я пил до дна это невероятное блаженство жизни. Когда же любишь Бога сильнее, если не в те моменты, когда человек «настолько» чувствует себя его творением? Тем самым удачным творением природы, эволюция которого безгранична, которому столько всего предстоит достичь, чтобы стать Человеком. В такие короткие моменты я молюсь не мыслью, не словами, а всем своим существом. Я чувствую жизнь.

Я вышел на берег, отряхнулся, как собака, и оделся. По лесным и полевым дорожкам вернулся домой. Весь вечер мы с Басей разговаривали об «Олимпийском диске» Парандовского. Его гуманизм я впитывал с самого раннего детства. И, возможно, поэтому чувствую себя немного несчастным в такие времена…

##### 15.8.1943

После обеда мы садимся на велосипеды, едем на озеро и сидим там до вечера. Здесь очень красиво. Каждый день мы открываем что-то новое: странное водное растение, огромные папоротники или заросли ежевики, которыми объедаемся после купания. Чаще всего мы здесь одни, иногда только какой-то старик косит на берегу жесткую траву на подстилку для скота. Когда солнце катится к закату, половина озерка погружается в тень. На листьях водяных лилий сидят серебристо-зеленые лягушки, квакают или чавкают в мертвой тишине жаркого вечера. Небо бледно-голубое, а вода спокойная и гладкая, как голубое зеркало, на которое слегка подули. Нежная дымка приглушает цвета. Мы плаваем вместе вдоль всего озера и сохнем на большом розовом камне. Бася сидит под зонтиком. Мы купили его за 14 франков в маленьком магазинчике в соседнем городке. Удивленные такой низкой ценой, мы узнали, что зонтики лежат на складе с 1912 года. Пожилая мадам показала нам накладную. Они стоили тогда 3 франка.

Часы здесь длинные и спокойно следуют движению солнца, как и полагается. Сегодня воскресенье. Но мы не пошли в церковь. Здешний настоятель — священник, по происхождению ирландец. Его зовут Каннингем. Он сохранил ненависть ирландца к Англии вместе с последними каплями крови этих прирожденных мятежников. Англичане утверждают, что первым словом ирландца, с которым он приходит в наш мир, является «нет». Местный священник считает, что поскольку Англия находится в противоположном лагере, то сам факт дискредитирует лагерь до такой степени, что стоит посочувствовать немцам. Он завуалированно произносит пронемецкие проповеди, а если не пронемецкие, то в любом случае антиангло-американские. Мэр вообще не здоровается с ним и сказал мне на ухо, что «il pourrait être plutôt un sultan qu’un prêtre...»[767]. Кроме того, причетник звонит в колокола так, что волосы встают дыбом и хочется скрежетать зубами. Церковные колокола — ведь тоже инструмент.

Сегодня к нам присоединился граф де Р. Он одолжил велосипед, и мы поехали на озеро вместе. Замечательный человек. Вся вторая половина дня прошла под знаком его остроумия. Мы купались, а он ходил по берегу и рассказывал нам о здешних местах, которые он знает с детства. Мы изучали странное подушкообразное растение. В некоторых регионах его вроде даже едят. Граф де Р. разрезал ножом одну из подушечек и прочитал нам «научную» лекцию. Это была сплошная и потрясающая пародия на профессоров — глупых и напыщенных, которые, к сожалению, среди людей науки не редкость. Он отлично уловил тон, сухую и не подлежащую обсуждению объективность людей, в которых наука убила мудрость, сердце и чувство юмора. Я сидел на земле и катался от хохота. Он напомнил мне марионеточные фигуры моих профессоров, которые тем же тоном прививали молодым душам культ факта, человека абстракции и подчинения всего науке. Граф де Р. разошелся. Он использовал целый запас невероятных банальностей, закончив патриотической речью о том, как важно для государства выращивать масличные культуры (со ссылкой на маршала Петена). Я выл и плакал.

Когда после купания мы вышли на берег, граф де Р. встал на камень и начал читать отрывок из «Южноамериканских медитаций» Кайзерлинга. Было в нем что-то от пастора. Обвисшая одежда и соломенная шляпа придавали ему серьезности. Громким голосом и с замечательным акцентом, тем акцентом, который сохранили лишь немногие по-настоящему культурные французы и который слушаешь как музыку, он читал: «Даже если политики — самые честные в мире люди, политика по своей природе является насилием, соблазнением, вымогательством, эксплуатацией, преступлением и, в лучшем случае, утверждением и холодно-эгоистической защитой личных интересов. „Государь“ Макиавелли был не только превзойден, но и оставлен далеко позади современным государственным деятелем, который при любой возможности, глазом не моргнув, говорит об идеалах и законах. Разведка, контрразведка, провокация, использование слабости другого, достойный Шейлока наглый упор на договоры или лицемерные усилия обойти их — все это рутина любой успешной внешней политики. В этом смысле я не знаю профессию более презренную. Худшая ее часть — не заведомо криминальный ее характер, проявляющийся при необходимости, а ее притязания на то, чтобы представлять или защищать „закон“. Политика всегда несправедлива, с моральной точки зрения она всегда плоха. Вот почему столько преступных фигур были великими государственными деятелями… В этом отношении есть только одно решение, не являющееся ни трусливым, ни подозрительным, ни лживым: признать, что политика находится на дне (bas-fonds) в том смысле, в каком функции кишечника относятся к самому низкому уровню. И затем поставить эти базовые элементы на службу высшему, насколько это возможно. И вовсе не в макиавеллиевском смысле, в свете которого зло становится добром по мере того, как становится полезным. И не в смысле иезуитской максимы: цель оправдывает средства. А в том смысле, что человек принимает трагическую судьбу, в силу которой „bas-fonds“ становится частью человека, и ее невозможно сделать моральной или духовной. И все-таки нельзя достичь Добра на земле, как только с помощью Зла, которое всегда остается Злом».

Некоторое время мы сидели молча. Эти слова, резкие, отчетливо звучащие в знойной тишине, эта декламация, этот «сыгранный» текст, извлеченный из букв, как музыкальная пьеса из нот, произвели на нас впечатление. Особенно на меня. Я почувствовал родство этих резких и непредсказуемых мыслей. Бася, иногда читая то, что я пишу, сказала мне как-то: «Старайся сдерживаться, умерь пыл, у тебя характер первого человека эпохи Ренессанса». Я рассмеялся. У меня был бы такой характер, если бы какой-нибудь ренессанс маячил на горизонте. А я вижу перед собой тьму, бездну идеологической глупости, надвигающейся на мир, как черная туча, пучину догм и схоластики, фанатичной и тупой религии, зачатой где? В Азии. Какое вырождение!

Мы говорим с графом де Р. о содержании этого отрывка. Сколько в нем, однако, правды… Сегодня мы видим, к чему привело и к чему еще приведет бесконечная болтовня об идеалах, законах и попытках одухотворить и оправдать то, что в принципе не может подлежать ни одухотворению, ни оправданию. Когда я совершаю что-нибудь плохое, я никогда не скрываю этого, не притворяюсь, не оправдываю, не морализирую и не одухотворяю. «Известное зло легче перенести, чем завуалированное ложью». Что приводит нас сегодня к кошмарным мыслям? В чем причина самых больших страданий? Не физические мучения, не убийства и преследования, а ложь, чудовищная ложь и лицемерие, одухотворение и морализирование. Германии и России можно было бы все простить, если бы, совершая то, что они совершают, они не говорили. Этого им простить нельзя.

##### 17.8.1943

В свободное время мы закупаем еду. Нас «представили» на некоторых фермах, познакомили с фермерами, и теперь мы ездим за товаром. Я уже отправил по почте домой два кило сливочного масла и четыре дюжины яиц. Хозяйка гостиницы будет хранить их для нас в холоде, пока мы не вернемся. Цены здесь такие, что просто не верится, когда платишь. Мне кажется, что я не купил, а украл. Дюжина яиц — 45 фр., кило масла — 120 франков. Прошло уже четыре года войны, а здесь кажется, что войны и не было вовсе. Когда мы заезжаем вечером на фермы и болтаем с фермерами (долгая беседа перед тем, как сторговаться, обязательна, иначе скажут, что плохо воспитаны, и ничего не дадут), у нас возникает ощущение, что это сон. На грязном дворе перед домом, с таким же, как у всех, навозохранилищем практически у порога, царит тишина сумерек. На фоне темнеющего неба, освещенного снизу последними лучами солнца, которое давно уже закатилось за горизонт, резко выделяются черные деревья и кусты, оживающие в это время суток. Все они отличаются друг от друга, каждое приобретает форму какого-то персонажа. Среди них можно найти все типы, а их возраст — определить по силуэту. Старые груши, дикие, запущенные и наклонившиеся, растрепанные яблони. Кусты и живые изгороди похожи на толпу: бурные, необузданные, шумные. Сколько здесь характеров… Проезжая по дороге или ожидая, пока фермерша принесет нам из запасника яйца или сливочное масло, мы говорим о деревьях как о людях. Трудно не улыбнуться при виде старой ивы, стоящей на коленях у дороги с притворным смирением святоши, преисполненной пассивной злобы. Есть деревья хорошие, злые, ироничные, спокойные или полные внутренней тревоги. Все это становится видно только в сумерках.

Мы любим эти часы, когда луна крадет все больше и больше солнечного света и покрывает остатки дня металлическим раствором. Из курятников доносится прерывистый взмах крыльев, когда куры усаживаются на насесты. Иногда какая-нибудь закудахчет перед сном. Когда я смотрю на них, сидящих рядами в тесном курятнике, это напоминает мне купе железнодорожного вагона. Они похожи на пассажиров. В таком положении, наверное, невозможно спать. Из кроличьих клеток долетают звуки молчаливых ссор. Это споры без слов, а раздражение выражается в резком топании. Кролики — мастера пантомимы, в их молчаливой ярости больше ярости, чем у любого другого существа. Скромность средств усиливает эффект. Вслушиваясь в жесткие, отрывистые и грубые звуки, трудно поверить, что их производят животные, у которых все такое мягкое. Утки любят бродить по ночам. Они с удовольствием погружают лапы в грязь и с тихим шепотом, переходящим в писк, освобождают их, чтобы погрузить в другое место. Вкусно чавкают клювами в густом супе навозной кучи, время от времени громко крякая. Звучит немного грубовато.

Иногда фермерша выносит из дома стулья, мы садимся и разговариваем. Лица становятся в сумраке светлыми пятнами, и остаются только слова. Они расспрашивают нас о войне, о Париже. Они слушают нас, как будто мы люди с далеких континентов. Им нравится, когда им рассказывают о голоде и дефиците еды в городах, о трудностях и ужасных условиях жизни в густонаселенных районах. О бомбежках. Тогда в их глазах загораются искорки иронии, и я чувствую, что улыбка становится сокращением сотен морщин, каждая из которых выражает скрытую радость, Schadenfreude[768], прикрытое словами сочувствия. Городские, всегда гордые и высокомерные, презрительно самоуверенные, с отвращением смотрящие на их грязные руки и навоз перед домом, находятся сейчас в их власти. Приезжают, унижаются, скулят и платят любые деньги. Льстят, присылают подарки и просят. Местные жители это видят и смеются. Продавая, принимая деньги, они прежде всего дают понять, что одаривают, потому что «им так нравится». Пусть городские не думают, что важны только деньги.

Мы им нравимся. Они инстинктивно чувствуют, что все, что их окружает, что стало чужим и экзотическим для француза из города, лично нам понятно. Мы рассказываем о Польше, о нищете в деревнях, о тяжелой борьбе с капризным климатом. У них половина работы делается сама. А когда мы восхищаемся красивой старой мебелью, переходящей из поколения в поколение, тяжелыми комодами и большими шкафами с металлической фурнитурой, они чувствуют, что наш восторг искренний, и не воспринимают его как лесть.

Мы возвращаемся в темноте. Tихо урчат велосипедные динамомашины, замаскированный свет фар освещает асфальт перед нами. Где-то вдалеке ухает сова, а на темном граните неба летучие мыши рисуют замысловатые линии.

##### 19.8.1943

Cегодня все утро я писал письма. Не люблю их писать, у меня никогда не получалось писать кратко. Обычно они касаются тем, которые я не мог обсудить лично. И пока писал, я подумал о том, насколько мы утратили сегодня умение писать письма. Сегодня это уже не письма, а сообщения в телеграфном стиле или телефонные звонки по льготному тарифу, только на бумаге. У кого нет денег на телеграмму или телефон, тот пишет «письмо». Из современной жизни исчезла переписка, а вслед за ней или, может быть, одновременно искусство общения. Люди перестали быть чувствительными к стилю и форме общения, как письменного, так и устного. В обеих областях преобладает индустриально-коммерческий стиль. Жаль. Жаль прежде всего, что переписок многих хороших писателей и великих мыслителей нашей эпохи не будет только потому, что эти люди смогли пообщаться с другими иным образом, а не с помощью писем. Не будет тех коротких записок, которые так много говорят. Как, например, записка Бальзака: «Мой дорогой Поспер (он в спешке пропустил „р“), приходи сегодня вечером к Лоран-Жану, там будут хорошо одетые бл…, Бальзак». Самое ценное у Флобера — его переписка. Может, именно потому, что он не придавал письмам большого значения и не зацикливался на стиле.

Я продлил себе отпуск на два дня, и мы уезжаем только двадцать четвертого. Часть вещей мы отправим автобусом в Ле-Ман, а сами поедем на велосипедах. Это, наверное, последний военный отпуск. В следующем году, наверное, не получится поехать. Война длится уже четыре года, но для Франции она еще не начиналась. Для нее и в значительной степени для других стран она начнется только после войны. Немцы создали равновесие, которое на самом деле является чудовищным по своим последствиям дисбалансом. Когда оно нарушится, будет неописуемый хаос. Французы смеются, когда я говорю им копить на потом. Когда я говорю фермерам, чтобы они уже сейчас инвестировали содержимое своих тюфяков в инвентарь и здания, потому что то, что сейчас стоит 100 франков, будет стоить после войны 500, они смотрят на меня с подозрением.

Мы же наслаждаемся этими спокойными моментами и откладываем их про запас. В этом году не должно произойти ничего особенного. Могут занять Италию, Германия будет сдавать позиции в России, и игра продолжится. Однако в высадку союзников я не верю. Второй фронт надо отложить на потом. Пока что по ночам над нами летают тучи тяжелых бомбардировщиков, направляющихся в Германию или Италию. Полчаса, иногда час слышен однообразный рев сотен тысяч лошадиных сил, глубокий и зловещий. Летят «Галифаксы», «Стирлинги» и длинные «Ланкастеры». Их можно узнать по разбросанным ими же фотографиям. Рев их люди слушают с волнением. Естественно, здесь его слушают спокойно… В Париже он нас волнует, но по-другому.

Проходят дни тихие, солнечные. Погода восхитительная, августовская жара. Пахнут разогретые деревья, камни и земля. Во второй половине дня они будто в дымке, а придорожные кусты ежевики все в пыли. Издалека доносится приглушенный гул электрических молотилок. Машина тихонько заглатывает пушистые снопы, тормозит, преодолевает усилие и, выбросив солому, начинает гудеть громче, свободнее. Вдали раздается пронзительный свист небольшого, узкоколейного локомотива, который угрожающе гудит и шипит, желая казаться взрослым. Мигают среди деревьев миниатюрные красные и зеленые вагончики, извиваясь и крутясь, как поезд на карусели.

Немного отдохнув после обеда, мы идем в гараж за велосипедами. Прищуриваем ослепленные солнцем глаза, а внезапный переход из прохладной комнаты в раскаленный сад вызывает озноб. Бывают моменты, когда хочется не ходить, а плавать в воздухе. Руки и ноги становятся ленивыми, мысли путаются. Чувствуешь себя, как муха на старой липучке: не успеет отклеиться в одном месте, как прилипает в другом. Мы садимся на велосипеды и едем. Просыпаемся только в тени деревьев, над водой или в освежающей прохладе больших папоротников. Ищем грибы и сушим их на солнце. Едим крупную ежевику, горячую и сладкую. Запахи пробуждают воспоминания и наполняют туманом тоски… Мы разговариваем. Наедине мы все острее чувствуем. Любовь и дружба… Нужно только понимать, всегда стараться понимать. Любовь? Как все, так и она требует обычной, повседневной работы. Даже любовь нельзя пускать по ветру, без руля. Нет ничего более ошибочного, чем так называемые непогрешимые инстинкты.

##### 21.8.1943

Сегодня я поехал с местным парнем в Сент-Сюзан. Это маленький городок в 30 км от Жуэ, признанный (classé) памятником архитектуры. Молодой человек закончил «Arts et Métiers»{85}, ему 22 года, и у него диплом инженера. Но он типичный здешний fils à papa[769]. В меру самоуверен, в меру ограничен, много благих намерений, несмотря на шестнадцать лет интеллектуальных пыток, которым его безнаказанно подвергали. Я изучаю его как типичный продукт системы абстрактного образования, в которой человек является алгебраическим уравнением, а весь мир и человечество — подопытными кроликами.

Вовлечь в разговор моего спутника не просто. Все мои попытки расширить круг тем наталкиваются на его стремление этот круг сузить. Чтобы проникнуть через горлышко в бутылку, в которой строят идеологическую часовню, нужна система. Длительная работа в поте лица, работа, начатая в XVIII веке, когда Гельвеций{86} мог сказать, что из самого скромного альпийского пастуха можно по желанию сделать Ликурга{87} или Ньютона, эта работа продолжалась весь XIX век и только сегодня дает свои плоды. Именно из домашнего художника и капрала у нас получилось нечто наподобие Ликурга, а из несостоявшегося грузинского попа — современный Перикл, полубог. Работа была плодотворной. Пенлеве{88}, став министром, скажет в одной из речей, что всю свою политику он основал на точности правил геометрии. А что, сегодня в мире по-другому? Этот молодой парень, как миллионы других молодых людей в Германии, в Советах, в Соединенных Штатах и в Азии, верит, что «все можно сделать» в соответствии с той или иной теорией, идеологией, системой. После прошлой войны Г. Ферреро писал, что если древняя цивилизация рухнула, то потому, что в определенный момент она потеряла надежду на улучшение государства. Нашей цивилизации грозят сложности по причине совершенно противоположной: она верит в возможность всех видов прогресса, политического прогресса в том числе. Что означают «политический прогресс» и вера, слепая вера в его возможности, мы сегодня знаем. Развивая свою мысль, Ферреро пишет далее: «В общем, мы настолько уверены в наших силах по созданию идеального Государства, что, не колеблясь, пожертвуем всем, что еще вчера считали бесценным, например свободой. Древние хотели усовершенствовать Государство, но знали, что могут сделать это лишь в определенных пределах. Мы потеряли ощущение этих границ. Мы рассматриваем политические институты так, как если они были сделаны из воска и как если бы каждое поколение могло формировать их в соответствии со своими идеями; как будто им можно навязать изменения и результаты, которых требует наша концепция общественного блага; как если бы у нас была свобода выбирать среди всех политических доктрин, которые способен создать человеческий разум…»

Именно у этих миллионов «воспитанных» молодых людей пропало ощущение границы. При мысли о другой теории или временной полуправде все перечеркивается. Молодость всегда была идеалистической, мятежной, примитивной в своих рассуждениях, не терпящей возражений. Это совершенно понятно. Но когда я смотрю на сегодняшнюю молодежь, то замечаю совершенно чудовищную вещь: сбалансированное хладнокровие. Это не бурный и горячий идеализм, идеализм блестящих глаз, раздувающихся ноздрей и раскрасневшихся щек, молний, летящих налево и направо, учащенного пульса. Еще у нас, у моего поколения, прежде всего было горячее отрицание, здоровый анархизм, сочетавшийся с горячим юношеским стремлением к добру и благородству. Сегодня этот молодой парень, а с ним и миллионы других абсолютно твердо знают, чего они хотят, рассуждают холодно и «научно». Человечество, самые тяжелые жизненные проблемы в их руках — муха, которой они отрывают крылья, ноги и голову. Потому что этого требует какая-то теория, система или идеология. И они верят. Это, пожалуй, самое ужасное. Они хотят верить. Все чаще в соприкосновении с этим новым менталитетом у меня складывается впечатление, будто я смотрю на искусно выпиленную лобзиком часовенку в бутылке. Весь процесс сегодняшнего воспитания в Германии, в Америке, а особенно в Стране Советов идет по линии того, как точно распилить ум и вложить часовенку в бутылку. Текущая война является результатом этого направления интеллектуального развития, потому что все без исключения послевоенные режимы были «усовершенствованием» без соблюдения границ. Коммунизм при этом пришел к полной аберрации. Жизнь мстит жестоко, тем жестче, чем больше пытаются уйти от нее в область теории, утопии, слепой ВЕРЫ в систему. Когда Франция во время Революции фабриковала одну конституцию за другой, Янг{89} с жалостью улыбался и писал по другую сторону Ла-Манша: «Как неосмотрительно бросаться в объятия теории, чтобы создать конституцию». Сегодня, вероятно, его бы тошнило при виде того, что происходит в мире. Не только конституции — целые системы, даже нового человека хочется создать, бросившись в объятия теорий. И каких… Теорий, интерпретированных капралами и грузинскими, татарскими, степными хамами.

Ренессанс? Ренессанс начался с потери веры, человек эпохи Возрождения начал думать, размышлять, критиковать, НЕ ВЕРИТЬ. А мы? Мы любой ценой хотим верить, мы хотим держаться за другой плот, отцепившись от религии, от этого «опиума для народа». И что? Поэтому мы одурманиваемся вульгарными заменителями. Коммунизм сегодня — такой же «опиум для народа», как когда-то религия. Но у него есть один недостаток: его можно проверить на опыте. Вот где он спотыкается. Я все еще верю, что люди — не полные дураки, что поколение за поколением нельзя обмануть. Мне хочется каждые тридцать секунд повторять молодому парню, едущему рядом со мной по тихой дороге: «Перестань верить, сопляк. А если хочешь обязательно во что-нибудь верить, то только в то, что опытным путем недоказуемо. По-настоящему можно верить только в Бога, в рай, в ад, потому что этого никто никогда не докажет. Так что верь, и, по крайней мере, уже сегодня есть гарантия, что твоя вера никому ничего плохого не сделает». Но разговаривать с ним сложно. Он продолжает пилить лобзиком, просовывать в бутылку через горлышко кусочки с помощью пинцета и строить там свою часовенку. Это даже не модель корабля, не часы с маятником, не замок Шамбор в миниатюре, нет, ЧАСОВЕНКА. Часовенка в стиле всей этой огромной бессмыслицы XIX века.

Сент-Сюзан прекрасен. Старый город на холме, частично окруженный стенами средневековых укреплений. Внутри стен маленькие домики, садики и узкие улочки. Чтобы взобраться на стены, нам пришлось попросить ключ от калитки одного из садов. Сады очаровательны. Спрятанные под стенами, пахнущие зеленью и овощами, полные тайком посаженных кустов табака. Вся Франция выращивает табак, сушит, нарезает и восполняет дефицит сигарет, выдаваемых по карточкам. Каждый из этих небольших садов — Франция. Нельзя понять Францию без «понимания» этих садов.

Со стен открывается панорамный вид на подернутые дымкой поля и леса. В центре замок. Он сейчас принадлежит разорившемуся итальянскому графу и был отдан под место летнего лагеря Jeunesse Française[770] или какой-нибудь другой Pétainjugend[771]. Замечательный и заброшенный двор, на котором какой-то потный фюрер в окружении мальчиков ставил палатки и ларьки для завтрашней ярмарки. Куча бумаг, тряпок, веревок, досок и полотнищ.

Замок осыпается и разваливается на куски. Чудесный Ренессанс, деликатно отреставрированный под рококо, рушится. Нас никто не остановил, никто ни о чем не спросил, и мы вошли внутрь. Трудно представить себе что-нибудь более красивое и печальное одновременно. В роскошных покоях осталась часть мебели. Великолепные старинные шкафы эпохи Ренессанса, резные сундуки, стулья и кресла. А среди них соломенные матрацы ребят, разбросанная солома, пустые консервные банки, свечные огарки на мебели, грязь и Kraft durch Freude[772]. Мы были предоставлены сами себе. Я открыл один из шкафов и остановился как вкопанный. На полке стоял кожаный несессер. Я открыл его. Почерневшее серебро на хрустальных флаконах, тяжелое зеркало, щетки — безделушки времен позднего Луи-Филиппа. Стоит в этом месте гибели, забытый, немодный. У меня было большое желание «спасти» его.

В другом месте я наткнулся на груды газет восьмидесятых годов, брошенных в угол динамичной молодежью. Я сел в кресло и начал читать большую статью, критикующую генерала Буланже{90}. Франции угрожала диктатура. Название: «Caveant Consules»[773]. Занимательно. Объявления домов моды с ценами. Замечательно. Я потерял чувство времени. Корреспонденция из Москвы. Автор приводит мнение Наполеона о России, высказанное на Святой Елене: «Я собирался идти в Индию. Англичане очень боялись моего предприятия. Вот почему они в последнее время обосновались в Александрии. Но однажды они увидят, что их ждет с русскими. Русским недалеко до Индии, они уже в Персии. Россия — это сила, которая уверенно и быстро продвигается к мировому господству». Естественно, вместе с Францией, как этого желает корреспондент. Entente Cordiale[774] в программе не было. Я взял несколько газет и с пылом археолога обыскал все углы.

В маленькой комнатке на четвертом этаже нашел целый сундук с альбомами нот, многие переписаны вручную некой графиней де Б. Кто бы это мог быть? Я стоял с альбомом вальсов Штрауса, датируемым 1848 годом, и мечтал. Ветер свистел сквозь потрясающий каркас крыши, напоминавший кружево из стропил. В некоторых комнатах уже рухнул потолок, и только закопченные камины висели один над другим, все еще прилепленные к стенам. Печаль и гнев переполняли меня. Никому не нужен заброшенный замок, в прах рассыпается жемчужина той архитектуры, которая не считала дом приспособлением для жизни. Плохо, когда смотришь только назад, но и плохо, когда смотришь только вперед или вообще не смотришь. Все достижения культуры Матери-Европы отданы сегодня на откуп народам без прошлого, а то и просто европейскому хамству. Стоя в замке, я, может быть, впервые так ясно ощутил ужас этого потопа. С Востока прет хам и варвар, с Запада на четырехмоторных летающих крепостях летит здоровое и румяное животное. А внутри европейский хам, делая вид, что защищает культуру, хочет уничтожить то, что от нее осталось. Трогательное зрелище. Я начал смеяться и слушать эхо в пустых комнатах. Мой молодой товарищ то и дело прибегал ко мне и кричал: «Venez donc et regardez», я уверен, что это настоящий антиквариат, «ça vaut au moins 100 000 francs»[775]. Французская бережливость и любовь к прошлому, с точки зрения ценности, которую оно представляет, вспыхнули в нем.

Возвращались мы оба разгоряченные и возмущенные. Он мне сразу стал симпатичнее. Он совсем неплохо оценивал вещи, а это уже кое-что. Может, для него не все потеряно…

После обеда я лег и читал старые газеты. Мне казалось, что, читая их, я ворую. И я действительно воровал, воровал время, как из старого чулана воруют сахар или варенье.

##### 22.8.1943

А сегодня мы были с графом де Р. в его «château». Это значит не столько «в», сколько «под». Замок опечатан, и даже сам граф не имеет права входить в него. Это примерно в 3 км от Жуэ. День жаркий, но в глубоких аллеях, обрамленных живой изгородью и папоротниками, стоял влажный холод. Граф де Р. рассказывал нам, что шуаны забирались в эти места, сражаясь с «синими»{91} республиканцами. Старые деревья с большими дуплами и бесчисленные поля, окруженные стеной живой изгороди и валом земли, представляли собой сотни маленьких крепостей. На самом деле мало что изменилось и сегодня. Добавились только дороги, проложенные Наполеоном. Дорогами он задобрил правых. Тропинка ведет через поля. То и дело открываем тяжелые заграждения из балок, ограждающие пастбища. Они скрипят и пищат, пахнут старым нагретым деревом. В тени кустов или деревьев стоят неподвижные коровы. Как статуи. Над ними безумными зигзагами танцуют тысячи мух и мушек.

«Château» представляет собой большой старинный дом на холме. Как обычно, задняя часть дома с видом на большой парк — самая красивая. Ставни закрыты, пустота. По центру парка тянется длинная аллея. Два ряда гигантских старых деревьев создают в глубине темно-синий и туманный мрак. Между домом и темным парком сад. Фруктовые деревья, огородные грядки и вьющиеся розы вдоль дорожек.

В помещении с инструментами мы находим серп на длинной палке и идем к пруду, чтобы срезать огромные бело-розовые цветы. Это не лилии и не кувшинки. Меланхолия пронизывает все вокруг. Я смотрю на стройную фигуру графа де Р. Он здесь родился и знает каждый уголок. Он у себя дома и в то же время не у себя. Он пришел сюда, как и мы: посмотреть. Я опускаюсь на колени у пруда, срезаю большие мокрые цветы и чувствую непонятное сожаление. Дождутся ли этот дом и парк обитателей, которые, поселившись здесь, не утратят эпоху и ее дух? Как вчера в Сент-Сюзане, так и сегодня у меня было ощущение, что что-то заканчивается. Тем трагичнее, что приходит конец духу — чему-то неопределенному, умирающему медленно, но безвозвратно.

Мы идем по аллее. Она похожа на главный неф кафедрального собора. По сторонам остатки парка. Искусственные гроты, скалы и мостики, причудливые деревья и кусты — весь ресурс романтических украшений. Ощущение конца удручает. Обходим прилегающий лес. Граф де Р. рассказывает нам об имущественно-семейных сложностях, о продажах, вкладах, выплатах, рентах. Это так же сложно, как любая финансовая интрига Бальзака. И как у Бальзака, так и здесь я ничего не понимаю. Я понимаю слова «нотариус», «подпись», «срок» и т. д., я говорю oui и слушаю, не понимая деталей. Я вижу только то, что французская noblesse[776] уже давно забыла о нормах noblesse oblige и что чувство собственного достоинства и аристократизм духа здесь так же оставляют желать большего, как у остальных французов. Быть может, истинный тип «Grand Seigneur»[777] существовал здесь когда-то, но исчез много веков назад. У простого поляка, испанца, венгра или турка гораздо больше чести и достоинства, что определенно указывает на большее «величие» (в положительном смысле этого понятия), чем у здешней noblesse. В каждом французе, наряду с его зачастую выдающимися качествами, живет Фигаро. Если у меня всегда прекрасно получается поладить с испанцем и почти никогда с французом, то именно поэтому. Еще ни одному французу я не смог объяснить, почему мы не сотрудничаем с немцами. Мне удалось убедить некоторых, но лишь частично. Я говорю, конечно, о старшем поколении. Молодые только стали раскачиваться. Здесь можно ехидно заметить: потому что немцы только сейчас начали наступать на пятки…

Разговаривая сегодня с графом де Р., слушая его аргументы, я испытывал чувство неловкости, смущения. Есть вещи, о которых с французом, даже самым культурным, невозможно говорить. Дневники Duchesse d’Abrantes{92}, в которых честолюбие и самоуважение играют большую роль, как в отношении человека, так и всего народа, могут быть клиническим примером того, что Франция и представительница одной из самых старых семей французской знати подразумевают под понятием «собственное достоинство». Характер приема, оказанного иностранным армиям в Париже в 1815 году, и поведение французов побудили Блюхера{93} отказаться от посещения официальных приемов; в своих письмах к жене он говорил «разные вещи» о французах… Когда в 1871 году Флобер приезжает в Париж, он пишет Э. Фейдо: «…для добрых парижан пруссаки не существуют. Они находят оправдание для господ пруссаков, восхищаются пруссаками, хотят стать пруссаками. Никогда, mon vieux[778], у меня не было столь огромного отвращения к людям. Я хотел бы утопить человечество в своей блевотине…» Я чувствовал себя так же в июне 1940 года и чувствую себя так до сих пор. Но как тот же Флобер пишет в другом письме, сегодня можно было бы, как и тогда, сказать: «Эта бедная Франция сейчас такая несимпатичная: и впрямь — неблагородная и неостроумная. Но в конце концов — это Франция».

И так скажут когда-нибудь все. Франции, как красивой женщине, прощается больше, чем кому-либо другому…

##### 23.8.1943

Утром в тени церкви я встретил мэра. Игриво подмигнув, он сообщил мне: C’est fini en Sicile…[779] Ну наконец-то. Теперь долж-ны высадиться в Южной Италии. Опять всем кажется, что скоро конец. Мне — нет.

Завтра конец летнего сна. Не знаю, кто придумал высказывание, что «работа облагораживает». Знаю только, что я всегда более всего облагораживался, когда мне ничего не надо было делать. Вместо того чтобы пожалеть людей, которым приходится тратить лучшие годы на то, чтобы заработать кусок хлеба, считают их героями. Я возвращаюсь в Париж с отвращением. Охотнее всего я поселился бы в деревне и ничего не делал. Мои совершенно неизмеримые запасы темперамента и энергии постепенно исчерпываются. Меня ждут еще несколько сомнительных и рискованных дел, требующих движения и скорости, после чего у меня есть искреннее намерение — погрузиться в состояние неподвижности. Осень должна быть тихая — война и спокойствие: книги, театр, прогулки. Впрочем, это последний шанс. Черт возьми, должна же закончиться эта французская идиллия и парижская пастораль. В следующем году может быть хуже. Франция все еще под колпаком…

Работа, работа… Этот миф работы в нашу эпоху является убийственным. Работа, работа, мы работаем, я работаю… Одурманивают людей работой, создают религию работы, работу превращают в цель — единственную и истинную. Наверное, ни в одну эпоху не было столько вещей «единственных» и «верных». Мало того: прославляются все самые ужасные виды работы. Весь подход нашей эпохи к проблеме работы извращен. Я вовсе не смеюсь и не высмеиваю тот факт, что в 1936 году Франция создала Министерство досуга (Ministère de Loisirs). Миф работы, одержимость работой привели к тому, что большинство людей не знают, что делать в свободное время. Работать умеет каждый, отдыхать и ничего не делать — мало кто. Между тем культура — это и способность ничегонеделания. Первой задачей новых людей, новой эпохи, которая грядет, должен стать контроль над понятиями. Сертифицированы болты и винты, почему не взяться за слова и их значения. Но в данный момент ничего не делается, только по науке (вот уж действительно наука) забивают людям головы старой чушью. Сегодня эта проблема выглядит совершенно ненормально. То, что сегодня считается работой, безусловно, не облагораживает. Работа в офисах и на автоматизированных заводах и фабриках, возведенная на пьедестал, восхваляемая, окруженная ореолом, украшенная, отнесенная к специальным достоинствам среди всех других работ (например, плевать и ловить), не облагораживает. Она отупляет человека, делает грубым, одурманивает до такой степени, что теряются разум и вся польза отдыха. Умение ничего не делать утрачивается. Человек, который не умеет ничего не делать, превращается в насекомое. Только извращенец может любоваться пчелой или муравьем. Мне их всегда жалко. До того момента, пока работа будет являться самоцелью, искусством для искусства, до тех пор «опчеление» и «омуравьение» не остановятся. Все меньше людей сегодня творят, даже дома, после работы; все больше воспроизводят то, что уже было создано. Мы попали в отчаянный и безумный танец Работы. Символом и божеством является стахановец. Нет, это заблуждение, ошибка. Три четверти того, что сегодня с придыханием и пиитетом называется работой и окружено мифом, три четверти этого могли бы выполнять ловкие шимпанзе (с постоянной угрозой забастовки из-за глупой работы) и умные обезьянки-игрунки. Недопустимо так унижать человека и к тому же считать это прекрасным, уникальным, героическим и здоровым. Это печальная необходимость. Но как в других областях, так и здесь — ужасная ложь, чудовищные эвфемизмы, в которых мы погрязли по уши. В этом отношении Франция всегда была искренней, и только сейчас, под влиянием «Нового Ренессанса», топор, мотыга, пила, клещи выходят на первый план. Вообще все отчетливее чувствуется, что, если человек не разбивает камни или не является ассенизатором и грязным travailleur[780], он не имеет права на жизнь. Эпоха осознанного охамения всех и вся. Повсеместная и чудовищная демагогия и даже мода. На это тоже есть мода. Мода на Работу, мода на первобытного человека, на bête humaine[781]. Чем больше хамства в народе, тем лучше будущее. Вполне возможно, что это способ омоложения. Реми де Гурмон сказал где-то, что невежественные массы дают нации замечательный запас жизни. К сожалению, совсем невежественных масс больше не существует, потому что сделано все, чтобы превратить их в полуневежественные. И это, пожалуй, самое худшее.

Море лицемерия. Океан кретинизма, слепоты вышел из берегов и заливает всё. Но, может, так и должно быть, может, так и лучше. Мальчикам у булочника разрешается есть пирожные без ограничений. Может, и мы когда-нибудь наедимся всем этим. Последний день отпуска, и от отчаяния я хлещу ром. К счастью, моя работа терпима в той мере, в какой она дает мне большую свободу в области «ничегонеделания». По этим исписанным тетрадям лучше всего видно, какую огромную роль играет в жизни человека «ничегонеделание» и возможность «ничегонеделания». К тому же есть любезный К., который часто хватает бумаги и говорит: «Я это сделаю за вас, вы себе пишите спокойно». Кто знает, не следует ли из такого рода возможностей то, что называется культурой Франции. Франция до сих пор сопротивлялась культу работы. Работа для заработка здесь во многих случаях является побочным занятием. Француз очень редко полностью идентифицирует себя с тем, чем он зарабатывает на жизнь. Француз вкладывает душу в то, чем он занимается после работы, дома. Отсюда неспешный темп работы в офисах, большая свобода на заводах и нестрогое следование законам, указам и т. д. Иногда это бывает невыносимо, но позволяет работнику быть человеком, а не машиной. В этом отношении Франция может когда-нибудь стать идеальным противовесом. Француз никогда не согласится полностью погрузиться в работу, не позволит сделать из себя термита. Его спасет сад, какое-то passion[782], приносящее иногда больше дохода, чем основная профессия. Три четверти французской литературы создавалось «сверхурочно» или даже «во время работы». Люди, не истощенные до предела работой для заработка, могут попробовать свои силы в чем-нибудь другом, отложив напильник или арифмометр. Ну и самое главное, что здесь никто не посмеет потребовать работать дополнительно без оплаты, для государства, для общего блага и т. д. Отдача требуется, но предварительно оговаривается гонорар. После этого поют «Марсельезу», и все довольны, а господин министр имеет возможность выступить с sublime discours[783] и подчеркнуть magnifique geste du peuple[784]. Когда речь идет о государстве, французы многое понимают, но всегда заканчивают словами: Sommes pas quand même des esclaves…[785] И с презрением посмотрят на проходящего мимо немца.

Если сегодня возможности людей жить полноценной жизнью и зарабатывать на жизнь тем, что им действительно нравится, продолжают уменьшаться, у них должна быть такая возможность, хотя бы с психической точки зрения. Но это невозможно, когда конвейерное производство, работа в целом считаются религией. Работа, та, какой она стала сегодня, не может иметь ничего общего с идеалом. Но и это нам упорно внушают, заставляя искать в этом счастье. Его нельзя найти в воспроизводстве; в повторении прототипа нет ничего человеческого. Культ работы в сегодняшней форме не что иное, как отвлечение внимания, одурманивание, закабаление человеческой души и скромных остатков разума. Между тем проблема обостряется, потому что реальность оказывается иной. Культ труда невозможно сохранить перед лицом современного технологического развития. Верно, но освобождение от ига культа труда угрожает свободой личности, которая может вырваться из коллектива, хотя бы в духовном смысле. А этого допустить нельзя… С человеком, одурманенным работой, можно сделать всё.

##### 25.8.1943

Волшебство закончилось. Опять Париж. Я сыт им по горло. В мыслях я еще нахожусь в каком-то домике, в каком-то городке, где-то во Франции. Завидую графу де Р. Он остался там, в своей темной комнатке, арендованной у старой няни. Звуки мира доходят туда, как звуки из-за стены. В сутках двадцать четыре часа. Несмотря на три недели отдыха, я чувствую себя усталым. Я устал про запас, я устал оттого, что буду уставать. Это постоянная жизнь в будущем времени, полное отсутствие настоящего (то, что происходит в данный момент, автоматически становится неважным) является самым утомительным. Тянешь себя за волосы, перетаскиваешь себя изо дня в день, как тяжелый мешок картошки.

Мы выехали вчера в полдень. Сердечное прощание. Велосипеды нагружены. Яйца, петух, масло… Жуэ исчез за поворотом, осталась блестящая на солнце полоса асфальта. Поезд отходил из Ле-Мана после шести вечера. У нас было много времени. Мы ехали медленно, жадно впитывая оставшиеся часы. Дорога восхитительна. Высокие тонкие тополя по сторонам, как колонны. Иногда длинная беседка из низких и развесистых платанов. Серпантин на склонах холмов и спящие городки. Проезжая через небольшую деревню, мы слышим сообщение из Лондона. Ici Londres…[786] — через открытое окно слышен знакомый голос. Мы останавливаемся и слушаем. На дороге только мы, дома как вымершие. Палит солнце, и такая тишина, что слышен шелест копающейся в песке одинокой курицы. Русские отбили Харьков. Начатое 5 июля большое наступление продолжается. Немцев оттесняют к Днепру.

В гору поднимаемся медленно. Когда достигаем хребта, дорога выравнивается, как качели. Съезжаем тихо, плавно. Ряд деревьев, смыкающийся перед нами, открывается и быстро отступает в стороны. Ле-Ман чувствуется издалека. В воздухе витает запах пыли. Когда мы въезжаем в город, я с ненавистью осматриваюсь. Граф де Р. заразил меня фурьеризмом и деревенским идеализмом. Мы едем по брусчатой мостовой Ле-Мана, избегая трамвайных рельсов. Автомобили, работающие на древесном угле, пыхтят, как утюги, и волокут за собой длинные шлейфы мусора и пыли. Вокзал узкоколейной железной дороги излучает тепло раскаленного на солнце металла и пахнет приторным запахом горюче-смазочных материалов. Жара. По улицам снуют потные и пыльные люди.

Я должен потрудиться, чтобы уладить все формальности, сдать велосипеды, купить билеты. Поезд уже стоит на перроне. Мы находим два места. Сидр, закрытый в термосе, не выдержал и взорвался. Течет из сетки на голову. Я отпиваю его, затыкаю термос, ничего не помогает. Он растет в термосе. В купе жара. Плюшевые сиденья липкие. Наконец поехали. Мы смотрим на мигающие домики и поля. Это напоминает мне конец каникул, те давние годы, когда я смотрел на убегающие назад поля и леса, и сердце разрывалось от тоски.

Пассажиры начинают есть. Праздник живота, разгул. Никто не ест обычный хлеб. Все вынимают белую pain brioche[787], масло, яйца вкрутую, колбасу, ветчину, холодное мясо, жареную птицу, фрукты. Из плоских бутылочек с металлическими колпачками льется ароматный янтарный кальвадос. Расплавленный в жаре настоящий камамбер превратился в густой крем с резким запахом сероводорода и аммиака. Блестящие от жира рты чавкают, жирные пальцы с причмокиванием облизываются, за окно летят бумага и скорлупа. Остальное бросают на пол. Это оргия и одновременно благоговейная мистерия, которой только французы умеют придать совершенно особый тон и атмосферу. Ты не только чувствуешь вкус, с которым они едят, но видишь его. Еда здесь не только удовлетворение голода. Это чувственное наслаждение. Здесь ни один кусочек не попадет в рот незаметно, ни один атом пищи не избежит критики нёба. Маленькая девочка осторожно открывает коробку с сыром, аккуратно трогает его пальчиком и отдает матери, обрадованно говоря: Maman, il est bien fait[788]. Французы с детства разбираются в еде, в качестве пищи. Их прожорливость отвратительна и в то же время является свидетельством культуры. Еда из банок или из котла просто для утоления голода хороша для любителей Eintopfgericht и других варваров. Кухня — искусство, требующее мастерства. Различение видов устриц, фруктов, мяса, сыров, вина; умение составлять меню требуют такой же культуры, как умение отличать хорошие картины от плохих или умение выбирать литературу для чтения. Один французский рабочий, работающий у немцев, сказал мне как-то: «Месье, люди, которые так едят, не могут быть хозяевами мира».

Солнце клонится к закату, мимо пролетают маленькие станции. За Версалем начинаются обширные пригороды Парижа. Небольшие домики с садами, построенные кое-как, хаотично. Париж славится красотой своих пригородов, но застроены они самым уродливым образом. Издалека местность похожа на развалы, из которых растут сорняки. В Вожираре проезжаем мрачный куб муниципального холодильного склада. Холодный крематорий. Поезд замедляет ход, грохочут мосты над внешними бульварами.

Вокзал Монпарнас.

К выходу течет густая человеческая масса. Тяжелые чемоданы, полные продуктов. На вокзальной площади толпа исчезает в расщелинах метро. Гудят поезда. Кудахчут сдавленные в корзинах куры, из рюкзаков торчат длинные шеи гусей, открывающих клювы от жажды, а в мешке корчится и пинается коза. В руках увядшие охапки полевых цветов. Матовые, припорошенные светом тусклых лампочек цветовые пятна. Капли пота со лба медленно стекают по щекам. Dis donc, y a une place[789]. Наступают на ноги, толкаются. Толстые, жирные, потные смешки. Грязный и мокрый пол вагона, воняющий тухлой рыбой.

В нашей комнате жарко и пахнет пылью. На столе чашки с недопитым и заплесневелым чаем, кусок высохшего хлеба, огрызки груш, над которыми кружатся мерзкие маленькие мушки. В комнате все еще 2 августа.

Мы устраиваем сквозняк и раздеваемся. Я мою липкие грязные руки.

Прошли долгие, солнечные, спокойные дни. Дни, полные и цельные, насыщенные… Чем? Не знаю. Может, тем, что звучит так скромно, но так выразительно: Douce France.

##### 1.9.1943

Начался пятый год войны. Как же счастливы были наши родители. Им оставалось только три месяца до конца. Какие-то три месяца. А нам? Может, год, может, больше… Война только начинается. На самом деле еще не началась. Все проблемы, вместо того чтобы упроститься, становятся еще более сложными. Мне было гораздо легче представить себе конец два года назад, чем сегодня. Сегодня я его не вижу, а если вижу, то в очень далеком будущем. Если сильно взбаламутить воду, нужно много времени, чтобы грязь осела на дно. Путаница невероятная, абсолютная. Во всем. Изменился мир, изменились люди, мысли, направления, идеи. Вернуться в точку «до того» невозможно. И что теперь? Воздействие на человека тем, что обычно называют термином «эволюция», на самом деле весьма ограниченно. Реальный конечный результат является победой невидимых сил, которые сталкиваются под поверхностью и берут вверх. Этим силам сложно задать направление. Их можно высвободить, но очень сложно ими управлять, как сложно управлять огнем или наводнением. А в этой войне, до сегодняшнего дня, не делают ничего другого, как только провоцируют возникновение все новых сил. Мне трудно об этом говорить, я сижу в крепости без контакта с осаждающими. Не знаю, в каком направлении пошла мысль ТАМ, на другой стороне. Но то, что доносится оттуда, — бессвязно и неустойчиво. Англия и Америка думают о нас то же, что и прежде. Между тем Европа изменилась гораздо больше, чем им кажется. Четыре года «Новой Европы», ужасные и длинные, научили нас холодному реализму, научили прямо смотреть правде в глаза. Нас нелегко убаюкать чем угодно, нелегко обмануть словами. В этом хаосе, среди недомолвок и лицемерия, ясно одно: Россия. Россия знает, чего хочет, и действует. Она ничего не скрывает. Россия знает, что каждый год такой жизни делает нас все более «готовыми на всё». И она воспользуется этим.

##### 3.9.1943

Сегодня утром были дела в городе, и около Сен-Жермен меня застала воздушная тревога. Я сел в саду у церкви и стал читать. Через минуту началась стрельба. Всех стали загонять в подворотни. У подворотни на площади Сен-Жермен я заговорил с пожилым господином. Профессор гимназии из Бордо. Разговор зашел о книгах. Он рассказывал мне о Бернаносе{94}, которого знает лично. Завязалась дискуссия о нынешних временах. Грохотала артиллерия. Высоко над нами пролетели два звена. Время от времени они поблескивали в глубоком сапфире неба, как рыбы в глубине, сверкая белым брюхом. Четырехмоторные крепости. Перестрелка стала сильнее. В небе взрывались тысячи снарядов, а самолеты плыли, окруженные круглыми облаками. Вдруг свист. Я прыгнул в подворотню. На улице крики. Со стороны железнодорожного вокзала Монпарнас бегут люди. Улица де Ренн исчезла в клубах пыли. Паника. Бомба упала совсем рядом. Полиция загоняет людей в дома. Мы смотрим друг на друга. Мой профессор счастлив. Что-то здесь не сходится, откуда бомбы в центре города? Между тем кто-то вбегает и кричит: «Англичане высадились в Калабрии». Странные эти моменты. Мне кажется, что я сплю. Сердце колотится, и в то же время меня охватывает чудовищная усталость. Я бы хотел на мгновение прекратить существование. Большое облако дыма и пыли плывет по улице и приближается к нам. Лишь серебряные гребни шлемов просвечивают сквозь облако, пока полицейские загоняют в дома зевак. Наступает тишина. Исчезло очарование непринужденной беседы с бородатым господином, растаяли в воздухе имена Бернаноса, Бальзака, Флобера, Мопассана. В ушах у меня остался только один вопрос, на который я не успел ответить: «А вы читали Роже Мартена дю Гара{95}?» Нет, не читал. Еще столько всего хотелось бы прочитать. Но когда? Что в первую очередь? Зачем? Чтобы все разлетелось в пыль и исчезло в дыму? Ревут машины пожарной охраны, протяжно воют сирены. Конец тревоги. Светит солнце, синее небо, с грохотом открываются бистро, и под цветными зонтиками на террасах усаживаются люди. Сажусь и я. Garçon, un verre de rhum[790]. Хочу напиться.

Потом я сажусь на велосипед и еду. Приходится объезжать, некоторые улицы закрыты. Бомбы упали на улицу де Ренн, на улицу дю Шерш-Миди. Возле вокзала Монпарнас разбит шестиэтажный дом. Клубы пыли, полиция и пожарные. Воют машины «скорой помощи». Около станции метро «Порт-де-Версаль», на улице Круа-Нивер тоже упало несколько бомб. Может, один из американских бомбардировщиков был в хорошем настроении, разозлился на зенитки «FlaK», расставленные по всему Парижу и сбросил пару бомбочек. На его месте я бы тоже сбросил. Что это? Война в Париже или пастораль? Мы летим, они в нас стреляют, как в уток, а там, внизу, говорят о Бальзаке, о Мопассане, о Бернаносе. Ты прав, парень из Иллинойса или из Техаса.

На фабрике лихорадка. Всем нужен телефон. Весь Париж звонит семьям, знакомым, родственникам, друзьям. Бомбили Париж… О господи, сколько тех бомб упало, а столько шума. Мне хочется декламировать буколики Вергилия.

##### 8.9.1943

Сумасшествие, радость, опьянение. Италия капитулировала. На самом деле она капитулировала давно, сама капитуляция была подписана еще несколько дней назад, но обнародовали ее только сегодня, «в нужный момент». Муссолини отправлен в тюрьму правительством Бадольо. Сегодня вечером, казалось, что это конец войны. Простите, чьей?

##### 13.9.1943

Замечательно. Отряды немецких десантников освободили Муссолини. Читая сегодняшнее описание этого исторического события, мне казалось, что я читаю Дюма-отца.

Недоступный замок в горах (вот это недоступный!), арестованный диктатор, вероятно, вместе со своей наложницей, всё вместе — граф Монте-Кристо, три мушкетера и Жозеф Бальзамо{96}. Хуже всего то, что его на самом деле похитили и что немцы, пораженные предательством итальянцев (vous êtes vulgaire, mon cher. Ça s’appelle une volte-face[791]), сумели выпутаться из ситуации, которая восьмого числа казалась безвыходной. Я не разделяю всеобщего энтузиазма. Англичане и американцы, наверное, этого тоже не ожидали. Пятая американская армия с трудом высадилась в заливе Салерно и отчаянно пытается противостоять обстрелу немецких дивизий, которые вовремя отступили из Южной Италии. Восьмая английская армия со знаменитым Монтгомери отчаянно пытается объединиться с американцами. В течение пяти дней после полной капитуляции Италии, вместо того чтобы немедленно приземлиться в нескольких точках и занять Италию и Ломбардию и отрезать немцам путь назад, англичане и американцы позволили немцам создать линию обороны на местности, предназначенной для защиты. Провалили дело. Потом придется пожертвовать многими людьми, чтобы вернуть то, что можно было сделать с минимальными потерями. Много крика, но мало военного преимущества. Кларк{97} под Неаполем с трудом удерживает полоску побережья, немцы атакуют слаженно, англичане хотят объединиться с Кларком, полный бедлам и головная боль. Главное, можно много говорить. Я, наверное, глупый, потому что вижу, а другие умные, потому что не видят. С некоторого времени никто не хочет видеть. И не видят.

##### 15.9.1943

Если так пойдет дальше, то американцев спихнут в воду. Немцы уже поют о победе, но еще слишком рано. Цель пения — отвлечь от довольно пикантных подробностей предательства Италии.

Я был сегодня вечером у Антеков, приехавших на несколько дней из деревни в Париж. Внезапно воздушная тревога. Мы вышли на балкон. Неистовствуют зенитки «Flak». Со стороны западных окраин слышны глухие разрывы бомб. Через некоторое время в вечернем небе появляются большие звенья бомбардировщиков. Тяжелые, медленно движущиеся среди сотен облаков разрывающихся снарядов. Летят относительно низко, по 26 в звене. Грохот зенитных орудий становится непрерывным, и весь Париж сотрясается. Вдруг в одном из звеньев сверкает огонь. Секунды. Как магниевая вспышка. Самолет рассыпается в воздухе. Падают крылья, кружась, как сухой лист. Выпрыгнут? Нет, ничего. Мы будто смотрим фильм. Я чувствую, что у меня слегка дрожат ноги. Распускается одно-единственное пятнышко парашюта. Один из восьми или десяти выпрыгнул. В звене происходит разрыв, но самолеты вновь спокойно выстраиваются в звено. Место потерянного самолета занимает ближайший, остальные — за ним. И снова пламя в следующем звене. Жена Антека не может сдержать приступ истерического плача. Мы отводим ее в подвал. Постепенно все стихает. Люди стоят группами на пустых улицах и разговаривают. Бася смотрела на всю эту «корриду» из окна нашей кухни. Мы оба испытываем ощущение душераздирающей несправедливости, смешанной с отвращением. Стоять спокойно и наблюдать, как убивают людей.

##### 18.9.1943

Ну наконец-то в Салерно удалось исправить ситуацию. Русские планомерно идут вперед. Интересно, удержатся ли немцы на Днепре? Не имея возможности убежать от врага, они вынуждены продолжать сражаться при отступлении. Ужасно утомительно, но делают они это блестяще. В любом случае, близятся сумерки богов. Я жду сорок четвертый год.

Потихоньку готовимся к зиме. Картофель, варенье; впрочем, с едой не сложно, если есть деньги. Постоянно чувствую себя уставшим. Мне близки люди, у которых есть призвание к монашеской жизни. Сейчас я был бы способен долгие месяцы провести в одиночестве. Погрузиться в тишину, раствориться в монотонности серых будней монаха. Ходить по заросшим и позолоченным осенью тропинкам заброшенного сада и читать святого Фому Аквинского, святого Августина… Сесть на каменную скамью, писать и сдувать с бумаги маленьких паучков, упрямых муравьев и зеленых древесных блох. А потом смотреть сквозь решетку готического окошка на большое красное солнце, перечеркнутое несколькими линиями синих облаков. Кто-нибудь принес бы еду и свечу. А в полночь я бы вставал на молитву…

А тем временем гонка на велосипеде по сожженным жарким летом улицам. Несмотря на осеннюю прохладу, камни по-прежнему пахнут жарой, пыль все еще теплая. Дела пошли в гору. Я купил несколько хороших вещей для Баси, себе покупаю книги.

##### 25.9.1943

Русские отбили Смоленск, а Муссолини создал республиканско-фашистское правительство. Оказывается, все возможно. До чего мы еще дойдем? Может, Сталин пригласит династию Романовых на российский престол, а сам займет пост Распутина. У него есть полная квалификация. Это «республиканско-фашистское» правительство подействовало на меня, как чихательный порошок. Хочется чихать, тереть слезы и зачихаться насмерть над этим безбрежным океаном — чего? Глупости? Кретинизма? Шарлатанства? Все эти слова не передадут того, о чем идет речь. Это океан дерьма, обрызганный духами, в котором барахтается огромный дурдом так называемого человечества. Муссолини создает «республиканско-фашистское» правительство, Сталин — защитник демократии (демократический коммунизм — в будущем. Звучит даже неплохо), Гитлер защищает культуру Запада — вообще все что-то защищают. А отдельный человек с остатками мозгов вынужден защищаться, чтобы не зачихаться насмерть и не сойти с ума. Сейчас величайшая работа каждого — не просто пережить этот шторм, а пережить, сохранив остатки сознания. Это будет самое сложное. Ясно одно: если бы посадить сегодня около радиоприемника самого умного человека и заставить его все это слушать и читать, через неделю можно было бы запереть его в психиатрической больнице без направления врача. Одного взгляда на него было бы достаточно. В целом, не то, что происходит, а то, что говорится и пишется, содержит в себе все признаки пришествия Антихриста. То, что может случиться, — небезгранично, и то, что происходит, — пройдет. Но наступившая ночь душ и темнота мысли будут долго ждать рассвета.

Я ощущаю это прямо-таки физически. Как будто меня зажали между двумя пластинами пресса и сжимают все сильнее. При этом не могу кричать. Бывает даже, голос замирает. Остается крик души. Последние две ночи наполнены ревом и вспышками на небе. Англичане летают на Италию. Сегодня ночью подбитый бомбардировщик, горящий, как факел, низко пролетел над половиной Парижа и рухнул на крышу хранилища Лувра. Обугленные останки экипажа собирали вокруг. Развлекуха…

##### 26.9.1943

Я превратился в ротационную машину для чтения. А все-таки не удержались на Днепре. Русские перешли Днепр в шести местах, бои идут уже под Киевом. Тепло, тепло, все теплее. Скоро начнут нас «освобождать». И освободят лет на пятьдесят.

«50 ans de vie parisienne» Армори{98}. «Дело Дрейфуса», галерея минувших личностей и устаревших имен. Вилли и Колетт{99}, Рашильд{100}, Париж, 1900. Плохо написано, конъюнктурно. На это тоже есть мода, так что раз-два — и готово.

##### 28.9.1943

Упрямые слухи о советско-немецком перемирии. Оно витает в воздухе, уже сделаны шаги при посредничестве Турции. Это похоже на российский шантаж, с помощью которого они надеются навязать «дорогих союзникам» определенные вещи. Слухи распустили коммунисты по приказу из Москвы.

##### 1.10.1943

Слухи о советско-немецком соглашении стали настолько упорными, что сегодня немцы официально их опровергли.

Во Франции начинает давать о себе знать организованное Сопротивление. Молодые люди, обреченные на выезд в Германию, объединяются в отряды, а англичане снабжают их оружием с воздуха. Занимаются диверсиями. Все началось с поджога урожая и уничтожения сельскохозяйственной техники. Крестьяне ничего не хотят отдавать добровольно, поэтому участились обычные грабежи и убийства коллаборационистов. Жертвами становятся невинные люди и политические оппоненты. Франция до сих пор сохраняла спокойствие, но это, похоже, закончилось.

Англичане и американцы застряли в Южной Италии и проведут там зиму. Могло быть и лучше… Русские идут вперед, немцы медленно теряют плоды всех своих побед.

##### 5.10.1943

M. написали из Монсо, что убили свинью и чтобы я приехал к ним в департамент Уаза, в 80 км от Парижа. Очень они мне нравятся. Он бывший почтовый шофер, она прекрасная, тонкая женщина из промежуточного слоя, встречающегося только на польском Поморье. Они два года назад поселились в деревне, где он работает сельскохозяйственным рабочим. У них были две пустые комнаты и такие примитивные условия быта, которые может выдержать только батрак во Франции (невероятно), и они заработали практически всё своим упорным трудом и умом. Он сам смастерил для них простую мебель, построил клетки для кур и кроликов, свинарник, а после работы разбил довольно большой огород. Приехав сюда из Парижа с тремя чемоданами, они сегодня имеют небольшое хозяйство, конечно, к зависти всех окрестных французов. Француз, когда речь идет об иностранце, не хочет видеть огромной работы, воспринимая только результат. У поляка всё лучше, у него все лучше получается. Почему? Об этом завистливый француз не думает. Он считает это несправедливым, обзывает его sale étranger[792], смотрит, как поляк все лучше питается и ни в чем себе не отказывает, но пальцем не пошевельнет, чтобы улучшить свое пещерное существование. Потому что ленивый. Француз не видит, что самый глупый поляк умнее его, что он не боится работы, что он инициативен и изобретателен, что он «может всё», потому что хочет. И должен. Француз только завидует, жалуется и ничего не понимает. Для француза все всегда «несправедливо». C’est pas juste[793] — слышится с утра до вечера. Особенно когда речь идет об иностранцах.

Польскость вызывает недоумение. Какой-то дьявол сидит в поляках. Они со всем справляются, у них есть деньги, они торгуют, зарабатывают, тратят и едят, ездят в отпуск, лечатся. Поляки всё умеют: фабричный рабочий или механик может выкормить свинью, ухаживать за домашней птицей, все починит, сможет сделать мыло, свечи, колбасу, шкаф или курятник, посадит табак, у него самые красивые помидоры и т. д. Мы нация, созданная для жизни в эмиграции, потому что только в эмиграции мы можем творить чудеса. У себя дома мы теряем весь разгон, и каждый мечтает быть чиновником. Как только Польша и наша святая отчизна немного перестает морочить нам голову, мы становимся одним из лучших человеческих материалов, мы движемся, цветем и пахнем, зарабатываем деньги. Мы даже думаем, что, в принципе, нам несвойственно.

Я выехал сегодня утром около восьми. Серый, прохладный и туманный день. Долгий путь по закопченным пригородам. Только за Сен-Дени я въехал на нужное шоссе. Осень. Пожухлая трава, ржавые деревья, всклокоченные огороды с остатками капусты, салата, моркови. Мне хорошо. Я сам по себе и сливаюсь в одно целое с дождем вокруг. Грызу шоколад и еду. Медленно бегут километры. Я проезжаю мимо замка в заброшенном парке. На осыпающихся стенах ограды черная надпись «Vive le Roi»[794]. Следовало бы улыбнуться, а я не улыбаюсь. Это высокомерие, привитое нам XIX веком, комично. И все потому, что человечество начало с трудом понимать кое-что и называть вещи своими именами. Каждый идиот стал считать себя «ученым» и считать все «смешным». Потому что это не «прогрессивно», поверхностно, глупо, «доступно каждому», мелко и легко. Все человечество начинает обучаться по книжкам с картинками, причем коммунистические книги бьют все рекорды. Все больше растут глупость и гнилое высокомерие.

В Шантийи я попадаю в сумрак леса. Перед самым городом прекрасная аллея, справа, до замка Менье. Chocolat Menier[795]. На дорожках, рядом с дорогой, несутся рысью скаковые лошади, которых объезжают маленькие, как пигмеи, жокеи. Жокей и причетник — это, вероятно, самые противные образцы белой расы. В лесном полумраке мелькают цветные куртки. В самом Шантийи по улицам бродят немецкие телефонистки с сумками винограда в руках und sie lachen und essen[796]. При их виде во мне просыпается сексуальный маньяк. Я покупаю килограмм большого черного винограда. Проеду Крей, отдохну и съем его. От Шантийи до Крея дорога прямая и однообразная. Туман сгущается и капельками оседает у меня на одежде и усах. Запах Северной Франции, климат романов Ван дер Меерша{101}, Крей кишит рабочими разных национальностей. Немцы строят здесь аэродром. На улицах хрипят алжирцы и марокканцы, сверкают белками глаз негры, слышно энергичное «курва мать», произнесенное напевным акцентом Восточной Малопольши. Проезжаю мимо железнодорожного вокзала. Интересно, когда англичане его разбомбят? Будет что бомбить. Десятки локомотивов, сотни товарных вагонов. За Креем, в маленьком городке останавливаюсь в придорожном бистро. Пью кофе и ем свой хлеб с сыром. Хозяин педантично вытирает давно уже чистый прилавок. Вошел какой-то толстяк, и они стали шептаться в углу. Я расслышал слова «автомобиль» и «две тонны». Какая-то махинация товарами по карточкам. Сделку запили сидром. Я еду дальше.

Через час въезжаю в Клермон. Обеденная тишина. Около двух я в Монсо. M. встречают меня с радостью. Я съедаю огромную свиную отбивную и после обеда ложусь спать. Испытываю чувство блаженного покоя и тишины, которые невозможно описать. Чувствую усталость в вытянутых ногах. На окнах жужжат недобитые летние мухи, со двора долетают голоса кур и уток. Я смотрю в закопченный потолок и слушаю, как M. по соседству моет посуду на кухне. Плеск вылитой и наливаемой воды, звон вилок и ножей. Упиваюсь спокойным отдыхом.

##### 6.10.1943

После завтрака, представленного всеми результатами убоя свиньи (паштет, зельц, колбаса), я вышел пройтись с книгой. День бледно-солнечный, теплый. Я шел по длинной аллее между заросшими прудами. Все было золотисто-желтого цвета. Маленькие листочки тополей сыпались с деревьев, переливаясь на солнце, как блестки. На легком ветру шелестели желтеющий и сохнущий на кончиках аир и тростник. Через отверстия в умирающей зелени виднелись обрывки бледно-голубого неба, покрытого серебряной дымкой. Тишина осеннего утра. Я люблю читать на ходу. Читаю, и мысли скользят короткими рывками, как водомерки по воде. Я смотрю на них, остановившись на берегу пруда. Вода прогибается под их нежными лапками, как что-то податливое и плотное. Они ходят по воде, бегают в погоне за чем-то невидимым. А с деревьев осыпаются в воду мелкие золотые листочки.

Не знаю почему, но в такой осенний серебристо-золотой день намного яснее ощущается прошлое, прошедшее время. Одно за другим просыпаются воспоминания, оживают прошедшие годы с их незначительными событиями. Думается не о важных вещах, а о самых рядовых, незначительных деталях: как мать давала сливы. Они были покрыты серым пушком и напоминали замшелые бутылки старого вина. В воскресенье, после богослужения, мы шли на Блони и покупали «Сфинксов». В одну из жарких летних ночей я помогал Франкам закончить оформление витрины в магазине Янека Гроссе. Жаркая летняя ночь в Кракове… Тоска и сожаление, что это не вернется, что эти глупости уже не вернешь. Слезы сами наворачиваются на глаза, падающие с деревьев листья двоятся и троятся. Водомерки скользят по воде, плещется рыба. А когда закрываешь глаза, выжатая веком слеза срывается и медленно течет по щеке. Слижи ее, как тогда… Щекочет, оседая в уголке рта. Тоска, дрожащая в груди, сожаление о минувшем времени, как будто кто-то умер. Вверху пронесся ветер и снова рассыпал горсть золотых конфетти на морщинистую воду. Жизнь несется, след за следом остаются позади. Я возвращаюсь на обед и сентиментально объедаюсь, потому что даже свиные отбивные вызывают во мне воспоминания. Под вечер я осматриваю хозяйство М. и С. Курятники, свинарники, крольчатники, собственноручно построенные из старых кирпичей, досок, собранных вокруг, обрезков старой жести. Использовали каждый обломок, собирая все воедино после работы до поздней ночи. Что француз бросит, то поляк починит, восстановит и использует. Двое детей С. и его жена ходят в прочных кожаных сандалиях, которые С., по профессии фрезеровщик, сделал им из остатков обуви, найденной в мусоре. Французы приходят к ним и с завистью говорят: «Mais vous êtes capitaliste»[797]. Они правы, каждый поляк от рождения — капиталист. И был бы им, если бы у него были для этого условия. И если бы не было Польши, компостирующей ему мозги. Польша превращается в государство, государство — в чиновника; в конце концов и государство, и министр, и чиновник, и все остальное — Польша; получается неразбериха, и все глупеют. В результате вместо таких M. или С. фруктовые соки производит «Государственный завод по производству соков», а С. и М. водят почтовые грузовики.

##### 7.10.1943

Мягкий солнечный день. Я выехал утром и медленно крутил педали, время от времени останавливаясь. Проехав сорок километров, сел на обочине и поел. Мимо проезжал грузовик с яблоками. Бросили мне три больших яблока. «Pour votre dessert»[798], — крикнул сидящий на корзинах француз. Я помахал рукой и улыбнулся. Отличные яблоки. Дальше я уже просто тащился. Мне было жаль быстро проезжать леса и остатки зелени. Снова город. В Шантийи мне артистически удалось миновать патруль жандармов, проверяющий содержимое багажа велосипедистов. Мое сало, мясо, яйца и мука были в опасности, не говоря обо мне самом. Такое преследование черного рынка — глупость. Около часа дня я был дома. Эти три дня меня восстановили.

##### 9.10.1943

Вечером в театре «Варьете» на «Фанни» Паньоля{102} с Ремю{103}. Ремю, наверное, лучший французский актер. И в кино, и в театре он на голову превосходит весь актерский состав Франции. Каждое его слово и жест излучают естественность, интеллект, культуру, скрытый шарм и доброту. Это его последние спектакли перед поступлением в труппу «Комеди Франсез», где он дебютирует в комедии Мольера «Bourgeois Gentilhomme»[799]. Это стало поводом для множества интриг и зависти. Мумии из «Комеди Франсез» не могут смириться с тем, что бульварный актер (по типу канатоходца) будет марать доски первой сцены Франции. Сейчас, на прощание, Ремю играет в Варьете незабываемого Сезара в «Фанни».

Паньоль великолепен. Все его пьесы, все сценарии фильмов, хотя и похожи друг на друга, всегда полны того, что никогда не надоест, — сердечности. От них веет теплом юга, беспечностью, разговорчивостью, добротой и благодушием людей, чьи радости и горести, смех и слезы всегда купаются в лучах солнца. Они передают атмосферу тихих жарких послеобеденных часов, тихих вечеров и бесед за неизбежным стаканом желто-зеленого пастиса. И все это сопровождается внезапными вспышками эмоций, подобными порывам мистраля. Нужно знать Южную Францию, чтобы прочувствовать и понять ее, чтобы в полной мере оценить мелкие детали, слова и движения, из которых Паньоль создает свои пьесы и свое Искусство. Как правило, это сочетание монологов и жестов с простым и незатейливым действием, как это часто бывает в жизни. Его персонажи человечны, и то, что они делают, они делают по-настоящему. В их груди бьется живое сердце, а их простота — не поза. Жизнь здесь переплетается с солнцем, вином, оливковым маслом и создает тот чудный раствор, который усмирит даже самую сильную боль. Заплаканные глаза отдохнут на синей поверхности моря, зашумит ветер в кронах сосен, ноздри наполнятся запахом жареной рыбы и оливкового масла, а темный и прохладный интерьер маленького бистро заманит своим спокойствием. Здесь так хорошо жить потому, что жизнь — самое главное. Если не такая, будет другая и, пожалуй, тоже хорошая; спокойная, предвечерняя.

Мариус уехал и оставил Фанни. Его соблазнило желание увидеть другие миры. Дыхание морей и чужих континентов похитило его, он оставил женщину. Оставил два сердца, разрываемые тоской, — Фанни и Сезара. Проходят месяцы без новостей. Фанни не может больше скрывать то, что она должна стать матерью. Разговоры, признания, взрывы гнева и нежные слова. Панисс делает предложение Фанни. Сцена в магазине у Панисса — забавное переплетение южного vantardise[800], напыщенности слов и жестов с благородством настоящих и искренних чувств — великолепна. На развалинах одного счастья расцветает другое. И когда Мариус появляется снова, он вынужден уйти, этого хочет жизнь, так будет лучше.

Сама эта пьеса никогда не состарится, но актеры, играющие ее более десяти лет, состариться успели. «Фанни» играют в Париже с первоначальным составом актеров. Это, наверное, возможно только в Париже и выглядит очень трогательно. Это не относится к таким персонажам в возрасте, как Сезар, Панисс, мать Фанни, но на Мариусе и Фанни время оставило свой отпечаток. Оран Демази{104} и Берваль{105} — оба среднего возраста, а играют молодую пару. Выступающий животик Мариуса и немолодое уже лицо и фигура Фанни немного портят картину и настроение.

Но Ремю превосходит всех. Его игра — шедевр. Кажется, что он никогда не повторяется, а каждый раз создает новый образ. Может, отсюда и чарующая свежесть, и очарование каждого взгляда, жеста, слова.

Я закрывал глаза и чувствовал запахи, тепло и дуновение ветра. Вечера в Каркассоне, в Нарбоне. Покрытая пылью жесткая зелень деревьев и виноградников. Море, солнце. Там, на этом солнце, в темной прохладе бистро, в стакане рома, в долгие часы полного одиночества на берегу моря, родилась часть меня. И часть меня осталась там навсегда…

Мы вышли на темный бульвар. Из кинотеатров, театров выходили люди и исчезали под землей. В душных проходах метро продавали букетики роз. Оттуда.

##### 13.10.1943

Замечательно. Сегодня в разговоре с французом о нынешней ситуации я выразил робкое опасение, что весь этот период может запятнать историю Франции, на что он ответил мне совершенно серьезно: «Этот период никогда не станет историей Франции, а будет считаться историей оккупации». Это, это, это, именно ЭТО и ничто другое погубит их. Слепнут на глазах. Национализм и la France éternelle одурманивают их еще больше, чем нас — Польша.

##### 16.10.1943

Вечером в театре Амбассадор на спектакле «Дуэт». Сценарий Жеральди{106} по мотивам романа Колетт. Я мало что понял, чувствую, что при контакте с женщиной такого типа и с «проблемой» такого рода я бы реагировал по-другому. Но очень может быть, что мне трудно понять, потому что я отношусь к дру-гой породе. По той же причине, по которой мне трудно понять де Грие в «Манон Леско», так и Мишель, несмотря на всю симпатию, испытываемую к нему до конца, не был в состоянии меня тронуть.

Алиса — модельер, Мишель — административный директор в большом доме моды. Они приехали на выходные на свою маленькую ферму где-то во Франции. Совершенно случайно, по глупости и без надобности Мишель узнает, что Алиса изменила ему, когда он был в Лондоне, с поставщиком материалов и финансистом Бордье. Удар жестокий, поскольку Мишель любит Алису и решает, что предательство Алисы было просто «помутнением» чувств и не повлияло на ее чувства к нему. Стиснув зубы, он берет себя в руки. Нужно быть современным, à la page. Он даже шутит и иронизирует, жизнь продолжается.

Однако он чувствует, что избежать объяснений не удастся. Ему не хватает сил абстрагироваться от ситуации. Внезапный допрос. Вопросы один за другим. Алиса руководствовалась чувством или это была «случайность»? «Небольшая вспышка эмоций без последствий», — уверяет его Алиса. Мишель успокаивается и забывает. После грозы небо снова становится голубым. Но Мишель во второй раз переоценивает свои силы. Так получилось, что Бордье заезжает к ним по пути в Париж, чтобы обсудить некоторые финансовые дела, вопрос о возможном займе и кредите для дома моды. Мишель не может держать себя в руки. Он хватает Бордье за шиворот и выталкивает его за дверь. Даже в морду ему не дал. Я все время думал: «Мишель, вмажь ему в челюсть, схвати за галстук…» — а он ничего. Во мне кровь закипала. Драма накаляется.

Мишель стыдится своей «слабости». Он извиняется перед Алисой за то, что не сдержался. Я просто не понимаю. Вместо того чтобы всыпать чертей Алисе, он извиняется. Если бы речь шла о простом взрыве чувств, он бы легче воспринял этот факт. Но Алиса отдала Бордье не только тело, но и частицу своих чувств. С этим он смириться не может. «Я солгала, — кричит Алиса, — это был всего лишь обычный coup de sens[801]». Она клянется, доказывает ему вполне тривиальным отрывком из письма, которое Бордье написал ей на следующий день. Это добивает Мишеля. Он притворяется спокойным, но как только Алиса уснула, измученная взаимными терзаниями, он уедет из дома и утопится.

Три акта поступательно развивающегося диалога. Пиано, форте, кон фуоко. Жеральди отлично проработал эти переходы и адаптировал их для сцены. Он максимально использовал недомолвки. Но я все равно ничего не понимал. Конец меня вообще рассмешил. Как можно было утонуть? Плавать не умел, что ли? У мужчины в таких случаях есть только один способ утопиться: в алкоголе. И зачем измываться над собой? Почему он не измывается над Алисой и Бордье, если без этого нельзя обойтись? Мне кажется, в целом пьеса затрагивает проблему современного мужчины. Если так, то это интересный случай.

Нет никакого сомнения в том, что в нашу эпоху машин и скуки настоящий мужчина гибнет. Реакции мужчин на тысячи жизненных явлений и ситуаций напоминают скорее реакции истеричной женщины. Женщина лучше справляется, с еще большим сопротивлением и стойкостью она выдерживает и парирует удары, а мужчина все больше колеблется. Войну женщины переносят намного лучше. Мужчины сражаются, потому что так надо. Героев много. Но если копнуть глубже, не окажется ли, что даже на фронтах во многих случаях не обходится без истерии. Это война впавших в истерику мужчин, и потому она так жестока. Кто знает, не гибнет ли мужчина в том числе на войне. Не говоря уже о повседневной жизни. Иммунитет мужчины снижается. Физически и особенно морально мужчина ломается все легче. Это не современная женщина, омужичившаяся, напоминающая гермафродита, а мужчина, который становится слабым, неуловимым, неопределенным. Насколько труднее сегодня привести пример мужчины. Уже почти нет «слабых» женщин; зато есть слабые мужчины, и их все больше. Все больше решительных женщин, все меньше решительных мужчин. Вся будущая цивилизация в гораздо большей степени угрожает мужчине, чем женщине. Женщина легче переносит однообразие, а за порядок, уверенность и спокойствие готова отдать очень многое. Для мужчины это губительно. Мы становимся по-женски мелочными, чувствительными в отрицательном смысле, мстительными, не способными на подвиги. Нас охватывает состояние, когда мы пытаемся бороться с чувством ответственности; а также истерия, склонность к расслабленности, непостоянство.

Мишель — превосходный образец современного мужчины, жалкого, регламентированного, классифицированного, пронумерованного, ограниченного часами и минутами, находящегося под воздействием автоматизма — всей этой внешней дисциплины, в которой теряется дисциплина внутренняя. У него вообще нет желания просто «отделать» Бордье. Он еще и оправдывается за то, что аккуратно выставил его за дверь. У него не хватает мужества задать взбучку жене. Это было бы очень примитивно, но и ей, и ему это могло бы принести облегчение. У него не хватает смелости расстаться с ней, потому что жизнь без нее будет еще более бесплодной, серой, канцелярской и бумажной. Он не хочет начать жизнь заново, ему не хватает воображения — пламя погасло. Он, типичный представитель репродуктивного мужчины нашей эпохи, не чувствует себя в силах искать утешения в творчестве или приключении. Он пытается решить проблему интеллектуально, головой и перебороть в себе разумом то, против чего разум бессилен. И поэтому — топится. Черт бы его взял. Туда ему и дорога.

Пьеса сыграна прекрасно, хотя Валентина Тессье{107} слишком «нахальничает» в диалоге. Она отвечает и ведет себя так вызывающе, что на месте Мишеля я бы ее лупил с первого акта до последнего. Этот тип игры принципиально меняет замысел пьесы и извращает ее смысл.

Зато публика фантастическая. «Дамы» и «господа», голытьба, разбогатевшая на черной торговле и приходящая в театр не на три акта, а на два антракта. Глядя на них, мне казалось, что я среди искателей золота в театре на Диком Западе.

##### 17.10.1943

В Москве началась конференция так называемых союзников. Иден{108}, Халл{109}, Молотов, военные и т. д. Покерную партию разыгрывают конокрады. Москва хочет открыть второй фронт, настаивает, требует, видимо, угрожает. Англичане ведут себя в политике с присущей им глупостью, что создает впечатление «большой и искусной дипломатии». Американцы ссылаются на свои поставки в Россию и дают понять, что без них Советам было бы трудно, но Советы не хотят это признавать. Между тем все друг другу нужны, так что есть надежда, что они договорятся. Если через год «это все» начнет заканчиваться, то будет хорошо. Но лучше не думать о том, «насколько».

Сейчас везде господствуют два сильных и непобедимых убеждения. Самые разумные люди теперь всё сводят прежде всего к поражению Германии: «Когда немцев разобьют, начнется новая эра». Одним словом, Свобода, Равенство, Братство, Процветание, Независимость — wsio, tout, everything, alles. «Когда немцев разобьют, я женюсь, масло будет дешевле, будет рай на земле». Просто, ясно, определенно. Корзина с изюмом готова, сухофрукты без карточек. Вторая догма — Россия меняется. Они уже изменились. Это чистые ангелы, овечки, поистине великие люди. Конечно, да, «такие» вещи неизбежны в начале (долгое начало для начала), но нет сомнений, что… Это все неправда, реакционная пропаганда, ложь. Катынь — Господи, помилуй — ничего ведь не известно, спорный вопрос. Все это показывает подсознательное цепляние за что угодно, абсолютное желание уверовать. Советы и коммунизм заменили религию. Вера в них повсеместно заменила утраченную веру. Человек, становясь все более центробежным под влиянием центробежного движения мира и всего человечества, не хочет вылететь на вираже. И поэтому он переходит от одного идиотизма к еще большему.

##### 21.10.1943

Осень. Когда я утром еду на работу, рабочие в голубых выцветших робах сметают на сером проспекте Домениль сухие листья. Они складывают их на краю тротуаров в большие кучи и поджигают. По улице тянется расплывшийся жирный дым. Тип дыма зависит от времени года. Летний дым отличается от осеннего. Холодно и серо. Опять приближается военная зима.

На улице Сен-Сюльпис я обнаружил небольшой книжный магазин, в котором согласились искать для меня «трудные» книги. Всем заправляет маленький, невыросший переплетчик. Книга, особенно хорошая, стала сегодня таким же товаром на черном рынке, как масло, сахар и поддельные карточки на хлеб, вообще всё. У многих переводов с английского, а также довоенных и запрещенных сегодня изданий есть свой курс, так же как у долла-ров и луидоров. Мой переплетчик (его зовут Бардаш — совершенно бальзаковское имя) посвящает меня в тайны нынешнего рынка. Я сижу в застекленном сверху закутке за магазином, скручиваю сигареты для него и для себя (у него пальцы липкие от клея, и он не может сам крутить, а тем, что я их слюнявлю, он вовсе не брезгует) и смотрю, как он приклеивает кожаные хребты к сшитым книгам. Он уже нашел для меня и Шелера, и Юнга, и Шпенглера, которого я хотел перечитать. Он рассказывает мне о Пьере Луисе{110}, о нескольких его книгах, о которых неизвестно, были ли они написаны им, или же это подделка для ожидающих своей очереди в борделях; он называет мне совершенно заоблачные цены на некоторые édition de luxe[802].

Я с удовольствием вдыхаю запах клея и старой бумаги. Потом хожу вдоль полок в магазине и просматриваю книги. Я собираю небольшую библиотеку. Но многие вещи не достать. Поэтому я их заказываю. Бардаш бросает в погоню за нужной книгой целую стаю гончих псов, а я жду. Я плачу дороже, но я могу себе это позволить. Нельзя быть человеком ниже определенной свободной суммы в кармане. Дух без куска колбасы и хотя бы минимальной возможности реализовать свои культурные потребности становится совершенно бесчеловечным, а значит, крайне склонным к созданию идеологии, согласно которой половина человечества должна быть убита, чтобы автор идеологии и ему подобные могли есть и иметь средства для удовлетворения элементарных культурных потребностей. На самом деле все «единственно верные» идеологии — продукты голодоморов, если не физических, то, безусловно, нравственных или духовных.

Нельзя быть человеком ниже определенного уровня. Можно обладать всеми человеческими чертами, держаться, но ценой чудовищных усилий, которые коробят душу. Обладание определенной культурой без возможности хотя бы частично удовлетворить потребности, которые она порождает, приводит людей к извращениям, более или менее опасным для окружающих. Нравственные или духовные голодоморы гораздо опаснее, чем физические. Физический голод легче удовлетворить, голод духовный сохраняется и даже усиливается, когда первый утолен. Человек с определенной культурой не может насытиться, если ему приходится весь день повторять: «Если бы у меня было… я бы купил…» Одной из причин, по которой миф коммунизма разлетится однажды в пух и прах, будет то, что он делает ставку на некоторые потребности, называя их «элементарными», но не обеспечивает возможности их удовлетворения. В основе нынешнего конфликта лежит спор между двумя методами «кормления». Одни хотят двигаться вперед, реализовать свои мечты (Америка), а другие хотят полностью их разрушить, низвергая всех на самый низкий уровень, они хотят «отучить хотеть», хотят отучить людей испытывать нравственный голод, может, просто хотят убить голод голодом (Россия).

Я провожу опыты на себе. С тех пор как колбаса перестала быть для меня проблемой, что-то во мне выровнялось. С тех пор как воображение перестало отплясывать дикую сарабанду вокруг названия какой-нибудь книги, что-то во мне пришло в тонус. Во многих случаях я МОГУ, НО НЕ ХОЧУ. «Я могу, но зачем» придает достоинства. Даже в отношениях с самим собой.

##### 23.10.1943

Вечером в театре «Сен-Жорж» на «L’école des ménages»[803] Бальзака. Я шел в театр с серьезным опасением. Это был страх за кого-то, кого очень любишь и о ком знаешь, что он пошел по кривой дорожке. Я боялся дискредитации, провала, и для этого у меня были все основания.

По поводу театрального таланта Бальзака мнения разделились. Одни говорят, что у него не было шансов на успех в театре, другие утверждают, что у него не было времени освоить технику, и если бы он жил дольше, то, конечно, обрел бы и в этом собственный стиль. Сложно сказать. Одно можно утверждать наверняка: сам Бальзак не слишком доверял себе в этой области творчества, поскольку, когда писал пьесу, всегда искал соавтора. Обычно все заканчивалось тем, что соавтор подводил, а сам Бальзак после долгих страданий и родовых мук откладывал начатую вещь в ящик. Когда требовалось платить по счетам, а нормального заработка на покрытие долгов не хватало, сценические амбиции Бальзака возрождались. Театр. С долгами покончено, фортуна благосклонна. Театр интересовал его на самом деле только с денежной стороны. «Сто пятьдесят спектаклей, — кричал он знакомым, — по пять тысяч франков каждый, это семьсот пятьдесят тысяч. А теперь считайте: двенадцать процентов авторских прав, то есть более восьмидесяти тысяч франков чистой прибыли. Не говоря о буклетах, десять тысяч экземпляров, по три франка за штуку — тридцать тысяч…» И отложенная в сторону пьеса, незаконченная, покрытая высохшим потом ночных усилий, титанической борьбы богатого воображения с узкими требованиями театра, вынималась из ящика на стол. Так было и с «L’école des ménages».

После долгого путешествия на Корсику и Сардинию, где у него из-под носа увели серебряный рудник, который он хотел купить и который — о чудо! — действительно оказался бы выгодным, миллионным делом (поэтому и не получилось), после пребывания в северной Италии и в Геранде (роман с Элен де ла Валетт), 1838 год был малопродуктивным. «Лавка древностей», «Блеск и нищета куртизанок», закончены «Цезарь Бирото», «Банкирский дом Нусингена» и «Дочь Евы». Только скромные денежные поступления. Между тем платежи растут. В феврале 1839 года ему предстояло заплатить 6000 франков. Что делать? Театр. При посредничестве знакомого, Армана Периме, Бальзак договорился с директором Театра де ля Ренессанс А. Жолли о том, что он получит 6000 франков, если немедленно предоставит пьесу «Школа семейной жизни», через пять месяцев — еще одну пьесу и через восемь — еще одну… Спасен.

Он моментально достает из ящика «Первую продавщицу» («Première demoiselle»), которая еще в 1838 году не понравилась госпоже Ганской, но вызвала восторг госпожи Санд. Меняет название. Продавщица превращается в школу семейной жизни. «Я сделаю драму из буржуазной жизни как пробный шар, — пишет он госпоже Ганской, — без шума, что-нибудь несущественное, чтобы посмотреть, что люди скажут об абсолютной правде». Конечно, он привлекает помощника. Это Шарль Лассайи{111}. Вместе они берутся за работу. Шестнадцать дней и шестнадцать ночей борьбы с непреодолимыми трудностями сцены. Усталый, раздавленный, выжатый как лимон, он появляется со «Школой семейной жизни» в кабинете Жолли. Тот пьесу не принимает. «Абсолютная правда», «драмы из буржуазной жизни» не были тогда в моде. Театр хотел театра в худшем смысле этого слова сегодня, хотел что-то à la «Антони» Дюма-отца или «Гамлета» с хеппи-эндом, который Дюма-отец так хорошо сляпал для парижской публики. Хеппи-энд — вовсе не американское изобретение. Массовая культура, зарождавшаяся в то время во Франции, требовала так же, как и сегодня, счастливого конца и оптимизма. «Школа семейной жизни» Бальзака канула в Лету до этого года. Между тем временем, когда безжалостный Жолли отверг пьесу измученного автора, и осенью 1943 года — пустота, которая связывает эти моменты и делает пьесу актуальной. По пути в театр мне казалось, что Бальзак еще жив. Я был взволнован, немного потерян во времени и ужасно встревожен. Я не читал «Школу семейной жизни» и боялся, чтобы Гонорий не «передобрил», как однажды Бой-Желеньский{112} написал о госпоже Ганской, чтобы не переусердствовал. Но Гонорий «передобрил». Даже по нашим современным театральным меркам, куда более прогрессивным, чем тогдашние.

Воспользовавшись отсутствием мужа, мадам Жерар, при содействии двух дочерей, Анны и Каролины, путем интриги, воплощенной в жизнь Анной, месье Дювалем, братом мадам Жерар, и Робло, кассиром фирмы, увольняет с работы мадемуазель Адриенну, первую продавщицу магазина Жерара и единственную, кому он доверяет. Но прежде чем мадемуазель Адриенна успела покинуть дом, Жерар, вернувшись раньше, чем он планировал, неожиданно появляется в доме. Он неприятно удивлен, не найдя свою наперсницу и единственную подругу в семейном гнезде гадюк. Вспыхивает полный напряженности, стремительный, громкий скандал. Любовь, потому что Жерар понял, что любит мадемуазель Адриенну последней любовью стареющего мужчины, хитрость, зависть и ненависть на протяжении трех актов подводят всех к эпилогу. Но какому? На протяжении всех трех актов, сильных, в некоторых сценах достигающих мрачного апогея пробирающего до костей и почти ибсеновского реализма, ситуация запутывается до такой степени, что не видно выхода. Жерар хочет бросить семью и уехать с Адриенной. Однако не может решиться на этот шаг. Дальнейшая жизнь без Адриенны немыслима. Оставить Адриенну в доме и вернуться к status quo будет адом. Отречься от счастья? Нет. Наслаждаться им издалека, когда все мосты будут сожжены? Тоже нет. Компромисс? Исключено.

Признаюсь, что три первых акта убили меня своей современностью. Проблема совершенно не театральная по меркам театра 1839 года. «Абсолютная истина» приобретает форму шокирующих сцен, приемлемых нами сегодня, но, безусловно, относящихся к тому, «о чем не говорят» в эпоху Бальзака. Поэтому, естественно, крутила носом госпожа Ганская, поэтому восторгалась Жорж Санд. Бальзак вслух говорит то, о чем Жорж Санд думала (и что делала) и о чем у нее, великой Авроры, несмотря на все, не хватало смелости высказаться подобным образом. Жолли отверг пьесу, потому что тогдашняя публика не переварила бы, прямо говоря, такого скандала. Бальзак тоже должен был это понимать и поэтому ввел удивительный эпилог. Предполагалось, что это будет облатка, вместе с которой зрители проглотили бы горькую пилюлю, и одновременно это что-то «неслыханное», что так нравилось этому enfant terrible французской литературы и всей Франции. Его понесло. Эпилог якобы был основан на реальном событии (?), которое Бальзак «подслушал» где-то в 1838 году. Он дописал его с присущим ему увлечением, по слухам, по настоянию княгини де Меттерних.

В четвертом акте мы видим салон семьи Жерар. Горят свечи. Черные фраки нотариуса и клерков. Их пригласили подписать документ, а скорее, официально признать недееспособными присутствующих здесь Жерара и мадемуазель Адриенну. В тот момент, когда Жерар садится в экипаж, чтобы уехать с Адриенной, они оба теряют память и чувство реальности. Они перестают видеть и узнавать друг друга. Они продолжают жить бок о бок, говорят друг с другом, тоскуют друг по другу, рассказывая о своей любви и ожидая смерти, которая соединит их навеки. Завершение мистическое, голубое и серебряное. Облатка.

После трех актов скрипучей terre à terre[804], после взрыва настоящих чувств и инстинктов этот эпилог похож на стакан теплой воды. Он все портит, уничтожая все напряжение. Три мощных акта проваливаются в вакуум слащавого мистицизма, все разбивается вдребезги. Ничего не поделаешь. Для кого-то, кто не знает Бальзака, кто не любит его, спектакль не представляет собой ничего интересного и кажется неудачным.

Для меня Бальзак вернулся к жизни. Мы чувствовали его присутствие, и когда мы разговаривали с Басей о некоторых сценах, мы оба улыбались. Это он, он «такой» и здесь, и там, в этом предложении, в этой сцене, в этом персонаже. Как он, должно быть, гордился эпилогом… именно этим эпилогом.

В театре, несмотря на моду на Бальзака, пусто. «Школа семейной жизни» не пойдет и провалится, даже учитывая феноменальное состояние театра на данный момент. Этого я опасался и не ошибся.

Изысканный Констан Реми{113} (Жерар) очень хорош, Мэри Морган{114} (Адриенна) великолепна.

### 1944

##### 26.1.1944

Я не писал. С момента, когда будущее перестало быть загадочным, когда ясно, что наступает ночь, — зачем писать? Я уже пять дней в больнице. Сначала была боль, потом опухла шея с левой стороны, озноб, наконец врач объявил, что это «ганглий», или как там это называется, и требуется срочная операция. Вроде как мы спохватились в последний момент, и ситуация была серьезная. К., по обыкновению, оказался настолько заботливым и предусмотрительным, что благодаря ему у меня в общей палате как будто отдельный бокс. Жизнь в палате «идет своим чередом», но я не принимаю в ней участия.

Сегодня утром умер какой-то старик. Он тихо стонал. Когда пришел врач, старик уже испустил последний вздох. Погас. Я невольно дунул в воздух, как будто загасил свечу, и подумал: «Это жизнь». Кровать старика отгородили ширмами, и жизнь продолжила «идти своим чередом». Рядом с ним лежал молодой парень. Его принесли вчера после тяжелой операции: у него из горла доставали открытую булавку (где он ее нашел в наше время?), которую он проглотил. Парень вчера был еле жив, а сегодня уже встал и смеется. Сейчас пошел на больничный концерт. Я не пошел, не хотелось одеваться. Медленно тянется час за часом, часы без точек и запятых, время без каких-либо знаков препинания. Я выхожу в душевую покурить, в палате курить нельзя, и мне вспоминается время в гимназии. В таких условиях сигарета имеет более выраженный вкус. Читаю и думаю. На самом деле у меня есть то, о чем я мечтал неделями. Спокойствие, много времени и чувство «оторванности». Я немного оторван от мира. А между тем события в мире стремительно развиваются, приближаясь к парадоксальному и трагическому концу. Как зловещая тень, Россия все дальше и дальше простирается в будущее, твердо идя к победе, к единственной победе, и подчиняя себе всё. А что это значит? А то, что Восточная Европа окажется под властью механизированного варвара, хама, идеологии, убивающей в человеке все, что в нем есть человеческого. После стольких лет лжи, отвратительной, удушающей и одурманивающей лжи, после стольких лет пустых и бесчеловечных догм мы снова погрузимся в ложь, в догмы, в огосударствленное лицемерие? Наверное, да… Но чего я боюсь? Того, что, упаси господи, мне прикажут снова во что-то верить. Прикажут верить, что какая-то демократия или коммунистический строй — совершенны и единственно возможны. Что опять из дерьма создадут идеалы и идеологии, что опять ложь и пропаганду возведут на пьедестал и сделают из них нового Бога. У меня достаточно проблем со старым…

Так зачем нужна эта война? Кому? Люди чувствуют приближение конца, но не радуются. У всех страх, словно перед погружением в еще большую тьму. Как же изменилось настроение за полгода…

Я сижу один, и мне не хочется думать, мне страшно думать и додумывать до конца. Как все было бы просто, если бы можно было поверить, например, в прямоту московского радио.

##### 27.1.1944

Я смотрю в серость за окном. Я после перевязки. Врач копался у меня в ране, и было больно. Человек должен смиряться со всем, что выпадает на его долю. Это единственный способ обрести покой. Протест против плохого в жизни ни к чему не приводит, тем более когда плохое уже произошло. Протестовать нужно против будущего. И это единственный конструктивный способ протеста. Чудовищность коммунизма — его непрерывный протест против прошлого, прошлого раннего капитализма, который сегодня не имеет ничего общего с реальностью. Протест против настоящего и будущего у них считается ересью. И этот их «happy end» меня убивает.

##### 28.1.1944

Я все еще в больнице. Шов заживает медленно. На кровати № 3 лежит старый француз, усатый бретонец старой закалки. Я хожу к нему поговорить, а скорее, слушать его бесконечные истории. Он занимается раскрашиванием цветов. Это такая специфическая парижская специальность. Он красит вереск в сиреневый цвет, различные травы и цветы типа бессмертника. Рассказывает мне о предыдущей войне. Он был на Балканах. Возвращался из Константинополя в Салоники на корабле, на котором бушевал сыпной тиф. Вокруг умирали люди, и в жаркой тишине слышался плеск воды при выбрасывании трупов.

Это благочестивый, трогательно благочестивый и верующий человек, но без тени фанатизма. Он принадлежит к конгрегации при храме Сакре-Кёр и имеет собственное знамя, которое носит на всех процессиях. Он очень гордится этим знаменем. Заплатил за него 3000 франков до войны, «и это без древка, без фурнитуры и без футляра», добавляет он подмигивая. Лежит в постели и читает Новый Завет по-латыни. Конечно, ничего не понимает, но держит фасон. Он одолжил мне книгу, и я читал все утро. Я проглотил весь Новый Завет на одном дыхании. На латыни это имело особый шарм. Поистине прекрасные описания жизни Христа. Такие непосредственные, что порой мне казалось, что как будто вчера он ходил с проповедью, открывал тогдашнему миру великую и неизвестную вещь: милосердие и любовь к ближнему, человеческое достоинство даже у самых униженных, хотя beati qui persecutionem patiuntur propter iustitiam, quoniam ipsorum est regnum coelorum[805] мне кажется немного демагогическим. Попахивает дискриминацией, как, например, когда право на высшее образование имеют только дети рабочих и крестьян.

Сцена в храме с фарисеями великолепна. В каждой беседе с коммунистами мне бы тоже хотелось воскликнуть: Quid me tentatis, hypocritae? Ostendite mihi numisma census… Cujus est imago haec, et superscriptio? Dicunt ei: Caesaris. Tunc ait illis: Reddite ergo quae sunt Caesaris, Caesari. Et quae sunt Dei, Deo[806]. Очень кинематографично.

Вечер. Воздух тяжелый. Центральное отопление высасывает из воздуха все живительные соки. Остаются вонь, запах вспотевших тел, мочи и болезни. К счастью, я могу открыть окно, в моем боксе я отделен от остальной палаты. Коллектив — идеал будущего мира. Черт. Я решил быть субъективным, крайне субъективным. В эту эпоху ползучей «объективности» нельзя вести себя иначе.

Около восьми часов вечера у больного, прооперированного сегодня после обеда, началось кровотечение. Я слышу бульканье в глотке, как в старой раковине, и плеск извергающейся потоками крови. Стон, бульканье и хлюпанье. Тишина. Медсестры бегают туда-сюда. Пришел дежурный врач. Человек умирал. Он протяжно отрыгнул. И конец. Уже несут ширмы и окружают ими кровать. Боже мой, что это? Я подул и снова погасил воображаемую свечу. Сколько людей умирает в этот момент, в эту секунду там, на фронтах, в немецких и русских концлагерях, везде. Я тоже неважен. Лотерея.

В палате душно и я потею. Держу под носом платок, сбрызнутый одеколоном и думаю о Петронии. Чувствую, что не засну. В палате тихо. Вскоре выключают свет. Спим с падалью. Даже окна не открыли. Наверное, чтобы у трупа не случился congestion[807]. Я не могу. Закуриваю сигарету в постели, несмотря на то что это запрещено. Но никто не видит. Я сажусь на кровати и смотрю в сиреневый сумрак. Сна ни в одном глазу. Я одеваюсь и сажусь с книгой в кресле рядом с дежурной лампочкой. Через некоторое время приходит медсестра и велит мне идти спать. Это запрещено. Я даже не взглянул на нее и притворяюсь, что читаю дальше. Я уже, видимо, здоров, раз нарываюсь на скандал. Медсестра говорит. Правила, порядок, дежурный врач. Я захлопываю книгу («Мысли» Паскаля), стучу ей по столу и кричу: «Je m’en fous, comprenez[808]? Я не могу заснуть и хочу читать».

Снова поток слов. Придет главврач и т. д. «Ну, придет, я с ним поговорю. Foutez-moi la paix[809]. Я не могу спать. Вот это гигиена, nom de Dieu[810], спать с падалью в одном помещении и дышать этим ср… воздухом». Пришел медбрат и пытается взять меня за руку. Я ждал этого. «Attention, mon vieux, n’y touche pas[811], не то тебя вынесут отсюда на носилках». Он испугался. Отпускает меня и оставляет в покое. Разговаривают в коридоре. Я на седьмом небе. Читаю. В одиннадцать часов пришли за почтенными останками два санитара с носилками. Немного покопались в темноте и через некоторое время прошли мимо меня. Носилки, покрытые черным полотном. Из-под полотна торчал нос и пальцы ног. И ушел человек. Я помахал рукой и сказал вполголоса «пока». Медсестра снова подошла ко мне и спросила, не собираюсь ли я лечь спать. Non, merde[812]. Ушла. Я разрезал книгу и в полночь лег. А в палате жара. Когда один начинает кашлять, кашляют все. А этот, напротив, с раком трахеи, фыркает и пыхтит, как старый локомобиль. Вонь. Я открыл окно, и влетел комар. В январе комар. Я матерюсь вслух, потому что он зудит около лица. Он искусал мне руку, но я наконец убил его на лбу. Можно спать.

##### 29.1.1944

Шов не заживает. Постоянно что-то сочится. Я ужасно нервничаю. Тюрьма. Я совершенно не гожусь для коллективного образа жизни. На меня он действует угнетающе. Мне хочется все бить и ломать. Если бы со мной был Ендрек Пшибыльский, мы бы устроили здесь классические дракиимпортированные прямиком из Дембников и Подзамче{1}. Помню, как однажды его отец заболел пневмонией. Папа любил выпить, а врач ему запретил. Мама вышла, и Ендрек вдруг слышит предсмертный крик: «Анджей, сынок мой единственный, твой отец скоро умрет…» Ендрек заплакал, он думал, что отец отдает концы, а отец говорит: «…и в последний свой час прошу тебя: сбегай быстренько за бутылочкой светлого к Риттерману». Ендрек принес папе пива, и папа не отдал концы. Я всегда завидовал одной его выходке: этот ушлепок готовился к выпускным экзаменам в «Фениксе». Брал кофе, танцевал со всеми фордансерками{2} и в перерывах между танго и английским вальсом зубрил. И сдал. А я нет. И по сей день я уверен, что только потому, что не занимался в «Фениксе». Мне совсем худо — воспоминания лезут в голову. Шикарные уроки танцев. Две сестры Вырвич, Магда Гроссе, Шарская — сливки Кракова. И пить давали лимонад. Я бегал за водкой, чтобы убить вкус этого лимонада. Мне совсем худо. Хочется рому, но где его взять. Бася отказывается принести. Может, сыграть сцену с отцом Пшибыльского? «Жена единственная и любимая…» Черт. Надо выменять немного табака на вино у какого-нибудь доходяги.

После обеда был «концерт». Я пошел. Одна из комнат, вероятно аудитория (грязь, грязь), — обустроена под амфитеатр. Собралась публика. Гойя — слабак. Его поля сражений — обычные натюрморты. Здесь был живой натюрморт. Эти больные несчастные люди, грязные и вонючие. Разукрашенные девушки из кожного отделения (c’est notre siphilisation[813], как говорит знакомый француз, когда мы обсуждаем наше время), больные лица, голые ноги и больничные халаты. Весь амфитеатр напоминал испанский женский гребень в перхоти сверху донизу. В зале атмосфера и цвета гравюры, представляющей больницу XV века. Человеческие лохмотья и отбросы. Начались «выступления артистов».

Старая, тощая, с острым, как шило, носом бабушка наигрывала на пианино. Какой-то юноша неподвижно прогундел несколько песен. Интересно, почему народ без слуха и чувства ритма так обожает петь. Затем jeune fille[814] из коллекции нуждающихся девственниц также фальшиво пропищала несколько песен. Потом выведенная из обращения примадонна проскрипела что-то из репертуара 1925 года, посылая аудитории шаловливые поцелуи и приглашая вместе петь припев. И перхоть гудела.

Потом вышел директор группы. Он читал стихотворение, из которого следовало, что все те, кто носит розетку Почетного легиона, конченые мошенники, которые получили ее несправедливо, а у тех, кто действительно пролил кровь «pour la Fr-r-r-r-r-r-r-rance», нет ничего. Перхоть безумно аплодировала. Я тоже, чтобы убедиться, что я могу хлопать в ладоши. Могу, значит, из меня еще выйдет человек. Главное — хлопать в ладоши, уметь хлопать в ладоши. А потом он читал длинное стихотворение Фр. Коппе (это хуже, чем кашель и Виктор Гюго) под названием «Забастовка кузнецов». И наконец, chanteuse fantaisiste[815] с наружностью старой комсомолки, или ячейки, или чрезвычайки (одна моя тетя в Вильнюсе постоянно говорила: «Женщины всегда более жестоки, чем мужчины, возьми хотя бы чрезвычаек»{3}) пела жаргонные песни. Что-то типа «Я боюсь спать одна», и предлагала мужчинам из зала переспать с ней. Исполняя песню, она вышла в амфитеатр и выбрала себе молодого вонючку, которого после окончания песни поцеловала в обе блестящие от пота щеки. Мне стало дурно, меня конкретно затошнило, и я вышел. Меня привел в чувства только вид купающихся в луже воробьев. Солнце садилось, и воробьи, распушившись, как серо-бурые метелки для пыли, плескались в воде. Мне было завидно. А перхоть продолжала развлекаться. Перед глазами стояла картина набитого зала и чудовищная голова женщины без подбородка и губ. И целые ряды голов, странных и ужасных. Темно-синие халаты, грязные бинты, голые и синюшные женские ноги с варикозными венами. Рваные ботинки и лапти, накрашенные лица, жирные волосы и серьги. Вдобавок ко всему скелетное бренчанье пианино и хрипенье «певицы» с кладбища погорелого театра, подпрыгивающей и посылающей поцелуи живым трупам.

Я думаю о Ясеке{4}. Я здесь девятый день и подыхаю. А он уже четыре года. День за днем. Это, должно быть, ужасно — лагерь.

Я читаю воспоминания Э. Дюжардена{5} о Хьюстоне Стюарте Чемберлене{6}, онемечившемся англичанине, который написал знаменитое расистское и антисемитское сочинение «Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts»{7}. Нацизм считает его своим пророком. Однако англичане разносторонни. Чемберлен в одном из писем Дюжардену пишет: «Недавно я посылал мою горничную на „Тангейзера“, и она вернулась восхищенная: „Как красиво, — сказала она, — но насколько было бы красивее, если бы совсем не было музыки“». Вот голос здравого смысла. Служанка, должно быть, была очень умна. Она сказала примерно то же самое, что имел в виду Фробениус в своем «Происхождении культур»{8}. Рассуждая о XIX веке, он пишет, что в музыке Вебер начинает процесс разрушения, а Вагнер продолжает его. Фробениус определяет это как «бессмысленную виртуозность», «организованные или, скорее, механизированные звуки». В самом деле, нельзя сказать, что Вагнер является мастером искусства сдержанности. Служанка Чемберлена это почувствовала.

##### 30.1.1944

Поскольку уже два дня перевязки мне делали медсестры и я не мог ничего узнать, я потребовал, чтобы сегодня перевязку мне сделал врач. Врачи здесь странные. Нет в них искры божьей, характеризующей немецких, австрийских или наших врачей. Не чувствуется призвания, артистизма. Это функционеры, относящиеся к врачеванию так же, как и к любой другой профессии. Никакого интереса. У здешних interne[816] выражение планетника{9} или безразличного парижского кота. Их не учат психологии больного? Он пришел ко мне, осмотрел, покопался и сказал их извечное: ça va, ça va très bien[817]. «А почему она не заживает», — спрашиваю я. «Потому что мы только вскрыли опухоль, не удаляя ее, и теперь рана постепенно самоочищается — ça suit son cours»[818]. Меня это немного успокоило. Я вернулся в свой бокс, сел на стул и потерял сознание. Пришел в себя, когда меня раздевали. Видимо, я ослабел. Это меня расстроило. Первый раз в жизни мое тело, от которого я до сих пор мог требовать все, что хотел, подвело меня. Но, видимо, и с этим надо смириться.

##### 31.1.1944

Ну, кажется, ça va. Медсестры начинают намекать, что меня можно уже и домой отправить, а на перевязки приходить из дома. Посмотрим. Единственное, что немного «охлаждает» мой пыл, это температура в нашем гостиничном номере. Но зима мягкая. Странно — в этом году мне впервые не хватает снега и сухого холода. За окнами весна. Я ослаблен.

Гитлер выступил с речью по поводу одиннадцатой годовщины нацизма. Прижатый к стене, пищит. Если немцы проиграют войну, погибнет не только немецкий народ, но и половина Европы вместе со всей ее культурой. Может быть. Только что было бы, если бы Германия ее выиграла?

##### 1.2.1944

Я собираюсь остаться в чертовой больнице, руководствуясь здравым смыслом. Они делают мне инъекции для укрепления организма, и я ем сахар. С 14 января я почти не ел его, и сразу все пошло наперекосяк. В сахаре я всегда нуждался более всего. В сегодняшнем номере «L’Echo de la France»[819] (всю Францию скоро будут называть «L’Echo de la France») есть интересная статья под названием «Русско-польский конфликт вступает в критическую фазу». Это, впрочем, название статьи из английского «Economist», перепечатанной в местной газете. Далее приводится текст, довольно удивительный потому, что статья напечатана и в Англии, и здесь.

«Польско-российская дискуссия гораздо шире и сложнее, чем дискуссия о границах сама по себе. С обеих сторон это вопрос доверия и взаимной неприязни… В российской декларации содержится ряд необоснованных заявлений полемического характера о польском правительстве, которое далеко не „изолировано от своего народа“ и которое, в любом случае, представляет нацию более полно, чем любое другое польское правительство, несмотря на политические ошибки и faux pas[820], которые оно могло совершить. В российской декларации содержится угроза формирования нового польского правительства, ядром которого стал бы Союз польских патриотов в Москве. Важно прояснить, что такое правительство будет рассматриваться всеми союзными державами как „фантомное“ и что оно не должно рассчитывать на его признание. Очевидно, что наиболее разумным шагом, который Москва может сейчас предпринять, чтобы способствовать сближению Польши и России, будет роспуск Союза польских патриотов и начало реальных переговоров с соседними странами».

Довольно интересно. С другой стороны, в сегодняшней «Матэн» сообщается, что Сталин предоставил советским республикам автономию по английскому образцу, что также может способствовать решению польской проблемы. Значицца — быть Польше автономной советской республикой. Это мне больше подходит, потому что ничего другого, в сущности, я давно не жду. Но это уже без меня, потому что я не хочу быть «автономным».

Из раны по-прежнему что-то сочится. Уже вторую неделю. Говорят, что ça se vide и что c’est long[821]. Черт их возьми. Ну, буду сидеть в больнице. Нужно отнестись к этому как к отдыху в санатории.

Вчера умер от почечных колик Жан Жироду{10}. Совершенно неожиданная смерть. Погасла одна из литературных знаменитостей современного Парижа. В Театре Эберто как раз играют его «Содом и Гоморру» с Эдвиж Фёйер.

##### 2.2.1944

Вышел новый закон о трудовой повинности мужчин в возрасте от 16 до 60 лет и женщин — от 18 до 45 лет. Готовится новая отправка людей в Германию.

Заканчиваю читать роман «Муссон» Бромфилда{11}. «Hintertreppenliteratur»[822]. Неплохие описания наряду с полным варварством иногда длиной в дюжину страниц. Непонятно, к чему все это.

Прочитал сегодня в газете, что в Париже открыли новую радиостанцию. Называется она «Radio-diffusion permanente»[823]. С семи утра до десяти вечера она передает только новости. Без перерыва.

Прекрасно. В этом действительно есть какое-то безумие. Теперь понятно, как весь город можно довести до состояния полного умопомрачения. Достаточно на всех улицах через каждые 50 метров установить динамики и весь день повторять одно и то же. Нас уже готовят к будущему миру.

Снова приближается ночь. Ночи здесь хуже всего. В восемь гасят свет. Я не сплю до одиннадцати, иногда до двенадцати, а потом проваливаюсь в пароксизмы сна, просыпаясь около часа, трех и пяти утра. Чаще всего лежу и вспоминаю. Вспоминаю спокойно, без сожалений о том, что прошло.

##### 3.2.1944

Немцы утверждают, что в последние дни они сбросили на Лондон более тысячи тонн бомб. Черчилль заявляет, что близятся важные сражения, которые принесут огромные страдания всем англичанам. «The Daily Herald» сообщает о последних приготовлениях к самому смелому вторжению в истории. Они будут сражаться за Россию.

Во Франции началась борьба с бандами «террористов». Врач, прижатый к стене, сказал мне, что все хорошо, но процесс выздоровления ускорить невозможно. Ничего не поделаешь. Читаю и пишу.

##### 4.2.1944

Ну вот, у меня из раны вытащили стержень, течь из нее перестало, приложили только марлю, теперь рана должна зажить. Через несколько дней, может, все закончится. В больницах полное средневековье. Вчера утром обнаружили, что у одного из больных в нашей палате — скарлатина. Он лежал с нами все это время, и только под вечер его перевели в инфекционную палату.

Сегодня шел снег. Сразу таял, но, глядя на танец снежинок в окно, мне было как-то весело. Густой снег с ветром для меня как музыка. Это игра. Целая симфония. Каждая снежинка как отдельный тон. Сама по себе не значит ничего, а вместе с другими создает мелодию.

##### 5.2.1944

Действительно заживает. Принесли снимок моих легких, и врач сказал, что все в порядке. Я лежу в постели, обложившись книгами. Врач, зайдя сегодня, остановился и начал их рассматривать. Он посмотрел на меня и сразу изменился. В этой стране, повсеместно признанной особенно культурной, вид дюжины или более книг действует как секретный пароль. Врач сел на кровать, стал листать Бергсона, затем Паскаля и соизволил со мной поговорить. Когда он наконец ушел, я пришел к выводу, что невежество во Франции достигло точки, когда один из так называемой интеллектуальной элиты, встретив другого, чувствует здесь гораздо большую общность и единство, чем где-либо еще. Кто знает, не приближается ли время, когда два человека, встретившись даже в отсутствие свидетелей, будут сначала долго друг друга «обнюхивать», как две таксы (все человечество тогда уже будет напоминать только такс), после чего один случайно, невзначай, произнесет имя запретного философа или автора. «Паскаль», — шепнет он. Тогда второй бросится ему на шею и скажет «брат». Расплачутся. И договорятся встретиться вечером в каких-нибудь развалинах, чтобы поговорить часок о Паскале. Но и это будет непросто, потому что слова их будут заглушать динамики какой-нибудь «radio-diffusion permanente», установленные через каждые 25 метров, а мечтой и целью каждого городского совета будет настолько яркое и всепроникающее освещение улиц, что люди не смогут смотреть вверх и видеть звездное небо. Ведь оно таит в себе множество коварных ловушек, опасных для мышления нового человека. Чего доброго, они еще начнут думать. Я начинаю убеждаться в том, что Александр Македонский стал великим потому, что просто предпочел отправиться в путешествие в Индию вместо того, чтобы внедрять в жизнь «Утопии», написанные для него Аристотелем.

Русские вчера заняли Ровно и Луцк. Это начало.

Мне только что сказали, что я, если захочу, могу выписаться из больницы. Я сразу позвонил Басе, чтобы она принесла мне пальто и шляпу. У меня трехнедельная борода, и я похож на Нансена{12}.

##### 6.2.1944

Дома. Какое наслаждение. Правда, холодно, но я чувствую себя совершенно по-другому. Как после выхода из тюрьмы. Первым делом я побрился. Люди принесли мне всякой всячины. Все те, кому я всегда готов был помочь по разным вопросам, кому смог помочь просто так, по-человечески, никогда ни на что не рассчитывая, все они дали мне почувствовать, что любят меня. Кто-то принес крупу из своих запасов и одно яблоко (больше не было, это яблоко ему кто-то дал, и меня это растрогало). Кто-то достал для меня курицу. И., тот самый испанец, принес чернослив и варенье от квакеров, M. прислали из деревни курицу, а сегодня еще и две дюжины яиц, В. и С. принесли масло, бекон, муку, банку варенья, крупу, яблоки и цветную капусту, и никто не хотел брать деньги. Д-р К., мой номинальный начальник, по-видимому, занимался исключительно доставкой мне варенья, яблок и других продуктов. Он действительно не покладая рук помогает другим. В моей жизни мало людей, к которым я испытывал такое уважение.

Я знал, что многие люди меня любят, но я не знал, что настолько.

##### 2.6.1944

Опять не писал несколько месяцев. А зачем? Сейчас я пишу уже только из чувства долга летописца, как до последнего момента ведут журнал на тонущем корабле.

Я выехал из дома в шесть утра. Проезжал через «Порт-де-ла-Шапель». Следы бомбежек. Раскуроченные дома, разрытые улицы и улочки. Утро холодное и пасмурное. За Сен-Дени я выехал на главную дорогу. Пусто, и страшная засуха. Уже два месяца ни капли дождя, и пригородные огороды облысели, как ранней осенью. Грядки напоминают кучи пыли. Дальше, в полях, злаки сохнут под корень. Через полтора часа я въехал в Шантийи. Повсюду холод и зеленый аромат лиственных лесов. Потом Крей, его уже несколько раз бомбили. Аккордеоны вагонов. Хочется поиграть на этих гармошках живую и радостную мелодию совершенного разрушения. Раздутые животы локомотивов, продырявленные и изрезанные, зияют кольцами внутренностей изогнутых труб. Рельсы и стрелки вдавлены в распаханную бомбами землю. Повсюду гигантские воронки. Добротное американское серийное производство. Я проехал уже 60 километров. Останавливаюсь, устраиваюсь в небольшой роще и ем. Во рту пересохло, и вино кажется вдвойне вкуснее. Я ложусь и укрываюсь, потому что холодно. Дремлю. В кустах чирикают птички, и жуки, прогуливаясь по сухой траве, издают пронзительные звуки. Тишина полная. Я проваливаюсь в тяжелый полусон и просыпаюсь в полдень. Пасмурно. Где-то жужжат самолеты. Ежедневная однообразная музыка, разбавленная барабанной дробью. Еду дальше. Дорога ведет по сухим полям. Хоть бы немного дождя. Мне нужен дождь, будто я сам растение. Мне жалко каждый колосок, каждую травинку. Посреди этой засухи нагло горят алые маки, усиливая чувство засухи и жажды. В начале второго подъезжаю к дому M. Они обрадовались моему приезду. Она, смеясь своими прекрасными глазами, говорит: «У нас вы отдохнете». Ой, отдохну. Наконец-то. Я съедаю большую тарелку русских вареников{13} и запиваю их компотом из ревеня. После обеда ложусь и засыпаю. Просыпаюсь под вечер. Солнце садится за лес, распогодилось. Над нами пролетают две эскадрильи тяжелых бомбардировщиков, окруженных со всех сторон истребителями. Они сверкают и воют. Стадо овец, охраняемое лающими овчарками.

Вечером по радио: марш на Рим. Немцы разбиты, сдались Веллетри и Вальмонтоне{14}. Перед сном снова двухчасовой концерт двигателей, однообразный и непрерывный. Это совершенно невероятно, сколько они всего произвели. Только для того, чтобы проиграть войну.

##### 3.6.1944

В пять часов утра пришел мясник. Высокий тощий француз. Я встал вместе с М. и решил присутствовать при экзекуции. Свинья не желала выходить из свинарника. Она совершенно точно почувствовала мясника. Ее привязали за заднюю ногу к стойке, M. сел на нее верхом и держал. Она визжала. Учитывая, что убой был незаконный, ее поведение не выдерживало критики. Удар чеканом в лоб. Упала со стоном (описание, как у Золя). Удар длинного ножа в сердце и фонтан крови.

М. подставила большую кастрюлю и помешивает кровь, чтобы не свернулась. Для зельца с кровью и для кашанки{15}. Бедный Микусь скончался. M. говорят, что это последняя свинья. Больше они уже не будут откармливать, ведь англичане скоро высадятся. Теперь все говорят об этом: «Не стоит, скоро высадка». Останки Микуся обкладывают соломой и поджигают, чтобы опалить щетину и грязь. Та же операция повторяется с жирной тушей на другом боку. В утренней прохладе я с удовольствием греюсь у бездымного огня. Мне хорошо и спокойно. После того как свинью опалили, ее надлежит выскоблить жесткой щеткой и тщательно очистить острым ножом. Задние ноги надрезают и из-под кожи извлекают сухожилия. Они настолько крепкие, что подвешенные на них с помощью специальной лесенки 140 кило мертвого веса держатся отлично. Лестница с висящим поросенком упирается в стену. Длинное кесарево сечение. Мочевой пузырь. Теплые внутренности падают в кастрюли. Вонь. Свитки сала сразу идут на стол, где М. режет их и бросает в котел на огне. Мы завтракаем. Яичница, хлеб, кофе с молоком. Мясник очищает кишечник, 18 метров тонких кишок и толстые серо-голубые кишки на зельц. Грязная работа. Как из тюбика он выдавливает из них грязь и промывает горячей водой. Свинья замечательная. Сало толщиной в четыре пальца. Голова, печень, почки, легкие и сердце отправляются в большой котел на заднем дворе, под которым разводят огонь. Мясник разделывает мясо. Мы сразу принимаемся за работу. Переднюю часть туши нарезаем на сухую колбасу. Делаем много колбас, потому что если приземлятся, то, может быть, придется бежать… Не от НИХ. От немцев, которые будут забирать мужчин. После обеда делаем колбасы, ливер, зельц и кашанку. Мяса вокруг было столько, что есть не хотелось. Пьем только «кофе» и едим хлеб с маслом. Солим мясо в бочке и охотимся на больших мух, которые пытаются осчастливить нас потомством. Но день холодный, так что все сохранится. Заканчиваем в полночь.

Завтра или послезавтра будут в Риме. Мы слушаем станцию под названием «Soldatensender Calais»[824]. Диверсионная станция на английском языке, превосходная в своем роде. Похоже, ее организовали отличные специалисты совместно с английской разведкой. По слухам, немцы оторваться от нее не могут. В Италии разгром.

##### 4.6.1944

Воскресенье. Уставшие, мы долго спали. На завтрак «кофе», хлеб с зельцем, ливерной колбасой и снова «кофе». Я объелся. Потом взял одеяло и пошел в лес поваляться на солнце. Тепло. Дремал до обеда. На обед жареная печень. Опять объелся. Вечером ужин и радио. Рим взят. Весь день сегодня летали английские истребители, контролируя шоссе и обстреливая грузовые автомобили. Летают на высоте 10–15 метров над землей. Чувствуют себя как дома. Ни одного немецкого самолета. Неплохо.

##### 5.6.1944

Англичане охотятся с самого утра. Гладкие машины выскакивают из-за леса, берут препятствия, как лошади, ревут и исчезают. То громче, то тише, рев двигателей похож на лай. В десять часов утра я лежал в лесу около вокзала. Приехал паровоз, чтобы забрать товарные вагоны с каким-то грузом, не знаю с чем. И они тут как тут. Полетали вокруг, чтобы люди успели уйти, и потом художественно их прошили. Две строчки, чудесно зашипел пар, и готово. Машинист был вне себя от восторга. Сколько радости в этом разрушении. Я ловлю себя на том, что паровозы и другие средства «передвижения» кажутся мне смешными, если не сказать кощунственными. Завидую летчикам. В голову приходят исключительно слова типа «в пыль», «в порошок», «в прах», «вдребезги». Аж искры летят.

После вчерашней солнечной погоды сегодня опять дождь. Я лежу на кровати и с удовольствием слушаю монотонное хлюпанье и барабанную дробь в водосточных трубах. Жадно пью воду, настоянную на травах.

##### 6.6.1944

Я выехал около десяти утра, нагруженный салом, яйцами, маслом и колбасой. Погода переменная. Солнце, ветер, облака, проливные дожди и холод. И снова минутка солнца. Я сменил маршрут. Муи, Бомон, Париж. На основных дорогах может быть «слишком жарко». Опять летают с самого утра целыми стаями.

Дорога гористая, красивая. Огромные леса гигантских грабов. Неглубокие долины похожи на сады. Мне хочется начать отмахиваться от самолетов, как от комаров. Кажется, что через миг они меня облепят. В Бомоне переправляюсь через Уазу на лодке, вчера разбомбили все мосты. У берегов плавает дохлая рыба. Мой перевозчик рассказывает, что после вчерашней бомбардировки железнодорожного моста они наловили больше 500 кг рыбы. Сегодня весь Бомон на обед ел рыбу. Настроение странное. Когда в маленьких городках я спрашиваю, как проехать, люди отвечают сухо и с подозрением, осматривая с головы до ног. Группы немцев, по трое, по четверо, стоят на перекрестках в ожидании машин. За Прелем меня догнал ливень, и я захожу в придорожное бистро. Старуха дает мне «аперитив» на сахарине и заявляет, что в «таких случаях надо быть осторожнее и думать, с кем разговариваешь…». Я ничего не понимаю, но говорю: ah, oui, oui[825]. Угощаю ее хлебом с зельцем. Она отблагодарила меня рюмкой коньяка. Еду дальше. В Париж въезжаю в начале пятого. На «Порт-де-ла-Шапель» воздушная тревога. Прохожий замечает: «Сегодня это уже восьмая». Рекорд. Через минуту отбой. На бульваре Маджента толпа зевак. Немецкий автобус столкнулся с гражданским грузовиком и перевернул его. Выглядит как опрокинутый навзничь жук. Опять воздушная тревога. Сирены задыхаются и икают. Я сажусь на скамейку и курю. Около пяти я дома. «Я беспокоилась о тебе». — «Почему?» — «Как… ты не знаешь? ВЫСАДИЛИСЬ».

Жду электричества, чтобы включить радио. Только около восьми вечера: «Одиннадцать тысяч самолетов, транспортные планеры, парашютисты, четыре тысячи военных кораблей, не считая барж». Они, они… сражаются в Нормандии, от Шербура до Довиля. И слово стало плотью.

##### 8.6.1944

Англичане взяли Байё, и отдельные плацдармы объединились, создав единый фронт длиной 80 и глубиной 10 км. Постоянно прибывает подкрепление.

В Париже спокойно, жизнь идет своим чередом. Бомбят окраины и провинцию. Я занимаю себя чтением «La crise de la conscience européenne»[826] Поля Азара{16}.

##### 10.6.1944

В награду населению за спокойное поведение Oberbefehlshaber[827] и комендант Парижа продлили комендантский час до часу ночи, чтобы дать возможность населению ходить в кино. Кино начинается поздно из-за позднего включения электричества. С едой перебои. Перед булочными очереди за хлебом. Построили уже два аэродрома в Нормандии. Идут.

##### 11.6.1944

Спокойно. Только сегодня около восьми часов утра с колонны на площади Бастилии сняли английский, американский и советский флажки. Вчера полиция конфисковала у одного торговца на бульварах весь запас английских и американских флажков. Был полный грузовик. Наверное, какой-то коллаборационист.

Мы весь день сидели дома. Я пытаюсь читать, но как-то не получается. Такое чтение — вбивание гвоздей в сук. У меня в последнее время ужасные сучья в мыслях. Вечером забежал очень встревоженный Роберт, он потерял контакт с семьей в Ньоре.

В американской прессе много статей о Польше в связи с визитом Миколайчика к Рузвельту. Миссис Рузвельт даже написала статью о Польше, опубликованную в нескольких сотнях ежедневных газет. Бедная Польша. Говорят, миссис Рузвельт выступала не в краковском народном костюме. К счастью. Тогда все говорили бы, что все решено и что все в порядке.

##### 12.6.1944

Четыре года назад, 12 июня, спрятавшись среди шин на грузовике, я бежал из Парижа. Был такой же теплый день, а издалека доносился глухой грохот артиллерии. Немцы переходили Сену. Толпы людей шли на юг по узким дорогам. А сегодня уже четыре воздушные тревоги, вдали слышны серии взрывов бомб, в чистой синеве гудят самолеты. И ни одной немецкой машины. Я чувствую, я почти уверен, что это самые прекрасные моменты этой войны.

Примерно в четыре часа я приехал в Министерство труда поговорить с руководителем отдела «иностранцев». Мне он очень нравится. Высокий, худой, изящный. Любит Пруста, и в нем самом есть что-то прустовское. В прохладном кабинете, с задернутыми портьерами, на его столе стояли распустившиеся пионы, огромные, распушившиеся и душистые. Букет цветов перенес меня вдруг в другую эпоху, может быть, как раз в «А la recherche du temps perdu»[828]. Я сказал ему: «Эти цветы и вы для меня — будто одно целое». Он улыбнулся и понял, что я хотел сказать. Мы говорили о последних событиях, потом о Метерлинке. Я рассказал ему о переписке Флобера, что подтолкнуло нас к разговору о Мопассане. Мы согласились, что есть «что-то» в Мопассане, что так соответствует духу нашего времени. Стиль? Скрытая беспощадность? Не знаю. Перед моими газами все стоит охапка пионов, и я чувствую их запах, наплывающий волнами.

Вместе выходим на залитую солнцем улицу Вожирар. Он говорит, что стоит посмотреть «Антигону» Жана Ануя. И вдруг останавливается: «Месье, в двухстах километрах отсюда идут ужасные бои…» Да, жизнь удивительная. Мы прощаемся. Я сажусь на велосипед и еду домой. Иногда по освещенной солнцем улице промелькнет немецкий автомобиль, «украшенный» листвой. Так его труднее заметить там, на дорогах, над которыми упорно ворчат ТОЛЬКО самолеты союзников. Таскал волк — потащили и волка…

На Сен-Жермен я сажусь на террасе кафе. Мелькают на солнце велосипеды и разноцветные пятна красивых женщин. В теплые дни все женщины «распускаются», как цветы. А может, это просто отголоски впечатления, у меня перед глазами все еще стоит букет пионов. Американцы взяли Карантан.

##### 13.6.1944

Ночью тревога не утихает. Весь Париж немного сонный и не выспавшийся. Люди дремлют во время езды в метро. Начинается голод — даже овощей нет. Говорят, что в следующем месяце карточки на хлеб выдавать не будут, нужно записываться в булочных. Терпеть не могу булочников, которые начинают вести себя так, будто ОНИ дают хлеб. Ощущение такое, что они — правительство. Правительство булочников — вот это было бы, наверное, ужасно.

После вчерашнего солнечного дня сегодня пасмурно. Люди волнуются, ведь это затрудняет действия авиации. С другой стороны, французы начинают ругаться и ворчать. Дескать, когда англичане придут, то экономически разорят их. Они уже высаживаются с «фальшивыми» франками, а потом будут только эксплуатировать нас, ля ля ля, тра ля ля… все в тоне горькой иронии. Мне очень нравятся французы, но сегодня мне это надоело, и во время обеда в столовой я «проехался» по моим коллегам. Когда пришли немцы с оккупационными марками, было хорошо. Быстро привыкли. Когда приходят англичане с оккупационными франками, которые, безусловно, стоят больше и будут иметь большую поддержку (пусть и поддержку того, кто сильней), плохо. А кроме того, это обычная осторожность, иначе крестьяне сразу затребуют доллар за одно яйцо и фунт за фунт масла. «И вообще, если вы такие усталые и слабые, скажите прямо, что латинская раса, к которой вы относитесь, в полном упадке, и не жалуйтесь. А если вам что-то не нравится, то протестуйте. Разговорами, иронией и esprit[829] в полном смысле этого слова ничего не добиться. Сто лет вас все „эксплуатируют“ с англичанами во главе, а вы только болтаете, жалуетесь и льете слезы над pauvre France[830]». Я немного увлекся, К. толкал меня под столом, и я был уверен, что они набросятся на меня. Ничего подобного. Это меня очень огорчило…

Когда союзники высадились, и видно, что у них есть все шансы удержаться, люди стали говорить о них с презрением: «Ну конечно, у них было четыре года на подготовку» или «Они ведут войну с помощью материала, а не людей — невелика премудрость». Иногда подобное поведение совершенно отчетливо напоминает мне претензии прославленной, но стареющей актрисы, которая понимает, что некоторые роли уже не для нее, но не может признаться себе в этом и перестроиться на другой репертуар, более для нее подходящий.

В Нормандии англичане взяли в плен большой отряд серых немецких телефонисток. Этих немок я терпеть не могу еще больше, чем немцев.

##### 14.6.1944

Завтракаю и слышу воздушную тревогу. Через некоторое время доносится рев моторов над крышами и частая пулеметная стрельба. Заметили немца и гоняют его по крышам. Через несколько минут взрывы бомб где-то рядом. Я всегда опасаюсь бомбежки вокзала поблизости. (За вокзал…) На всякий случай идем в метро. Там уже полно людей. У стены маленький мальчик с собачкой на руках. Я спрашиваю его, боится ли его собака. Он мне серьезно отвечает: «Mais si, Monsieur[831], посмотрите, как она дрожит». По рельсам бегают и кричат дети. Группа молодых рабочих с фабрики неподалеку расселась вокруг. Смех, поцелуи, девушки садятся парням на колени. Один курит сигарету и передает «по кругу». Девушки фыркают и кашляют.

Я взял с собой «Machinisme et Philosophie»[832] Шюля{17}. Чтобы противодействовать плохому применению изобретений, Бэкон в своем трактате «Новый Органон» взывает к «здравому смыслу и святой религии». Обратись, бедный человек ХХ века, к «простому здравому смыслу и святой религии», когда и здравый смысл, и религия отчасти уже стали доисторическими понятиями. В любом случае, здравый смысл точно. Толстый гигантский лавочник все время возвращается к обстрелу нашего района: «Как только я услышал, что они там наверху стреляют, я подумал ça va mal[833] и сказал своим клиентам, чтобы они уходили». И через минуту то же самое: «Как только я услышал…» Жалко, что его не застрелили. А может, это булочник? Ужас. Такие, как он, убеждены, что войну выигрывают ради них.

Тревога закончилась в десять, а пятнадцать минут спустя я поехал на фабрику. На мосту Аустерлиц две женщины установили мольберты и с полным спокойствием рисуют вечный вид Сены и Нотр-Дама. После долгой тревоги, после взрывов бомб и грохота воздушного боя над крышами в этих мольбертах есть что-то бесконечно успокаивающее. Мимо меня проезжает элегантный черный автомобиль завода шампанских вин «Поммери-Грено», полный толстых бутылок. Он так соблазнил меня, что я зашел в ближайшее бистро и выпил бокал игристого вина со льдом.

Вечером слушал радио и поймал немецкую передачу, в которой сообщалось, что в связи с нехваткой мыла начинается акция под лозунгом «Dreck ist nicht gefährlich»[834]. Один профессор написал в медицинском еженедельнике, что для здоровья ребенка не имеет никакого значения, ложится он спать грязным или чистым. Как жаль, что такой акции не было, когда я был маленьким. Те вечерние ванны были настоящей пыткой. Я решил отыграться и сегодня иду спать не моясь. «Dreck ist nicht gefährlich». О боже, что за народ.

##### 15.6.1944

Воздушная тревога. Поэтому я вышел из нашего «Salle des Fêtes[835]» и поехал в Баньё, в парк. С аэродрома Вилакубле во все стороны прыснули немецкие истребители. Бегут по крышам.

Я лежу на сухой и твердой, как щепа, траве. Опять прекрасная погода, ни капли дождя. Воздух настолько прозрачный, что я четко вижу Сакре-Кёр, находящийся в 15 км по прямой. Я лежу и читаю короткое исследование о госпоже Ганской под названием «Иностранка», написанное полькой, Корвин-Пётровской{18}. Мне не нравится подход к теме. Ганская изображена как неземное существо, что совершенно не соответствует действительности, потому что известно: она была владелицей не только обширных владений, но и округлостей. На 209 страницах есть всё: катание на санях, праздник урожая, Хёне-Вроньский, Эмир Ржевуский{19}, конфедерации, филоматы{20} и филареты{21}, бигос, романтизм и т. д. А в Невшателе был только поцелуй (на острове, упаси боже, ничего не случилось. Пели псенопения), и «Бальзак предчувствовал, что отношения с госпожой Ганской не принесут радости, ничего, кроме восторженности духа». Они любили друг друга на «мистических небесах». Зачем писать такие вещи? Ведь их встреча в Санкт-Петербурге в 1843 году, конечно же, не была такой уж «мистической». Возвращаясь из Санкт-Петербурга в Париж, Бальзак по пути останавливается в Дрездене. Он немного разочарован, и Дрезден не оказывает на него ожидаемого впечатления. И тогда он пишет: «Нужно будет вернуться в Дрезден с тобой, чтобы картины заговорили со мной. Кроме женщин Рубенса, ничто меня не тронуло, только женщины Рубенса напоминали мне некую Эву…» Не уверен, что эта выдержка из письма звучит именно так, но припоминаю, что точно что-то было в этом смысле. Насколько это красноречивее. Сразу видишь госпожу Эвелину. И как естественно, понятно и приятно, никакой «мистики». Я не видел дрезденских картин Рубенса, но, предположительно, они ничем не отличаются от венских и здешних. Как оказалось, я не люблю Рубенса. Художник телесных туш. Это ужасно, что написанные в Польше монографии или биографии о каком-либо предмете или человеке на самом деле не о них: описываемое лицо или руины являются лишь предлогом к рассмотрению «польского вопроса». Польша — в каждой бочке затычка. И потом из этого получается воздушная госпожа Ганская, весившая наверняка фунтов двести.

Конец воздушной тревоги. Жаль. Немцы возвращаются на аэродром по крышам. А я думаю о Бальзаке, о сплетнях, сопровождавших его в путешествии. Поговаривали, что царь заплатил ему за написание книги, которая была бы ответом и опровержением «пасквиля» Кюстина о России. Иногда чувство абсурда и как будто вины ощущается особенно остро.

В результате бомбардировки всех мостов через Сену немецкий «Nachschub»[836] в полном составе проходит через Париж. Я смотрю с удовольствием, как они едут потные и усталые туда, на фронт. Мне хочется подходить к стоящим автомобилям и спрашивать с невинным выражением: «Как вы думаете, Бальзак разбирался в картинах?» — и крутиться на пятке, как маленький мальчик, который говорит, что у него есть часы, вот, а у тебя нет, а…

Опять везде очереди. Сушим хлеб.

##### 16.6.1944

В нашем ремесленном училище при фабрике недавно проходили вступительные экзамены. Кандидатам по 14 лет. Я сегодня читал их сочинения на тему «Почему вы хотите поступить в училище?». Среди шаблонных, заученных и готовых ответов было много спонтанных. Например, таких: «Через три года я устроюсь на государственную фабрику, а потом, через тридцать лет работы, начнется спокойная жизнь, пенсия». Другой выразился более откровенно: «Когда я выйду на пенсию (retraite) и построю себе домик на сэкономленные деньги, я буду жить счастливо». Цитирую буквально. Виват — жизнь начинается после шестидесяти. Счастье тоже. Для 14-летних мальчиков это неплохо. Предусмотрительно. Кто-то написал открыто: «Я был бы рад поступить в училище, потому что там хорошо кормят». Это я понимаю, это намного лучше.

Не знаю, что и думать, чтобы не быть несправедливым, чтобы не дать волю нашему славянскому ухарству, зачастую ложному. В одном я уверен: нехорошо, когда 14-летний парень вообще знает, что такое пенсия, и тем более когда он считает ее вершиной своих амбиций, счастьем. Это, наверное, признак фундаментальной усталости расы. Прекрасная иллюстрация характеристики латинских народов Ле Бона{22}. В признаниях мальчиков есть абсолютная готовность подчиниться государству, отдаться на милость и немилость Государства. А где же пресловутый индивидуализм? Ле Бон утверждает, что, в сущности, этатизм — это то, чего искренне жаждет каждый француз. Я готов признать его правоту. Я сказал Роберту, что эти сочинения меня поразили. Он меланхолично улыбнулся. Он один из тех доблестных французов, которые сегодня тысячами гибнут в боях. Но их немного, и, судя по этим экзаменам, я начинаю опасаться, что их будет все меньше и меньше. Я был бы озадачен, если бы сегодня меня спросили: «Как вы думаете, Франция „исчерпала себя“?» Но я боюсь за их будущее.

Немцы сегодня объявили, что использовали секретное оружие возмездия, с помощью которого они собираются разрушить Лондон. Лондон говорит, что вчера днем и прошлой ночью Англия была атакована беспилотными самолетами. Тип летающей бомбы. Как быстро человечество адаптируется к новымв временам. Одновременно Лондон заявил, что японские сталелитейные заводы подверглись бомбардировкам летающих суперкрепостей, которые в полтора раза больше тех, что мы видим ежедневно. Дальность полета такого самолета составляет 6000 километров. Эти суперкрепости принадлежат частям международных ВВС, базирующимся в Вашингтоне.

Услышав это, я непроизвольно заерзал в кресле, потому что внезапно мне стало тесно. Потом расстегнул воротник. И когда я стал писать об этом, то все время твердил себе: «Ты не пишешь фантастический роман, а просто записываешь факты». Было четкое ощущение бездны под ногами. Я стою над ней, ничего не видя, и не знаю, что думать. Я выключил радио и, немного отупев, стал рыться по полке с книгами, как курица в курятнике. Наверное, у меня было идиотское выражение, как у курицы. Вытащил «Les deux sources de la морали et de la religion»[837] Бергсона. Листая книгу и перечитывая подчеркнутые предложения, натыкаюсь на странную мысль: «С другой стороны, существуют общества, которые остаются на том же, как правило, низком уровне. Поскольку они тем не менее меняются, происходит не интенсификация, которая была бы качественным прогрессом, а увеличение или гипертрофия первоначальных черт: изобретательность, если еще можно использовать это слово в данном случае, больше не требует усилий. От убеждения, которое отвечало бы потребности, человек перейдет к новому убеждению, внешне напоминающему предыдущее. В нем будет подчеркиваться та или иная внешняя черта, не отвечающая ни одной потребности. С этого момента общество будет топтаться на месте, постоянно добавляя и расширяя. В результате двойного эффекта повторения и преувеличения иррациональное становится абсурдным, а странное — чудовищным».

Мне кажется, что мы уже довольно давно топчемся на месте, постоянно добавляя и расширяя. Не интенсификация, а увеличение или гипертрофия первоначальных черт. — Ах, mon cher, как это все эффектно… Господи. Рассчитанные на внешний эффект мысли, цитаты в то время, когда обычные, повседневные слова порождают целые миры, большие и необъятные. Тысячи обожженных губ, произносящих шепотом «пить», «есть», «жить» — жить любой ценой. И тот отдельный мир, голубоватый и спокойный, как рассвет, который возникает сегодня вокруг маленького слова «тишина». Тишина. Хлеба и тишины дай нам сегодня…

Я ошеломлен и не могу с этим справиться. Мысли слабеют так же, как ноги человека, ударенного по голове. Эта предстоящая эра потребует грубых упрощений во всех областях просто для того, чтобы жизнь продолжалась. И я боюсь таких упрощений. Это не «аристократический» страх, нет, просто беспокойство ума, привыкшего, несмотря ни на что, иногда думать без упрощений.

##### 18.6.1944

После обеда я в саду у Роберта в Фонтене. День серый и холодный. Роберт копался в саду, как и подобает истинному французу. Я уселся под кустом смородины и объедался ягодами. Только второй раз в этом году у меня во рту фрукты. Я набросился на сочные грозди с прожорливостью саранчи. Ел, ел и ел. Но время от времени, чтобы стало слаще во рту, стянутом кислотой, переключался на сладкий крыжовник. Потом лег на траву и смотрел в небо из серой тафты. Ветер трепал черные листья каштанов.

Американцы подошли к Барневилю и отрезали часть Котантена вместе с Шербуром. Русские продолжают наступление. Сегодня исполняется четыре года, как Петен потребовал прекратить огонь. У меня этот день стоит перед глазами.

##### 20.6.1944

Утром на Аркольском мосту, по пути в префектуру полиции. На мосту останавливаются три грузовика, заполненные ранеными немцами. Легкораненые сидят, болтая свешенными ногами. Грязные выцветшие лица, пыльные и рваные мундиры, окровавленные бинты и тряпки. В глубине сидят другие раненые, с закрытыми глазами. На фоне кучи серо-зеленой грязи резко выделяется все белое и фиолетовое. На некотором расстоянии, вокруг автомобилей, парижская толпа. Все молчат и смотрят. Автомобили тронулись. Это уже армия в полном неглиже. Русские освободили Выборг, в Нормандии тяжелые бои.

Вечером у нас ужинал Роберт. Он получил весточку о семье и ожил. Разговор о Декобре{23}, о порнографии, борделях и проституции в целом, о разнице между борделем и домом свиданий в частности. И последний парижский анекдот: война продолжается, а мы все уже погибли. Только еще вокруг земли гоняют на истребителях один англичанин и один немец. Встречаются где-то возле экватора. Обмен выстрелами, и оба самолета падают в пустыне, похоронив пилотов под обломками. Большой самец обезьяны наблюдает за этим, сидя на дереве, и говорит самке: «Ну, старая, нужно все начинать сначала».

Потом приехал еще И., тот самый испанец. Он вернулся от Рунки под Фонтенбло и привез нам коробку великолепной черешни. Я набросился на нее. На вопрос, начнут ли Советы общее наступление, он ответил: «Должны же они уничтожить последних коммунистов и проложить путь сталинистам». Как бывший республиканец красного толка, он придерживается четких взглядов на тему так называемой борьбы за свободу пролетариата и т. д. «Я больше не собираюсь рисковать головой ради тех, кто кричит о свободе, правах народа и тирании, а потом займут удобные кресла, подавят свободу и права народа и станут еще худшими тиранами, чем те, против которых идет борьба».

Он рассказывает о близком знакомом с тех времен, когда он сам, в возрасте с пятнадцати до двадцати двух лет, был анархистом. Жизнь Хуана Гарсиа Оливера{24}, одного из вождей испанского анархизма, была разделена между диверсионно-террористической деятельностью и пребыванием в тюрьме. Он прошел почти все суды Испании. После республиканского переворота стал министром юстиции в кабинете Франсиско Кабальеро{25} в 1937 году. Однажды И. решил навестить его вместе с адвокатом, который защищал нынешнего министра на нескольких процессах, связанных с терактами. Они вошли в великолепный кабинет: «У нас, у обычных вахтеров, конторки что надо, а что уж говорить о министре», — добавляет И. Он, будучи в форме республиканского офицера, отдал честь, адвокат подошел к своему бывшему клиенту и по-дружески протянул ему руку: «Qué tal Juan[838], как я рад…» или что-то в этом роде. Хуан Гарсиа Оливер холодно посмотрел на него, оттолкнул руку адвоката и процедил: «Не Хуан, а министр юстиции». Адвокат воспринял это как шутку. Министр нажал на звонок. «Пожалуйста, проводите этих господ к выходу». «Был, кстати, хорошим министром, — добавляет И. — Он знал почти всех комиссаров полиции, все тюрьмы. У него была возможность изучить всё, когда его в наручниках перевозили с места на место». И. делает вывод: кто однажды сел в кресло, тот нелегко с него встает. А сегодня в России все больше людей занимают кресла. На мой вопрос, что он думает о народных движениях и т. д., он остроумно отвечает мне: «Я верю в Бога, но не верю в священников».

##### 21.6.1944

Вчера немцы опечатали «Service social d’aide aux émigrants»[839]. Многие поляки получали там пособия, выплата которых сейчас прекратится, и они окажутся в тяжелой ситуации. Д-р К. начал, конечно, сразу думать, каким образом мы могли бы хоть частично заменить эту service[840]. Он неистощим. Мы начали примерно подсчитывать, сколько нам вдвоем (больше ему, чем мне) удалось за эти годы получить французских денег на помощь полякам. Вышло около двух миллионов. «А мы ничего с этого не имеем», — сказал он, смеясь. «Встретились два честных идиота», — ответил я.

Андерс{26}, Гавлина{27} и Папе{28} были приняты папой римским, Польша спасена. Однако я с тревогой смотрю в прекрасное будущее, как остроумно написал Д., посылая нам масло из Ла-Ферте-Бернара. Письмо его шло так же долго, как последняя открытка из Кракова от моей матери. А все потому, пишет Д., что «из-за отсутствия движения на железной дороге начальник станции закрыл ее и вместе с семьей уехал в деревню». Франция все же очаровательна. Мечтаю стать начальником станции.

Перед ужином я должен был съездить на площадь Бастилии. Молодой новоиспеченный полицейский засвистел мне на проспекте Домениль, потому что я ехал посередине улицы. Справа — плохой тротуар. Он начал проверять мои документы и потребовал штраф в 15 франков. Это меня так взбесило (я к тому же очень спешил), что я вырвал у него из рук свои документы, дал ему 15 франков со словами «держи, на пиво, merde» и поехал дальше. Он не сказал ни слова. Когда я возвращался, он все еще стоял на том же месте. Мне стало стыдно, и я подъехал к нему, чтобы извиниться и на этот раз вежливо призвать его «к логичным поступкам». В конце концов он начал смущенно извиняться, что «должен выполнять свои обязанности». Я сказал, что согласен с ним, но при условии, что он будет это делать интеллигентно. Intelligemment, vous comprenez, intelligemment[841]. Я уехал, совершенно с ним помирившись. Еще немного, и он бы начал извиняться за то, что вообще стал полицейским.

##### 22.6.1944

Сегодня вечером, около семи, произошел большой налет. Бомбили северо-западный пригород Парижа. Вероятно, баки с бензином или маслами, потому что над западной частью Парижа повисло густое облако дыма, заслонившее все небо. Около сотни бомбардировщиков пролетело над центром города. Видно их было отлично. Я стоял в подъезде на площади Шатле и, хотя зенитка палила вовсю, высунулся посмотреть. Люди стояли и наблюдали за бомбардировщиками, заскакивая в подъезд только тогда, когда снаряды рвались прямо над ними. А на белом небе медленно двигались звенья черных крестиков. Внезапно на улице раздался крик, протяжный стон. В последнем звене вспыхнуло пламя, погасло. Touché[842]. Тяжелая машина выпадает из строя, вращается, на мгновение рвется вверх и, вращаясь, падает вниз. Люди просто стонут. Непритворное, искреннее сочувствие толпы.

##### 23.6.1944

Несколько бомб во время вчерашнего налета упало в самом центре Парижа. Сегодня меня завернули на улице Сенсье. На углу улиц Сенсье и Жоффруа Сент-Илер полно щебня, разрушенные дома и окна без стекол.

Мой двухнедельный заработок сегодня опять выплатили новой 1000-франковой банкнотой. Сейчас в обращении три разные купюры номиналом в тысячу франков. Печать новых банкнот давно является единственным видом французского производства, который поистине процветает.

Из-за нехватки соли в деревнях крестьяне перестали забивать свиней. С начала месяца у нас не было ни куска мяса во рту. Гитлер отдал приказ войскам в Шербуре биться до конца. А в Германию приехала известнейшая японская скрипачка и получила от Геббельса в подарок настоящую скрипку Страдивари. Ее представят фюреру, чтобы она сыграла для него несколько «Lieblingsstücke»[843]. Может, среди них «Умер Мацек, умер»{29}…

##### 24.6.1944

На именинах у Янки. Разговор идет о Франции, о Бальзаке, о госпоже Ганской и о Хёне-Вроньском. О Хёне-Вроньском я не мог говорить, потому что не читал его, и вообще он меня не привлекает. Но, к возмущению компании, резко высказался о нем. Хёне-Вроньский — это, конечно же, опять про ПОЛЬШУ, а не про Хёне-Вроньского. Очень возможно, что продажа «абсолюта», а скорее, перепродажа в рассрочку за большие деньги не была сама по себе настолько мошеннической, чтобы квалифицировать его как мошенника, но тем не менее разницы между ним и Калиостро или Дуниковским (тем, золотым{30}) практически нет. (Что вы выдумываете…) Почему Норвид{31}, у которого также не было средств на публикации не только своих идей, но, что еще хуже, стихов, не сделал того же? Вместо того чтобы продать французам за большие деньги рисунок Рафаэля (он был без гроша), он отдает его Польше, зарабатывая на жизнь как простой рабочий.

Кроме того, говорили о войне, за это время прозвучали четыре салонные воздушные тревоги. Одна из женщин, француженка, рассказывала, что два дня назад видела Саша Гитри на выставке картин в галерее Шарпантье. Он был с молоденькой девушкой. Если так и дальше пойдет, то он начнет выбирать себе подружек в детских садах. Он прочитал там одну главу из своей новой книги под названием «От Жанны д’Арк до Филиппа Петена». Это так называемое абсолютное блядство, наподобие абсолютного слуха. Не говоря уже о сочетании этих двух имен. Такие французы вызывают в человеке желание написать книгу под названием «От Наполеона до Тино Росси{32}».

В метро, когда мы возвращались вечером домой, пьяная шлюха доказывала свой патриотизм, оскорбляя одинокого немецкого солдата. J’suis Fr-r-r-rançaise[844], я его не боюсь, я не боюсь тюрьмы, merde… Подруга, чуть менее пьяная, успокаивала ее как могла. Но результат был прямо противоположный. На ломаном немецком она продолжала обкладывать шваба грязными ругательствами и оскорблениями, выученными в постели, когда патриотизм не мешал ей спать с немцами. Это тоже «абсолютное блядство», и мне любопытно, поступит ли Саша Гитри так же. Солдат стоял как застывшая фигура Арно Брекера{33}. Не дрогнул. Он все понимал и только незаметно улыбался. Люди тоже улыбались. Шлюха вышла на площади Италии, ругаясь даже на перроне. Наверное, сегодня вечером будет давать бесплатно — французам.

Американцы пытаются взять крепость Шербур. Русские прорвали немецкий фронт по обе стороны Витебска. В Лондоне «неприятно», в Париже камерные тревоги.

##### 25.6.1944

Чудесный день. Небо голубое, ни облачка. Примерно в час мы отправились на велосипедах в Венсенский лес, взяв с собой обед. Проспект де Трамбле, поперек пересекающий лес в направлении ипподрома, превратился в улицу для прогулок. Еще никогда я не видел такого количества людей. Тысячи велосипедов, переполненные конные омнибусы прошлого века, кареты, двуколки и пролетки. Веселая, сверкающая на солнце толпа. Развеваются цветастые юбки девушек на велосипедах, обнажая их ноги. Кто-то поет, кто-то насвистывает. Вдоль обочины, в тени деревьев, гуляют люди. Война? Какая война? Праздничное воскресенье, как в старые добрые мирные времена. Оглядываясь вокруг, я думаю о вчерашней бомбардировке Версаля, в результате которой 225 человек погибли и более 500 были ранены. Но здесь все это кажется дурным сном. Мы расстилаем одеяло, едим, я читаю и засыпаю.

Мы вернулись домой около семи. Та же толпа устремляется отовсюду в сторону Парижа. На рулях велосипедов букеты цветов. Около дома нас настигает воздушная тревога. Артобстрел. По диагонали проносятся три группы бомбардировщиков. Как и следовало ожидать, три самолета сбиты. Эти вечерние налеты убийственны. Их видно как на ладони.

Собственно, Шербур уже взят. Во время воздушного налета на Берлин были разрушены склепы собора и разбит саркофаг с останками Фридриха II.

##### 27.6.1944

Сегодня на рынке Бася ничего не нашла. Два часа простояла в очереди за кусочком белого сыра, напоминающего гипс. С добавлением сухого молока из наших запасов мы сможем его съесть. Обеды в нашей заводской столовой сократили на одно блюдо. Мы с доктором К. ходим голодные и злые.

Г. Ферреро «Aventure — Bonaparte en Italie 1796–1797»[845]. Отлично. Уже давно, еще когда читал переписку Наполеона, мне казалось, что вся пресловутая и избитая Итальянская кампания с ног до головы окутана легендами. Ферреро бесстрастно раскрывает правду и развенчивает ореол, сто пятьдесят лет сиявший над головой Бонапарта.

Прежде всего, план кампании был разработан Директорией, будучи коллективной работой молодых офицеров революции и воинственно настроенных граждан. Бонапарт выполнил его во всех деталях. Марш на Чеву и взятие ее, мир с Пьемонтом в Кераско. Продолжение кампании, а скорее, авантюры были одинаково неожиданными и для Бонапарта, и для Директории. Италия не только не оказывает сопротивления, но, наоборот, капитулирует. Небольшая, 40-тысячная, плохо вооруженная и голодная армия молодого генерала пала бы жертвой собственной дерзости, если бы не маразм Италии. Старый мир, окаменевший в формах ancien régime, оторопел от наглости оборванцев, топчущих и сокрушающих всё: порядок, мир, права, правила и убеждения, устоявшиеся годами. Победы Бонапарта? Применение передовых военных методов Гибера{34}, нарушающих все правила и кодексы войны XVIII века, что позволило ограничить взаимную бойню и максимально смягчить ее последствия. Бонапарт переходит По не в том месте, где укрепился Больё{35}, а в его тылу. Гениально. Да, но поступая таким образом, он нарушает нейтралитет Пармского герцогства, совершает действие, на которое не решился бы ни один полководец XVIII века. Он подвижный, быстрый. Да, но он идет без припасов, кормит армию местной едой. Метод неизвестный в военных обычаях XVIII века. Он побеждает, потому что топчет и насилует. Высвобождает силу, позже став ее пленником. Победы Бонапарта в Италии, марш на Вену, разбитая Австрия, просящая мира, создание республик и появление у будущего императора первого львиного когтя. Его победы — результат новых методов и наглости, ставшей частью искусной джентльменской игры, к которой удалось свести войну в этом siècle galant. Марш на Вену? Рискованное предприятие молодого наглеца, чуть не стоившее ему жизни. Генералам Гошу{36} и Моро{37} не удалось одновременно перейти Рейн, и Бонапарт оказался в Австрии один, с революцией и хаосом в тылу, со всей силой Австрии и угрозой голода впереди. Вена быстро очнулась от оцепенения, и это Бонапарту, а не Австрии, нужен был мир. Отсюда и его столь мягкие предварительные условия. Он чувствует, что должен отступить, а хотелось бы сделать это с честью. Мирные переговоры тянутся месяцами, и Бонапарт чувствует, что даже в Па-риже слава его идет на убыль. Кампо Формио{38} — плод угроз и просьб, доводов и почти оскорблений, брошенных Наполеоном в лицо холодным дипломатам монархии. Не все было так, как это раньше представляли. Однажды развязанный на равнинах Ломбардии хаос, попирание законов и «правил игры» сохраняется до сих пор. Культ силы и ненависти ослепляет. Отсюда легенда о Бонапарте. Насилие порождает насилие, когда одна сторона попирает права, все остальные тоже их попирают. Насилие нарастает, как лавина, под которой первым погибает тот, кто нарушил хрупкое равновесие снежных частиц. Но с ним погибают и другие, а порой вся культура и цивилизация, господствовавшие до сих пор. Россия должна будет когда-нибудь поставить памятник Гитлеру… Он уничтожит «проклятых евреев» и сделает ее частью Европы. Этого даже Петр Великий не смог сделать. И рядом с Медным всадником встанет второй. Но он должен быть на осле.

Роберт так беспокоится о семье, что собирается ехать в Ньор на велосипеде. Более 400 км тяжелой дороги. Но я не удивляюсь. Другое дело, что в настоящее время шестеро детей — явный пережиток. У нас, слава богу, нет ни одного, и все же мне постоянно кажется, что всей этой затее придается слишком много значения.

##### 28.6.1944

Утром поступило неподтвержденное сообщение, что сегодня ночью убит министр пропаганды и архипредатель Филипп Энрио{39}. В полдень, в 13.20, Лаваль обращается к стране и подтверждает утренние слухи. «Он погиб смертью героя», — говорит Ла-валь. Я слушаю это вместе со всеми моими сотрудниками, стоя под открытым окном квартиры смотрителя, из которого орет радио. Одна из женщин прорычала в общей тишине: «Заткнись, sale Auvergnat[846]». Одобрительный смех. После речи Лаваля — «Марсельеза». Крик, и смотрителя заставили выключить радио. Бедная «Марсельеза»… Но это не будет считаться историей Франции — это история оккупации. Главное, что Энрио перестанет каждый вечер верещать по радио. Он был опасен. Его остроумная, мощная и убедительная диалектика, очень картезианская и, казалось, выдержанная в лучших московских традициях, была способна многие вещи представить весьма «по-французски».

Ближе к вечеру я встретил пана Зыгмуся. Давно я его не видел, у него были долларовые «неприятности», и он считал целесообразным залечь на дно. Как обычно, подшофе. На мой вопрос, как дела, невнятно отвечает: «Ах, все хорошо. Каждый день ем мясо, пью бордо и жду, когда станет лучше». Приглашает меня в свой антикварный магазин: «Заходите ко мне, у меня в заначке всегда найдется капля джина или коньяка».

Русские взяли Могилев, за Бобруйск идут бои. К Минску подходят с двух сторон. Финляндия не капитулировала и подписала пакт с Германией, которая обязуется послать туда подкрепление. У них есть esprit de suite[847], которой я восхищаюсь. Кто знает, может, нам такая esprit de suite подошла бы больше… Но с Гитлером нельзя было договариваться, и в этом все утешение. Говорят, коменданты Шербура, генерал фон Шлибен{40} и адмирал Хеннеке{41}, позорно сдались. Они оставили свои прекрасные бункеры и сдались раньше остальной армии. Их поведение было настолько вопиющим, что американские офицеры попросту обматерили их. Один француз сказал мне сегодня абсолютно спокойно: «Знаете, американцы оказались отличными солдатами. Взятие Шербура было безупречным. Даже французы не смогли бы сделать это лучше…» Это так называемый абсолютный шовинизм, довольно сомнительный. По мне, так даже очень. А для них вредоносный, и он их погубит.

##### 29.6.1944

На авеню Порт-де-Шатийон огромное стадо коров. Все движение остановилось. Коров гонят около дюжины немецких солдат с автоматами, висящими на шее, с касками у пояса и палками в руках. Вид настолько необычный и комичный, что люди громко хохочут. Кто-то крикнул: «Это пленные из Нормандии», и — взрыв смеха. Но через некоторое время практичность берет верх: «Они забирают наше мясо, а может, оно предназначалось для нас». Культ бифштекса, если не сказать «святого», проявляется во всем. Между тем солдаты бегают вокруг и сгоняют с тротуаров одуревших телят. Словно в тумане передо мной промелькнула картина из «Дневника» братьев Гонкур: стадо крупного рогатого скота, пригнанного в Париж в 1870 году. Или немцы намерены держать оборону?

Жизнь в городе течет как обычно. Ходят слухи, что через месяц здесь будут союзники. Люди уже свыклись с высадкой в Нормандии и теперь ждут «настоящего десанта». Это означает, что Нормандия не является главным местом действия. И поэтому все говорят: «Когда они действительно высадятся, то…» и т. д. Люди заболели гигантизмом. Ничего удивительного. Передаваемые ежедневно цифры типа 1000 бомбардировщиков под охраной 1500 истребителей, длинный перечень разбомбленных населенных пунктов и другие подсчеты могут вскружить голову. Слепое опьянение силой, к тому же чужой.

На Восточном фронте немецкое отступление приобретает черты огромной катастрофы. Через восемь дней после начала наступления. В Москве гремят залпы 224 (?) орудий, льются слова длинных и напыщенных распоряжений Сталина, удивительно знакомых, покрытых 150-летней плесенью. Да, но там это настоящий шлягер. И затхлая философия, затхлая риторика хочет править нами, половиной Европы? Сто пятьдесят лет назад в том же стиле, точь-в-точь, писались приказы Директории. Сходство поразительное и безнадежное: «Бессмертная слава победителю в битве при Лоди{42}! Честь и слава главнокомандующему, который подготовил дерзкую атаку на мосту этого города, настиг войско французских солдат, выдержав смертоносный огонь противника и сделавший все возможное, чтобы победить его! Честь смелому Бертье{43}, возглавившему опасную и устрашающую республиканскую колонну, которая повергла и разбила врага! Честь и слава генералам Массене{44}, Чеврони{45}, Даллеманю{46}, командирам бригад Салюсу{47}, Дюпа{48} и Сюни{49}, капитану 3-го батальона гренадеров Туаре! Слава отважному 2-му стрелковому батальону, решившему судьбу того дня! Слава храброй дивизии генерала Ожеро{50} и ее командиру! Слава комиссару Саличети{51}!» Уфф, устал. Сила французского революционного стиля поражает. Он все еще жив, и Сталин знает, как взбудоражить орды, гибнущие за кандалы. В российских приказах этот стиль живет по сей день.

Все произошло так быстро, что люди только сейчас начинают осознавать факты. Витебск, Орша, Могилев, Бобруйск. Россия, ах Россия! Создается впечатление, что весь мир смотрит в ту сторону, как на восходящее и прекрасное солнце. От слепоты нет лекарства. Никто не хочет видеть, понимать. Сила массового внушения, всеобщего и абсолютного. «Они меняются, они уже изменились». Может, и меняются, но изменились ли? Я разговаривал позавчера с Р., который находился в Виленском крае с 1939 по 1941 год. У меня другое мнение. Так сказать, оформившееся…

Немцы изменили приоритеты. Три недели назад Восточный фронт был самым важным, сейчас полная смена декораций. В Италии и в России «гибкая оборона», пока не победят англо-американцев на западе. А потом — удар по России. «Апяць» в Сталинград, как сказал бы Вех{52}. Просто, совсем просто. Как зонтик.

Новое оружие официально называется «V-1», сокращение от «Vergeltung», то есть «Возмездие № 1». Ожидаются и другие. Как патетично.

Мне очень интересно, сможем ли мы когда-нибудь создать другой стиль, кроме шляхетского. В любом случае, после войны нам всерьез грозит «мученический» стиль вкупе с типично польским шутовством. И еще интересно, после тех разрушений, которым подверглась Польша и которых наверняка будет больше, когда линия российского фронта медленно будет передвигаться по ней, после этих разрушений мы будем пытаться устраивать и восстанавливать обязательно все «как было раньше» или мы наберемся смелости создать что-то новое? В любом случае, я уверен, что эдакий снобско-шляхетский стиль восстановится быстрее всего, причем независимо от строя, который нас ждет. И если строй будет коммунистическим, то всё, поезд ушел, эта утопия уничтожит нас быстрее, чем все сто лет аннексий, разделов и обе войны. Об этом нельзя упоминать, потому что Россия буквально ОКОЛДОВАЛА самых здравомыслящих людей. Как в Средневековье, человек боится говорить. Психоз, по сравнению с которым нацизм кажется сейчас неумелой имитацией.

Но не будем забывать об одном: мир, сударь, всегда смотрит на нас. Они ничего не говорят, но всегда, сударь, берут с нас пример. Потому что поляк, сударь, вы знаете… ха… черт побери… вы знаете, поляк, ну вы понимаете… как бы это сказать, сударь… Вот именно. КАК БЫ ЭТО СКАЗАТЬ?

##### 30.6.1944

Наконец-то я раздобыл килограмм масла. 700 франков. Кроме того, пучок редиски на рынке, купленный из-под прилавка у торговки, продающей пряжу и нитки. Мы едим горох, остатки картошки, макароны. Через два часа после еды я опять хочу есть.

Труп Энрио выставлен на площади Отель-де-Виль, и парижане дефилировали перед катафалком, возлагая букетики цветов. Нашлись такие… За семь часов до смерти он провожал на вокзале французских добровольцев СС. Газета «Пари-Суар» опубликовала фотографию церемонии. На вагонах надписи: «Vive la France, Heil Hitler. Vive Henriot»[848]. Это не история Франции, это история оккупации…

Еще раз перелистываю «Обращение Иуды»{53}, и меня выворачивает. Нет, не выворачивает, это слабо сказано. Почему «рабочий народ», «прихоть», «смрад»? Почему, помимо идеализма Ненаского{54}, больше всего чувствуется грязное белье, грязные носовые платки и грязная комната с самоваром и почему чувствуется все это «без причины»? Он ненавидел Россию и при этом был пропитан ею насквозь. Просто смешно, до какой степени личные воспоминания мешают мне спокойно относиться к этому великому писателю.

Я помню, как маленьким мальчиком меня пригласили к ним на своего рода «kinderbal»[849]. В один прекрасный момент было решено показать мне луну. Я вошел в темную комнату. Жеромский набросил мне на голову, по-видимому, свое пальто и велел внимательно смотреть в вытянутый рукав, как будто в подзорную трубу. И вдруг он вылил на меня спереди, через рукав, стакан воды. Вода залила мне лицо и нос, я начал ужасно задыхаться и кашлять, меня чуть не вырвало полдником. Но не это главное. В этот же момент дверь открылась таким образом, что свет попал в комнату. Вместе с ним надо мной смеялись другие дети. Каким-то образом я себе это объяснил, но при виде Жеромского сжал кулаки. Он стоял в стороне, наблюдал, как я задыхаюсь, и тихо смеялся, злобно и с удовольствием. Его смех, какой-то желтовато-зеленый, я теперь вижу во всем, что читаю. Я знаю, что это несправедливо, но ничего не могу с этим поделать. Удивительно, но это воспоминание — одно из самых ярких, которые я сохранил с раннего детства. Желто-зеленый смех. За это определение я получил однажды «двойку» в гимназии.

И очень этим гордился.

##### 2.7.1944

Воскресенье. Мы сидим дома. После обеда полдник у Лёли. Восемь человек в маленькой комнатке, но приятно. После ухода гостей мы выходим с Лёлей посмотреть афиши кино в нашем районе. Одни старые, допотопные фильмы. Как смешно, уродливо и неприглядно выглядят костюмы женщин, сегодня уже немодные. А ведь когда они были модные, этого не было видно. Только идеологии не умирают. Сто лет одна и та же мода, а теперь самые заплесневелые идеологии становятся последним криком моды.

Из Венсенского леса возвращаются длинные цепочки велосипедов. Вечером к нам нагрянул Роберт, принес нам большой кусок мяса и настоящий камамбер. Он с оказией получил большую посылку из Ньора. Конечно, сидит до двенадцати, но с ним можно сидеть.

В России ужас. Русские переправились через Березину единым фронтом протяженностью в 120 км, заняли Вилейку и Столбцы, перекрывают немцам отход из Минска. Сообщают, что в течение десяти дней немцы потеряли 230 тысяч человек и двумстам тысячам грозит окружение в районе Минска. Что это? Неужели немцы совсем отчаялись? Похоже на то. Англичане отражают немецкие контратаки на линии Тилли — Кан.

##### 3.7.1944

Серо и душно. С завтрашнего дня полностью закрывают некоторые линии метро, а на каких-то линиях — целые сектора. Будет метро в сокращенном варианте. Автобусы, соединяющие Париж с дальними предместьями, также перестают ходить. Жизнь медленно замирает, и единственным средством транспорта становится велосипед.

Питаемся зеленым горошком. На заводе я каждый день получаю два килограмма горошка, иногда немного салата. Я бы лучше пил уксус, закусывая его огурцами. Русские делают все, что им заблагорассудится. Создается впечатление, что немецкая армия почти перестала существовать.

После обеда я зашел в мой книжный магазин посмотреть, не принесли ли мне одну из заказанных книг. Мне так нравится листать книги в переплетной мастерской, если удается туда прошмыгнуть. Запах клея и кожи, разговор с Бардашем. Он одолжил мне сегодня первый том «Corps et âmes»{55} ван дер Мерша.

Стоимость поддельных хлебных карточек подскочила со 150 до 250 франков. После работы я зашел к госпоже Р. Разговор о Советах. Как и все, она «верит». На мои замечания о России, «узкие» и «непрогрессивные», она привела веский аргумент: «Однако каких великих музыкантов дала миру Россия. Чайковский, Глазунов, Римский-Корсаков, Рахманинов, Скрябин, Прокофьев…» «Я всегда боялся и очень настороженно относился к народам, которые давали миру много великих музыкантов», — ответил я ей. Но она, наверное, не поняла.

##### 4.7.1944

Все утро воздушная тревога. В Париже ходят удивительные истории о масле, которое продают немецкие водители, перевозящие бензин и боеприпасы в Нормандию. Все говорят, что сплошь и рядом немцы продают масло по сотне франков за килограмм. Только никто точно не знает, где и когда. В любом случае, воображение рисует тонны масла, и у Парижа точно есть комплекс масла.

Следующим секретным оружием немцев должна стать летающая бомба, а скорее, ракета со значительно большей дальностью действия. До Вашингтона. Она бы пригодилась, но, увы, это, скорее всего, неправда. Русские заняли Полоцк, в Нормандии тяжелые бои.

##### 5.7.1944

Вот уже три дня электричество включают только в десять вечера. Говорят, что несколько дней вообще не будет света. Все высылки рабочих в Германию остановлены.

##### 6.7.1944

По дороге на работу зацепил немецкий автомобиль. Выезд из гаража был заставлен большущим тягачом, и, объезжая его, я не заметил выезжающего из ворот автомобиля. К счастью, я инстинктивно поднял ногу и только ударился в бампер педалью. Педаль согнулась почти в крючок. Но мне как-то удалось не упасть. Немцы стоят и смотрят. Я не удержался и стал орать: «Ihr habt ja keine Hupe drinnen, was? Zu viel Arbeit auf das Ding zu drücken, wenn ihr rauskommt…»[850] Я был в ужасе и даже не пытался сбежать. Но они смотрели на меня своими коровьими глазами, после чего пытались доказать, что я сам виноват. Ну, ну. Поэтому я прервал их коротким: Erzählen Sie mir keine G’schichten[851]. Но уже не использовал «ihr»[852]. Я взял велосипед на плечо, пошел во французский гараж напротив и попросил дать мне инструменты. Но молодой рабочий, видевший весь инцидент, вырвал у меня велосипед и сам взялся за ремонт. Через полчаса можно было ехать дальше. Слесарь все время говорил мне о России. О Нормандии даже не упомянул.

Гитлер снял Рундштедта{56} с поста главнокомандующего на западе и назначил вместо него фон Клюге{57}. Видимо, боится Роммеля, хотя он у него здесь под рукой. Кроме того, фюрер вчера произнес путаную речь перед Reichsindustrieleiter[853], которые во главе со Шпеером{58} нанесли ему визит. После чего Шпеер наградил всех орденами. Это широко распространенное в последнее время награждение всех напоминает немного соборование. Вечером мы пошли в кино на «Goupi les mains rouges»[854]. Отличный фильм из жизни крестьянской семьи, целого крестьянского клана. В кинохронике город Кан, превращенный в труху. На обед горошек, на ужин горошек с хлебом, за хлебом очереди.

##### 7.7.1944

Бюро немецкой гражданской администрации в Париже, то есть известный отель «Мажестик», и архивы гестапо перевезены в Нанси. Неужели началась эвакуация Парижа?

##### 8.7.1944

Вечером небольшая и приятная вечеринка у П. Там присутствовала молодая француженка, ученица хозяйки, довольно хорошо говорившая по-польски. Она учила польский несколько лет, сейчас читает Жеромского без словаря. Дискуссия о Жеромском. Я шокирую своим мнением абсолютно всех. Чувствую, что у многих людей сразу возникает сомнение в том, действительно ли я «хороший поляк». В любом случае, конечно, не стопроцентный… Тадзик П. робко критикует его язык. Я признаю все достоинства богатейшего языка, поток неожиданных прилагательных и «свинг» наречий (возмущенные взгляды), но резко атакую «дух» этих произведений. Почему грязные вещи у него грязнее, чем на самом деле, а отвратительное становится липким и сладострастным? В чем смысл ночной сцены, в которой дама рассматривает «пасхальные яички» Ненаского (ножки стульев подгибаются…) в карете? Почему Прус{59} будет всегда актуален? Потому что он передает дух вечной гармонии, что-то несокрушимое, присущее каждому осколку греческой скульптуры. У Жеромского дисгармония и беспорядок, «polnische Schweinerei»[855], но хуже всего незавершенность, причем структурная.

Конечно, против меня вспыхивает восстание. Старая история: я вовсе не критиковал Жеромского — я оскорбляю Польшу. Ведь это «такой польский писатель» (tant pis pour lui[856]). Что значит «такой»? Я совсем не считаю его «таким». Тут вступает тяжелая артиллерия, после чего человек должен рассыпаться прахом: «Он так любил Польшу». Ну и что с того? Чертовски удобный аргумент эта Польша, когда нет других. Это наш такой целебный «капуцинский бальзам из Иерусалима в золотом ангеле{60}», от всех недугов. Результат гарантирован. Если не хватает смелости или желания идти до конца, то опускается бело-красный шлагбаум…

Мы возвращаемся около десяти, доезжаем до Шатле, дальше ехать не на чем. Мы идем домой пешком. Более часа ходьбы по пустым и темным улицам. Уныло капает дождь, и душно.

Американцы взяли Ля-Э-дю-Пюи. Авиация неистовствует. Вот понаделали самолетов. Русские заняли Барановичи и ведут бои в пригородах Вильно.

##### 9.7.1944

Весь день нет электричества и радио не работает. Говорят, что скоро вообще может не быть газа и электричества, а газеты осторожно советуют уезжать из Парижа. Я читаю, потом подбиваю подметки к Басиным босоножкам. К четырем мы едем на полдник к Шимонам К. В результате закрытия целых участков метро надо делать две пересадки, чтобы добраться до Оперы.

К. разбирается в живописи и скупает здесь на аукционах польские полотна, иногда за бесценок. Недавно отхватил Герымского{61}. Вид на Пантеон через мост на реке Сене. Не знаю, существует ли во Франции художник, который был бы более «парижский», чем Герымский. В его Париже есть весь Париж, без остатка.

Мне нравится этот дом. Здесь ощущение «настоящей квартиры», подобные которой начинают потихоньку уходить в прошлое.

##### 10.7.1944

Париж стал городом велосипедов. Все хотят купить велосипед. Абсолютное барахло, слепленное из негодных, ломающихся и гнущихся частей, продают по 7, 8 и 9 тысяч франков. Цена велосипедной покрышки достигает 2200 франков. На улицах в шесть вечера царит толчея. Надо быть осторожнее: среди тысяч велосипедистов полно новичков, от которых неизвестно, чего ждать. Сразу после обеда я вернулся домой, у меня не было сил корпеть над бумажками во второй половине дня. Я лег и проспал три часа. За окном лил дождь, серо. Бася вернулась из школы около семи. Мы просмотрели ее эскизы. Метро забрало у нее все силы. Там сейчас творится нечто ужасное. Потом заглянул на минутку молодой А. и заполнил комнату лепетом 22-летнего ребенка. «Русские вроде бы уже заняли Вильно, здесь у меня опухло, был прыщик, и я поцарапался грязным перочинным ножом, врач прописал мне травы для очищения крови, а когда я читаю, то люблю доставать из носа козюльки…» «После чего вы их с удовольствием съедаете», — закончил я, выпроваживая его за дверь. Жаль парня. «Малыш», испорченный матерью и теткой. Что ж, русские начали «освобождение». Лида уже «освобождена». Барановичи тоже. Парижский пронацистский еженедельник «Ля Жерб» проводил недавно опрос среди французских знаменитостей по поводу их отношения к бомбардировке соборов. Многие писатели, ученые, врачи и т. д. отказались отвечать. В то же время Селин, знаменитый Л. Ф. Селин, фашистский и пронемецкий Селин, ответил замечательно: если бы от этого зависел конец бойни (tuerie), он принес бы все французские соборы в жертву и с радостью отдал бы в придачу все соборы Германии. В буквальном смысле. Они так рассчитывали на его голос и его грязный мерзкий язык и стиль. А Селин учудил такую хохму. Всеобщее возмущение оккупационных гончих, воющих и лающих.

Я согласен с ним. Чего стоят все эти соборы, зачем вообще говорить о них, о мертвом камне, когда одновременно льются реки невинной крови? Мы не заслуживаем соборов. Какая польза от них ТАКОМУ человечеству? Мне говорят, что я пессимист. А я просто боюсь того великолепия, которое обещают после войны. Слишком красивы все эти демократии, реформы, р-р-р-рай.

После обеда в столовой я зашел на минутку к Свентеку. Кладезь краковских сплетен. Мы пришли к выводу, что идущая в настоящее время в театре «Матурин» пьеса — обычный плагиат. Плагиат «Сюрприза» Ростворовского{62}. С. рассказал мне, что «Сюрприз» был прислан на конкурс, объявленный краковским театром, и что именно театр уговорил Ростворовского прислать ее, обещая первую премию. Резонно, поскольку присланные пьесы не представляли никакой ценности, и жюри оказалось в затруднительном положении. В эту историю был также вовлечен и Зигмунт Новаковский{63}. С. рассказывал о разных реакциях членов жюри. «Сюрприз», несомненно, был на голову выше других присланных пьес. Однако большинство членов жюри пьесу не приняло. Хвистек{64} утверждал, что пьесу читала его жена и что текст слабый и сырой. А Геккер{65} из газеты «Вперед» принял и кричал: «Это, должно быть, сын крестьянина, человек из народа, который никогда пера в руке не держал, но у него есть талант. Настоящий, пылкий, здоровый пролетарский талант». Представляю себе выражение его лица, когда крестьянский сын оказался графом Ростворовским. Ростворовский рассказывал, что сюжет «Сюрприза» основан на реальном событии. Похожая история произошла в одной белорусской деревне, и, похоже, Пусловский{66} знал подробности. «Malentendu»{67} полностью скопировано. До такой степени, что дело происходит не во Франции, а где-то в Молдавии.

По всем фронтам идет наступление. Русские в любой момент возьмут Вильно. Там уже открыто работает наша подпольная армия. Поляки сражаются в Вильно за Советскую Литву.

Вечером у нас был Тадзик П., потом пришла Лёля. Мы проговорили весь вечер. С чувством реальности у нас совсем плохо. Англичане, русские и американцы устраивают все для нашей выгоды, специально для нас, и вообще у них нет никаких других забот, кроме Польши. А как же иначе? Ведь 303-я дивизия, ведь Монте-Кассино, в конце концов, АК{68} и дивизия Мачека{69} помогают русским освободить Вильно и т. д. Можно представить, что другие народы у нас в таком долгу, что до нового крещения Польши (после долгих лет советской оккупации) мы сможем бездельничать и ничего не делать, кроме как визировать чеки словом «получил». А что будет, если нам велят и дальше платить? Это вполне вероятно. Сколько русские уже вывезли всего и сколько еще вывезут?

##### 12.7.1944

Серьезные перебои с едой. Обед в столовой скромный и очень легкий. Через час я был голодный. И тогда Б., очень милый молодой француз, прочитал мне длинную лекцию о новой философии, или философской системе, название которой можно перевести как экзистенциализм. Он сказал мне, что это философия будущего. Я слушал, слушал и, несмотря на то, что я не полный тупица, ничего не мог понять. Я смотрел на одну из работниц, которая только что достала из-под белой блузки грудь и начала кормить ребенка. Автомобиль на бензозаправке. В конце концов Б. спросил меня: «Avez-vous compris?»[857] Я был настолько голоден, что с удовольствием бы занял место этого ребенка. «Qui, — ответил я, — из этого следует, что если бы не надежда, что я когда-нибудь умру, то надо было бы сразу повеситься». Я люблю думать, я увлекаюсь мыслью, но мыслью, в которой есть запах зелени на рассвете, в которой есть вены, полные горячей крови, как эти синеватые прожилки на груди матери. Мне действительно хочется нового, а не этого «прогресса», который делает все возможное, чтобы вдруг прославить то, что уже, несомненно, должно быть отправлено в архив.

Домой я приехал совершенно голодный. В городе повсюду и за всем очереди. Само собой, скандалы на каждом шагу, люди доведены до отчаяния. Растрепанные и вонючие гарпии оглядываются, чтобы найти кого-нибудь, на кого можно раскрыть свой поганый рот. Жадность и зависть, ревность и ненависть перекашивают все лица.

Около десяти вечера кошмарные крики в нашем дворе. Со всех сторон спешат седые Горгоны. Что такое? ПЕРСИКИ. Целая машина персиков, продают здесь, у дома. Я хватаю корзину и бегу. Уже длинный хвост. Впереди меня стоит фурия, которая жирным и позеленевшим пучком, заколотым на немытой от рождения голове, щекочет мне подбородок. Разговаривают, ругаются, выскакивают из очереди, чтобы «посмотреть». Хватит или не хватит? Баба обращается ко мне и говорит: «Наверное, не хватит». «Неважно», — отвечаю я спокойно. «Зачем вы тогда здесь стоите?» — «Просто так, я люблю стоять в очереди». Она отодвигается с опаской и наконец перестает щекотать меня своим пучком. Время от времени посматривает на меня искоса и уже ничего не говорит. Темнеет, и я не могу читать. В конце концов становится совершенно темно, и торговки кричат, что не могут давать сдачу, потому что ничего не видно. После чего заканчиваются хорошие персики и начинается продажа au plateau[858]. За 10 франков, не взвешивая, прямо в корзину. Набросали мне 3 кг гнилых персиков. Я спешу домой, потому что из корзины течет. Перебираем, вырезаем гнилые части, спасая остальное. Это лучше, чем ничего. До войны на рынках оставались целые горы таких персиков. Сегодня их продают по 10 франков, и после полуторачасового стояния в очереди ты совершенно счастлив. Типичный коммунистический метод, как сделать людей оптимистичными и довольными. Я уже давно приручил двух голубей. Они прилетают каждый день к окну и ничего не боятся. И сегодня мне было очень стыдно, потому что я поймал себя на мысли, как бы это… хм… а голубь неплохой.

##### 13.7.1944

Сегодня на заводе революция. В кооператив привезли капусту. По 300 граммов на человека. Получалось по три головки на десять человек. Что делать? Делить? Уступить свою часть? Говорили и спорили час. Наконец я предложил разыграть ее по жребию. Согласились. Я думал, что те, кто проиграл, съедят вместе с головками капусты тех, кто выиграл. В том числе и меня. Ц. сказала мне с кривой улыбкой, как «здорово» я придумал. Это означало, что я уже заранее знал, что выиграю, и поэтому предложил жребий. Я скорчил мину и сказал: J’suis pas bête, moi, hein?[859]… Еще нет голода, просто стало немного тяжелее, а они уже готовы съесть друг друга. Меня охватывает ужасное отвращение, когда я смотрю на эти лица. Мне кажется, что я вижу открытые животы с вонючими кишками. Почти не говорят о войне. Говорят исключительно о еде, все рассматривается с точки зрения жратвы.

На Восточном фронте — потоп. Русские взяли Вильно, они уже под Пинском, идут на Гродно и Белосток, окружают, прорывают. В Нормандии все хорошо.

##### 14.7.1944

«Quatorze Juillet»{70}. «Марсельезу» исполняют по парижскому радио, в Виши, в Алжире, Лондоне. Трансляции торжеств в освобожденной Франции.

##### 15.7.1944

Вечером долгая прогулка на велосипедах. Над Сеной. Бульвар Сен-Жермен, у «Одеона». Мы посмотрели программу. Может, пойдем на следующей неделе. Потом сидели в Люксембургском саду. Теплый пасмурный вечер. Чей-то ребенок непременно хотел вставить нам в спицы длинную палку. Потом пошел на пруд и яростно мочил спинку своей коляски. Какие-то мальчики запускали моторку. Тишина, треск игрушечного механизма, предвечернее спокойствие неба, букет деревьев и цветов. Там, где раньше были газоны, теперь растут овощи. Фасоль и розы. В половине десятого начали сигнализировать о закрытии. Мы поехали дальше. Бульвар Монпарнас. На улицах пусто. Только в ресторанах «Ле Дом» и в «Ля Куполь» немного сонной публики на террасах. Мужчины возят женщин на велосипедах. По-дамски, на заднем багажнике. Выглядит это довольно изящно. Бульвар Инвалидов. Старые дворики, золотой купол Дома инвалидов. Мы проезжаем мимо польского посольства. Сейчас здесь находится немецкий институт. Скоро будет «r-r-raus»[860]. Дворцы на набережной д’Орсэ, Палата депута-тов. Мы въезжаем на бульвар Сен-Жермен и садимся на террасе «Дё маго». Часы на башне бьют десять, темнеет. Спускаемся по пещерной улице Бонапарта к Сене. В темноте размытый силуэт Нотр-Дам и скобы мостов. Вода черная и маслянистая. Площадь Бастилии, отвратительная улица Фобур-Сент-Антуан. В половине одиннадцатого мы дома, напитавшиеся тишиной и спокойствием этого удивительного города. Париж сейчас великолепен. Этот Париж навсегда останется в моих воспоминаниях. Лондон много говорит о польском характере Виленского края. Мели Емеля…

##### 16.7.1944

Вода для чая закипала почти два часа. Газ настолько слабый, что приготовление чего-либо становится практически невозможным. Это кошмарно, ужасно, невыносимо, ля-ля, тополя. Потом чудовищный крик на лестнице. Толстая соседка выбежала из комнаты, поступью гориллы выходит астматический сосед, я слышу шум и отдельные предложения: «C’est fini, rien à faire, c’est perdu»[861]. Думая о фронте в Нормандии, я тоже с легким волнением вылетаю из комнаты. Оказывается, все намного хуже: наш сосед пошел в туалет с карточками в расстегнутом заднем кармане брюк. И все карточки выпали в «очко». Но он об этом не знал и спохватился только после того, как накрыл их остатками того, что получил в обмен на них. Ну и крик. «Они там, их видно, но они глубоко». Хозяин поднялся наверх, большое совещание. Вызывать пожарных или не вызывать? Нужны насосы или можно обойтись без них? Может, достаточно шомпола? Я вернулся в комнату. Через некоторое время радостные возгласы. «Ça y est. Quelle chance»[862]. Карточки отмыли и сушат на окне. Радость. Естественно. Новые получить не так просто. Человек без продуктовых карточек вообще никто. Подозрительный тип, махинатор, а не гражданин. Просто ноль. Уф-ф.

Перелистываю гонкуровский «Дневник» и натыкаюсь на такую сцену: «В Национальной библиотеке, проходя через читальный зал, я увидел мужчину, погруженного в чтение; он держал за руку сидевшую рядом с ним молодую женщину. Когда через два часа я снова проходил мимо, мужчина все еще читал и все еще держал молодую женщину за руку. Это была немецкая супружеская пара. Нет, ЭТО БЫЛИ НЕМЦЫ!» От восторга я хочу крушить всё в комнате. Я целый день хожу и проигрываю в голове эту сцену. Потрясающе. Как молния. Предложения-молнии Жюля Гонкура. Эдмону никогда не удалось бы достичь такой тонкости. Написано зубочисткой, смоченной в красном вине.

После обеда в Венсенском лесу. Мы лежим на траве, съев часть нашего кролика, редис (сегодня давали по 500 граммов овощей на человека), хлеб с маслом и крыжовник. Я не понимаю, почему еду не продают в аптеках. Плохо организовано. На дорожке рядом с нами тощий Тити или Коко учит кататься на велосипеде свою большую и толстую избранницу. Ну вот, отпустил ее одну, похлопав по обширному заду. Звук эхом разнесся по деревьям. Седло исчезло в этих челюстях, и она, казалось, сидела прямо на раме. Тревога.

Слышно гудение самолетов. Вскоре над нами начинают рваться снаряды. Грохот. Мы идем в ближайшую беседку, чтобы не получить осколком по голове. Люди сбегаются с полянок и из леса. Через некоторое время все стихает, и люди расходятся. Опять дети играют в мяч (а Тити учит садиться на велосипед своего бегемота). Потом в саду у Роберта. Он не в настроении: скучает по семье. Мы лежим и разговариваем о глубокой горячей и холодной штамповке листового металла. Потом о технике вообще. Мне кажется, что бывают моменты, когда одно движение мысли вглубь более ценно, чем тысячи движений вперед на собственной машине или на самолете. Даже на собственном.

##### 17.7.1944

Сегодня мне попалась статья издаваемого до недавнего времени «социалистического» (скорее национал-социалистического) еженедельника «Жерминаль»{71}. Название — «Социализм Платона», а автор — некий Фелисьен Шалле{72}. Вот цитата: «Первой четко сформулированной социалистической теорией в истории европейской мысли является теория Платона в пятом веке (427–348) до христианской эры (христианская эра…). Обнадеживающее начало: первый в хронологическом порядке из наших великих товарищей (camarades) — могучий гений, глубокий философ и великий художник».

Ну ничего, это я как-то проглотил, но «товарищ Платон» отрыгивался до конца дня. Вечером, опять же совершенно случайно (я не читаю эту макулатуру), я просматривал «Сигнал», посвященный «Духу Европы». Фотография скульптуры Платона, краткая биография и в ней: «Он является первым националистом Запада».

Я все это смял, бросил на землю, и у меня было желание помолиться Флоберу. О святой Флобер, ты однажды написал Луи Буйе{73}: «Только мы ничего не используем, мы одни. ОДНИ, как бедуины в пустыне. Нам нужно закрыть лицо, тщательно закутаться в плащи и — с головой в ураган — всегда — непрерывно — до последней капли воды, до последнего удара сердца». Нет, если после войны не сделать всё, чтобы Платон был прежде всего Платоном, обычным Платоном, просто Платоном, все будет потеряно. Если этого не произойдет, придется переехать туда, где о Платоне никто не слышал. Есть еще такие места в мире. Так будет лучше и легче перенести. Не помню уже, кто использовал термин «квадрат глупости», но это замечательно. Но сколько сил потребуется, чтобы разбить множество других квадратов, выстраивающихся сегодня один за другим. Квадраты лжи, лицемерия, подмены понятий, единственных и истинных ИДЕОЛОГИЙ. Наша цивилизация, вопреки расхожему мнению, особо не грешит на деле. Она ужасно грешит в мыслях и словах. «В отношении глупости моей эпохи я ощущаю потоки ненависти, которые меня душат. Дерьмо подступает ко рту, как при ущемлении грыжи», пишет в другом письме святой Флобер. И трагедия в том, что глуп не пролетариат или плебс, а все глупее становятся так называемые просвещенные слои. «Следует просветить просвещенные слои», — пишет еще в одном письме Флобер. «Начните с головы. Она самая больная, остальное потом».

Можно ли будет возмущаться в обществе товарищей «товарища Платона»? Бася позвонила мне, что едет в школу на велосипеде. Сама, первый раз в город. Она снесет пол-Парижа… В половине шестого мы должны встретиться на «carrefour»[863] Распай-Сен-Жермен и вместе вернуться домой.

Я встретился с Басей. Она благополучно проехала весь Париж. Мне не хотелось в это верить, но вот, пожалуйста. Что война делает с людьми…

— Ты правда никого не сбила?

— Нет. Все меня объезжали. Но мне голову напекло.

Ответ в стиле das ewig weibliche[864]. Все ее объезжали… Я говорю ей, что везу килограмм шампиньонов, два килограмма персиков и 1600 граммов молодой картошки. Она улыбается и на некоторое время забывает о головной боли.

— Ну, хоть раз не будет горошка и макарон, — говорит она голосом увядшей фиалки.

Мы едем. На площади Сен-Жермен садимся в кафе «Бонапарт» на террасе и пьем ледяной искристый сидр. Очень жаркий день со свежим ветром. Вокруг нас снуют потоки велосипедов. Конец рабочего дня. Количество велосипедов совершенно умопомрачительное, все ездят на велосипедах. Солнце, темно-синее небо без облачка. Велосипеды, юбки в клетку и шелковые платья, босоножки, показ ног до пояса, когда ветер поднимает легкие ткани. Я просто задыхаюсь от наслаждения жизнью.

По улице Бонапарта мы идем пешком. Бася заглядывает в «свой» антикварный магазин, я смотрю книги. Потом едем домой, все время вдоль Сены. После ужина вечеринка у Лёли. Дискуссия о русских. Кто-то где-то сказал, что все не так уж плохо. И конечно, она была этому рада. Как и миллионы других, она не хочет ничего видеть. Когда я говорю о сути, она противопоставляет мне фактики. Их создают, чтобы скрыть суть вещей.

##### 18.7.1944

Говорят, в Москве прошел грандиозный парад. 57 тысяч немецких военнопленных с пленными немецкими генералами во главе прошли по улицам Москвы. Чем был этот проход для немецких генералов, можно себе представить. Шли как варвары за колесницей римского триумфатора. Они, генералы великой Германии, Großdeutschland…

Но когда человек оправляется от первого импульса удовлетворения и когда вспоминает, что это двадцатый век, что ЭТИ и многие другие вещи, похуже, творятся после всего, что было написано и многократно подчеркнуто кровью, для него наступает черная ночь. Мне все чаще кажется, что вместе с грохотом бомб я слышу гул превращающейся в руины культуры, той, из «Декларации прав человека» и прочей ерунды.

##### 19.7.1944

Весь Париж говорит только о сахаре. В других департаментах дают по 5 кило на человека по «купонам». Поэтому организуются целые экспедиции из Парижа в провинцию за сахаром. Наш завод отправил автомобиль и «купоны» всех сотрудников. И уже второй день говорят исключительно о сахаре. Кого волнует, что пали Ливорно и Анкона, что американцы взяли Сен-Ло, что русские в 14 км от Львова и на подходах к Бресту-над-Бугом. Сахар! Будет или не будет?

##### 20.7.1944

При выезде из конторы я упал на первом повороте. Глупо и неудачно, сам не знаю почему. Все левое плечо и рука ободраны до крови. Я так разозлился, что снова сел на велосипед и только на «Порт-д’Орлеан» зашел в аптеку, чтобы забинтовать руку.

Жара. Духота, раскаленный и мертвый воздух. От асфальта бьет жар, как от доменной печи. Автомобили, велосипеды, шум и удушающий запах выхлопных газов из моторов, работающих на древесном угле. На Алезии у меня закружилась голова, и я на всякий случай спешился. Всю левую руку саднило. Наконец я добрался до переулков. Улицы около тюрьмы «Санте» еще забаррикадированы козлами с колючей проволокой. 14 июля там был бунт заключенных, говорят, убили несколько охранников. В газетах ничего об этом не писали. Теперь их «усмиряют».

Бася рассказала, что наш «лавочник» спросил ее сегодня: «Что вы думаете о последних событиях? Не придется ли Польше отдать России ее национальные границы?» Бася спросила его спокойно: «А вы не думаете, что Франция должна отдать Индокитай, Мадагаскар и Алжир людям, которые там живут?» Он потерял дар речи. Это поразительно, до какой степени все «приживается», когда речь идет о России. Нет ничего, кроме России. Не страшно, когда масса глупа, потому что всякая масса глупа, но настоящий ад начинается тогда, когда эта масса начинает использовать такие термины, как «национальные границы». Однако между внешне отполированной Францией и Россией существует тайная и очень прочная нить, духовная нить хамства, которое, говоря о «национальных границах», в то же время не умеет свободно пользоваться ножом и вилкой. Есть еще кое-что: только Россия обещает сегодня то, что практически недостижимо в ее системе. И поэтому все верят. Коммунизм сегодня заменил религию и стал тем, в чем он сам обвиняет другие религии: опиумом для народа. Французов всегда тянуло к практически недоступным вещам и глубокой вере в эти вещи. Отсюда повсеместная симпатия к Советам.

Вечером очередная порция новостей. Покушение на Гитлера. Увы, Гитлер только обожжен, несколько его подчиненных получили ранения. Бомба с часовым механизмом взорвалась в ставке фюрера. Это уже серьезно и предполагает организованный заговор. Но точной информации мало.

Русские разливаются, как наводнение. Заняли Августов и находятся в десятке километров от Восточной Пруссии.

##### 21.7.1944

К сожалению, покушение на Гитлера не увенчалось успехом. Море слухов. Я не слушаю, а зачем? Граф фон Штауффенберг{74}, один из «blaublütige Schweinhunde und Reaktionäre»[865], ужасно просчитался, и это главное. Умирание продолжается.

Ко мне сегодня подошел Б., вытащил из кармана логарифмическую линейку и с точностью до третьего десятичного знака объяснил, что если русские продолжат идти в том же духе, а союзники не активизируются в Нормандии, то встреча произойдет через два месяца на Монмартре. Очень его люблю, но, несмотря на то что сегодня он шутил, я отношу его к категории умов, которые я называю «картезианскими колодцами». Это люди, которые к каждому явлению в жизни подходят с логарифмической линейкой в руке. Это было бы ужасно — мир людей со счетными линейками.

После обеда чай у Н. Он — молодой инженер-химик и в студенческие времена дружил с ван де Меершем. Судя по всему, ряд людей из медицинских кругов Лилля узнали себя в «Corps et Amés», поэтому этот замечательный роман подвергся такой резкой критике. Семья Н. — практикующие католики и активные члены «Ассоциации семей». Цель ассоциации — защита семьи. Например, если владелец многоквартирного дома не хочет сдавать жилье многодетной семье, они вмешиваются. Когда богатый, именитый, уважаемый и т. д. человек пристает к несовершеннолетней девочке, соблазняя ее сладостями, ассоциация с помощью известного адвоката (только известного — неизвестному не по силам) добивается суда над ним. Иначе такой господин — богатый, именитый, уважаемый, кавалер ордена Почетного легиона, выкрутился бы, как это обычно бывало раньше (и, наверное, еще бывает). Сейчас настоятель их прихода, активный и предприимчивый, организовал продажу овощей неимущим, городские лагеря и обеды по 5 франков для бедных детей. Работы становится все больше, потому что, естественно, благодаря такой активности число «католиков» резко увеличивается, и все вдруг вспоминают, что их когда-то крестили и они даже принимали первое причастие. На вопрос, что он думает обо всех несчастьях нынешней войны, священник ответил: «Без этих несчастий все забыли бы о Боге». Мадам Н. добавляет: «Действительно, с момента высадки все больше людей приходит в церковь».

Надо завтра попросить Б. вычислить по линейке, сколько людей можно снова обратить в веру одной воздушной бомбой. Я хочу составить таблицу, начиная с 50-килограммовых бомб. Очень просто. И потом отправлю ее американцам и в Рим. Приложу логарифмическую линейку, чтобы с ее помощью решить и другие проблемы человечества. А потом мы построим храмы, положим в них логарифмические линейки и создадим новую религию — логарифмизм. И все будет хорошо.

##### 22.7.1944

Говорят, что Гитлер вел мирные переговоры с Советами, и они достигли предварительной договоренности. Поэтому англичане хотели убрать его с помощью Штауффенберга. И что Германия уже подписала какое-то перемирие и русские должны остановиться — это вопрос дней или даже часов. Может, слухи, может, нет. Но откуда они берутся?

Тот же Миколайчик заявил, что готов поехать в Москву для переговоров со Сталиным. Еще один «верующий». Они таких очень любят. Уличная сценка: прохладное и свежее июльское утро. На улицах еще пусто и тихо. Перед одним из домов на улице Брока на середине проезжей части стоит высокая женщина в трауре, за ней парень с огромным венком, полностью его скрывающим. Из окна второго этажа высовывается мужчина, в ночной рубашке, с растрепанными волосами. Между ними идет оживленный разговор. Я останавливаюсь. В пустом переулке слышно каждое слово.

— Я пришла показать вам венок… это на похороны бедного Пьера… дорогой, но, посмотрите, весь из живых цветов. Недолговечный, но очень красивый…

Как большое восходящее солнце, в окне появилась жена мужчины. Она медленно пропихивалась — ВОСХОДИЛА, в конце концов совершенно заслонив то, что обычно определяется словом «муж». На подоконник бесшумно плюхнулся ее большой бюст, слегка прикрытый тряпкой халата (совсем как пенка на молоке при вливании в чашку — плюх), и повис над улицей. Воздушные шары на привязи. Покрытая торчащими папильотками голова наклонилась, и поток восклицательных знаков хлынул сверху:

— О, какой красивый! Ничуть не хуже искусственных. Бедный Пьер. Подумать только, и все это из-за еды. (Женщина внизу подталкивает ходячий венок к окну.) Ну да, приходится делать из живых цветов, жести ведь нет. Представляешь (папильотки говорят вглубь комнаты), из-за еды. Желудок. Ни мяса, ни вина. А сегодня похороны.

Женщина в трауре маневрирует венком, толкая парня в разные стороны.

— Видите, еще сегодня утром полила его водой, чтобы был свежий.

Я поехал дальше. Черт, что за времена. Даже жести на венки нет. До чего мы дошли. Безобразие. Ни за какие деньги я не согласился бы сейчас умереть.

##### 24.7.1944

Наш фабричный кооператив проявил неожиданную находчивость. Сегодня я получил 5 кило сахара по 15 франков. (На черном рынке сахар стоит 165 фр.) Кроме того, почти каждый день какие-то овощи. Мы снова питаемся довольно хорошо, тем более что Свентек всегда старается достать фрукты. Сливы, персики, крыжовник, вишню. Свентек великолепен. Неиссякаемый источник краковских сплетен. А анекдоты, которые он рассказывает о Хвистеке! Всегда элегантный, опрятный и хорошо пахнущий. Бедный человек, разъеденный СТРАХОМ. Из страха перед немцами он попал в дурдом, притворившись сумасшедшим. И только д-р К. каким-то образом нашел его и добился, чтобы его выписали. Только К. мог такое провернуть. И теперь из собственного кармана помогает этой человеческой развалине выжить.

После обеда я встретился с Басей на бульваре Распай. Она лихо ездит по Парижу и заявляет, что это вовсе не сложно, «надо ехать так, будто на улице никого нет». Я понимаю, наверное, ее все объезжают. Когда она садится на велосипед, я закрываю глаза и затыкаю уши, потому что первые десять метров — это отрицание всех законов равновесия. Но у нее такой сильный характер, что даже эти законы подчиняются ее воле. В ресторане «Европейский», напротив Лионского вокзала, мы пьем холодное пиво. Парижское метро сократилось до нескольких основных линий, и, видимо, там сейчас творится кошмар. Я предпочитаю этого не видеть.

Вечером во рту горький вкус жеваных в течение получаса мыслей. Позавчера, после оккупации («освобождения») Хелма, русские сыграли «Еще Польша…»{75}. Сегодня объявили о взятии, простите, «освобождении» Люблина, и снова «Еще Польша…». А Союз польских патриотов в Москве провозгласил лондонское правительство незаконным, создал Комитет национального освобождения и какой-то Национальной совет, который, похоже, уже начал функционировать. С того момента, как я это услышал, совершенно автоматически в моих ушах звучит ария «Ridi payazzo»[866] из «Паяцев». Смейся, польский солдат-паяц, польский летчик-паяц и моряк-паяц и вы, господа-паяцы. Давайте смеяться все. За пять лет страданий, за пять лет «твердой решимости», за отказ сотрудничать с немцами, за отсутствие Петена и Квислинга{76}, за концлагеря, облавы, расстрелы. За все это получите Польшу, которая начинается в Хелме, получите Национальной совет с Василевской{77}. Нас освобождают, дают нам великую и независимую Польшу. Пять долгих лет мы ждали, и наконец засияла «заря свобо-ды», красная звездочка. Ну, радуйтесь, смейтесь, рукоплещите, паяцы! Смейтесь, черт возьми, давайте, хором, от души! Осыпьте цветами термитов нового мира, посланцев рая, свободных граждан генералиссимуса Сталина. Пишите оды. Еще Польша не погибла, пока ОНИ живы.

Я смешной, жалкий и упрямый. Потому что вижу, что, борясь с тоталитаризмом, мы бредем в еще худший тоталитаризм. Я корчусь от боли. И не от польской, нет, а от космической боли.

##### 25.7.1944

Братья Гонкур описывают свои впечатления от чтения документов Революции, которые они изучают для одной из пьес: «Да, лишите Революцию ее крови, и возглас „какая глупость“ сам собой прозвучит в адрес этого хаоса каннибалистического идиотизма и людоедской риторики. Вы должны прочитать это, чтобы поверить, что подобное уже происходило во Франции почти сто лет назад… Какое лицемерие, какое вранье — эта Революция. Девизы, лозунги, речи, история — все вранье эпохи. Ах, какую книгу можно было бы написать, дав ей название: БАХВАЛЬСТВО РЕВОЛЮЦИИ».

Да, забрать у русской революции кровь, и что останется? Глупость, ложь и лицемерие, возведенное в «n»-ю степень по сравнению с Французской революцией. И сегодня эти глупость, лицемерие и самая большая в истории идеологическая ложь признается ЕДИНСТВЕННОЙ ПРАВДОЙ. Интеллектуальный уровень человечества еще никогда не опускался так низко.

Пример: Молотов издал прокламацию, что советское правительство заключило соглашение с Польским комитетом национального освобождения в Хелме, в соответствии с которым целью Советской армии является освобождение Польши, создание сильной и независимой Польши без вмешательства во внутренние дела страны и без навязывания какой-либо формы правления, не соответствующей желаниям народа. Поверь в это — и можешь напиться воды. Но люди верят. Миллионы верят. Прелестно.

На это Лондон заявил, что Польское Телеграфное Агентство уполномочено заявить, что люди, из которых состоит так называемый Комитет национального освобождения, неизвестные и не могут представлять интересы польского народа. Комитет состоит из представителей немногочисленной в Польше коммунистической партии и не отражает желаний и чаяний народа. Кто уполномочил ПТА публиковать подобные глупости? Люди эти известны слишком хорошо, я лично знаю половину. Ванда Василевская, живущая с каменщиком из Кракова, Манеком Богатко{78}, кто ее не знает? Все их знают, они целыми днями сидели в ТУРе{79}. Болеслав Дробнер{80} неизвестный? Генерал Роля-Жимерский{81}? Анджей Витос{82} и генерал Берлинг{83} менее известны. А если к ним присоединится весь СНСМ и кружок пацифистов с председателем Юзиком Циранкевичем{84} во главе, они тоже неизвестные? Дело в том, что они настолько известны, что уже сегодня можно предсказать, кто войдет в состав польского Виши. Но это не одно и то же… Неизвестные — сразу почувствовалось что-то привычное. Юлек и Фридка, наверное, станут скоро «товарищами министрами», Юзик, конечно, будет большим начальником, он всегда обладал санационным{85} упорством, а Kристинка будет жалеть, что перестала с ним встречаться. Неизвестные, эй, меня даже на слезу пробило… Не было у меня чутья, катастрофическое отсутствие обоняния. Вернее, слишком чуткое: все они уже до войны чересчур пахли cuir de Russie[867]. И поэтому я был «путаником».

Уже десять дней русские стоят у границ Восточной Пруссии. С самого начала по этому поводу было много шума. Потом все стихло. Почему русские продвигаются по территории Польши быстрее, чем на других участках фронта? Почему они не сделали ни шагу через границу Восточной Пруссии? Ведь один гектар занятой Восточной Пруссии был бы гораздо лучшим пропагандистским ходом, чем занятая Польша. Может, русские еще ЧЕГО-ТО ждут и поэтому не вошли в Пруссию? Я им не доверяю и замираю от страха.

##### 27.7.1944

Вчера Геббельс выступил с большой речью и рассказал о заговоре. А потом говорил о тотальной мобилизации, которой он руководит. Он утверждал, что это покушение и мятеж пойдут народу только на пользу. Я уверен, что три четверти немцев в это поверили. Я почему-то не смог. Он обещал новое оружие, новые изобретения и вообще начало новой войны.

Парижские почтовые отделения с сегодняшнего дня не принимают письма в Варшаву. По Парижу упорно ходит слух, что Гитлер со Сталиным подписали перемирие, которое начнется 1 августа.

После выхода из конторы мы долго разговаривали с Б. (в этот раз без счетной линейки). Говорили о будущем мира. Я напомнил ему в конце одну сцену из братьев Гонкур, которых я теперь читаю по вечерам, чтобы успокоиться. Во время обсуждения научных прогнозов Бертло{86} и Клода Бернара{87} кто-то сказал: «Если так будет продолжаться, то останется лишь один выход, чтобы Почтенный Старец с бородой спустился на землю и громким голосом, как смотритель в музее, сказал: „Messieurs, on ferme“»[868]. Мы оба засмеялись. А по улицам ползли немецкие грузовики.

##### 28.7.1944

Д. пишет из Ферте-Бернара: «Я точно скоро попаду или в тюрьму, или в больницу, потому что у меня непреодолимое желание дать в морду каждому собеседнику, который говорит мне с искренним радушием: „Ну? Скоро Польшу освободят, русские уже там-то и там-то“. Это предложение я слышу по нескольку раз в день от людей, которых я до сих пор считал нормальными и умными. Я начинаю бояться за себя, поскольку сумасшедшие всегда думают, что все их окружение состоит из душевнобольных людей, и я сам пришел к такому выводу».

Здесь, в Париже, у меня тоже бывает желание дать по морде, но мне пришлось бы это как-то механизировать, это ведь Париж, и не несколько человек, а десятки и сотни каждый день хотят оказать любезность, поздравляя меня направо и налево. (Буквально все.) Они уже принимают меня за психа, потому что они хотят сделать мне приятное, а я почти кричу «mer-r-rde» и призываю их очнуться. Никто, абсолютно никто не хочет мне верить. Иногда у меня возникает ощущение кошмара, удушья, как будто муха попала в паутину. Эти бараны поздравляют с каждым «освобожденным» городом. Я перестал отвечать.

##### 29.7.1944

Бася самостоятельно поехала на велосипеде на свадьбу одной из своих подруг аж в Нёйи. Мне хочется молиться за нее. Я обедал в ресторане в Фонтене. За маленькую горку фасоли с двумя колбасками размером с палец, за маленький треугольничек камамбера с графином сидра (хлеб мой) я заплатил 113 франков. Я приехал домой в два часа и лег спать. После обеда Бася вернулась из Нёйи, и когда она вошла в комнату, она была такой элегантной и живой, как если бы она вышла из «Роллс-Ройса», а не слезла с велосипеда. Она осмотрела мою руку, и у нее еще хватило наглости сказать: «Я теперь так за тебя боюсь, когда ты ездишь на велосипеде». Черт. Конечно, меня все не объезжают.

Группа людей, в которой каждый по отдельности друг друга любит. Но когда все вместе, это выглядит примерно так: разговор о новых системах газовых горелок, дающих большое пламя при низком давлении, о печах, которые топятся бумагой (вращаются шарики, надо постоянно подбрасывать топливо, и на этом можно готовить), о русских (сплошные глупости), о масле из Нормандии (разговор о призраках, все говорят, но никто не видел), в общем, мe-e-e, мe-e-e, мяу, мяу и гав, гав.

Вчера я раздобыл целую баранью ногу и ветчину, и у нас на воскресенье полно мяса. Зато нет газа. В Париже беда. Электричества днем нет, а вечером только с 10.15. И только для освещения. Женщины не могут сделать химическую завивку. Но уже и для этого найдено решение: в одном из больших парикмахерских салонов, вроде в «Антуане», придумали аппарат, приводимый в действие тандемом велосипедистов. Наняли четырех велосипедистов, и те поочередно крутят педали в течение 8 часов. Один из мюзик-холлов на Монмартре собирается освещать сцену с помощью таких тандемов.

Кино и театры закрыты уже две недели. Все консьержки говорят, что «ça ne peut pas durer comme ça»[869], потому что какая-то бабушка, умирая сегодня в больнице, сказала, что война закончится тринадцатого в воскресенье. Ближайшее воскресенье — 13 августа. А вообще, что такое рай по сравнению с UNRRA{88}? Бедная Я. жаловалась мне сегодня, что ее муж, вероятно, ей изменяет. Думаю, это правда, но ей я сказал не волноваться, потому что UNRRA «vous arrangera tout ça»[870].

Миколайчик доехал уже до Тегерана и завтра должен быть в Москве. Русские на подступах к Варшаве.

##### 30.7.1944

Ближе к вечеру в Венсенском лесу. Мы сидели у пруда, и я рассказывал Басе о будущем. Когда у нас будет свой домик с садиком, Бася будет летом варить много варенья, а я — вина и настойки из фруктов. А если мы будем жить в многоквартирном доме, носить одежду формы № 1, питаться согласно недельному меню и читать какую-нибудь «Пролетарскую Польшу», редактируемую бывшим членом СНСМ, то Бася не будет варить варенье, а я — делать вино и настойки. Мы будем ходить на собрания, обсуждать Маркса, Ленина и Сталина и убеждать себя, что только сейчас жизнь стала прекрасной и «на благо Польши». А вот и нет, я не понимаю, почему всегда нужно думать о Польше и делать все ради нее. То, что я родился поляком, так же случайно, как и моя принадлежность к тому, а не иному социальному слою; как и то, что я белый, а не черный. Социальный слой, цвет кожи — предрассудки, на которые можно плевать, но родина — абсолютная святость. Почему? Национализм тоже стал религией, и чем он примитивнее, чем фанатичнее, тем он более достоин уважения. Теперь люди говорят: «Наш долг — вернуться независимо от того, что нас ждет». Почему? Только человек не является вымыслом, все остальное — вымысел. Весь мир может быть родиной и каждый человек — братом. На земле важен человек, прежде всего человек. Но в Польше уже находят оправдания для «невозвращенцев». Я не вернусь в Польшу. Почему? Не вернусь, потому что просто не хочу, и если у меня будет возможность посмотреть мир, я это сделаю, потому что меня это привлекает, потому что меня интересует мир и другие люди, потому что жизнь в закупоренной бутылке родины совершенно меня не устраивает. Но на это человек не имеет права. Почему? Миколайчик еще не доехал до Москвы. Беспокойно. Как будто от этого вообще что-нибудь зависит. Французское радио из Лондона сообщило, что Рокоссовский родом из знатной польской семьи. Это очень важно. Когда-то Мицкевич сказал: «…как обычно бывает с поляком-подлецом, что на службе у царя он становится москвичом»{89}. Рокоссовский на подступах к Варшаве. И теперь мы, наверное, вступим в «героический бой», чтобы отдать Варшаву Рокоссовскому. Из польской и, что самое главное, из благородной семьи. Быть поляком действительно иногда чертовски сложно. Национальный миф — один из великих мифов, который ничем не разрушить. C Господом Богом справились, с религиями справились, только с национальностями и национализмом не смогли. Наоборот. У этого мифа большое будущее впереди. И пока он жив, мечтать о ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ мире не приходится. Мир мифов, не людей.

Эта война ничего не решит. Горечь, отвращение — отвращение ко всему и полная неспособность уболтать себя или позволить кому-либо это сделать.

##### 31.7.1944

Отсутствие новостей о Миколайчике, Ромере{90} и Грабском{91}. Они уже должны быть в Москве. «Может быть, Сталин приказал их арестовать?» — спрашивают люди. Он слишком умный для этого, сейчас ему нужны такие простаки, без их помощи никому не удастся внушить, что Польша — это Польша. А если речь идет о Польше, то поляки ничего так не желают, как внушения.

##### 1.8.1944

Миколайчик в Москве. По слухам, русские сосредоточили миллион человек под Варшавой. В Варшаве остались только армия и гестапо.

##### 2.8.1944

Вчера Польская подпольная армия начала открытую борьбу за освобождение Варшавы. Говорят, Варшава горит, бои идут на улицах. Зачем? Мысли, мысли, много мыслей, и страшно сказать что-то, что может ввести в заблуждение.

Один из моих французских коллег сказал мне сегодня «по секрету», таинственно подмигивая, что если американцы и провели такое успешное наступление в последние дни, то потому, что у них есть французские советники. «Vous savez, les Américains se laissent conseiller[871]. Англичане никогда не хотели нас слушать. И поэтому они никуда не продвинулись». Такое отношение может их погубить. Этот француз напомнил мне Зибурга: «Dieu, est-il Français?»[872] Другой француз, учитель в нашем ремесленном училище, подсел ко мне сегодня во время обеда и тоже «доверительно», почти шепотом, заявил, что «V-l» — это только начало. Немцы приготовили и другие сюрпризы. «Вот увидите, — говорит он, — „V-5“. Это французское изобретение (это их и погубит), которое немцы просто усовершенствовали» (немцы никогда ничего сами не изобретают — они только совершенствуют французские изобретения). Он не хотел говорить, что именно, но в конце концов прошептал: «Это бомбы, которые в радиусе трехсот метров понижают температуру воздуха до минус трехсот градусов, а в радиусе тридцати километров — до минус тридцати».

Я посмотрел на него и сказал, что мне жаль его учеников. На мое замечание, что я считаю это полным идиотизмом, потому что, во-первых, температура абсолютного нуля равна минус 273 градусам, а практически можно приблизиться к ней (минус 272 градуса) только за счет конденсации гелия, которого у немцев нет, может, вы лучше осведомлены, я ведь не преподаватель ремесленного училища; и, во-вторых, взрыв бомбы со сжиженным воздухом мог бы понизить температуру только на очень небольшом пространстве, мой «великий знаток» ответил: «Мятеж генералов был вызван их желанием немедленно использовать эти ужасные изобретения, а Гитлер не согласился. Он не хотел прибегать к столь жестоким методам ведения войны».

Я спросил его шепотом, сколько и кто ему платит за ТАКИЕ рассказы, и попросил адрес. Я тоже хочу заработать.

Это часто встречаемый в наши дни тип морального садиста. Такие люди вымещают свою злобу на других, заставляя их нервничать, сея страх и безнадежность. Они чувствуют себя силь-ными в своей жестокой глупости, когда видят, что люди вокруг слабеют. Я научился ничего не исключать и не исключаю существования вещей, значительно худших, чем эти бомбы-холодильники. Технические возможности уничтожения безграничны. Но людей такого рода, как этот «знаток», я бы замораживал без сожаления.

Американцы отрезают Бретань. Они заняли Ренн, прорвали фронт. В Варшаве идут ужасные бои. Подпольщики захватили Мокотув, Фильтры, колонию Любецкого и Аллею Войска польского на Жолибоже.

##### 4.8.1944

Я страстный читатель надписей в парижских писсуарах. Этот обмен мыслями между неизвестными и незнакомыми людьми, анонимная переписка на обшитых оловом стенках, немного выше окропляемого места, порой бывает изумителен. Французская болтливость и émotivité[873] не упускают возможности выговориться.

Сегодня я видел целую дискуссию. Первая надпись: «Браво, Советы, — СССР победит». Под ней примечание красным карандашом: «Дурак — тебе скоро придется с ними воевать». А под этим краткий вывод, впечатляющий своим спокойствием. Это «normalien»[874]. «Не факт» (C’est pas sûre).

На улице Вожирар была надпись: «Stalingrad — sic transit gloria mundi Germanorum»[875]. Это ученый с классическим образованием. Но нарвался на грубость, потому что под этим полно приписок в духе: «Merde, — пиши по-французски, если хочешь, чтобы тебя понимали. — T’es chinois, toi? — On est chocolat avec ton latin»[876] (это кто-то с юга) и т. д. Поэтому я дописал в конце: «Vox populi — vox Dei»[877].

В Варшаве баррикады, почта, небоскреб, газовый завод, электростанция и ряд районов в руках поляков. Говорят, что немцы гонят на баррикады население, прячась за их спинами. Хочется перестать думать. Миколайчик два с половиной часа разговаривал со Сталиным. Похоже, Лондон отдал приказ к восстанию, чтобы иметь так называемый козырь в руках. Хорош козырь… Я боюсь произнести слово «абсурд», но оно само просится на каждом шагу, когда я об этом думаю. Тем более что в течение четырех дней русские не продвинулись ни на метр. Второе слово, которого я боюсь и которое постоянно звучит в голове, это «провокация».

##### 5.8.1944

Ближе к вечеру над прудом в Венсенском лесу. Пусто. Я читаю вслух «La terre des hommes»[878] Сент-Экзюпери. Здорово.

В Варшаве кошмар. Русских это очень устраивает, и они не торопятся брать город… Американцы в любой час отрежут Бретань, дойдя до Луары. С другой стороны, они уже подходят к Бресту и Лорьяну. Русские взяли Стрый и находятся в 50 км от Кракова.

##### 6.8.1944

Братья Гонкур пишут, что Францию убьет бахвальство. Они правы. Нас всех убивают бахвальство и мифы.

Около восьми мы едем к В. Простые, но милые люди. Несколько месяцев назад я нашел ему работу, а скорее, рекомендовал его польским сапожникам-офицерам (ой, офицерам-сапожникам). Он стал шить модную женскую обувь и сегодня отлично зарабатывает, потому что шьет такую же обувь и у себя дома. Они встречают нас прекрасным ужином. Удивительно, сколько денег могут потратить (если есть) на еду простые люди. Мясо, картошка, все плавает в жиру, в дорогом жиру (масло 700–800 фр. кг, сало 400–450 фр. кг). В. признается, что почти весь заработок тратит на еду.

Когда мы ушли от них, мне подумалось, что вся зависть пролетариата сосредоточивается не столько на том, чем обладает «интеллигенция», сколько на том, чем она отличается. Они знают, а вернее, чувствуют, что того, чего им действительно хочется, они не могут достичь сразу, в одном поколении, даже если бы у них было достаточно денег. Они завидуют не количеству денег, а прежде всего умению их тратить. Простые женщины, теперь разбогатевшие, имеют денег больше, чем мы, и тратят огромные суммы на наряды. Но все равно завидуют, потому что по-прежнему находятся по другую сторону баррикад, они не умеют выбирать и не могут выглядеть так, как выглядит скромно и недорого одетая «интеллигентная» женщина. Они хотят поймать неуловимое и — ненавидят.

Давление России на Варшаву ослабло, и сообщение генерала Бура{92} о положении в Варшаве звучит горько, несмотря на то что бóльшая часть города находится в наших руках. Миколайчик, Ромер и Грабский встретились в Москве с представителями «польского» Комитета национального освобождения{93}. Да уж, большая дипломатия.

##### 7.8.1944

Варшава превратилась в ад. Сражается все население. А русские смотрят. Как только немцы перебьют поляков, русские займут Варшаву. Это будет означать на несколько десятков тысяч меньше лучших представителей польского общества, то есть на несколько десятков тысяч меньше противников коммунизма и советской Польши. Это совершенно ясно. Кто знает, были ли правы предыдущие поколения поляков, которые пели: «Кто мне скажет, что москали — братья всем лехитам, того первым подстрелю у церкви кармелитов»… Я не могу повторять снова и снова «все будет хорошо» и никогда не смогу считать москалей нашими братьями. А нам что кажется? Открываешь любую газету, и везде тишина по поводу того, что происходит в Варшаве, просто беда. А там, в Варшаве, бедные парни и девушки, конечно, думают, что весь мир смотрит на них, и им кажется, что они умирают у всех на глазах. Польша — проблема не только поляков, это проблема всего мира, проблема, которая не дает спокойно спать.

Давайте будем честными, но на самом деле: эмиграция — не побег РАДИ Польши, это побег ОТ Польши, от могил, от несчастий, от постоянных тщетных усилий. Побег от постоянной суеты, от бесконечной работы без оплаты, от восторженной смерти. Можно оправдаться разными способами, но в основе всегда лежит обычное и очень человеческое желание — иметь право на счастье. Если не удается найти его в одном месте, ищут в другом. При условии, что у человека нет склонности мучить себя и придавать своим страданиям благородный вид. Это и понятно — чистое, неприкрытое несчастье невыносимо, и хоть какой-нибудь букетик цветов всегда будет кстати. Это все потому, что К. сказал мне сегодня с горькой улыбкой: «Из эмиграции не возвращаются». И я, скорее всего, не вернусь.

##### 8.8.1944

Утром в Министерстве труда. Разговариваем с Ц. Мы вспомнили старый фильм по роману Г. Уэллса, в котором после масштабной войны война продолжается. Воюют между собой вожди, главари банд, командиры частных армий. Мы идем в этом направлении. Мрачная, но ободряющая беседа. Мне кажется, что «просвещенный пессимизм» — бодрящий эликсир во времена «просвещенной безграмотности». В каждом разговоре с этим человеком я как будто слышу мелодию, которая звучит в словах. Мы говорили об одиночестве, о Леонардо да Винчи. И все время у меня перед глазами был образ, который я видел давно.

Я ехал тогда вдоль реки Сарта и остановился в Солемском аббатстве. Было солнечное сентябрьское утро. Я вошел в церковь и остановился у приоткрытых дверей, ведущих в ризницу. Солнечный свет падал сквозь прозрачные стекла витражей и нежными полосками прорезал полумрак огромного сводчатого зала. У стен темнели большие шкафы из красного дерева и зияли абсолютной чернотой распахнутых внутренностей. В центре, на длинном столе, покрытом темно-зеленым сукном, блестели золотые кубки, инкрустированные камнями, хрустальные кувшины и несколько разложенных риз. Два монаха, медленно и тихо двигаясь, то появлялись, то исчезали, задавая полосам солнца различные направления, рассеивая их или пересекая. Свет прыгал, угасал, зажигался, исполняя на расположенных на столе предметах прекрасный этюд. Мне казалось, что я слышу свет. Я стоял и слушал. И в то же время меня наполняла тоска, масштаб которой я никогда не смогу выразить. Сегодня, разговаривая с Ц., я почувствовал, что прежде всего это было стремление к ощущению гармонии… В такие моменты люди часто обращаются и приходят к вере. А может, это была тоска по тоске. Разве сегодня люди по-настоящему тоскуют по чему-нибудь? Человеческое сердце превращается в мотор, обычный мотор, рассчитанный на столько-то часов работы в мире без сердца, в мире стальных моторов, в мире людей производства и потребления. «Конечно, — говорит Ц., — сравнение преувеличенное, но, если мы пойдем дальше по этому пути, разве вы, я и нам подобные не начнут чувствовать то же, что Леонардо? Мы не плетемся сзади, как нам хотят внушить, да и КТО хочет нам это внушить; неправда, мы уже опережаем время, соответствуя атмосфере не этой эпохи, а той, которая должна наступить, если человек не превратится в насекомое. Глупость всегда самая упрямая вещь, но она не вечна». И на прощание еще пару предложений с улыбкой: «Странно, только сегодня я начинаю понимать значение средневековых монастырей. Там собирались люди, чтобы убежать от окружавшей их тьмы, изолироваться от невежества и разговаривать друг с другом так, как мы сейчас, не рискуя быть сожженными на костре».

Я мучаюсь, потому что не могу быть эффективным даже в отношениях с самим собой. Когда я пишу, то думаю: «Так, иди и купи букетик фиалок, вложи душу в красивую цитату и вырвись из времени, Вертер ледникового периода». И не могу.

А кроме того, «обычные дни проходят, как дворовые животные» (Кунцевич{94}). Париж ждет дней необычных, подобных животным в зоопарке. Американцы заняли Ле-Ман и сражаются в Анжере. А в Варшаве немцы убивают поляков, подпольная армия делает что может, русские смотрят — и потирают руки.

##### 9.8.1944

Вовсе не трудно описывать вещи, которые заметил. Гораздо труднее заметить. Настоящий писатель не тот, кто хорошо пишет, а тот, который больше всего замечает.

##### 10.8.1944

Погода совершенно невероятная. Лазурный Берег, а не Париж. Над всем городом безоблачное темно-синее небо. Темный сапфир в центре, на горизонте более яркий и переходящий от светло-голубого к цвету белого опала. В полдень тревога. Гудят тяжелые машины, и раздается лишь несколько выстрелов. Если сейчас Париж защищает одна батарея, то это уже много.

После обеда сообщение о забастовке железнодорожников. Метро останавливается в субботу в 13.30 и будет закрыто до понедельника до 13.30. Естественно, никто не пойдет на работу. В Париже воцарилось ожидание. Они уже в Шартре. Город гудит от слухов. Американцы действительно совершили потрясающий танковый маневр. У Паттона есть талант{95}. Немцы продолжают контратаки в Нормандии. На самом деле трудно понять, какой у них план.

В Варшаве ситуация критическая. Квапиньский заявил в Лондоне, что помощь уже в пути (????) и что она будет эффективной (????). Призывает сохранять спокойствие и дает понять, что в польских кругах в Англии царят возмущение и горечь. Легко понять. Злая воля России совершенно очевидна. Но как можно было рассчитывать на добрую? Миколайчик после второго раунда переговоров со Сталиным сегодня покинул Москву. Он заявил, что настроен оптимистично (о боже…), хотя по целому ряду вопросов им со Сталиным не удалось прийти к соглашению. Короче, ноль. А Варшава… Рачкевич{96} назначил Арцишевского{97} своим преемником.

На ужин пришли Тадзик и Лёля. Разговор, конечно, о Варшаве. Горечь и только горечь. Этот факт затмевает всё и мешает радоваться тому, что через несколько дней оккупация может закончиться. Вечером идем гулять на берег Сены. Солнце зашло, и наступает темнота. На фоне розового неба, меняющего цвет на сизо-голубой, виднеются черные шпили Нотр-Дам. Вдали, как туман, плывет по небу Эйфелева башня. От воды тянет приятной прохладой. А по улице с лязганьем проезжает укутанный ветками стальной мамонт. Одинокий немецкий «Тигр» ползет и исчезает в темноте. Только из мощных выхлопных труб вырывается синее пламя и рассыпаются искры.

##### 11.8.1944

Ожидание витает в воздухе и нарастает. После обеда говорят, что американские патрули на подступах к Траппу. У немецких гостиниц стоят грузовики, набитые чемоданами, коробками, вещами. Жара. У Фалеза вступила в бой польская танковая дивизия под командованием генерала Мачека. За что мы сейчас сражаемся? Жаль жизни каждого солдата. Немцы пишут, что в Виленском крае русские разоружили нашу Армию Крайову и арестовали офицеров. Вполне возможно, и я не вижу причин не верить в это. Сталин требовал от Миколайчика, чтобы Польша отказалась от договора о взаимопомощи с Англией. Мне это кажется маловероятным, какое дело Сталину до нашего договора с Англией? Что сводит меня с ума, так это разговоры о России, как будто это совершенно нормальная страна, партнер Англии и Америки и т. д. Полное невежество, полное средневековье. Это такой же тоталитаризм, как и любой другой, но говорить об этом нельзя. Перефразируя знаменитое высказывание{98} Ульриха фон Гуттена{99}, хочется повторять: «Умы уснули, так плохо жить». В целом советский тоталитаризм страшнее гитлеровского, потому что он разъедает и душу, а погружаясь вглубь, поражает всего человека. Но никто не хочет этого ВИДЕТЬ.

Немцы начинают отбирать велосипеды. Военная полиция «орудовала» сегодня на «Порт-д’Орлеан» и в Нантере. Старые, новые — все попало в грузовики, следовавшие в расположение «велосипедных» дивизий великой Германии.

##### 12.8.1944

Воздушная тревога. Я сижу в «моем» саду в Баньё. По темно-синему небу вьются полосы дыма. Два серебристых звена птеродактилей вдалеке снесли свои яйца, и теперь слышно уханье преследующей их артиллерии. А в убежище в саду сидят дети из местной школы, у них урок пения. Учитель стоит у входа и разучивает с мальчиками «Tipperary». Детские голосочки тоненько выводят: «It is a long long way to Tipperary — it is a long long way to go…»[879] О да, такая долгая дорога перед вами, дети мои. А потом они поют «Марсельезу». На рынке в Фонтене сегодня продавали маленькие флажки, на этот раз французские, по 82 фр. С самого утра уже слышны пушки. Отзвуки далекие, едва уловимые. Со стороны Версаля.

После обеда сидим дома. Тишина. На заднем дворе специально заказанный нашими хозяевами художник реставрирует скульптуру перед гостиницей. Будет как новая — couleur de bronze[880]. Когда я спросил хозяйку, что побудило их потратить столько денег, она загадочно улыбнулась.

Вечерние сообщения скудные. Красная армия потеряла весь свой разгон. Но после варшавской бойни снова его наберет. В Варшаве по-прежнему идут впечатляющие и трагичные бои. Бомбят итальянскую и французскую Ривьеру. Наверное, будут высаживаться на юге. Американцы заявили, что в течение двух дней не будут публиковать никаких новостей о передвижениях войск, чтобы не помогать немцам.

##### 13.8.1944

Погода, солнце, жара с порывами слабого ветра. Жаркая тишина, и только издалека слышны глухие взрывы вперемежку с далеким жужжанием самолетов. Время от времени низко над крышами пролетают немцы. По слухам, они начали арестовывать парижскую полицию и сегодня утром изымали велосипеды на площади Бастилии. После обеда нас пригласили на чай Шимон К. и его жена, и мы едем к ним. Заберут так заберут — у нас получше стоят в подвале. Около четырех мы выехали. Город представляет собой странное зрелище. Он пустой. Несколько человек тащатся по улицам, проезжают несколько велосипедов. Везде и во всех направлениях спешат немецкие грузовики. Иногда мимо проезжает великолепный «Тигр», продавливая мягкий асфальт стальными гусеницами. Красивые танки.

В пустом, раскаленном от жары городе непрерывный рев моторов. Настроение немного странное. У К. нас с Басей охватил чудовищный приступ рвоты. Наверное, мы чем-то отравились, и рвота повторяется на обратном пути домой. Возле Сены Бася настолько ослабла, что я на руках переношу ее на другую сторону улицы и кладу на скамейку. Жаркая августовская ночь, как на юге. Дома мы оба ложимся, совершенно измученные. В комнате нечем дышать. Котельная.

Варшава борется. Передают выдержки из обращения Арцишевского к стране. Очень им оно поможет. Почему столько молодых людей обрекают себя на героизм, о котором никто не хочет знать? Россия, как всегда, не хочет ни Польшу в том виде, в каком она есть, ни Польшу, какой она хотела бы стать. Немцы и русские уничтожают одно и ТО ЖЕ, они единодушны в уничтожении одного и ТОГО ЖЕ. Немцы на прощание, русские на приветствие. С самого начала я использую как можно чаще слова «Россия» и «русские», потому что здесь речь идет не о коммунизме или смене режима. Это пристройки, суть — Россия, извечная Россия, которая настолько не знает и не понимает, что такое «свобода», что в ней не нуждается. Только Россия была способна создать из марксизма, из частично верной в свое время теории Маркса и его помощников такую карикатуру, такой «квадрат глупости», перед которым человек совершенно бессилен. И возможно, именно это бессилие разрушает сегодня самые светлые умы и погружает их во тьму. С учетом наступающей ночи Средневековье кажется мне эпохой Возрождения. Стоят рядом, на другой стороне Вислы, и смотрят, как тысячи молодых людей в самом благородном порыве с помощью камней сражаются против самой современной армии. Этот цинизм превышает способность реакции, превращаясь в нечто абстрактное в своем совершенстве. Ко многим вещам, которых мы не можем им простить, они добавляют то, чего нельзя будет им простить никогда. Я ненавидел их всегда, еще маленьким ребенком, сегодня я ненавижу их так же «чисто», насколько «чист» их цинизм. Нельзя ненавидеть, но бывают случаи, когда ненависть настолько оправданна, что отказаться от нее значило бы отказаться от самого себя.

##### 14.8.1944

Утром в городе. На улицах народу больше, чем вчера. Солнце и темно-синее небо. В саду и на скамейках на бульварах сидят Бувары и Пекюше и загадочно перешептываются. Где же американцы? По улицам ездят раздетые немцы и раздетые парижанки. Выставка мужских торсов и женских бедер, тщательно окрашенных в цвет загара. Улица напоминает финал в «Фоли-Бержер»{100}. На маленьких улочках тихо, и только издалека доносится вой моторов и лязг мчащихся танков.

Именно на солнце, в резких порывах холодного ветра, возвещающего хорошую погоду, все это кажется совершенно абсурдным. Как можно умирать на таком солнце? Я думаю о тех парнях и девушках в Варшаве, о тех прекрасных юношах, которые хотят или просто должны умирать на солнце. Почему судьба всегда обрекает поляков на такой героизм? Во всех радиосообщениях о Варшаве чувствуется неловкость. Слишком много героизма. Мы опять один на один с тем, что только мы можем понять и осознать. Кто попало или что попало требует от нас пожертвовать жизнью и получает эту жертву; требует проложить трубопровод для крови, и мы поставляем ее потоками куда попало и для кого попало, мы все согласны говорить «смерть» и кричать «жизнь».

С утра я ничего не ел, опять рвота. Чистая желчь. Мне только жаль, что у меня ее недостаточно, чтобы обрыгать весь Лувр, весь мир. Возможно, все дело в моих мыслях. Я сижу на ступеньках Лувра и стараюсь думать так, чтобы не думать. Я разрываюсь между пафосом и цинизмом всего моего поколения, желая будущему поколению больше цинизма и меньше пафоса. В этом мире циников циники нас опережают. Наш путь окончен. Так что запомните, дети: взращивайте циничную ненависть, тихую, скрытную, холодную, без пафоса. В мире Вольпоне{101} будьте Супервольпоне. Когда реальность выходит за все пределы и становится абсурдом, выбор стоит между цинизмом и пафосом. Ход мысли — что это? Эта линия разрушается под воздействием однократного сокращения сердца. Вы можете знать себя, как таблицу умножения, и вдруг все забыть. Меня снова тошнит, опять будет знобить, и я буду блевать за колонной, но со смехом и с надеждой, что, может, мне удастся вырыгать самого себя. Или то, что заставляет меня громко рыдать на солнце, когда я пишу глупые, ненужные предложения. Большая импровизация, исповедь ребенка сучьего века. Дети, не верьте ни во ЧТО, абсолютно ни во ЧТО. Это очень трудно, но это здоровее. Приберегите свою страстность, если она вам необходима, для женщины и для Бога.

Подошла дама с маленькой собачкой и села рядом со мной. Разводите собачек вместо идеологии, это здоровее. Из Тюильри прилетело облако воробьев. Рев моторов.

Вечером. Генерал Бур-Коморовский шлет из Варшавы отчаянные призывы о помощи. Нельзя думать. Польши слишком много в этой войне. Нас не слышат. Обращение Сикорской к женщинам всего мира — глас вопиющего в пустыне. Миколайчик встретился с Иденом, а «Таймс» утверждает, что есть все шансы договориться, потому что «польский Комитет в Москве ОКАЗАЛСЯ НЕ ПОЛНОСТЬЮ НЕПРЕКЛОННЫМ». По чьему приказу и зачем Варшава бросилась в бой? Величайший героизм, когда он бесполезен, возбуждает горькую жалость и больше ничего. О нем говорят как о подвиге безумца, который бросается под поезд, чтобы его остановить. Что касается России, то объяснение уже найдено. Много говорят об адаптации осей российских вагонов к более узким европейским рельсам. Потом будут расширять пути, чтобы азиатское хамство могло въехать в Европу широко и со всеми удобствами.

Приказ Эйзенхауэра для всех атакующих сторон полон таинственной серьезности. Смердит трупом. Американцы молчат, и неясно, где они находятся. Одного не понимаю: 9 августа, глядя на карту, я понимал, чего хотят американцы, но я не в силах понять, почему немцы все еще торчат в Нормандии от Донфрона до Кана, включая Мортен, Вир, Тюри-Аркур. Почему они контратакуют, вместо того чтобы отойти к Сене, когда еще было время. Может, им еще удастся вырваться, потому что они в этом мастера, но перья полетят. Маневр американцев — классический, прекрасный.

##### 15.8.1944

Забастовка полиции, метро закрыто. Я иду к Лёле. Муж хозяйки гостиницы, в которой живет Лёля, полицейский, и похоже, что полиция действительно исчезла с улиц Парижа. Он тоже не пошел на службу и ночью собирается спать в другом месте. Одалживают мне сегодняшний «Petit Parisien» с обращением коменданта Парижа фон Хольтица к населению города. Он предупреждает о недопущении демонстраций: «…без колебаний приму самые жестокие меры по пресечению…» И так вежливо. Слушаю коммюнике: войска союзников высадились на юге, между Ниццей и Марселем. Теперь это действительно грандиозное вторжение. Не понимаю немцев. Они делают глупость за глупостью. Кажется, защитить линию Сены стало невозможно. Очень может быть, что Париж благодаря этому останется целым. Немцы только сейчас начали отступать, и, похоже, американцы не дают им отступать в сторону Парижа, оттесняя их на запад. Де Голль призвал французов начать всеобщую забастовку и возобновить работу только после прихода союзников. На Порт-д’Орлеан люди целыми группами сидят до одиннадцати вечера (комендантский час) в ожидании американцев. Douce France. В Варшаве без изменений. Умирают на солнце.

##### 16.8.1944

Забастовка так забастовка — сижу дома. Только около одиннадцати часов звоню на работу. Оказывается, К. пришел пешком. Из Пасси в Шатийон. В таком случае и мне негоже сидеть дома, поэтому сажусь на велосипед и еду. В городе движение, перед булочными снова очереди. После работы отвез Шимонам К. сахар, который мне удалось получить для них в нашем кооперативе. В городе ад. Пасмурная знойная жара. На Алезии движением управляют немцы. А по улицам течет поток грузовых автомобилей, велосипедов и пешеходов. Езда на велосипеде становится цирковым трюком. На бульваре Распай перед всеми немецкими гостиницами стоят грузовики. Они в спешке, лихорадочно упаковывают вещи, в том числе гостиничное белье, матрацы и мебель. Я стоял рядом с грузовиком, набитым ночными столиками (??), и смотрел. Не мог насмотреться. Они бегали в рубашках, потные, запыхавшиеся, и грузили ночные столики. На кой черт они им сдались? Я все время тихонько шептал себе: «Они бегут». У меня комок стоял в горле. В городе ни одного французского полицейского и сумасшедшее движение. Толпы людей, проходящих пешком огромные расстояния. Около Оперы столпотворение. Движение, которого я не помню даже до войны. Желая пересечь Итальянский бульвар, слезаю с велосипеда и перебегаю его пешком. Отдыхаю у К. От напряженой восьмикилометровой езды по городу я чудовищно устал. С улицы Лафайетт доносится неумолкаемый гул моторов. Грузовик за грузовиком, набитые чемоданами, коробками, узлами. Уезжают. К. говорит, что они надеются вернуться. Везде, где немцы снимали помещения и заплатили до 1 января 1945 года, они, уезжая, просят продлить аренду после 1 января. Еще не разбиты. Но несмотря ни на что, у меня нет ощущения, что это КОНЕЦ. Мы говорим с К. Позиция Москвы по Польше предельно ясна. Варшава — лучшая генеральная репетиция, эта сражающаяся Варшава, получающая помощь из Англии. Она ведь ближе…

В Париже завтра вступает в силу так называемый план «D». Действительно, D… Полное прекращение подачи газа, электричество с 22.30 до 24.00, полная остановка метро, а также запись на получение вареной или сырой пищи. Немцы взрывают вокруг Парижа военные объекты.

##### 17.8.1944

Утром отвожу сахар Тадзику П. Потом еду в Министерство труда продлить Лёлино разрешение на работу. Тадзик дал мне талоны на два литра спирта для горелки, а кроме того, у нас есть немного древесного угля. Надо только печку найти. Все печки, которых еще позавчера было полно по всему городу, исчезли. Не знаю, что делать. И вдруг на улице Вожирар я вижу впереди себя велосипедиста с большим мешком на переднем багажнике, в котором позвякивают жестянки. Я подъезжаю к нему и начинаю разговор. Спрашиваю, не везет ли он в мешке печку на древесный уголь. Он говорит, что да. Я начинаю смеяться, а он не понимает. А я смеюсь, потому что при такой жизни в человеке вырабатывается дополнительная интуиция. Чтобы в уличной толчее, в бешеном движении услышать звяканье металлических предметов, связать это с печкой, которую он ищет, броситься в погоню и не ошибиться, действительно нужно обладать животным инстинктом. С первого момента я был уверен, что у него в мешке должна быть печка. Он отвозит ее в магазин в Исси-ле-Мулино. Я еду вместе с ним. На Порт-де-Версаль мимо нас проезжает несколько автомобилей с красным крестом и ранеными офицерами. Забрызганные кровью лица, закрытые глаза, серо-зеленые манекены, брошенные в угол заднего сиденья.

В Исси-ле-Мулино вместе с велосипедистом захожу в магазин С ЗАДНЕГО ХОДА и, несмотря на то что на печки уже записалось 50 человек, выторговываю одну для себя. И тут же рядом, в небольшом книжном магазинчике, покупаю «Мемуары генерала Гурго»{102}. Один из самых интересных документов с острова Святой Елены о последних годах Наполеона. И по-видимому, один из самых правдивых.

После обеда прокатились слухи, что Шартр, Дрё и Орлеан заняты американцами, что американцы в 50 км от Парижа и Париж будет объявлен открытым городом. Немцы должны покинуть Париж в течение тридцати шести часов. После работы я еду к д-ру К. на Пасси. Немцы сломя голову бегут отовсюду. На проспекте Моцарта загружают все гаражное оборудование. Проносятся мотоциклы. Шум и столпотворение. Проезжаю весь Париж. На площади Трокадеро стоят группы людей и смотрят на далекие пожары. Немецкие автомобили мчатся во все стороны. Под деревьями на аллее Альберта I стоят танки и автомобили. Солдаты грязные, небритые, оборванные. Какой-то офицер бегает в рубашке и фуражке, орет и матерится. Никто не обращает на него внимания. Люди расположились в пыли аллеи и спят. Некоторые сидят, прислонившись к деревьям, и тупо смотрят перед собой. Иногда мне трудно поверить своим глазам. На берегу Сены стоят легкие танки. Из них вылезли солдаты, испачканные с ног до головы, и сидят или спят, прислонившись к машинам. Толпы людей молча смотрят на них. А внизу, у воды, Лазурный Берег. Парижская толпа купается в Сене в центре города, пользуясь отсутствием полиции. Слышен визг девушек, крики, смех. И, как обычно, лес удочек и толпы рыбаков. Вид необычный, просто идиллия. Среди военных машин появляются частные автомобили. Люди с ненавистью смотрят на них и говорят: «Les collaborateurs s’en vont»[881].

Группы людей стоят на перекрестках и ждут гражданские грузовики, которые подбросили бы их ближе к дому. На всех улицах «автостоп». Около Бастилии на углах улиц стоят велосипедисты и кричат, чтобы не ехали через площадь, потому что «les Boches» отбирают велосипеды. Волна велосипедов разбивается на потоки и растекается по сторонам.

Хозяйка гостиницы делится со мной своими проблемами. Она заказала в «Галери Лафайетт» знамена и флаги, но метро не работает, и она не может туда добраться. Скульптура перед гостиницей, уже окрашенная в бронзовый цвет, ждет, чтобы ее облачили в цвета союзников. Я умолял хозяев, чтобы они не покупали советские цвета, и они согласились. Обнаженная Помона{103} будет носить трехцветный пояс и держать в руке три флажка. Как «girl» в финале из варьете «Фоли-Бержер». Во всей округе усиленно работают «красильщицы», перекрашивая полотнища в знамена. Люди приносят перекрашивать даже простыни. Мужчины сидят в бистро и обсуждают события. Немцы должны взорвать в Венсене склады, и все предупреждают друг друга с искрами смелости и дерзости в глазах: «Нет причин бояться…» Это похоже на хорошо поставленный фарс со счастливым концом. Им ни на секунду не приходит в голову мысль, что могло быть иначе. Господи, как же везет им с картами в этой игре. С самого начала.

##### 18.8.1944

Я не иду на работу и сижу дома. Взрывы слышны с раннего утра. Немцы взрывают всё вокруг. Потом жужжание самолетов и три серии бомбовых взрывов недалеко от нас. При каждом взрыве дверь трясется на петлях. Около полудня мы выходим на рынок. Погода снова замечательная. На рынке солнечное настроение. Бася ищет материал на подкладку. 150 франков за метр и без текстильных карточек. Вся торговля идет без карточек. Обед готовим на древесном угле. Комендантский час начинается сегодня в девять вечера. Живущий в нашей гостинице молодой человек, член Сопротивления (Résistance), приносит Басе трехцветные повязки с просьбой нарисовать на них лотарингский крест (эмблема голлизма) с надписью «12e Arr.»[882]. Это повязки для комиссаров Республики нашего округа. Около семи идем на прогулку. Все бистро забиты до отказа. Толпа пьет пиво и смотрит, как уезжают немцы. А немцы едут без перерыва. Закончился сон о Европе.

Вечерние коммюнике полны новостей. Битва в Нормандии немцами проиграна, они отступают в район нижней Сены без видимого желания обороняться. Американцы на подступах к Парижу. RAF{104} и южноафриканцы пытаются снабжать Варшаву оружием и боеприпасами. Из Англии… потому что русским слишком далеко… Они уже потеряли двадцать бомбардировщиков в небе над Варшавой. Нет сил думать об этом.

##### 19.8.1944

С самого утра движение. Звуки разрозненных разговоров в подъезде, и наконец к нам влетает Лёля. Всё кончено, развеваются знамена, толпа на улице. Лёля обнимает нас, мы взволнованны. Во дворе хозяин завязывает на нашей скульптуре трехцветную ленту. Громкие споры о том, как завязать. Кто-то говорит: «Elle aura un beau soutien-gorge»[883]. В нашей гостинице кипит жизнь, телефон не перестает звонить, у нас находится главный штаб «Résistance». Я одеваюсь и спускаюсь вниз. Оказывается, еще не конец. Это всего лишь автоматические рефлексы французов. Немцы пока не покинули Париж полностью.

Во второй половине дня звуки уличной перестрелки. Из немецких машин, проезжающих по улицам, время от времени стреляют, на всякий случай. Никто не выходит на улицу. Похоже, горит здание префектуры полиции, а на бульваре Сен-Мишель идут «бои». Париж пытается подражать Варшаве. У нас в мэрии «Résistance» уже свергло мэра и состоялись предварительные выборы. Молодого человека из нашей гостиницы выбрали conseiller municipal[884], и поэтому мы пьем в холле гостиницы за его здоровье. Все это так воодушевляет, как водевиль Лабиша{105}. Мне все время хочется смеяться. Приходят другие юноши, у каждого четвертого есть дамский пистолетик, не больше пудреницы. Но это неважно, мы делаем р-р-р-революцию, свергаем мэра, арестовываем коллаборационистов. Понятно, мелких, здешних. Поводом для арестов, как правило, является то, что «она продавала это и это по такой и такой цене». Мы в основном арестовываем лавочниц и лавочников. Наша хозяйка велит показать ей список кандидатов на арест и при каждой фамилии вскрикивает: «О, я ее знаю, очень правильно, она заработала миллионы на черном рынке… Oh là là, — этот нам постоянно угрожал… да, да… эту держите крепко, c’est juste[885]…» Революция, черт побери.

Жильцы двух домов стоят в подъезде и болтают. Когда раздаются выстрелы, консьержка задвигает шпингалет, и все начинают еще больше галдеть. Выстрелы утихают, вход в подъезд осторожно открывается, и самые храбрые садятся на скамейку на бульваре. Улица пуста, и толпа переговаривается из подъезда в подъезд. Под вечер низко пролетает целая эскадрилья «наших» истребителей, стройных мустангов. Радость, все в окнах. Я думаю о Варшаве… Из вечерних коммюнике следует, что американцы дошли до Сены между Мантом и Верноном и пытаются обогнуть Париж с востока. Довольно умно, ведь в таком случае Париж падет автоматически. Обход Парижа выглядит как намерение еще раз обойти фон Клюге с тыла. В городе опереточная стрельба.

##### 20.8.1944

Ночью сильная гроза. Все утро в городе стрельба. После обеда все затихает, и на стенах появляются афиши. Благодаря обещанию немцев не атаковать государственные здания, занятые временными властями, и их обещанию освободить Париж, между «Résistance» и немцами было заключено перемирие. Замечательно. Постреляли, надрали немцам задницу, и через день — перемирие. И немцы, и французы перестают стрелять, люди выходят гулять, аминь. Спокойно ждут любезного вмешательства американцев. Как в сказке для послушных детей. А когда-то, когда-то все это вместе будет называться «героическим освобождением Парижа от ига оккупантов французскими патриотами и народом» и т. д. Похоже, что все представление началось преждевременно, что плохо рассчитали время, думая, что американцы приедут уже сегодня. Поэтому так быстро заключили перемирие. Немногим оставшимся немцам это, конечно, на руку, потому что они предпочитают сдаться регулярной армии и американцам, чем этому «героическому» сброду.

Вечером мы вместе с Лёлей пошли прогуляться вдоль Сены. По улицам c шумом и гамом ездят на автомобилях «Résistance» молокососы, вооруженные игрушечными пистолетами. Молодые врачи на мотоциклах, в шортах, с повязками Красного Креста, а сзади у них сидят элегантные медсестры, как сексуальный багаж. Перед использованием слегка встряхнуть… Этим медсестрам очень идут белые шлемы с красным крестом. Для фотографии. А на мосту Берси немцы спокойно передислоцируют оставшиеся поезда, локомотивы и вагоны. Стоят на мосту с автоматами, направленными в сторону улицы, мрачные и грозные, но в итоге никто никому не мешает. Я прохожу мимо с гораздо большим спокойствием, чем если бы там стояли молокососы из FFI{106}. Я думаю о Варшаве… И о Тадзио. «Пан Б., здесь все гораздо мягче. Климат мягче, коровы не бодаются, собаки не бросаются на кошек, вместо клопов изящные блохи, немцы ведут себя по-человечески, а теперь вся Франция освобождается с букетами в руках, с переговорами, с плакатами, под наркозом», — сказал бы мой Тадзио. Как тогда, на «романском» мосту в 1940 году. Все проходит безболезненно и быстро. Я держу под руки Басю и Лёлю и думаю о разнице. И совершенно невольно приходят в голову рисунки Гротгера, Мане и Ренуара. Разница в настроении такая же. Эмиграция — это побег от рисунков Гротгера. Довольно просто и без обмана.

Над Сеной тишина. На неподвижных баржах и берлинках{107} сушится белье, по берегу ходят куры, и кролики прыгают с барж и берлинок, у которых «выходной день», а рядом сидят невозмутимые рыболовы. На некоторых домах осторожно развеваются французские флаги. У подъездов сидят люди и слушают рассказы «героев».

В вечерних сводках сообщают, что американцы в Мелёне, в Фонтенбло, направляются на Монтаржи. В Варшаве ад. Там не ведут переговоров и не разговаривают.

##### 21.8.1944

Американцы под Парижем играют в прятки. Перешли Сену на западе и на востоке от города и уже, по слухам, вошли в Корбей. Мы сидим дома и ждем. Уже прошла первая радость, и теперь мы как будто освобождены. В Париже наступило междуцарствие. Крутятся еще остатки немцев, ездит «Résistance».

Вечером не удалось послушать новости, электричество выключается каждые двадцать минут. Вечером мы вышли на прогулку. Покой и тишина. «Война и покой».

##### 22.8.1944

С утра слышны артиллерийские залпы. В городе опять стрельба. Теперь уже все уверены, что в любой час войдут американцы, и снова начали стрельбу. Париж «борется». После обеда я еду к Г. На всех улицах народ сидит перед домами. Настроение революционное. Никто не работает, и только сейчас можно увидеть peuple de Paris[886]. Они все теперь ЕСТЬ. На нашем бульваре еще терпимо, но в окрестных улицах и переулках царствует толпа. Естественно, настроение воинственное и властное. На стенах постоянно расклеивают новые афиши, которые читают сосредоточенно, принимая позу, полную достоинства и уверенности в себе. После чего делают невероятно логичные и умные комментарии. Слова c’est logique, c’est très intelligent, c’est juste[887] произносятся с торжественным одобрением. Сейчас можно напечатать что угодно, написать самые идиотские глупости, все будет воспринято с ритуальной серьезностью, глубокомысленно наморщенным лбом и обрядовым почесыванием задницы. По улицам на велосипедах носятся продавцы газет. Их окружают, в мгновение ока раскупая всю стопку свободных газет. Конечно, первой появилась коммунистическая «Юманите»{108}. Требует возвращения дезертира Тореза{109}. C’est logique. Кроме того, обещания повысить заработную плату на 40 процентов и сделать 40-часовую рабочую неделю. Братство кивает с одобрением. C’est logique. Сейчас им можно обещать рай, и все поверят. Вся привлекательность коммунизма в этих обещаниях и в НЕВЫПОЛНЕНИИ ИХ. Этот умный способ повесить колбасу на веревке и подтягивать ее выше, когда масса действительно захочет ее схватить. Речь вовсе не идет о том, чтобы ее достать, речь только о том, чтобы все выше прыгать, как того желают всемогущее государство и партия. Время от времени дают эту колбаску полизать и говорят: «Видите, какая вкусная, еще немного попрыгаете и получите». И так поколение за поколением умирает с верой, передавая ее своим потомкам. Главное — вера.

Граждане читают этот вздор социальных фокусников, а потом обсуждают в бистро за бокалом вина. В газетах большие заголовки: «Paris conquiert sa liberté par les armes», «Paris se libère lui-même»[888], и в целом Франция освобождает себя сама при скромной помо-щи союзников. Через неделю вообще перестанут говорить об американцах и англичанах. Петух — трудно найти лучший символ для этого народа. Все братство, собирающееся в подворотнях и в бистро, хлопает крыльями и поет, потрясая гребнем, и ждет американский шоколад и консервы. Но когда вдалеке появляется немецкий мотоцикл, через три секунды улица пустеет, ворота закрываются и у замочных скважин происходит сражение, чтобы «посмотреть». Париж «борется».

«Се суар» пишет, что в пятнадцать часов немцы использовали танки, чтобы атаковать ратушу и префектуру полиции, но были отбиты, что Париж «ощетинился баррикадами», что на площади Республики и на бульваре Бон-Нувель идут бои «с применением легкой артиллерии». Кукареку-у-у-у-у. Я в четыре часа нахожусь на площади Вольтера, в километре от площади Республики, и вижу, как толпа внезапно разбегается по дворам. Проезжают немцы, бросают на всякий случай две гранаты, взрывающиеся с таким грохотом, что через три минуты после взрыва никто не осмеливается высунуть нос.

Ближе к вечеру мы выходим гулять. У домов, неизвестно откуда, продают салат и редиску. Мы покупаем про запас. Прячемся на некоторое время в ближайшей булочной, потому что по улице проезжает немецкий мотоцикл, стреляя во все стороны. И немцы боятся, и люди боятся, все боятся.

Судя по вечерним сообщениям, в Варшаве идут ожесточенные бои. Повстанцы захватили телефонную станцию с помощью огнеметов, отбитых у немцев. Кроме того, они начали производить собственные минометы, снаряды и бронетехнику. Один бронетранспортер уже готов, и броня выдержала. Надо всю Польшу переправить в Америку, и через пятьдесят лет Америка станет польской. И великой. И на этом фоне «Париж борется». А ты, мир, уссысь от восхищения France éternellement héroïque et insoumise[889].

Немцы перебросили войска из Италии на юг Франции. Наверное, опять интуитивный план капрала… Жаркая ночь. На улице прозвучали два (дословно: два) выстрела. Париж борется. Paris conquiert sa liberté par les armes. Кёниг назначен военным комендантом Парижа. Кукареку-у-у-у-у.

##### 23.8.1944

Ничего неизвестно. Поэтому мы на всякий случай запасаем воду; 0,05 грамма хлорамина на литр воды. Все время слышен далекий грохот артиллерии. Снова жара, но пасмурно. На улицах время от времени раздается несколько выстрелов. В половине пятого я включаю радио, и мы слышим, что «Париж освобожден». Репортаж с улицы в Нью-Йорке, крики населения и песни при новостях об освобождении Парижа. Затем речи, запредельно патетические: «После четырех дней кровопролитных боев Париж освобожден. Дата 23 августа навсегда останется датой… Париж, который склонился, но не сломался…» Что-то неладно в истории, создаваемой в кредит, потому что именно в тот момент, когда радио кричит об освобождении Парижа, над нами пролетают самолеты, и немецкая артиллерия стреляет по ним, чего уже давно не было. А когда мы выходим во двор, то узнаем, что на площади Домениль строят баррикады. Заходим к Лёле. Лёля вне себя от негодования. Она пошла в парикмахерскую и застала там 12-летнего мальчика, которого мама отправила делать химзавивку. «Здесь строят баррикады, целый день грохочут пушки, а мать посылает 12-летнего мальчика делать химзавивку. Ну что за народ…» Мы идем на баррикады. Немного брусчатки с проезжей части, несколько старых кроватей и кухонных плит, валявшихся на чердаках, скамейки, стоявшие неподалеку, несколько мешков с песком и немного срубленных веток. Для фотографий в самый раз. Если бы мышка прибежала и хвостиком махнула, все бы разлетелось в пух и прах. На стенах воззвания: «Всеобщая мобилизация», «Мужчины, женщины, дети — на строительство баррикад. Пусть народ Парижа покажет, что не забыты традиции 1830 и 1848 годов…» Проезжают автомобили и разбрасывают листовки. Фарс с искусно созданным «настроением». И все играют отлично.

Вечерние газеты кукарекают. Печатают способы изготовления противотанковых бутылок. «Немецкие танки больше не непобедимы. Эта форма сопротивления (бутылки) идеально соответствует популярному и стихийному характеру парижского восстания и напоминает времена 1830, 1848 годов и Парижской коммуны». Можно самим повеселиться и весь мир порадовать. К сожалению, весь мир воспримет это очень серьезно. Вероятно, дата 23 августа войдет в историю как дата освобождения Парижа, хотя никто в глаза не видел солдат-союзников. Очень удобно. Получается, Париж «освободился сам». Я только боюсь, что немцы могут устать от игры в восстание и в назидание устроить настоящую бойню. До сих пор подавляющее количество трупов и раненых состоит из зевак.

Вечером «апяць» о свободном Париже.

##### 24.8.1944

Еще один день ожидания. Льет дождь. Уже не стреляют, порох промок. Но Париж борется. К полудню все буквально завешено флагами. Говорят, что союзники уже на Порт-д’Орлеан.

##### 25.8.1944

В городе тишина. Я решил поехать в город. День прекрасный. Во всех окнах развеваются французские и союзнические флаги. Выглядит здорово. Серые и закопченные стены домов превратились в цветники. Все происходит так, как только можно было себе представить. Немцы ничего не взорвали, ничего не разрушили. Около Лионского вокзала приходится съезжать в сторону, потому что стреляют. Оставшиеся немцы и коллаборационисты отстреливаются с чердаков. Несколько выстрелов на площади Бастилии. Пусто. Но со стороны Аустерлицкого моста доносится постоянно нарастающий шум. Подъезжаю. Толпа. Вижу первые танки и грузовики. Солдаты машут руками, люди кричат. Вижу высокие пирамиды танков, американские каски, маленькие джипы. Рев моторов, скрежет гусениц и восторженная толпа. Я стою под деревом, смотрю, и мне кажется, что это сон. Но нет. Все время едут новые. Зеленые рубашки, брюки и гетры. Это уже другие. Те, которых ждали столько долгих лет, это на самом деле ОНИ. Спустя всего три месяца после высадки они в Париже. Выглядят великолепно. Это едет другой мир, едет свобода. Может, несовершенная, может… может… но что значит эта горсть претензий в сравнении с тьмой, которая царила до сих пор и которая спускается на восточную часть Европы сейчас, в данный момент. Надолго? Я внезапно понимаю, что сегодня ночью мне уже не грозит никакой обыск, никакой неожиданный стук в комнату, никакой… О господи. Как сквозь туман я вижу все новые грузовики с солдатами в зеленых рубашках и в касках, покрытых сеткой. Чувствую, как слезы сами текут у меня из глаз, как я кричу вместе с остальными, машу руками. При виде улыбающихся лиц под тяжелыми касками, лиц, движущихся в ритме, я ловлю себя на том, что кричу по-польски с диким энтузиазмом: «Они жуют жвачку». И смеюсь над собой. Ну да, в том прежнем мире не жевали жвачку. Эта жвачка заставила меня совершенно расчувствоваться.

А потом большая, безграничная радость уступает место грусти. Около меня останавливается колонна санитарных машин. Автомобилями управляют молодые и красивые девушки с безупречным maquillage. Я прислоняюсь к одной из машин и смотрю, как все новые грузовики и танки едут по мосту. И начинаю плакать, почти рыдать. Девушка за рулем санитарной машины смотрит на меня и вдруг спрашивает по-английски, почему я плачу.

— Я поляк и думаю о Варшаве, — отвечаю тихо. — Они тут могут радоваться, нам пока рано.

Миг неловкого молчания. Девушка достает из кармана, угощает меня «Честерфилдом» и бормочет что-то лишнее. Я взял сигарету и убежал. Я не мог не взять. Ой нет, есть вещи, которые нельзя решить даже с помощью миллиардов сигарет, консервов и других даров. Нет, нет и нет. Я держал в руках первую сигарету с любимым вкусом и наконец закурил. Она немного пахла одеколоном, немного мылом, ну и «Честерфилдом». Я курил ее, думая, что в ней мир, который не в состоянии понять некоторых вещей. Может, потому, что ему никогда не приходилось курить ничего хуже «Честерфилда». По улицам ехали танки и автомобили, а над счастливым городом плыл один большой крик радости.

### Юзеф Чапский
Querido Bob[890]

##### («Культура», Париж, сентябрь 1961)

В Гватемале умер Анджей Бобковский.

Как о нем писать? Для меня человек в нем всегда превалировал над писателем, потому что Анджей не был «чистым» писателем, ему не нравились «чистые интеллектуалы», у него в Гватемале были магазин и созданный им клуб моделистов; бороться за существование, за независимость или просто лежать на траве, плавать — все это было для него так же важно, как писать.

«Жак уже проявляет признаки чистого интеллекта, он боится воды и физических нагрузок. Ему грозит опасность превратиться в одну из множества душевных орхидей. Жаль мальчика. Как я благодарен своему отцу за то, что он, хотя иногда и жестоко, сформировал мое тело по человеческому образу и подобию. Сегодня я плаваю так же хорошо и легко, как думаю», — с юношеской гордостью пишет Анджей.

Мне хотелось бы написать о нем в форме письма к нему, с нежностью или бранью, с той свободой и непосредственностью, с которой всегда писал он. Анджей Бобковский не только не боялся обвинений в том или ином «преступлении» (плохой поляк, не левый, плохой католик или как раз потому, что католик), он даже любил провоцировать и как будто искал ссоры. Но у этого бузотера было превосходное чувство юмора, в любой момент он готов был пригласить противника на стаканчик водки, мартини или какого-нибудь крепкого гватемальского напитка, чтобы дружески завершить стычку. Ни намека на селиновскую[891] озлобленность, при этом он писал, ни на кого не оглядываясь, без «хитрой» диалектики (он, порой опрометчиво, ее ненавидел), всегда вкладывая душу в каждое слово, причем без остатка.

Читаю его письма в «Культуру» и то, что он опубликовал в «Культуре», возвращаюсь к «Наброскам пером». Когда они появились, я не сумел их оценить, они показались мне по-юношески лихо распахивающими открытую дверь, и только сегодня я вижу, насколько эта книга, наряду с ежедневно записываемыми точными художественными наблюдениями, комментариями о происшествиях и прочитанных книгах, насыщена мыслями, которые Анджей смог «апробировать» своей бурной и благородной жизнью. В этих записях двадцатилетней давности я нахожу ту же моральную реакцию на окружающий его мир: уже тогда он резко отвергает оппортунизм, ханжество, высокомерное лицемерие, трусливое бегство от всякой ответственности, перекладывание ее на других, например на государство; отвергает он и любое тоталитарное или даже демократическое «отупение», которое в оккупационных «Набросках» вынуждает его защищать и объяснять любую индивидуальную анархическую выходку и почти поклоняться хулиганам и «циникам», которым он пытается уподобиться несколькими резкими описаниями или словами.

Он уехал из Парижа в 1948 году и остался в моей памяти таким, каким я его однажды увидел. Была, кажется, очень ранняя весна, воскресенье, солнце. Я бродил по Орлеанской набережной на острове Святого Людовика и вдруг сверху, со стороны Польской библиотеки, заметил влюбленную парочку, гулявшую прямо у волн Сены под растущими там огромными «висловскими»[892] тополями. Я до сих пор вижу эту пару сквозь голые ветви — они выглядели такими влюбленными и поглощенными разговором, что я засмотрелся на них.

И тут я их узнал: это были Анджей и его жена Бася, они о чем-то советовались. Когда я спустился к ним, чтобы поздороваться, то сразу почувствовал, что помешал, они, должно быть, обсуждали какое-то важное дело.

Уже не помню, то ли тогда, то ли через несколько дней, они рассказали мне скрываемую за семью печатями тайну: через пару недель они отправляются в далекий мир.

Именно такими они оба остались в моей памяти, в лучах раннего весеннего солнца, в образе сосредоточенных и очень счастливых людей перед большим приключением.

Я смотрю на небольшую цветную фотографию, которую они прислали меньше года назад: оба улыбаются, Анджей — в голубой расстегнутой рубашке, Бася — в голубом свитерке на фоне красных кустов, зеленых холмов, странной архитектуры с приземистыми колоннами. Спустя тринадцать лет они кажутся мне такими же жизнерадостными и близкими друг другу. А ведь смерть Анджея близка: «…жизнеутверждение… осознается только тогда, когда человек стоит на краю могилы и знает об этом», — напишет Анджей в 1959 году.

Большим приключением стал для Анджея переезд в Гватемалу в 1948 году, этот последователь Конрада всегда мечтал о далеких странах. Первую попытку побега он совершил в четвертом классе гимназии, а в «Набросках пером», то есть во время оккупации, к нему все чаще возвращается мечта покинуть Европу, эту колыбель «культуры и концентрационных лагерей».

После тех лет в Париже, где он перебивается кое-как, работает на фабрике, затем в эмиграционных организациях, НИДе[893], в парижском отделении 2-го корпуса в отеле «Ламбер»[894], редактирует еженедельный бюллетень с информацией о Польше, Анджей с женой отправляется в страну, где у него нет знакомых, нет конкретной профессии, без языка, практически без средств; он хочет начать новую жизнь за пределами Европы. «Я хочу иметь право подохнуть от голода, если не справлюсь». Этот рефрен постоянно звучит в его письмах и статьях.

В Гватемале Бобковский «начинает с нуля, отказывая себе во всем»; кухонным ножом (инструменты были ему не по карману), по 14–16 часов в день вырезает деревянные игрушки, интенсивно изучает испанский язык, читая Мадариагу[895]. У него ощущение, что он попал не в маленький город, а на необъятный, кипящий жизнью континент. Вначале его все очаровывает, он ругает Европу, трепещущую перед Советами, ругает европейских левых, все еще увлеченных коммунизмом, Сталиным, и себя, утверждая, что только сейчас он заметил, как стал походить на «перемещенное лицо». С присущим ему красноречием он костит и нас, эмигрантов: под возвышенными заявлениями о том, что мы не можем жить без европейской культуры, в нас укоренился общий страх перед свободой, страх самостоятельности, ожидание, что нас облагодетельствуют МОБ[896], Маршалл[897], Aide aux emigré[898], квакеры[899], «Джойн»[900] или архиепископ Парижа.

Он жалуется, что у него нет профессии, но утешает себя тем, что может отличить напильник от пилки для ногтей, чем уже превосходит писателей реалистического и марксистского толка в Польше.

После нескольких месяцев напряженного труда он обзаводится кое-какими инструментами и фрезерным станком по дереву и с раздражением смотрит на поведение «культурных» эмигрантов, торчащих в помещениях МОБ, бранящих «хамскую» Америку и МОБ, которые их содержат, всегда давая слишком мало.

Он врастает в жизнь Гватемалы: как пишет сам, влюбляется в нее. И поначалу, кажется, видит только ее достоинства, но с годами суждения его приобретают все более выверенный и индивидуализированный характер, и он не жалеет критики. Достается наивным левым и левым пронырам за слепой культ Советов, а также самым богатым слоям за их хищный тупой антиамериканизм, играющий на руку Советам из-за того, что в поисках гигантских и быстрых барышей они не выдерживают конкуренции с плантациями и фермами американцев, которые при больших доходах умеют создать человеческие условия для своих рабочих-индейцев, по-настоящему заботясь о них. Он нападает на модный и, по его мнению, совершенно «абстрактный» антиамериканизм Европы и самой Америки. Мечтает о гватемальском Гомбровиче[901], который разнес бы в пух и прах эту неимоверно наивную серьезность, ослепляющую народ и не позволяющую ему смотреть на себя без пафоса и следующей из этого пафоса утраты пропорций. Все чаще он сравнивает эти страны с Польшей, когда речь идет о многочисленных патриотических клише.

После шести лет работы Бобковский становится материально независим, у него появляется магазин игрушечных самолетов, он все время создает новые модели, открывает первый в городе магазин под названием «Guatemala Hobby Shop», организует ребят-энтузиастов в команду моделистов, обучает их авиамоделированию. Те юноши, которых он вовлек в свою деятельность, выросли, женились, любят его. Для них Анджей — Querido Bob, grand hombre[902]. Эта команда, наподобие «монашеского братства», как пишет Анджей, принимает участие в мировых соревнованиях по авиамоделированию в Англии и США. Анджей без устали работает до последнего вздоха, любит свою мастерскую, продолжает расширять магазин и (о ужас!) благословляет «безжалостные капиталистические принципы на рынке свободной конкуренции, без которых я бы застыл на месте». По его словам, этим он все больше освобождает себя от всякой зависимости, «рабства». Он не стыдится, не скрывает, а громко радуется материальным успехам, машине, на которой путешествует по Гватемале. Восхищение красотой страны, похоже, продолжает расти, и ему кажется, что он не смог бы жить в другом месте. Он строит планы. Однако здоровье начинает подводить; он переносит несколько операций. В письмах, полных юмора и «спортивного задора», он пишет о тени смерти, от которой ему уже не избавиться, и каждые несколько месяцев после новой операции он считает подаренными: «а потом посмотрим».

Страсть к конкретному, целенаправленному, как он пишет, «эгоистичному» труду, повседневная борьба за финансовую независимость, обретение почвы под ногами не только не ослабляют его как писателя, но закаляют и питают его. Еще в Париже он пишет: «Настоящий писатель — не тот, кто хорошо пишет, а тот, кто больше всего замечает».

Анджей замечает все больше. Писатель, покинувший Европу, потому что ненавидел «прогнившие идеологии», потому что просто хотел жить, в любой работе, за которую он берется без принуждения извне, в этом чувстве, видении, реакции на окружающий его мир пытается по-новому подойти к решению проблемам, что беспокоили его в Париже. Каждый рассказ, каждое письмо — все связано с фундаментальными вопросами жизни. Его идеология, если использовать ненавидимое Анджеем слово, вырастает из его собственного опыта, а сила опыта с каждым годом, с каждым месяцем становится все ощутимее, весомее и, несмотря на успехи, «спортивный задор», все мучительнее, как будто она на пределе. Мысли о работе, о страхе и мужестве, о смерти, о воле и любви к жизни, о ее смысле, о Боге, молитве составляют подтекст его рассказов. Мысли, редко выражаемые напрямик, как бы «проскакивают» в виде парадокса, шутки, резкой «приземленной» метафоры, иногда тонко вплетаются в ткань повествования.

В последние годы «Культура» опубликовала несколько его новелл: «Некия», «Коко де Оро», «Седьмая», «Встреча», «Точка равновесия», пьесу «Черный песок», такие эссе, как «Трясти штанами», «Записки моделиста», «Великий аквизитор», «Космополяк» и многое другое.

В своей лекции Виттлин[903] назвал Анджея Бобковского разочарованным любовником Франции, поскольку неизвестно, чего больше в его французском дневнике в годы оккупации и коллаборационизма — восхищения и чувства общности или критики и жестокой пародии. По его мнению, культура, которая отказывается защищаться, которая сдается без боя, перестает быть творческой силой и становится силой распада и разложения. Я бы дополнил слова Виттлина: Бобковский был разочарованным любовником Европы, она казалась ему бессильной, отравленной страхом перед Россией. Напомним, что он покинул Европу в период, пожалуй, предельной паники и максимальных иллюзий в отношении Советов.

Антикоммунистические настроения Бобковского со временем не менялись и отличались эмоциональным напряжением; в Париже он постоянно сравнивает коммунизм с ненавистным гитлеризмом, развенчивает иллюзии и оптимизм по поводу благоприятной эволюции коммунизма после войны. Для Бобковского любой социализм подозрителен, это западня для свободного человека и, по его мнению, движение, которое в случае победы может воспитать только послушных чиновников, людей, не способных рисковать, готовых только говорить о свободе. С каким удовлетворением он цитирует письмо Джозефа Конрада 1885 года, одно из первых на английском языке: «Socialism must inevitably end in Caesarism»[904]. Поэтому и на «оттепель», и на последующий ревизионизм[905] в Польше он смотрит с огромным скепсисом и иронией.

Анджей поглощает книги и корреспонденцию из Польши, а приходит ее много; ему все кажется фальшивым, все пропитано трусливым оппортунизмом, смешанным с неискренней сентиментальностью и польскими котурнами[906]. Кого только не ругает Бобковский: и Жулкевского, и Путрамента, и Брандыса, и Рудницкого, впрочем, Хласко[907] тоже досталось. В своих статьях и письмах он задает настоящую трепку этой «элитке»: «Конечно, по их представлениям, хохотать в лицо комедии и элите, этим интеллектуальным баловням, — значит издеваться над Народом, да и над Польшей в целом. Имеем ли мы право говорить или высмеивать „героический оппортунизм“ (каких только выражений еще не придумали, чтобы описать негероическое бл…во), имеем ли мы право замечать это без цветных огоньков сантиментов, тоски, без просеивания через наши глупые комплексы вины, потому что, не будучи с ними, не пройдя того, что они, мы не имеем права судить?.. Все ходят на цырлах вокруг да около, понимающе и снисходительно улыбаются, читая о достижениях Казиков, Антониев, Ярославов, Юлианов[908] и всех святых в марксистских альманахах. „Нельзя судить“. А им можно? Можно, ведь только у них есть монополия на все польское».

В письмах он еще красноречивее обвиняет писателей в Польше: «Я уже прочитал на одном дыхании… Брандыса и Рудницкого — „умора!“ Господи! Это же новые евангелисты, все в духе евангелия, с акцентом сатанизма, дьявола (капитализм) и временами так же трогательно, как у местных испанских конкистадоров, которые при виде выкрашенных в белый цвет индейских хижин клялись, что у них дома из серебра…»

Затем Бобковский притормаживает: «Мне нужно еще поразмышлять, нужно быть справедливым… но такие книги тем не менее представляют собой увлекательное клиническое исследование… как легко они оправдывают все „периодом искажений“»[909].

В одном из последних писем Ежи Гедройцу он говорит о ревизионизме. Для Бобковского ревизионизм — не что иное, как «желание получить неопределенные свободы, не лишаясь при этом всех благ, четко определенных, рабства. Люди не хотят быть свободными, они не хотят подвергаться риску свободы».

Бобковский, безусловно, несправедлив, когда судит всех огулом, торопится, рассекает узлы, не пытаясь их развязать, так почему же я чувствую необходимость цитировать эти его нападки и атаки, когда пишу о нем? Потому что в них он, по моему мнению, великолепен, точен, он, как никто другой, умеет протыкать надутые пузыри, заставляя каждого из нас задуматься о себе.

Кто напишет о писателе Бобковском, кто проанализирует, переосмыслит его оценки? Достаточно предвзято вырвать из контекста несколько цитат, полемических заявлений, и можно сделать из него врага любого тоталитаризма — почти фашиста, как Милоша в эмиграции пытались сделать большевистским агентом!

Кто проследит за развитием его мыслей от благородного мужского анархизма поляка, которому опротивели польская сентиментальность и польская готовность умереть на кресте, одержимость всем польским и только польским вплоть до его последних и зрелых мыслей, кто переосмыслит его борьбу с «прогнившими идеологиями», борьбу за «человека из плоти и крови», цельного и свободного, чья свобода не была бы пеленой гнева или пустым звуком?

Кто напишет о его прозе, которая с годами становится все более емкой? Еще в «Набросках пером» она кажется местами разминкой способного писателя-реалиста, приверженца Гонкуров, Флобера и прежде всего Бальзака, но со временем она оказывается реальным выражением не только мыслей автора, но и ритма, дыхания писателя, который страстно — как Хемингуэй — любил жизнь, приключения и мужество, но в мыслях и глубинах сознания постигал, возможно, нечто бóльшее.

В его наблюдениях, более того, в слиянии с окружающим миром мы видим не только природу, тропическое, оранжевое, затем медное солнце, быстро заходящее за верхушки деревьев, или тусклое солнце, белое, как таблетка аспирина, с трудом пробивающееся сквозь густой туман, или бархатный полет летучей мыши под черной кроной листьев, или светлячков, похожих на трассирующие пули, вылетающие из прибрежных зарослей, но мы эту природу слышим. Сколько же здесь попыток передать нам слуховые впечатления, которые в сотни раз усиливают яркость образов: как жужжат летающие жуки, особенно с наступлением вечера и тишины, как топчутся по клетке и трутся кролики, как глухо и бесшумно пеликан пикирует в воду в погоне за рыбой, как зудят миллиарды комаров, покрывающих весь корпус огромного гидроплана звуковым саваном, и как однообразно, заунывно, раздражающе, как плач вздорной женщины, кричат gruyas (журавли).

Когда пишется так, как можно писать
больше, чем голосом, всеми словами,
то не нужно тогда и глубину искать,
ведь глубина есть везде, как небо над головами, —

пишет Вацлав Иванюк в своем прекрасном стихотворении «Глубина».

Достаточно вчитаться, по-настоящему вчитаться в тексты Анджея Бобковского, чтобы почувствовать, что глубина есть везде. В своих рассказах, полных любви, в описаниях природы, в неожиданных, прерывающих повествование размышлениях, признаниях писатель отражает не только мир и человека, но и саму суть трудного пути, по которому он шел всю жизнь. Он то и дело достигает глубины.

«Я не хочу себе льстить, — пишет он в одном из писем, — но боюсь, там, в Польше, я нахожусь на особом счету. И отношусь к тем немногим, кого totschweigen[910]».

«Гробовое молчание» о нем в Польше понятно и на самом деле льстит Бобковскому, ведь именно он — эдакий сын Конрада — мог бы оказаться незаменимым спутником для многих молодых поляков, мечтающих о приключениях, о жизни без цензуры, без искусства, сокрушаемого по приказу, без «прогнившей идеологии», о гармоничной и ответственной жизни по собственному выбору.

Анджей Бобковский был похоронен в семейной могиле доктора Кеведо, четырем сыновьям которого он двенадцать лет преподавал авиамоделирование. Все они были рядом с ним до самого конца.

На этой могиле в стране, где он провел последние годы жизни, где нашел столько друзей и «выполнил истинный долг поляка на чужбине, потому что многих научил уважать польское имя», до сих пор нет надгробия.

В знак памяти и благодарности от всех нас, кто его любил, «Культура» объявляет сбор средств на это надгробие среди его польских читателей[911].

### Примечания

### 1940

{1} Максим Вейган (1867–1965) — с 19 мая 1940 года начальник штаба национальной обороны, Верховный главнокомандующий Французскими вооруженными силами. В июне 1940 года участвовал в подготовке и подписании условий капитуляции Франции.

{2} Морис Гюстав Гамелен (1872–1958) — с 3 сентября 1939 года главнокомандующий союзными войсками во Франции. 19 мая 1940 года заменен М. Вейганом. В сентябре 1940 года арестован правительством А. Петена и в 1942 году осужден в Риоме как один из виновников поражения Франции.

{3} Анри Филипп Петен (1856–1951) — французский государственный деятель, с июня 1940 по август 1944 года глава правительства (до апреля 1942 года глава правительства коллаборационистского режима Виши).

{4} Поль Рейно (1878–1966) — французский политик, премьер-министр в мае и июне 1940 года, отказывался поддерживать перемирие с Германией, ушел в отставку 16 июня 1940 года.

{5} Андре Жорж Корап (1878–1966) — французский военный деятель. 19 мая 1940 года отстранен от командования армией и назначен командующим войсками 7-го военного округа, 1 июля 1940 года отправлен в отставку.

{6} Имеется в виду Варшавская битва (13–15 августа 1920) — одно из самых значимых сражений Советско-польской войны (1919–1921), в результате которого Польша остановила наступление Красной армии и сохранила независимость.

{7} Барбара Бобковская, в девичестве Биртус (1913–1982) — художница, жена А. Бобковского.

{8} Люксембургский сад — парк в Латинском квартале Парижа.

{9} Парк на территории Булонского леса в Париже.

{10} Адольф Дымша (Додек; 1900–1975) — польский актер театра и кино.

{11} Цитата из пьесы Антония Слонимского «Бездомный врач» (1930).

{12} Влодзимеж Терликовский (1873–1951) — польский художник-самоучка. С 1911 года жил в Париже.

{13} Поза в сексе.

{14} Варшавские кафе, известные до войны как ночные клубы.

{15} Ян Биртус, брат Баси.

{16} Старинный способ проверки подлинности серебряной монеты.

{17} «Огнем и мечом» (1884) — исторический роман Генрика Сенкевича (1846–1916).

{18} Глава майоратного имения.

{19} Жан Пруво (1885–1978) — французский медиабарон. С 6 июня 1940 года министр информации в правительстве Рейно, с 19 июня — верховный комиссар по делам пропаганды в правительстве Петена, 10 июля 1940 года подал в отставку.

{20} Операция «Катапульта». Основным эпизодом операции было потопление силами британского ВМФ французской эскадры в порту Мерс-эль-Кебир 3 июля 1940 года.

{21} Марсель Паньоль (1895–1974) — французский драматург и кинорежиссер.

{22} Энн Бридж (1889–1974) — английская писательница.

{23} Горце — горный район Западных Бескидов на юге Польши.

{24} Хальный — от польск. halny — верхний; южный фен, дующий в польских Татрах.

{25} Стась и Нель — герои романа «В дебрях Африки» (польск. W pustyni i w puszczy) Генрика Сенкевича, единственного произведения, написанного им для детей и подростков.

{26} Юлиан Тувим (1894–1953) — польский поэт и прозаик.

{27} Отсылка к повести Збигнева Униловского (1909–1938) «Общая комната» (1932), в которой натуралистически описана жизнь варшавских студентов и начинающих литераторов в 1920–1930 годы.

{28} Этой фразой начинается роман «В дебрях Африки» Г. Сенкевича.

{29} Профессор Михал Богуцкий (1860–1935) — классический филолог, преподаватель греческого и латинского языков в краковской гимназии Святой Анны, переводчик диалогов Лукиана.

{30} «Ла Рокетт» — женская тюрьма.

{31} Верцингеториг, или Верцингеторикс (около 72 до н. э. — 46 до н. э.) — вождь кельтского племени арвернов в Центральной Галлии, противостоявший Цезарю в Галльской войне.

{32} Юлиуш Словацкий (1809–1849) — польский поэт и драматург эпохи Романтизма.

{33} «Жак-фаталист и его хозяин» (1796) — роман Дени Дидро.

{34} В варшавских кафе «Sim» («Sztuka i moda» — «Искусство и мода») и «Swan» («Лебедь») собиралась богема.

{35} Союз независимой социалистической молодежи — политическая молодежная организация в Польше (1922–1948).

{36} Янина (Яночка) — жена Тадзио в Варшаве.

{37} «Потоп» — исторический роман-эпопея Генрика Сенкевича о шведском нашествии на Речь Посполитую, известном как Шведский потоп.

{38} Святопелк Карпиньский (1909–1940) — польский поэт и сатирик.

{39} Уменьшительно-ласкательная форма имени Анджей.

{40} Кэтрин Мэнсфилд (1888–1923) — новозеландская и английская писательница-новеллистка.

{41} Малый Ларусс — французский энциклопедический словарь издательства «Ларусс», увидевший свет в 1905 году.

{42} Мальмезон — резиденция Наполеона Бонапарта и Жозефины Богарне в 20 км от Парижа.

{43} Героиня романа «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл (1900–1949).

{44} Романтическое стихотворение Адама Мицкевича «Редут Ордона». Юлиан Константы Ордон командовал артиллерией одного из редутов при обороне Варшавы от царских войск в сентябре 1831 года.

{45} Речь идет о Радзыминской битве (1920) во время Советско-польской войны (1919–1921).

{46} Муцио Клементи (1752–1832) — итальянский композитор, пианист, педагог.

{47} Станислав Пшибышевский (1868–1927) — польский писатель.

{48} Учитель греческого языка в краковской гимназии, где учился Бобковский.

{49} Казимеж Пшерва-Тетмайер (1865–1940) — польский поэт, прозаик, драматург.

{50} «Мы первая бригада» — песня Польских легионов, военного формирования, созданного по инициативе Юзефа Пилсудского в 1914 году. Считалась неофициальным гимном Польши.

{51} Марш «гусаров смерти» — особых подразделений прусской армии, существовавших в 1741–1919 годах.

{52} Популярная до войны львовская «Баллада о панне Францишке».

{53} Ядвига Мария Мигова (псевдоним Камиль Норден; 1891–1942) — польская журналистка и писательница еврейского происхождения.

{54} Речь идет о краковском букинистическом магазине на ул. Шпитальной. Шая Таффет был последним евреем-букинистом в Кракове.

{55} Антоний Слонимский (1895–1976) — польский поэт, драматург, литературный критик.

{56} Повседневное облачение у монахов-католиков.

{57} Филлоксера виноградная — микроскопическая тля, способная за несколько лет полностью уничтожить растение.

{58} Константин Гюйс (1802–1892) — французский художник. Участвовал в греческой революции.

{59} «Девка Элиза» братьев Эдмона (1822–1896) и Жюля (1830–1870) де Гонкуров, французских писателей-натуралистов.

{60} Эгон Шиле (1890–1918) — художник, ярчайший представитель австрийского экспрессионизма.

{61} «Нарцисс и Златоуст» — философский роман немецкого писателя Германа Гессе (1877–1962).

{62} Каменные розы — круглые окна с витражами в архитектуре готического стиля.

{63} Район Варшавы.

{64} Джеймс Хопвуд Джинс (1877–1946) — британский физик-теоретик, астроном, математик.

{65} «Силвикрин» — фирменное название бриллиантина компании «Бичам».

{66} Лорел и Харди (Стэн Лорел и Оливер Харди) — одна из самых популярных комедийных пар в истории кино.

{67} Адам Стыка (1890–1959) — польский художник-ориенталист.

{68} Налевки — некогда одна из главных улиц еврейской Варшавы.

{69} «Мариус и Фанни» — опера по мотивам «Марсельской трилогии» Марселя Паньоля.

{70} Арнольд Бёклин (1829–1901) — швейцарский живописец, график, скульптор.

{71} Пьер Боннар (1867–1947) — французский живописец и график, вошедший в историю искусства как один из величайших колористов XX века.

{72} Жанна Пакен (1869–1936) — первая женщина-модельер, открывшая собственный Дом моды в Париже и ставшая одной из создательниц стиля модерн в высокой моде конца XIX — начала XX века.

{73} Эдвард Молино (1891–1974) — британский модельер, основатель модного дома собственного имени.

{74} «Мораль пани Дульской» (1906) — трагикомедия Габриели Запольской (1857–1921).

{75} Вестерплатте — узкий полуостров в устье Вислы в Гданьске. 1 сентября 1939 года немецкий линкор «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по Вестерплатте, ознаменовав начало Второй мировой войны.

{76} Здесь: синоним провинциального польского города.

{77} Минна фон Барнхельм — героиня комедии Лессинга «Минна фон Барнхельм, или Солдатское счастье» (1767).

{78} Намек на немецкую военную культуру.

{79} Комедия Оскара Уайльда.

{80} «День пана Эсика в Остенде» (1913) — песня, написанная Тадеушем Бой-Желеньским для краковского кабаре «Зеленый шарик».

{81} Рекламный слоган французского аперитива.

{82} Минно-торпедные подводные лодки, построенные в 1920–1930-х годах. Было построено три лодки: «Wilk», «Żbik» и «Ryś» («Волк», «Лесной кот» и «Рысь»).

{83} Стась и Кали — персонажи романа для детей «В дебрях Африки» Генрика Сенкевича.

{84} Роман «Прокаженная» (1909) польской писательницы Хелены Мнишек (1878–1943).

{85} Влиятельный литературный еженедельник, издававшийся в Варшаве в 1924–1939 годах.

{86} Центральный промышленный регион (польск. Centralny Okręg Przemysłowy, COP).

{87} Банк Национального хозяйства (польск. Bank Gospodarstwa Krajowego — BGK) — польский национальный банк развития.

{88} Delage — французская автомобилестроительная компания, выпускавшая представительские и гоночные автомобили.

{89} Bugatti — французская автомобилестроительная компания, специализирующаяся на выпуске легковых автомобилей класса люкс под маркой Bugatti.

{90} Buick — американский производитель автомобилей, отделение корпорации General Motors.

{91} Minerva — роскошный автомобиль, который вплоть до начала Второй мировой войны выпускала одноименная бельгийская фирма в Антверпене.

{92} Simсa — французский автомобиль, пользовавшийся популярностью в 1940–1950-х годах.

{93} Генрих Маковский — крупнейший производитель плодово-ягодных вин в довоенной Польше.

{94} «Обрывки рапортов» (1936) — книга Фелициана Славоя Складковского, главы правительства Польши в 1936–1939 годы.

{95} Олдос Хаксли (1894–1963) — английский писатель, новеллист и философ.

{96} Польск. fabrykantka aniołków — специализирующаяся на искусственных выкидышах акушерка.

{97} Транслитерация фразы: treize-quatorze — тринадцать-четырнадцать (фр.).

{98} Транслитерация фразы: Monsieur, ici, treize-quatorze — Месье, пожалуйста, тринадцать-четырнадцать (фр.).

{99} Юлиуш Остерва (1885–1947) — польский актер, театральный режиссер и педагог, театральный деятель; реформатор польского театра, один из выдающихся мастеров польской сцены, основатель театра-лаборатории «Редут». Его жена Ванда Остервина (1887–1829) — родная тетя А. Бобковского.

{100} Юзеф Вейсенгоф (1860–1932) — польский прозаик, поэт, литературный критик.

{101} Имеются в виду сказочные повести шотландского писателя сэра Дж. М. Бари «Питер Пэн в Кенсингтонском саду» (1902), «Питер Пэн и Венди» (1911) и др.

{102} Французская компания, выпускавшая грузовые автомобили и танки.

{103} Баллада «Альпухара» Адама Мицкевича.

{104} «Олимпийский диск» — исторический роман-эссе польского писателя Яна Парандовского (1895–1978), изданный в 1933 году. В произведении описываются 76-е Олимпийские игры (476 до н. э.).

{105} Моряк Попай — герой американских комиксов и мультфильмов с одноименным названием. С 1933 по 1942 год производством мультфильмов про Попая занималась студия братьев Флейшер.

{106} Горный пик в польских Бескидах.

{107} Аллегорическое изображение Республики (изображение молодой женщины во фригийском колпаке). Она является олицетворением национального девиза Франции: свобода, равенство, братство.

{108} P. C. K. (Polski Czerwony Krzyż) — Польский Красный Крест.

{109} Андре Леон Блюм (1872–1950) — французский политик.

{110} По названию парижского отеля «Регина», в котором после нападения Германии на Польшу находилось польское правительство в изгнании во главе с Владиславом Сикорским (1881–1943). В ноябре 1939 года правительство переехало в Анже, а после поражения Франции в июне 1940 года — в Лондон.

{111} Резкое торможение поворотом (на лыжах).

{112} Песня Станислава Сташевского «Барашек» (польск. Baranek), в которой он в качестве припева использовал одну из самых известных цитат в польской литературе — фрагмент из третьей части «Дзядов» Мицкевича: «На челе ее венок, в длани веточки гвоздики. Перед ней барашек дикий, а над нею мотылек» (перевод О. Соловьева).

{113} Тарпейская скала — несохранившаяся отвесная скала с западной стороны Капитолийского холма. Со скалы сбрасывали до 43 года н. э. приговоренных к смерти преступников, совершивших измену, предательство, инцест или побег. У римлян существовала пословица «от Капитолия до Тарпейской скалы один шаг».

{114} Мариэтт Лидис (1887–1970) — австрийско-аргентинская художница и иллюстратор.

{115} Лео Фробениус (1873–1938) — немецкий этнограф, археолог. Фробениус различал две первичные культуры: матриархальную и патриархальную. К первой относятся русские, немцы и африканские народы, ко второй — англосаксы, арабы-берберы, романские народы и др. По его мнению, в истории попеременно доминируют либо одни, либо другие. Этот процесс смены лидерства выступает источником развития человечества.

{116} Папаша Гранде — один из главных персонажей романа Бальзака «Евгения Гранде»; отец главной героини и богатейший житель Сомюра.

{117} Карл Пирсон (1857–1936) — английский математик, статистик, один из основоположников биометрики. Людвиг фон Мизес (1881–1973) — австрийский экономист. Энрико Бароне (1859–1924) — итальянский офицер, военный историк и экономист.

{118} «Министерство производства в коллективистском государстве» (1908).

{119} Эдвард Липиньский (1888–1986) — польский экономист и общественный деятель.

{120} «Bo to się zwykle tak zaczyna…» — известный шлягер в исполнении Мечислава Фогга.

{121} «Хорьх» — нем. «Horch» — автомобилестроительная компания, специализировавшаяся на создании одноименных автомобилей, в том числе и премиум-класса.

{122} Транслитерация нем. Lied — песня.

{123} Британский двухместный тяжелый истребитель «Bristol Beaufighter», в годы войны использовался как торпедоносец и легкий бомбардировщик.

{124} Колонну на площади Бастилии венчает скульптура «Гений свободы» О. Дюмона (1801–1884).

{125} Распространенное во Франции прозвище полицейских.

{126} Пьер Жак Этьен Камбронн (1770–1842) — французский генерал. Ему приписывается фраза «Гвардия умирает, но не сдается!».

{127} Французское выражение «капуанская нега» (Les délices de Capoue) означает легкие радости и расслабление.

{128} Каритас — сеть католических благотворительных организаций, действующих по всему миру.

{129} Игнаций Жецкий — герой романа «Кукла» польского прозаика Болеслава Пруса (1847–1912).

{130} Леон Гамбетта — премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 годах.

{131} Имеется в виду Союз польских художников в Кракове.

{132} Польское национально-освободительное восстание 1830–1831 годов против власти Российской империи.

{133} Оноре Домье (1808–1879) — французский художник-график, живописец и скульптор, крупнейший мастер политической карикатуры XIX века.

{134} Облатка — просфора. В Польше и других католических странах ее благословляют, а потом с пожеланиями и поздравлениями делятся ею друг с другом перед началом рождественского ужина.

### 1941

{1} Кирш — вишневый бренди, бесцветный чистый дистиллят из вишни.

{2} Юзеф Пилсудский (1867–1935) — польский военный, государственный и политический деятель, первый глава возрожденного Польского государства, основатель польской армии; Роман Дмовский (1864–1939) — польский политический деятель и публицист; Игнацы Дашиньский (1866–1936) — польский политический и государственный деятель, борец за независимость Польши.

{3} Аксель Мунте (1857–1949) — шведский врач, писатель. Во время Первой мировой войны добровольно отправился в качестве врача Красного Креста на Западный фронт. Видимо, Бобковский имеет в виду книгу «Красный Крест и Железный крест» («Red cross and Iron cross»), опубликованную анонимно в 1916 году, под именем автора в 1930 году.

{4} Возный — работник суда низшего уровня в Польше и Великом княжестве Литовском.

{5} Свидетельство о гражданском состоянии.

{6} Сашá Гитри (1885–1957) — французский писатель, актер, режиссер и продюсер.

{7} Луи Жак Манде Дагер (1787–1851) — французский художник, химик и изобретатель, один из создателей фотографии.

{8} «Кузина Бетта» — роман Оноре де Бальзака, написанный в 1846 году. Здесь в значении: бедная родственница.

{9} Анджей Товяньский (1799–1878) — польский религиозный мистик, визионер, пророк.

{10} Эмиль Гаха (1872–1945) — президент созданного в Чехословакии немецкими фашистами Протектората Богемии и Моравии в 1939–1945 годах.

{11} «Kupą tu waszmościowie, kupą!» — Призыв пана Володыевского из романа Г. Сенкевича «Потоп» к шляхтичам держаться вместе.

{12} Органди — тонкая матовая шелковая ткань, выработанная мелкоузорчатым переплетением.

{13} Непослушный Юзь — персонаж стихотворений Тадеуша Бой-Желеньского.

{14} Цитата из романа Г. Сенкевича «В дебрях Африки».

{15} Армия генерала Андерса (1941–1943) — условное название вооруженных формирований Польской Республики, созданных в СССР по соглашению между советским правительством и польским правительством в изгнании из числа польских граждан (в том числе беженцев, интернированных военнослужащих польской армии и амнистированных заключенных).

{16} Фр. «Vichy Etat» («Государство Виши») — торговая марка, под лейблом которой в Виши производилась минеральная вода и др.

{17} Жан Луи Ксавье Франсуа Дарлан — французский адмирал флота, один из лидеров вишистского режима в 1940–1942 годах.

{18} Август Залесский — министр иностранных дел; Марьян Сейда — министр юстиции; Казимеж Соснковский — министр без портфеля в кабинете Сикорского.

{19} Сесиль Сорель (1873–1966) — знаменитая французская актриса театра «Комеди Франсез».

{20} В Творках (Прушкув) находится одна из самых известных в Польше психиатрических больниц.

{21} Карл-Генрих фон Штюльпнагель (1886–1944) — немецкий генерал, после поражения Франции председатель германо-французской комиссии по перемирию, военный губернатор Франции.

{22} Лёля Заремба — одна из ближайших друзей Бобковских в Париже во время оккупации. Они познакомились осенью 1940 года и тесно общались вплоть до освобождения Парижа. Жена директора государственного монопольного табачного предприятия в Варшаве. Ее муж находился в Греции в то время, когда она работала на монопольном табачном предприятии во Франции. После войны жила в Варшаве; после смерти Бобковского переписывалась с Барбарой Бобковской. Сведения предоставлены доктором Мацеем Новаком (Люблинский католический университет).

{23} Ивонн Прентан (1894–1977) — великая французская актриса и певица.

{24} Пьер Френе (1897–1975) — французский актер театра и кино.

{25} Юзеф Бек (1894–1944) — министр иностранных дел Польши в 1932–1939 годы. После вторжения Германии в Польшу призвал Францию и Великобританию выполнить обязательства, следовавшие из данных Польше гарантий.

{26} Иголка (польск.). Прозвище портного.

{27} «История величия и падения Цезаря Бирото».

{28} Вилли Форст (1903–1980) — австрийский актер, режиссер, продюсер. В 1930–1940-е годы работал в Германии.

{29} Жак Бенвиль (1879–1936) — французский историк и публицист.

{30} 1 ноября в Польше отмечают День всех святых, а 2 ноября поминают умерших; люди зажигают на кладбищах поминальные свечи, в том числе на заброшенных могилах.

{31} Первая строчка из XI главы (1812 год) поэмы «Пан Тадеуш» Адама Мицкевича.

{32} Жорж Скапини (1893–1976) — французский юрист и политик, уполномоченный правительства Виши в Берлине по делам французских военнопленных в Германии.

{33} Пьер Бланшар (1892–1963) — французский актер театра и кино.

{34} Ханна Сейферт — старшая сестра Барбары Бобковской.

{35} Речь идет о герое романа Джозефа Конрада «Лорд Джим» (1900), испытывающем угрызения совести после совершенного им трусливого поступка.

{36} Dampf Kraft Wagen (нем.) — марка немецких автомобилей и мотоциклов.

{37} Тимошенко Семен Константинович (1895–1970) — советский военачальник, маршал Советского Союза.

{38} Транслитерация с польского: на свитер.

{39} Производства, выпускающие продукцию для военных целей.

{40} «Легион французских добровольцев против большевизма» — пехотный полк, сформированный в 1941 году во Франции и принявший участие в боевых действиях на Восточном фронте Второй мировой войны на стороне Германии.

{41} Андре Зигфрид (1875–1959) — французский основоположник электоральной социологии. Известен подробными трудами по экологии, посвященными взаимосвязи географии и политики.

{42} Хула — полинезийская форма танца в сопровождении распева или песни.

{43} Нападение на Мерс-эль-Кебир — 3 июля 1940 года британские корабли атаковали французский флот на его базе Мерс-эль-Кебир во Французском Алжире.

{44} Товянизм — учение польского философа-мистика Анджея Товяньского, представляющее собой противоречивую эклектичную смесь разнородных религиозных, мистических и историософ-ских воззрений. Существенную роль в нем играют представления о «колоннах» бессмертных духов, действующих через людей, о миссиях отдельных народов и о посланцах Бога, через которых осуществляется Провидение.

{45} «Без догмата» (1891) — роман Генрика Сенкевича. Главный герой — Леон Плошовский.

{46} «Семья Поланецких» — социально-психологический роман Генрика Сенкевича.

{47} Лопек Круковский — актер и певец польского кабаре, двоюродный брат Юлиана Тувима.

{48} Вальтер Браухич (1881–1948) — генерал-фельдмаршал немецкой армии (с 1940).

{49} Перевод Раисы Линцер («Сельский священник»).

{50} Перевод О. Гринберг («Воспоминания двух юных жен»).

### 1942

{1} См. примеч. 25 на с. 702.

{2} Ванда — легендарная дочь князя Крака, совершившая самоубийство, чтобы избежать брака с немецким принцем Ридигером.

{3} Люсьен Шардон де Рюбампре — сквозной персонаж «Человеческой комедии» Оноре де Бальзака, кончающий жизнь самоубийством.

{4} Розарий (от лат. Rosarium «венок из роз») — традиционные католические чётки, а также молитва, читаемая по ним.

{5} Деберц — карточная игра.

{6} Консьержери — бывший королевский замок и тюрьма в самом центре Парижа, недалеко от собора Парижской Богоматери. В нем находилась перед казнью Мария-Антуанетта.

{7} См. примеч. 4 на с. 707.

{8} Камиль Демулен (1760–1794) — французский адвокат, журналист и революционер. Инициатор похода на Бастилию.

{9} Альберт Лео Шлагетер (1894–1923) — немецкий лейтенант в отставке, культовая фигура правых националистов, а затем нацистов.

{10} Вотрен — беглый каторжник по прозвищу Обмани-Смерть, выдающий себя за испанца Карлоса Эррера, персонаж романа «Сцены жизни Парижа» «Человеческой комедии» Оноре де Бальзака.

{11} «Старые дома, старые бумаги» — книга историка Жоржа Ленотра (1855–1935).

{12} Жорж Огюст Кутон (1755–1794) — деятель Великой французской революции.

{13} Луи Антуан Леон де Сен-Жюст (1767–1794) — военный и политический деятель Великой французской революции.

{14} Максимилиан Робеспьер (1758–1794) — один из наиболее влиятельных политических деятелей Великой французской революции.

{15} Жан-Шарль Пишегрю (1761–1804) — французский военный и политический деятель, дивизионный генерал. Участвовал в заговоре против Наполеона Бонапарта.

{16} Буйабес — рыбный суп, популярный на Средиземноморском побережье Франции.

{17} Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет (1757–1834) — французский политический деятель.

{18} Имеется ввиду Гуго Капет — основатель королевской династии Капетингов.

{19} Хомбург (нем. Homburg; шляпа «Энтони Иден») — мужская шляпа из фетра с продольным заломом на верхушке, загнутыми вверх полями и лентой по трапециевидной тулье.

{20} Флоренс Л. Барклай (1862–1921) — британская писательница.

{21} Роберт Тейлор (1911–1969) — популярнейший американский актер кино и телевидения.

{22} Эрнст Вагеманн (1884–1956) — немецкий экономист, статистик, демограф.

{23} Комитет национальной помощи (1914–1944) людям, пострадавшим от войны. Одним из главных принципов его деятельности было равное отношение ко всем нуждающимся независимо от религии, пола, возраста.

{24} Юзеф Папкин — самый комический персонаж в комедии «Месть» А. Фредро.

{25} См. примеч. 127 на с. 707.

{26} Адольф Боршар (1882–1967) — французский композитор и пианист.

{27} Из романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» французского писателя-гуманиста Франсуа Рабле. Панургово стадо — выражение, обозначающее группу людей, слепо подчиняющуюся своему лидеру.

{28} «Шарнхорст» и «Гнейзенау» — линкоры ВМС Германии.

{29} «Принц Ойген» — третий крейсер ВМС Германии, участвовал во многих морских операциях Второй мировой войны.

{30} Саванты — люди с психическими нарушениями (в том числе аутического характера) и так называемым островком гениальности; обладают выдающимися способностями в одной или нескольких областях знаний, контрастирующими с общей ограниченностью личности.

{31} Лукреция Кривелли (конец XV — середина XVI века) — фаворитка герцога Миланского Лодовико Сфорца, предполагаемая модель портрета кисти Леонардо да Винчи «Прекрасная Ферроньера».

{32} Провинциальный город в Польше.

{33} Тайрон Пауэр (1914–1958) — американский актер, известный романтическими ролями в классических голливудских фильмах 1930–1950-х годов; Анабелла — его жена.

{34} Эдуар Даладье (1884–1970) — французский политик, государственный деятель. После оккупации Франции был арестован и предан суду («Риомский процесс»), инициированному правительством Виши.

{35} См. примеч. 110 на с. 706.

{36} См. примеч. 2 на с. 701.

{37} Нацисты в своей антикоммунистической пропаганде часто использовали теорию о жидомасонском заговоре. Здесь речь идет о британцах, являвшихся союзниками СССР во Второй мировой войне.

{38} «Бристоль Бленхейм» — британский скоростной бомбардировщик периода Второй мировой войны.

{39} Луи де Бройль (1892–1987) — французский физик-теоретик, один из основоположников квантовой механики, лауреат Нобелевской премии по физике за 1929 год.

{40} Герой романа Юзефа Вейсенгофа «Жизнь Сигизмунда Подфилипского» (1898) — бездушный эгоист, типичный представитель варшавского «высшего света».

{41} Юзеф Мария Вроньский-Хёне (1778–1853) — польский математик и философ-мистик.

{42} Григорий Турский (538–594) — епископ Турский, франкский историк, святой.

{43} Андре Поль Гийом Жид (1869–1951) — французский романист, эссеист и критик.

{44} Софья Налковская (1884–1954) — польская писательница.

{45} «Кузен Понс» — роман Оноре де Бальзака; входит в его «Человеческую комедию».

{46} Поль Гаварни (1804–1866) — французский график, карикатурист, иллюстратор, писатель.

{47} Намек на сексуальную позу № 69.

{48} Бальзак О. де. Лилия долины. Собр. соч.: В 24 т. М.: Правда, 1960. Т. 8. С. 43. Перевод О. Моисеенко, Е. Шишмаревой.

{49} Марселен де Марбо (1782–1854) — французский генерал, автор мемуаров о Наполеоновских войнах. Сыграл важную роль в формировании и популяризации «наполеоновской легенды».

{50} Юзеф Виттлин (1896–1976) — польский поэт, прозаик, эссеист, переводчик.

{51} «Желтая опасность» (нем.) — таким образом французский публицист Поль Леруа Болье (1843–1916) выражал свои опасения по поводу «пробуждения Востока»: усиления Китая и Японии. Это выражение часто повторял германский император Вильгельм II (1888–1918), благодаря чему оно вошло в общественно-политический лексикон европейских стран.

{52} Эдвиж Фёйер (1907–1998) — французская актриса театра и кино.

{53} «FlaK» — германское 88-миллиметровое зенитное орудие, находившееся на вооружении с 1932 по 1945 год. Одно из лучших зенитных орудий Второй мировой войны.

{54} Жаклин Делюбэк (1907–1997) — французская актриса.

{55} «Бувар и Пекюше» — неоконченный роман французского писателя Гюстава Флобера (1821–1880), опубликованный посмертно в 1881 году. В нем Флобер намеревался запечатлеть все накопленные знания о человечестве и показать человеческую глупость.

{56} Жак Дорио (1898–1945) — французский коммунистический и фашистский политик, коллаборационист.

{57} Марсель Деа (1894–1955) — французский политик. Первоначально антифашист, с конца 1930-х — сторонник сближения Франции с гитлеровской Германией, в 1940-х — коллаборационист.

{58} Шагреневая кожа (игра слов: шагрень — мягкая шероховатая кожа (козлиная, баранья, конская и т. д.), а также печаль, скорбь (фр.). Аллюзия на роман Бальзака «Шагреневая кожа».

{59} Жак Бенуа-Мешен (1901–1983) — французский писатель-историк.

{60} Еврейские истории-анекдоты.

{61} Альфред Фальтер (1880–1954) — польский предприниматель еврейского происхождения, менеджер и хозяйственный деятель межвоенного периода, судовладелец.

{62} Налог за ввоз продовольствия в города, отмененный в 1948 году (фр.).

{63} Строчка из стихотворения Юлиана Тувима «Петр Плаксин». Повéт — бывшая административно-территориальная единица в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой.

{64} См. примеч. 17 на с. 708.

{65} Карл Рудольф Герд фон Рундштедт (1875–1953) — немецкий генерал-фельдмаршал.

{66} Андре Массена (1758–1817) — военачальник французских республиканских войск, а затем империи Наполеона I, маршал Империи.

{67} Чулки в оккупированном Париже стали дефицитом, и производители косметики, стремясь исправить ситуацию, наладили выпуск красящих препаратов. Ими окрашивались ноги, что создавало иллюзию чулок. Женщины дополнительно рисовали на икрах линию, имитирующую шов.

{68} «Поликратов перстень» — баллада Фридриха Шиллера.

{69} Жак Бенвиль (1879–1936) — французский историк и публицист.

{70} Хинтерланд — район, прилегающий к промышленному торговому центру, порту и т. п.

{71} Рейнхард Гейдрих (1904–1942) — государственный и политический деятель нацистской Германии.

{72} «Tipperary» — маршевая песня британской армии.

{73} Эрвин Роммель (1891–1944) — немецкий генерал-фельдмаршал, командующий войсками в Северной Африке.

{74} Эжен-Рене Пубель (1831–1907) — французский юрист, префект Сены. Издал постановление о раздельном сборе мусора, ставшее основой для соответствующего закона 1884 года.

{75} В ратуше Отель-де-Виль с 1357 года размещаются парижские муниципальные органы власти.

{76} Фильм «Кровать под балдахином» (1942; фр.).

{77} Герман Александр фон Кайзерлинг (1880–1946) — немецкий философ и писатель.

{78} Теодор фон Бок (1880–1945) — немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал, командующий группы армий «Центр» во время вторжения в СССР.

{79} Гэри Купер (1901–1961) — американский актер, обладатель двух «Оскаров».

{80} Рудольф Вальтер Рихард Гесс (1894–1987) — заместитель фюрера в НСДАП (1933–1941), рейхсминистр, нацистский преступник. В 1941 году в одиночку совершил перелет в Великобританию, чтобы убедить британцев заключить мир с нацистской Германией, был арестован и пребывал в плену до окончания войны.

{81} Арно Брекер (1900–1991) — немецкий скульптор, служивший Третьему рейху.

{82} Цитата из анонимного «Пророчества из Тенгобоже» (1893), ставшего квинтэссенцией чаяний поляков о великом будущем Польши.

{83} Болеслав Венява-Длугошовский (1881–1942) — польский генерал, адъютант Юзефа Пилсудского, президент Польши в изгнании. Был завсегдатаем модных варшавских клубов. Городская легенда гласит, что в один из них, «Адрию», он въехал верхом.

{84} Речь идет о Прейсиш-Эйлау, или Прусской Илаве, переименованной позже в Багратионовск.

{85} Битва под Фридландом (1807) — сражение между французской и русской армиями, завершившееся поражением русской армии и подписанием Тильзитского мира.

{86} Продукт, похожий на смалец, но с большим количеством измельченного мяса.

{87} «Воспитание чувств» — роман Гюстава Флобера.

{88} Санкюлоты — революционно настроенные представители «третьего сословия» в Париже во время Великой французской революции, преимущественно буржуа.

{89} Министрант — мирянин, прислуживающий священнику во время католической мессы.

{90} Фукье-Тенвиль Антуан Кантен (1746–1795) — общественный обвинитель Революционного трибунала, отличавшийся особой жестокостью.

{91} Капетинги — династия французских королей, правивших с 987 по 1328 год.

{92} Бальзак О. де. Модеста Миньон. М., 1960. С. 47. Перевод О. Моисеенко.

{93} Цитата из рассказа Ю. Тувима «Слесарь» (1931). Шведик — разводной ключ, заменяющий целый набор инструментов.

{94} Дезире Клари — жена короля Швеции и Норвегии Карла XIV Юхана.

{95} Жан-Батист Бернадот (впоследствии Карл XIV Юхан, 1763–1844) — маршал Империи, участник революционных и Наполеоновских войн.

{96} Мария Лещинская (1703–1768) — королева Франции, супруга короля Людовика XV. Дочь бывшего короля польского и великого князя Литовского Станислава Лещинского и Екатерины Опалинской.

{97} Жан Виктор Моро (1763–1813) — генерал Первой французской республики. Наполеон видел в нем соперника и обвинил его в заговоре. Приговорен к тюремному заключению, позже замененному изгнанием.

{98} Пьер Леконт дю Ноуи (1883–1947) — французский математик, биофизик и философ, публицист.

{99} По аналогии с названием романа Л. Толстого «Война и мир».

{100} Причастие будущего времени страдательного залога.

{101} «Дело Дрейфуса» — судебный процесс во Франции (1896–1906) по делу о шпионаже в пользу Германии офицера французского Генштаба Альфреда Дрейфуса, приговоренного к пожизненной ссылке на волне антисемитских настроений.

{102} Жан Андош Жюно (1771–1813) — французский военный деятель. Друг Наполеона.

{103} Жан Ланн (1769–1809) — французский военный деятель, участник Наполеоновских войн.

{104} Сэр Бернард Монтгомери (1887–1976) — британский военачальник Второй мировой войны.

{105} Поль Рейналь (1885–1971) — французский писатель, сценарист.

{106} Жозефина де Богарне (1763–1814) — первая жена Наполеона.

{107} Мадам Мер — Мария Летиция Рамолино Бонапарт (1750–1836) — мать императора Наполеона I.

{108} Жозеф Фуше (1759–1820) — французский государственный деятель, соратник Наполеона.

{109} Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) — французский политик и дипломат.

{110} Месье Жозеф Прюдом — тип самодовольного буржуа, созданный французским карикатуристом Анри Монье (1799–1877); нарицательный персонаж.

{111} Мария-Луиза Австрийская (1791–1847) — вторая супруга Наполеона.

{112} Сочетание двух латинских фраз conditio sine qua non (обязательное условие) и quo vadis (камо грядеши).

{113} Эдмунд Кароль Кшимуский (1852–1928) — польский юрист, ректор Ягеллонского университета.

{114} Анри Роллан (1888–1967) — актер, режиссер.

{115} Анри Оноре Жиро (1879–1949) — видный военный деятель режима Виши, вел тайные переговоры с союзниками, сопредседатель Французского комитета национального освобождения (наряду с де Голлем). После побега из плена присоединился к сражающейся Франции.

{116} Роман Джозефа Конрада (1915); Хейст и Лена — главные его герои.

{117} Артур Гротгер (1837–1867) — польский художник.

{118} Кес ван Донген (1877–1968) — нидерландский художник, один из основоположников фовизма.

{119} OKW (Oberkommando der Wehrmacht) — Верховное командование вермахта.

{120} Майский переворот в Польше 12–14 мая 1926 года под руководством Юзефа Пилсудского.

{121} Лис Готи (1900–1994) — французская певица.

{122} Страны «оси» (нацистский блок, гитлеровская коалиция) — военный и экономический союз Германии, Италии, Японии и других стран, которому противостояла во время Второй мировой войны антигитлеровская коалиция.

{123} Тадеушу Костюшко приписывают фразу «Finis Poloniae!» (Польше конец!) после поражения в битве под Мацеёвицами. Сам Костюшко впоследствии опроверг это.

{124} Суффраган — провинциальный епископ. Термин происходит от лат. suffragium — голос при голосовании, в средневековой латыни — помощь, поддержка. Происхождение названия связано с возникшим уже в ранней Церкви ее делением на провинции во главе с митрополитами.

{125} Анри Франсуа Бек (1837–1899) — французский драматург, один из создателей натурализма в театре.

{126} Жорж Фейдо (1862–1921) — французский комедиограф.

{127} Алис Кочеа (1899–1970) — французская актриса.

{128} Габриель Режан (1856–1920) — французская актриса. Вместе со своей соперницей Сарой Бернар считалась ярчайшей звездой французского театра «прекрасной эпохи».

{129} Андре Антуан (1858–1943) — французский режиссер театра и кино, теоретик театра. Крупнейший представитель «театрального натурализма».

{130} Андре Диньимо (1891–1965) — французский художник, сценограф.

{131} Ювелирный дом «Бушерон» основан в 1895 году.

{132} Шарль Дюллен (1885–1949) — французский актер и театральный режиссер.

{133} Александра Биллевич — героиня романа Генрика Сенкевича «Потоп» (1886). Оленька — уменьшительно-ласкательная форма имени Александра в польском языке. Умная, добродетельная и принципиальная аристократка со взором и повадками королевы, для которой Родина — не пустой звук.

{134} Герой романа «Кукла» Болеслава Пруса.

{135} Юнкерс Ю-87 «Штука» — одномоторный пикирующий бомбардировщик времен Второй мировой войны.

### 1943

{1} Этьенн Бонно де Кондильяк (1715–1780) — французский философ, аббат.

{2} Альфред Никола Рамбо (1842–1905) — французский историк и государственный деятель. Автор «Истории России от начала до 1877 года» (L’Histoire de la Russie depuis les origines jusqu’à l’année 1877, 1878).

{3} Речь идет о книге Жака Бенвиля «Россия и восточный барьер» (La Russia et la barrière de l’Est, 1937).

{4} Абдул-Хамид II (1842–1918) — последний самодержавный правитель Османской империи.

{5} «Хоукер Харрикейн» — британский одноместный истребитель времен Второй мировой войны.

{6} «Спитфайр» — британский истребитель времен Второй мировой войны.

{7} Адам Мицкевич. «Книги польского народа и польского паломничества» (1832).

{8} Незаконченная эпопея Юлиуша Словацкого «Король-Дух».

{9} Тяжелый американский бомбардировщик «В-24 Liberator».

{10} Ганс-Юрген Теодор Бернхард фон Арним (1889–1962) — генерал-полковник немецкой армии.

{11} «Понкарраль, полковник империи» (1942; фр.). Режиссер Жан Деланнуа.

{12} Герман Эссер (1900–1981) — один из первых последователей Гитлера, журналист, политический и государственный деятель нацистской Германии.

{13} Роберт де Боплан (1882–1951) — французский журналист.

{14} Статья «Демократия, социализм и теократия» в кн.: Бердяев Н. А. Новое Средневековье. Размышление о судьбе России и Европы. Берлин, 1924. Глава 3.

{15} Франсуа де Кюрель (1854–1928) — французский писатель и драматург.

{16} Эдмунд Бёрк (1729–1797) — англо-ирландский парламентарий, родоначальник идеологии консерватизма.

{17} Жозеф де Местр. «Рассуждения о Франции» (Глава седьмая: Признаки ничтожества во французском правлении). М., 1997. Пер. с фр. Г. А. Абрамова, Т. В. Шмачкова.

{18} Гульельмо Ферреро (1871–1942) — итальянский историк, либеральный публицист.

{19} Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633–1707) — выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, писатель.

{20} «Друг народа» (фр. L’Ami du peuple) — ежедневная газета, издававшаяся в Париже во время Французской революции Маратом. «Друг народа» было также прозвищем Марата.

{21} Сезострис — упоминаемый Геродотом и другими античными авторами фараон, совершивший поход на раннюю Скифию.

{22} Круглоголовые — обозначение сторонников парламента во время Английской революции (1640–1660).

{23} Левеллеры (уравнители) — радикальное антимонархическое течение во времена Английской революции.

{24} «Заметки о Франции» (фр.). См.: Fragments sur la France // Oeuvres completes de J. de Maistre. T. 1. 187–196.

{25} Keyserling H. de. De la Souffrance à la Plénitude. Stock, Paris 1938 (только по-французски).

{26} Фридрих Зибург (1893–1964) — литературный критик, писатель, журналист.

{27} Бернар Грассе (1881–1955) — французский издатель, основатель одноименного издательства (1907).

{28} Шарль Пеги (1873–1914) — французский поэт, драматург, публицист, эссеист и редактор.

{29} Жан де Лабрюйер (1645–1696) — французский моралист.

{30} Фордизм — система организации поточного производства, названная по имени Генри Форда и основанная на типизации, стандартизации и конвейеризации производственных процессов.

{31} Жозеф Эрнест Ренан (1823–1892) — французский философ и писатель, историк религии.

{32} «Gnome et Rhône» — известная французская авиакомпания, которая в 1920–1945 годах выпускала также мотоциклы и велосипеды.

{33} Поль Бернар, псевдоним Тристан Бернар (1866–1947) — французский писатель; Альбертин — персонаж романа «Robins des bois» («Робин Гуды»).

{34} Элиза Ожешко (1841–1910) — польскоязычная писательница и общественный деятель.

{35} Густав Ле Бон (Лебон; 1841–1931) — французский психолог, врач, антрополог и археолог; одним из первых попытался теоретически обосновать наступление «эры масс» и связать с этим общий упадок культуры.

{36} «Приглашение к танцу» — фортепианная пьеса Вебера.

{37} Фрашка — литературный жанр, получивший распространение в польской литературе в XVI веке благодаря влиянию двора королевы Боны. В литературе это слово впервые употребил Ян Кохановский для обозначения произведений, соединявших в себе признаки эпиграмм, но отличавшихся шутливым и пикантным тоном.

{38} Артур Мария Свинарский (1900–1965) — польский поэт, сатирик, драматург и художник.

{39} Сюлли Прюдом (1839–1907) — французский поэт и эссеист, первый лауреат Нобелевской премии по литературе (1901).

{40} Зигмунд Красиньский (1812–1859) — граф; польский поэт и драматург, причисляется к величайшим польским поэтам эпохи романтизма наряду с Адамом Мицкевичем и Юлиушом Словацким.

{41} Панкратий — персонаж пьесы З. Красиньского «Небожественная комедия» (1833). Считается одним из важнейших произведений польской романтической литературы.

{42} Долорес Ибаррури Гомес, называемая также Пассионария (1895–1989) — испанская революционерка, деятель международного коммунистического движения.

{43} Фердинанд Хезик (1867–1941) — польский музыковед и писатель, крупнейший шопеновед. См.: Chopiniana. Korespondencyja Chopina. Warszawa: F. Hoesick, 1912.

{44} Войцех Гжимала, также известный как Альберт Гжимала (1793–1871) — участник войны 1812 года, друг Шопена и Жорж Санд.

{45} Поль Гаварни (1804–1866) — французский график, карикатурист, художник книги.

{46} Речь идет о «Книге польского народа и польского паломничества» А. Мицкевича.

{47} Юрий Павлович Анненков (1889–1974) — русский и французский живописец и график, художник театра и кино, режиссер, заметная фигура русского авангарда, литератор.

{48} Польский экспериментальный театр «Редут» (1919–1939) под руководством Юлиуша Остервы.

{49} Театр «В помаранчарне» («В оранжерее») построен при короле Станиславе Августе Понятовском в королевской резиденции в Лазенках, сохранился до сих пор.

{50} «Ухаживания Фирцика» (1781) — известная комедия положений Франтишека Заблоцкого (1752–1821).

{51} В 1931 году театр переехал из Вильно в Варшаву и располагался в подвале страховой компании PZUW (Powszechny Zakład Ubezpieczeń Wzajemnych).

{52} Юзеф Поремба (1895–1923) — актер театра «Редут»; Зыгмунт Хмелевский (1894–1978) — актер театра и кино; Ева Кунина (1889–1963) — актриса; Стефан Ярач (1883–1945) — актер театра и кино, режиссер; Станислава Пежановская (1898–1982) — актриса, режиссер; Винценты Драбик (1881–1933) — театральный художник.

{53} Эльжбета Остерва (1914–1989) — дочь Ю. Остервы и Ванды Остервины; двоюродная сестра А. Бобковского.

{54} Мечислав Лимановский (1876–1948) — польский геолог, профессор университетов в Вильно и Торуне; режиссер, театральный критик, создатель (совместно с Юлиушем Остервой) театра «Редут».

{55} Ежи Шанявский (1886–1970) — польский драматург, писатель, эссеист и фельетонист.

{56} Стефан Жеромский (1864–1925) — польский писатель, драматург, публицист.

{57} Мидинетка — молодая парижская швея.

{58} См. примеч. 134 на с. 716.

{59} Немецкий африканский корпус.

{60} Уолтер Липпман (1889–1974) — американский писатель, журналист, политический обозреватель; автор оригинальной концепции общественного мнения.

{61} Фрагмент из поэмы Миколая Рея (1505–1569) «Подлинное изображение жизни достойного человека» (1558).

{62} Fresnes (фр.) — вторая по величине тюрьма во Франции, расположенная в пригороде Парижа.

{63} Анри Мюрже (1822–1861) — французский писатель и поэт.

{64} Викторьен Сарду (1831–1908) — французский драматург.

{65} Казимеж Соснковский (1885–1969) — польский генерал. 4 июля 1943 года назначен главнокомандующим Польскими вооруженными силами. В 1944 году был вынужден уйти со своего поста.

{66} Эдвард Липиньский (1888–1986) — польский экономист и общественный деятель.

{67} Анри Вернёй (настоящее имя Ашот Малакян, 1920–2002) — французский кинорежиссер и сценарист армянского происхождения.

{68} Эльвира Попеску (1894–1993) — румынская и французская актриса театра и кино, театральный режиссер.

{69} Станислав Миколайчик (1901–1966) — премьер-министр правительства Польши в изгнании в 1943–1944 годах.

{70} Ян Квапиньский (1885–1964) — вице-премьер правительства Польши в изгнании в 1943–1944 годах.

{71} Магдалена Самозванец (1899–1972) — польская писательница-сатирик.

{72} «Кровь древних витязей… мать — из земли чужой… А имя — сорок и четыре…» (пер. В. Левика). В «Видении ксендза Петра» в третьей части «Дзядов» А. Мицкевич пишет о приходе Мессии, защитника и воскресителя Польши.

{73} Муссолини утверждал, что первым фашистом был Юлий Цезарь.

{74} Пьетро Бадольо (1871–1956) — маршал Италии, премьер-министр, который принял власть над страной после свержения Муссолни в 1943 году, объявил нейтралитет и вывел Италию из Второй мировой войны.

{75} Ежедневный доклад верховного командования вермахта в годы Второй мировой войны.

{76} Рассказ Оноре де Бальзака «Большая Бретеш».

{77} Аксель Гейст — герой романа Джозефа Конрада «Победа» — спасает бедную девушку Лену, но потом именно ей приходится бороться за жизнь их обоих. Она жертвует ради него жизнью. Последние слова Гейста: «…горе человеку, сердце которого в молодости не научилось надеяться, любить и верить в жизнь!»

{78} Эмиль Людвиг (1881–1948) — немецкий писатель, известный биограф. Брал интервью у Бенито Муссолини, Сталина (13 декабря 1931). Это было первое большое интервью, которое Сталин дал иностранцу, — один из самых интересных документов сталинского времени.

{79} «Космополитическое животное» Макса Шелера (1874–1928) — немецкого философа и социолога, одного из основоположников философской антропологии.

{80} «Галери Лафайет» (Galeries Lafayette) — французская сеть универмагов, основанная в 1893 году.

{81} Цитата из седьмой части романа «Огнем и мечом» Г. Сенкевича: «Мысль о Богуне она оставила уже давно, а теперь все шло к тому, что Розлоги „cum boris, lasis, graniciebus et coloniis“ останутся во владении ее и ее сыновей» (пер. В. Высоцкого).

{82} Антуан де Ривароль (1753–1801) — французский писатель.

{83} Шарль Огюстен де Сент-Бёв (1804–1869) — французский литературовед и литературный критик, создатель собственного метода, который в дальнейшем был назван «биографическим».

{84} Ульрих фон Гуттен (1488–1523) — немецкий рыцарь-гуманист, один из авторов «Писем темных людей».

{85} Национальная высшая школа искусств и ремесел (фр. Arts et Métiers Paris Tech) — французский инженерный вуз широкого профиля, основанный в 1780 году.

{86} Клод Адриан Гельвеций (1715–1771) — французский литератор и философ-материалист.

{87} Ликург (800 г. до н. э. — 730 г. до н. э.) — древнеспартанский законодатель.

{88} Поль Пенлеве (1863–1933) — французский математик, политик, один из создателей аналитической теории дифференциальных уравнений.

{89} Артур Янг (1741–1820) — английский писатель, агроном и экономист, автор известных «Путешествий по Франции» (1792).

{90} Жорж Эрнест Жан Мари Буланже (1837–1891) — французский генерал, политик.

{91} «Синие» — сторонники Республики и Революции, которая с самого начала признала своими цвета Парижа — синий и красный.

{92} Лора Жюно, герцогиня д’Абрантес (1784–1838) — жена генерала Жюно, герцога д’Абрантес. Автор знаменитых мемуаров о Наполеоне «Записки герцогини Абрантес» (в 18 томах).

{93} Гебхард Леберехт фон Блюхер, князь фон Вальштад (1742–1819) — прусский фельдмаршал, участник ряда Наполеоновских войн, победитель в битве при Ватерлоо.

{94} Жорж Бернанос (1888–1948) — французский писатель, выступал противником буржуазного мышления, приведшего, по его мнению, к падению Франции в 1940 году.

{95} Роже Мартен дю Гар (1881–1958) — французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1937).

{96} Алессандро Калиостро (1743–1795) — известный мистик и авантюрист, называвший себя разными именами. Во Франции был известен как Жозеф Бальзамо.

{97} Марк Уэйн Кларк (1896–1984) — американский военачальник времен Второй мировой и Корейской войны.

{98} «50 лет парижской жизни» (1943) — воспоминания Карла-Лионеля Дориака (псевдоним — Армори).

{99} Колетт, настоящее имя Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954) — французская писательница, одна из звезд Прекрасной эпохи.

{100} Рашильд (урожденная Маргарита Эмери, 1860–1953) — французская писательница.

{101} Максенс ван дер Меерш (1907–1951) — известный французский писатель, лауреат престижной Гонкуровской премии, которой он был удостоен за книгу «Отпечаток Бога».

{102} «Фанни» — пьеса французского драматурга и кинорежиссера Марселя Паньоля (1895–1974).

{103} Жюль Ремю (1883–1946) — французский актер.

{104} Оран Демази (1904–1991) — французская актриса театра и кино.

{105} Антонин Берваль (1891–1966) — французский актер.

{106} Поль Жеральди (1885–1983) — французский писатель и поэт.

{107} Валентина Тессье (1892–1981) — французская актриса.

{108} Сэр Антони Иден (1897–1977) — британский государственный деятель, член консервативной партии Великобритании. Участвовал в спасении нескольких сот тысяч евреев от Холокоста.

{109} Корделл Халл (1871–1955) — американский государственный деятель. Занимал пост государственного секретаря (1933–1944). Лауреат Нобелевской премии мира.

{110} Пьер Луис (1870–1925) — французский поэт и писатель-модернист, разрабатывавший античные стилизации и эротическую тематику.

{111} «Бальзак пригласил в Жарди для совместной работы над „Школой семейной жизни“ Шарля Лассайи, молодого, совершенно бездарного писателя, которого он почему-то считал „подающим надежды“… Помощник ужаснулся, когда увидел, какими темпами работает его наниматель. В час ночи слуга в ливрее будил его: „Барин просит вас встать“. Потом Лассайи вели в столовую подкрепиться, на стол подавали отбивные котлеты, шпинат, очень крепкий черный кофе. Затем являлся Бальзак в монашеской сутане и уводил его в другую комнату. „Ну, пишите… Школа семейной жизни“. И он принимался диктовать наброски сцен. Диктовал до семи часов утра. Такова была жизнь в Жарди. Перепуганный Лассайи, так же как некогда Сандо, как Борже, обратился в бегство. Простые смертные не могут сосуществовать со сверхчеловеком» (Андре Моруа. «Прометей, или Жизнь Бальзака». Пер. с фр. Я. Лесюк, Н. Немчинова).

{112} Бой-Желеньский Тадеуш (настоящая фамилия Желеньский, псевдоним Бой; 1874–1941) — театральный критик, переводчик французской литературы, писатель.

{113} Констан Реми (1882–1958) — французский актер.

{114} Мэри Морган (1906–1997) — французская актриса.

### 1944

{1} Дембники и Подзамче — районы Кракова.

{2} Фордансерка — профессиональная танцевальная партнерша.

{3} Автор, скорее всего, имеет в виду чекисток.

{4} Ясек Ян Биртусь — брат Баси.

{5} Эдуар Дюжарден (1861–1949) — французский поэт, прозаик, драматург и критик.

{6} Хьюстон Стюарт Чемберлен (1855–1927) — англо-немецкий писатель, социолог, философ, один из основоположников расизма.

{7} «Основы девятнадцатого столетия» (1899).

{8} «Происхождение африканских культур» (1898).

{9} Планетник — у южных и западных славян мифические существа, пребывающие в дождевых и градовых тучах, управляющие движением туч, осадками, ветром, погодой.

{10} Ипполит-Жан Жироду (1882–1944) — французский новеллист, эссеист, драматург, дипломат. Он умер 31 января 1944 года при таинственных обстоятельствах в парижской гостинице «Кастиль». Скорее всего, это было убийство, организованное гестапо, поскольку он был связан с движением Сопротивления.

{11} Луис Бромфилд (1896–1956) — американский прозаик, романист, публицист.

{12} Фритьоф Нансен (1861–1930) — норвежский полярный исследователь, ученый, филантроп, лауреат Нобелевской премии мира за 1922 год.

{13} Русскими варениками в Польше называют вареники с картофелем и творогом.

{14} Веллетри и Вальмонтоне — итальянские города в регионе Лацио.

{15} Кашанка — вид кровяной колбасы, в которую добавляются крупа (гречка, перловка) и свинина.

{16} Поль Гюстав Мари Камиль Азар (1878–1944) — французский ученый-историк,

{17} Пьер-Максим Шюль (1902–1984) — французский философ.

{18} Габриеля Запольская (1857–1921) — польская писательница, драматург, актриса. Запольская — псевдоним. Настоящие имя и фамилия Мария Габриеля Стефания Корвин-Пётровская.

{19} Граф Вацлав Северин Ржевуский (1785–1831) — польский аристократ, путешественник.

{20} Филоматы (от греч. стремящийся к знанию) — тайное патриотическое и просветительское объединение студентов Виленского университета, действовавшее в 1817–1823 годах.

{21} Филареты (от греч. любящий добродетель) — тайное патриотическое объединение студентов Виленского университета, действовавшее в 1820–1823 годах.

{22} См. примеч. 37 на с. 718.

{23} Морис Тесье (1885–1975) — французский писатель; псевдоним Морис Декобра.

{24} Хуан Гарсиа Оливер (1901–1980) — деятель испанского рабочего и анархистского движения, анархо-синдикалистский революционер.

{25} Франсиско Ларго Кабальеро (1869–1946) — испанский политик-синдикалист, в период Второй республики занимал пост министра труда (1931–1933) и был председателем правительства (1936–1937).

{26} Владислав Андерс (1892–1970) — дивизионный генерал польской армии, польский военный и политический деятель, главнокомандующий польскими силами на Западе (1945 год).

{27} Юзеф Гавлина (1892–1964) — генерал дивизии, полевой епископ Войска польского.

{28} Казимеж Папе (1989–1979) — польский дипломат, посол Польши в Ватикане в годы войны.

{29} Польская народная шуточная песня.

{30} В начале XX века польский инженер Збигнев Дуниковский заявил, что ему удалось превратить кварцевый песок в золото. В 1930 году он запатентовал свой метод и обнародовал мельчайшие детали изобретения. Он получил примерно два миллиона франков от инвесторов, однако проект реализован не был. Дуниковского посадили в тюрьму на 4 года за мошенничество. После освобождения он продолжил свою деятельность.

{31} Циприан Камиль Норвид (1821–1883) — польский поэт, драматург, прозаик, живописец.

{32} Тино Росси (1907–1983) — французский певец и актер корсиканского происхождения.

{33} Арно Брекер (1900–1991) — немецкий скульптор, поставивший свой талант на службу Третьему рейху.

{34} Жак Антуан Ипполит Гибер (1743–1790) — французский генерал и военный теоретик.

{35} Иоганн Петер Больё (1725–1819) — австрийский генерал бельгийского происхождения, участник многих войн XVIII века.

{36} Луи-Лазар Гош (1768–1797) — самый популярный генерал Французской республики.

{37} Жан Виктор Моро (1763–1813) — генерал Первой французской республики, главный противник Суворова в Итальянском походе.

{38} Кампо-Формийский мир (1797) — мирный договор между Францией и Австрией, завершивший первый этап революционных войн.

{39} Филипп Энрио (1889–1944) — французский поэт, журналист, политик и министр пропаганды во французском правительстве в Виши. Получил прозвище «французский Геббельс».

{40} Карл-Вильгельм фон Шлибен (1894–1964) — генерал-лейтенант вермахта.

{41} Вальтер Хеннеке (1898–1984) — контр-адмирал вермахта, морской комендант Нормандии.

{42} Сражение при Лоди между французской и австрийской армиями (10 мая 1796 года).

{43} Луи Александр Бертье (1753–1815) — маршал империи. Разработал основы штабной службы, использованные во многих европейских армиях.

{44} Андре Массена (1758–1817) — военачальник французских республиканских войск, а затем империи Наполеона I, маршал империи.

{45} Жан-Батист Червони (1765–1809) — дивизионный генерал.

{46} Клод Даллемань (1754–1813) — бригадный и дивизионный генерал. Сражался при Фомбио, Лоди, Лонато, Кастильоне и Арколе, командор ордена Почетного легиона.

{47} Андре-Аннибал Салюс (1776–1852) — наполеоновский дивизионный генерал.

{48} Пьер Луи Дюпа (1761–1823) — французский военный деятель, дивизионный генерал.

{49} Виталь Мари Рамэй де Сюни (1784–1856) — наполеоновский дивизионный генерал.

{50} Жан-Пьер Ожеро (1772–1836) — генерал-лейтенант, барон империи.

{51} Антуан Кристоф Саличети (1757–1809) — французский политический деятель.

{52} Стефан Вехецкий (Вех, 1896–1979) — польский писатель, сатирик и журналист; «Гомер варшавских улиц».

{53} Роман польского писателя Стефана Жеромского (1864–1925).

{54} Рышард Ненаский — герой трилогии Жеромского «Борьба с сатаной» («Обращение Иуды», 1916; «Метель», 1916; «Charitas», 1919).

{55} «Тело и душа» (фр.); Максенс ван дер Мерш (1907–1951) — французский писатель. Его роман «Тело и душа» впервые был издан в 1943 году.

{56} Карл Рудольф Герд фон Рундштед (1875–1953) — немецкий генерал-фельдмаршал времен Второй мировой войны. Командовал крупными соединениями в европейских кампаниях.

{57} Ханс Гюнтер Адольф Фердинанд фон Клюге (1882–1944) — немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал.

{58} Альберт Шпеер (1905–1981) — государственный деятель Германии, личный архитектор Гитлера, рейхсминистр вооружений и боеприпасов.

{59} Болеслав Прус (1847–1912) — польский писатель.

{60} Бальзам из Иерусалима, в основу рецептуры которого входит комплекс лекарственных растений с уникальными терапевтическими свойствами, доказавший свою эффективность на протяжении столетий. Иногда в качестве упаковки используется флакон, представляющий из себя фигурку ангела.

{61} Александр Герымский (1850–1901) — польский художник.

{62} Кароль Губерт Ростворовский (1877–1938) — драматург. После смерти Станислава Выспяньского считался в Польше крупнейшим драматургом своего времени.

{63} Зигмунт Новаковский (1891–1963) — польский писатель, актер, театральный режиссер.

{64} Леон Хвистек (1884–1944) — польский философ, математик, логик, писатель, художник, литературный и художественный критик, яркая фигура межвоенного авангарда.

{65} Эмиль Геккер (1875–1934) — с 1894 года редактор краковской социалистической газеты «Naprzód» («Вперед»).

{66} Францишек Ксаверий Пусловский (1875–1968) — граф; дипломат, коллекционер, переводчик, поэт.

{67} Драма Альбера Камю «Недоразумение».

{68} Армия Крайова — вооруженные формирования польского подполья во время Второй мировой войны, действовавшие в пределах довоенной территории польского государства, а также в Литве, Венгрии. АК подчинялась польскому правительству в изгнании.

{69} Станислав Владислав Мачек (1892–1994) — генерал Войска поль-ского.

{70} «Четырнадцатое июля» — национальный праздник Франции День взятия Бастилии.

{71} Жерминаль — седьмой месяц французского республиканского календаря (1793–1805); соответствует времени с 21 марта по 19 апреля по новому стилю.

{72} Фелисьен Шалле (1875–1967) — французский философ.

{73} Луи Гиацинт Буйе (1822–1869) — французский поэт и драматург; друг Гюстава Флобера.

{74} Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауффенберг (1907–1944) — полковник вермахта, один из основных участников покушения на жизнь Адольфа Гитлера 20 июля 1944 года.

{75} Гимн Польши «Jeszcze Polska nie zginęła…». Официально утвержден 27 февраля 1927 года. Текст Юзефа Выбицкого (1747–1822). Автор музыки неизвестен.

{76} Видкун Квислинг (1887–1945) — норвежский государственный деятель, офицер, дипломат, национал-социалист, глава правительства после оккупации Норвегии германскими войсками.

{77} Ванда Львовна Василевская (1905–1964) — польская и советская писательница, поэтесса, драматург, сценарист и общественный деятель. Член ВКП(б) с 1941 года.

{78} Мариан Богатко (1906–1940) — муж Ванды Василевской, рабочий-каменщик.

{79} Товарищество университета рабочих (Towarzystwo Uniwersytetu Robotniczego).

{80} Болеслав Дробнер (1883–1968) — польский политический и государственный деятель, революционер, публицист. Первый послевоенный президент Вроцлава.

{81} Михал Роля-Жимерский (1890–1989) — польский военачальник, маршал Польши.

{82} Анджей Витос (1878–1973) — польский деятель народного движения.

{83} Зыгмунт Хенрик Берлинг (1896–1980) — польский военачальник, генерал Войска Польского.

{84} Юзеф Циранкевич (1911–1989) — польский государственный деятель, с 1948 — один из руководителей ПОРП. Глава правительства ПНР в 1947–1952 и в 1954–1970 годы.

{85} Санация — наименование реакционного режима, возникшего в связи с провозглашением Ю. Пилсудским лозунга «моральной сана-ции» общественной жизни и существовавшего в Польше в 1926–1939 годы.

{86} Пьер Эжен Марселен Бертло (1827–1907) — французский физико-химик, общественный и политический деятель.

{87} Клод Бернар (1813–1878) — французский медик, основоположник эндокринологии.

{88} Администрация помощи и восстановления Объединенных наций (UNRRA).

{89} Отсылка к майору Плутовичу, персонажу поэмы А. Мицкевича «Пан Тадеуш» (книга IX).

{90} Тадеуш Ромер (1894–1978) — польский дипломат и политик.

{91} Станислав Грабский (1871–1949) — польский экономист, государственный деятель.

{92} Тадеуш Коморовский (1895–1966) — польский военачальник, генерал, во время Второй мировой войны руководил Армией Крайовой под псевдонимом Бур (польск. Bór).

{93} Польский комитет национального освобождения (ПКНО) — временный (c 21 июля по 31 декабря 1944 года) орган исполнительной власти Польши. Был создан как дружественное СССР временное правительство Польши после вступления советских войск на ее территорию, хотя существовало легитимное Польское правительство в изгнании. 26 июля 1944 года правительство СССР и ПКНО подписали соглашение, которым признавалась власть ПКНО на освобождаемой польской территории.

{94} Мария Кунцевич (1895–1989) — известная польская писательница XX века, одна из главных представительниц польской психологической прозы.

{95} Джордж Смит Паттон, младший (1885–1945) — один из главных генералов американского штаба в период Второй мировой войны.

{96} Владислав Рачкевич (1885–1947) — президент Польши (1939–1947).

{97} Томаш Арцишевский (1877–1955) — премьер-министр правительства Польши в изгнании (1944–1947).

{98} «О, столетие! Науки процветают, души просыпаются: приятно жить!»

{99} Ульрих фон Гуттен (1488–1523) — немецкий поэт, писатель, философ-гуманист, идеолог рыцарства.

{100} «Фоли-Бержер» — знаменитое варьете и кабаре в Париже.

{101} Главный герой комедии английского драматурга Б. Джонсона (1572–1637) «Вольпоне, или Хитрый лис» (1606).

{102} Гаспар Гурго (1783–1852) — французский генерал-лейтенант, адъютант Наполеона.

{103} Помона — римская богиня древесных плодов и изобилия, супруга Вертумна.

{104} Королевские воздушные силы Великобритании.

{105} Эжен Марен Лабиш (1815–1888) — французский романист и драматург.

{106} FFI (Forces françaises de l’Intérieur) — Французские силы внутренних дел, которые были сформированы из партизанских бригад с началом высадки союзников в Нормандии.

{107} Берлинка (берлина) — тип речного грузового судна, с острым носом и одной мачтой.

{108} «Юманите» («Человечество»; фр.) — ежедневная коммунистическая газета во Франции, основанная в 1904 году Жаном Жоресом.

{109} Морис Торез (1900–1964) — генеральный секретарь Коммунистической партии Франции (1930–1964).

### Выходные данные

##### Анджей Бобковский

#####

16+

Редактор И. Г. Кравцова

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 30.06.2021.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18

(бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

E-mail: limbakh@limbakh.ru

WWW.LIMBAKH.RU

### Примечания переводчика

### 1

Кароль Людвик Кониньский (1891–1943) — польский публицист, литературный критик, прозаик. Здесь и далее примечания переводчика.

(обратно)

### 2

Джозеф Конрад (псевдоним Юзефа Теодора Конрада Коженевского, 1857–1924) — английский писатель, поляк по происхождению, получивший признание как классик английской литературы.

(обратно)

### 3

Польская республика (1918–1939), или II Речь Посполитая — государство, восстановленное в 1918 году.

(обратно)

### 4

Болеслав Мициньский (1911–1943) — литературный и театральный критик, эссеист, философ.

(обратно)

### 5

Течение, возникшее в польской поэзии в 1930-е годы (Ч. Милош, Ю. Чехович, К. Галчиньский).

(обратно)

### 6

См. статью А. Бобковского «Угроза травм» в еженедельнике «Трибуна» (A. Bobkowski. Groźba urazów, «Trybuna» (Paryż). 1946. № 7).

(обратно)

### 7

Отец Анджея Бобковского генерал Хенрик Бобковский умер 25 июня 1945 году в Кракове.

(обратно)

### 8

Эвдемонизм — философское направление в этике, считающее целью жизни стремление человека к счастью.

(обратно)

### 9

Прежде всего — жизнь (лат.).

(обратно)

### 10

Мыслю, следовательно, существую (лат.).

(обратно)

### 11

Свободное вето (лат.) — с XVI до конца XVIII века в Польском сейме право свободного протеста, в силу которого один возражающий член сейма мог сделать недействительным постановление сейма.

(обратно)

### 12

Старинный способ проверки подлинности серебряной монеты.

(обратно)

### 13

Шарль Трене (1913–2001) — популярный французский певец и композитор.

(обратно)

### 14

Цехин — золотая монета.

(обратно)

### 15

Юлиан Пшибось (1901–1970) — польский поэт, эссеист, переводчик и публицист, дипломат.

(обратно)

### 16

Павел Херц (1918–2001) — писатель, поэт, переводчик и издатель, одна из ключевых фигур польской культуры XX века.

(обратно)

### 17

Роман Зиманд (1926–1992) — польский литературный критик, историк литературы, публицист.

(обратно)

### 18

«Дневники военного времени» (англ.).

(обратно)

### 19

«Война и мир» (укр.).

(обратно)

### 20

См. записи в «Набросках…», сделанные 10 апреля 1942 года.

(обратно)

### 21

Имеется в виду книга Н. Бердяева «Новое Средневековье. Размышления о судьбе России» (1924).

(обратно)

### 22

Наоборот (лат.).

(обратно)

### 23

От лат. acquisitor — приобретатель; в современном значении агент.

(обратно)

### 24

Вейган покажет (фр.). Курсивом в тексте выделены слова, написанные Бобковским на других языках.

(обратно)

### 25

Держаться (фр.).

(обратно)

### 26

Густой суп (нем.).

(обратно)

### 27

Удостоверения личности работающих иностранцев (фр.).

(обратно)

### 28

Цветы, Сюзанна, милашка (фр.).

(обратно)

### 29

Закрываем (фр.).

(обратно)

### 30

Да-да, месье (фр.).

(обратно)

### 31

Ничего (фр.).

(обратно)

### 32

Ну, не плачь… (фр.).

(обратно)

### 33

Вдохнуть свежего воздуха (фр.).

(обратно)

### 34

Да здравствуют сумасшедшие (фр.).

(обратно)

### 35

Постройтесь в батальоны — идем, идем (фр.).

(обратно)

### 36

Идем — бежим (фр.).

(обратно)

### 37

Гитлеровская погода (нем.). По аналогии с «кайзерветтер» («императорской», то есть прекрасной, погодой).

(обратно)

### 38

«Вся Галлия делится…» (лат.) Из «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря.

(обратно)

### 39

Конец рабочего дня (нем., жарг.).

(обратно)

### 40

В следующий раз не забывайте его (фр.).

(обратно)

### 41

Вечеринка в саду (англ.).

(обратно)

### 42

Подписано! Подписано! (фр.)

(обратно)

### 43

Все кончено — мы слишком умны, чтобы нам били морды… (фр.)

(обратно)

### 44

Миллионер (фр.).

(обратно)

### 45

«С момента победы дух наслаждения взял верх над духом самопожертвования. Мы чаще требовали, чем служили. Мы хотели сэкономить силы; сегодня нас встречает несчастье» (фр).

(обратно)

### 46

Эвакуационная компенсация (фр.).

(обратно)

### 47

Сколько душе угодно (фр.).

(обратно)

### 48

Популярная карточная игра.

(обратно)

### 49

«Тото, Тото, кис, кис…» (фр.)

(обратно)

### 50

«Противный Тото, мясо не для тебя, нетушки!» (фр.)

(обратно)

### 51

«Ваш кофе, месье!» (фр.)

(обратно)

### 52

Пропуска (фр.).

(обратно)

### 53

«Иностранцев» (фр.).

(обратно)

### 54

«Ваше дело рассмотрено, и месье префект подпишет его в пять часов» (фр.).

(обратно)

### 55

Мoе дело (фр.).

(обратно)

### 56

После обеда (фр.).

(обратно)

### 57

О прибытии (фр.).

(обратно)

### 58

Завтра после обеда (фр.).

(обратно)

### 59

Не стоит смешивать эти две вещи (фр.).

(обратно)

### 60

«Чего желаете, бедняжка?» (фр.)

(обратно)

### 61

«Господин знает это кафе…» (фр.)

(обратно)

### 62

Господин, конечно, знает, что… (фр.)

(обратно)

### 63

«Вы знаете» (фр.).

(обратно)

### 64

Человечков (фр.).

(обратно)

### 65

Господин знает это кафе (фр.).

(обратно)

### 66

Высовываться опасно (ит.).

(обратно)

### 67

Мадам, то же самое, пожалуйста (фр.).

(обратно)

### 68

«Посмотрим!» (фр.)

(обратно)

### 69

Я понимаю (фр.).

(обратно)

### 70

Писсуар (фр.).

(обратно)

### 71

Туда, налево, бедолага! (фр.)

(обратно)

### 72

Велопрогулка, так? — Да, катаюсь (фр.).

(обратно)

### 73

Нагишом (лат.).

(обратно)

### 74

Военные люди (лат.).

(обратно)

### 75

Какое высокомерие в речах Ариовиста (лат.).

(обратно)

### 76

Спокойной ночи! (фр.)

(обратно)

### 77

Удостоверение, подтверждающее запись в реестре проституток.

(обратно)

### 78

«Нравы германцев во многом отличаются от галльских нравов: разбои вне пределов собственной страны у них не считаются позорными, и они даже хвалят их как лучшее средство для упражнения молодежи и для устранения праздности» (лат.; Гай Юлий Цезарь. «Записки о Галльской войне». Книга VI, 21 и 23).

(обратно)

### 79

«Было некогда время, когда галлы превосходили храбростью германцев…» (лат.; «Записки о Галльской войне». Книга VI, 24).

(обратно)

### 80

Какая жара (фр.).

(обратно)

### 81

Несносная интеллектуальная выдра (фр.).

(обратно)

### 82

Что? (фр.)

(обратно)

### 83

Я хотел сказать, интеллектуальная шлюха (фр.).

(обратно)

### 84

Но, месье… (фр.)

(обратно)

### 85

Порывистый, сильный западный или северо-западный ветер на юге Франции.

(обратно)

### 86

Юную девушку (фр.).

(обратно)

### 87

«Горных придурков» (нем.).

(обратно)

### 88

«Крестьяне» (фр.).

(обратно)

### 89

Сика (лат.) — короткий меч или кинжал, который использовали древние фракийцы и даки, а также гладиаторы в Древнем Риме. Изготавливался из меди, бронзы и, позднее, из железа.

(обратно)

### 90

Транслитерация фр. joli — красивые.

(обратно)

### 91

«Это несъедобно» (фр.).

(обратно)

### 92

Ну, отвечайте! (фр.)

(обратно)

### 93

Итак (фр.).

(обратно)

### 94

Какие они все чувствительные стали (фр.).

(обратно)

### 95

С удовольствием! Мое почтение, месье (фр.).

(обратно)

### 96

Месье Бонбонский, вам телеграмма (фр.).

(обратно)

### 97

«Не так ли?» (фр.)

(обратно)

### 98

Вы знаете, я не люблю евреев (фр.).

(обратно)

### 99

Мама, почему ты постоянно говоришь о своих евреях? Месье не интересно знать твое мнение на этот счет (фр.).

(обратно)

### 100

Но все очень сложно (фр.).

(обратно)

### 101

«Да, это красивый город…» (фр.)

(обратно)

### 102

«Муссо» — французское игристое вино.

(обратно)

### 103

У поляков радость всегда сопровождается криками и грохотом (фр.; реплика Заглобы из романа «Пан Володыевский» Генрика Сенкевича).

(обратно)

### 104

Хорошо, хорошо (фр.).

(обратно)

### 105

Фр. épicière — лавочница.

(обратно)

### 106

Лови момент (лат.).

(обратно)

### 107

После нас хоть потоп (фр.).

(обратно)

### 108

Это замечательно! (фр.)

(обратно)

### 109

«Бордель» (нем.).

(обратно)

### 110

Резкое (фр.).

(обратно)

### 111

Пожалуйста, угощайтесь (фр.).

(обратно)

### 112

Ну, ну (фр.).

(обратно)

### 113

Зачем им мыло? Они так редко моются… (фр.)

(обратно)

### 114

О нет (фр.).

(обратно)

### 115

А я вам говорю, господин глупец, в зарослях крапивы опасностей мы сорвем цветок — безопасность (У. Шекспир. «Генрих IV». Часть 1, акт 2, сцена 3. Пер. Е. Бируковой).

(обратно)

### 116

Транслитерация фразы ça va, n’est-ce pas? — в порядке, да? (фр.)

(обратно)

### 117

Да, очень хорошо (фр.).

(обратно)

### 118

Но, знаете, выбор там тоже небольшой, сейчас со всем этим трудно… (фр.)

(обратно)

### 119

Я тебе говорю (фр.).

(обратно)

### 120

Да ты что! (фр.)

(обратно)

### 121

Основное блюдо (фр.).

(обратно)

### 122

Логорея (фр.). — симптом патологии речи; речевое возбуждение.

(обратно)

### 123

Кемпинг запрещен (фр.).

(обратно)

### 124

«Панна Ф. обладает большими достоинствами, но у нее есть и большие недостатки» (польск. wady — недостатки, нем. Waden — икры; нем.).

(обратно)

### 125

Народ, кровь, земля (нем.).

(обратно)

### 126

Косметическими средствами (фр.).

(обратно)

### 127

Конец века (фр.).

(обратно)

### 128

Ну и аппетит у вас… (фр.)

(обратно)

### 129

Вы немцы? (фр.)

(обратно)

### 130

Нет, поляки (фр.).

(обратно)

### 131

«Варшава не хотела сдаваться… А Франция… позор!» (фр.)

(обратно)

### 132

«Наши мужики?… Только едят, гуляют и спят» (фр.).

(обратно)

### 133

«Вздор» (фр.).

(обратно)

### 134

«Непобедимый французский дух» (фр.).

(обратно)

### 135

Замечательно (фр.).

(обратно)

### 136

Мы победим, потому что мы сильнее (фр.).

(обратно)

### 137

Транслитерация фразы: «Comprends pas le français» — «Я не понимаю по-французски» (фр.).

(обратно)

### 138

Поляк — хороший солдат, француз — плохой солдат, ой, плохой… француз (фр.)

(обратно)

### 139

Чистого разума (фр.).

(обратно)

### 140

«В конце концов» (фр.).

(обратно)

### 141

«Ах, мой дорогой месье, не бойтесь» (фр.).

(обратно)

### 142

Как вы говорите (фр.).

(обратно)

### 143

Вы немного знакомы с нашей историей? (фр.)

(обратно)

### 144

«Господи» (фр.).

(обратно)

### 145

Суть в тоне, а не в словах (фр.).

(обратно)

### 146

Вы несчастны (фр.).

(обратно)

### 147

«Цели и средства» (англ.).

(обратно)

### 148

Нашел дураков (фр.).

(обратно)

### 149

Выражения крупье: Делайте ваши ставки, господа. Ставок больше нет (фр.).

(обратно)

### 150

Дословно: «Можете идти, <собрание> распущено» или: «Можете идти, это конец <службы>» (лат.) — завершающий распев традиционной католической церковной службы.

(обратно)

### 151

«Когда господа… главная дверь будет заперта» (фр.).

(обратно)

### 152

Моего неотразимого славянского очарования (фр.).

(обратно)

### 153

Красное — черное и четное — нечетное (фр.).

(обратно)

### 154

Сноровка (нем.).

(обратно)

### 155

Национальные автомагистрали, дороги департаментов и коммунальные дороги (фр.).

(обратно)

### 156

Милая Франция (фр.).

(обратно)

### 157

Английская собака (фр.).

(обратно)

### 158

Суббота и воскресенье — выходные дни (фр.).

(обратно)

### 159

Платежные ведомости (фр.).

(обратно)

### 160

Знатная дама (фр.).

(обратно)

### 161

Слишком тяжело (фр.).

(обратно)

### 162

Люблю (лат.).

(обратно)

### 163

Местечко (фр.).

(обратно)

### 164

«В Париж» (фр.).

(обратно)

### 165

«Конечно» (фр.).

(обратно)

### 166

«Счастливого пути!» (фр.)

(обратно)

### 167

Меня это не касается (фр.).

(обратно)

### 168

Развязности, бесцеремонности (фр.).

(обратно)

### 169

«Дядя» (польск.).

(обратно)

### 170

Транслитерация фр. comprends pas — не понимаю.

(обратно)

### 171

Случайная работа (фр.).

(обратно)

### 172

Сейчас, сейчас, подождите (фр.).

(обратно)

### 173

Буквально: благородное (дворянское) происхождение обязывает (фр.).

(обратно)

### 174

Эти девицы (фр.).

(обратно)

### 175

Остроумие (фр.).

(обратно)

### 176

Добрый вечер, месье (фр.).

(обратно)

### 177

Высшее образование (фр.).

(обратно)

### 178

Жизненное пространство (нем.).

(обратно)

### 179

Кто знает, может, сейчас все изменится (фр.).

(обратно)

### 180

«Доброй ночи» (фр.).

(обратно)

### 181

Кто там? — Это мы. — Ну хорошо, хорошо. Ночью будет дождь (фр.).

(обратно)

### 182

Свободная зона (фр.).

(обратно)

### 183

Оккупационная зона (фр.).

(обратно)

### 184

«Почему?» (нем.)

(обратно)

### 185

У вас есть такой документ? (нем.)

(обратно)

### 186

«Завтра, приходите завтра утром. Сегодня уже слишком поздно!» (нем.)

(обратно)

### 187

Никогда не знаешь, от чего это зависит, наверное, от настроения офицеров (фр.).

(обратно)

### 188

Месье, представляю вам новых жильцов! (фр.)

(обратно)

### 189

Привет, друзья! (фр.)

(обратно)

### 190

«Мне нужно посмотреть, нет ли клиентов» (фр.).

(обратно)

### 191

Ученик, подмастерье (фр.).

(обратно)

### 192

Улица Мучеников (фр.).

(обратно)

### 193

Квартал… кварталы (фр.).

(обратно)

### 194

Давай, давай, хорошо для интимного туалета! — Ты ее знаешь? — Ах, послушай… (фр.)

(обратно)

### 195

Ах, послушай… знаешь, Париж… (фр.)

(обратно)

### 196

Фройляйн Дора, что он имел в виду? (нем.)

(обратно)

### 197

Наивысшей формой общественного строя немцы считают государство. Согласно гегелевской философии, государство является высшей ценностью на земле и обязывает людей посвятить себя ему… (нем.)

(обратно)

### 198

Фройляйн Дора, такая оценка неверна. Это ошибка, это безумие!!. (нем.)

(обратно)

### 199

Удачи при переходе (фр.).

(обратно)

### 200

Вы беженцы? (фр.)

(обратно)

### 201

Паспорт (фр.).

(обратно)

### 202

Где вы родились? (нем.)

(обратно)

### 203

В Вене под Винер-Нойштадтом! (нем.)

(обратно)

### 204

В Винер-Нойштадте под Веной (нем.).

(обратно)

### 205

Антон, он твой земляк… (нем.)

(обратно)

### 206

Какой приятный человек (нем.).

(обратно)

### 207

Нет, нет, ну, проезжайте (нем.).

(обратно)

### 208

Подождите минутку (нем.).

(обратно)

### 209

«Доброе утро» (нем.).

(обратно)

### 210

Должен быть порядок (нем.).

(обратно)

### 211

Можете ехать дальше. Почему вы возвращаетесь в Париж? (нем.)

(обратно)

### 212

Вы понимаете? (нем.)

(обратно)

### 213

Лучше скажите, что нет денег на железнодорожный билет (нем.).

(обратно)

### 214

Не церемоньтесь (нем.).

(обратно)

### 215

Тем более что мы не больные и не уставшие… (нем.)

(обратно)

### 216

Стой! (нем.)

(обратно)

### 217

Защитного цвета (нем.).

(обратно)

### 218

Порядочные парни, и так хорошо воспитаны (нем.).

(обратно)

### 219

Как-то будет (фр.).

(обратно)

### 220

Господ в серых заплесневелых мундирах (фр.).

(обратно)

### 221

«Они милые, ничего не скажешь…» (фр.)

(обратно)

### 222

Светловолосая распутница (нем.).

(обратно)

### 223

Руди, ты должен меня здесь сфотографировать (нем.).

(обратно)

### 224

«Знаете… директор и красивые барышни из Парижа» (фр.).

(обратно)

### 225

«Курит вонючие сигареты и насвистывает парижские песенки» (фр.).

(обратно)

### 226

Профессия (фр.).

(обратно)

### 227

Это для вашей жены, не потеряйте… (фр.)

(обратно)

### 228

Изморось (фр.).

(обратно)

### 229

Отъ…, старая перечница. Мы не воры. Дерьмо! (фр.)

(обратно)

### 230

Каждый вечер ОНИ пересчитывают карточки (фр.).

(обратно)

### 231

Возьмите, ешьте… вы молоды… (фр.)

(обратно)

### 232

…до того мерзко… я не боюсь… ОНИ… ОНИ запретили продавать (фр.).

(обратно)

### 233

Ведь это не то же самое (нем.).

(обратно)

### 234

Пиво (нем.).

(обратно)

### 235

Все в порядке? (фр.)

(обратно)

### 236

Свет, господа! (фр.)

(обратно)

### 237

Вот мой свет… (фр.)

(обратно)

### 238

Я имею в виду фары (фр.).

(обратно)

### 239

Другого освещения нет (фр.).

(обратно)

### 240

Уже не так, как прежде, — времена изменились (фр.).

(обратно)

### 241

Должен быть порядок (фр.).

(обратно)

### 242

На родину (нем.).

(обратно)

### 243

Подходите, подходите, разбирайте, пользуйтесь оказией… подходите (фр.).

(обратно)

### 244

Только для немецких вооруженных сил (нем.).

(обратно)

### 245

Сестра (нем.).

(обратно)

### 246

Направо (нем.).

(обратно)

### 247

И вот так… (фр.)

(обратно)

### 248

Грязно-серый, цвет плесени (фр.).

(обратно)

### 249

Мера предосторожности! (фр.)

(обратно)

### 250

Хлеба и зрелищ (лат.).

(обратно)

### 251

Наоборот (фр.).

(обратно)

### 252

Надо быть хитрее (фр.).

(обратно)

### 253

Давай, старик, пора выходить… (фр.)

(обратно)

### 254

Это же надо… подумать только… какой подлец… (фр.)

(обратно)

### 255

Какая погода (фр.).

(обратно)

### 256

Все в порядке? — Да, спасибо, все в порядке. — Хочешь? (фр.)

(обратно)

### 257

Нет, дорогуша, спасибо (фр.).

(обратно)

### 258

Я учу немецкий (нем.).

(обратно)

### 259

Надо как-то зарабатывать на жизнь, и всё (фр.).

(обратно)

### 260

От нем. stammgast — постоянный клиент.

(обратно)

### 261

«Подумать только» (фр.).

(обратно)

### 262

Проходимка (фр.).

(обратно)

### 263

Ах нет, вы подумайте (фр.).

(обратно)

### 264

Несмотря ни на что (фр.).

(обратно)

### 265

Знаем мы этих беременных женщин… (фр.)

(обратно)

### 266

Я стою за вами (фр.).

(обратно)

### 267

«Нет смысла стоять» (фр.).

(обратно)

### 268

Но Я… А Я… ЕСЛИ… (фр.)

(обратно)

### 269

Торговец вином (фр.).

(обратно)

### 270

Смотрите, эта мадам — полька. Мы им покажем, не так ли, мадам?! (фр.)

(обратно)

### 271

Округ (фр.).

(обратно)

### 272

Надо вперед идти с живыми, / Жизнь новую себе искать… / Не лавра листьями сухими / Чело упорно украшать. Перевод мой.

(обратно)

### 273

Понятно? (нем.)

(обратно)

### 274

Брюква (фр.).

(обратно)

### 275

Вредно! (нем.)

(обратно)

### 276

Славные (фр.).

(обратно)

### 277

Дух противоречия (фр.).

(обратно)

### 278

Нашем правительстве (фр.).

(обратно)

### 279

Французская Республика — Свобода, Равенство, Братство (фр.).

(обратно)

### 280

Дешевого вина (фр.).

(обратно)

### 281

Господин мэр! (фр.)

(обратно)

### 282

Нет, месье, кроме того, жены уже по карточкам: одна женщина на всю жизнь (фр.).

(обратно)

### 283

Зато погода прекрасная (фр.).

(обратно)

### 284

Свидание (фр.).

(обратно)

### 285

Мадам, я ем только лангуста под майонезом (фр.).

(обратно)

### 286

Мимоходом (фр.).

(обратно)

### 287

«В то же время… Они квиты» (фр.).

(обратно)

### 288

Слава Богу! (нем.)

(обратно)

### 289

Какая пошлость! (фр.)

(обратно)

### 290

Который (фр.).

(обратно)

### 291

…Стул, спинка которого заканчивалась покрашенными под бронзу сфинксами, с которых облупилась краска… («Кузина Бетта»)

(обратно)

### 292

«Проигранный» (нем.).

(обратно)

### 293

«Это потрясающе» (фр.).

(обратно)

### 294

«А в чем их вина?» (фр.)

(обратно)

### 295

Не надо пытаться понять (фр.).

(обратно)

### 296

Крестовый поход против большевизма (фр.).

(обратно)

### 297

Крестовый поход против бошей (фр.).

(обратно)

### 298

«В Виши ничего» (фр.).

(обратно)

### 299

«Активизируется деятельность полиции» (фр.).

(обратно)

### 300

Война — это совсем не интересно (фр.).

(обратно)

### 301

Пьяный, как поляк (фр.).

(обратно)

### 302

«Господа, тихо!» (фр.).

(обратно)

### 303

«Фредерик Шопен, польский композитор французского происхождения» (фр.).

(обратно)

### 304

«Жареная картошка» (фр.).

(обратно)

### 305

Мальчик на побегушках (нем.).

(обратно)

### 306

«Я тебя все равно люблю» (фр.).

(обратно)

### 307

«Эй, стрелки, все вместе, над нами белый орел…» (польск.)

(обратно)

### 308

«Дорогой…» (фр.)

(обратно)

### 309

Моя малышка (фр.).

(обратно)

### 310

Французские солдаты (фр.).

(обратно)

### 311

Ужина (фр.).

(обратно)

### 312

Святой Филипп-дуралей (фр.; шуточное искаженное название церкви и улицы в Париже Сен-Филипп-дю-Руль).

(обратно)

### 313

Кровь и почва (нем.).

(обратно)

### 314

«Зимняя помощь» (нем.).

(обратно)

### 315

Ты же знаешь, я бы тебе дала все, что захочешь. — Хлеба достаточно. — Ну и скотина же ты (фр.).

(обратно)

### 316

Скотина (фр.).

(обратно)

### 317

Можно считать это еще одним признаком французского падения (фр.).

(обратно)

### 318

«Центральное управление» (нем.).

(обратно)

### 319

«Осквернение расы» (нем.).

(обратно)

### 320

Это кровавая расправа (фр.).

(обратно)

### 321

Им не хватает изящества (фр.).

(обратно)

### 322

Великодушие фюрера (фр.).

(обратно)

### 323

Актовый зал (фр.).

(обратно)

### 324

Это вид спорта! (фр.)

(обратно)

### 325

Настоящая битва на уничтожение (нем.).

(обратно)

### 326

«Парижская газета» (фр.).

(обратно)

### 327

«В розовом настроении под влиянием виски» (нем.).

(обратно)

### 328

«В черном настроении под влиянием снега» (нем.).

(обратно)

### 329

Если господам англичанам нравится готовить наступление на наше немецкое побережье в Нидерландах, в Бельгии или во Франции, мы можем только сказать: Вперед, но отступать вы будете еще быстрее, чем наступали! (нем.)

(обратно)

### 330

Если подвести итог этой кампании на текущий момент, то количество пленных составляет сейчас около 3,6 млн, т. е. 3 600 000 пленных, и пусть ни один английский болван не приходит ко мне и не говорит, что это неподтвержденные данные. Если немецкое командование что-то подсчитало, то счет сходится! (Бурные овации; (нем.))

(обратно)

### 331

Я надеюсь, что вскоре мы сможем использовать некоторые дополнительные средства, благодаря которым медленно, но надежно мы скрутим их в бараний рог (нем.).

(обратно)

### 332

Я надеюсь, смогу, медленно, но верно (нем.).

(обратно)

### 333

На это я могу только сказать господину Рузвельту: в некоторых областях у меня вообще нет никаких экспертов. Мне всегда хватает собственной головы. Мне не нужна поддержка треста мозгов. Итак, если на самом деле появляется необходимость что-то изменить, это рождается сначала в моем мозгу, а не в мозгу других людей, не в мозгах экспертов. Я не школьник… который рисует карты в школьном атласе (нем.).

(обратно)

### 334

Если же американский президент Рузвельт, который когда-то уже был ответственным за вовлечение Польши в борьбу, что мы сегодня можем точно доказать… (нем.)

(обратно)

### 335

Вы пробовали слушать Лондон на 1500? — Да, принимает отлично (фр.).

(обратно)

### 336

«Вечная Франция» (фр.).

(обратно)

### 337

Отсутствие интереса (фр.).

(обратно)

### 338

«Печенье, шоколад, конфеты, шампанское» (нем.).

(обратно)

### 339

Будь они прокляты! (фр.)

(обратно)

### 340

«Америка сегодня» (фр.).

(обратно)

### 341

Округ (нем.).

(обратно)

### 342

Во Франции увеличится рождаемость (фр.).

(обратно)

### 343

Он думает, думает, его поразил удар, но он еще думает (нем.).

(обратно)

### 344

«Объявление» (нем.).

(обратно)

### 345

«Не находите ли вы это немного странным?» (фр.)

(обратно)

### 346

Немецкий рабочий приглашает. Работать в Германии (фр.).

(обратно)

### 347

Проходите (фр.).

(обратно)

### 348

Идиот, дурак, кретин… (фр.)

(обратно)

### 349

В номере для новобрачных (фр.).

(обратно)

### 350

Что желаете, месье? — Мне нужна азалия (фр.).

(обратно)

### 351

Вы знаете (фр.).

(обратно)

### 352

Да, конечно, месье, 600 франков (фр.).

(обратно)

### 353

Временно, вы понимаете, обстоятельства… (фр.)

(обратно)

### 354

К вашим услугам, месье (фр.).

(обратно)

### 355

Округ (фр.).

(обратно)

### 356

Дело рассматривается в архиве (фр.).

(обратно)

### 357

«Устроить» (фр.).

(обратно)

### 358

«Остроумно» (фр.).

(обратно)

### 359

Вы знаете (фр.).

(обратно)

### 360

Представьте себе (фр.).

(обратно)

### 361

«Место в партере» (фр.).

(обратно)

### 362

Неплохая у вас история (фр.).

(обратно)

### 363

Св. Иосиф, покровитель рогоносцев (фр.).

(обратно)

### 364

«Сельского священника» (фр.).

(обратно)

### 365

«Воспоминания двух юных жен» (фр.).

(обратно)

### 366

«Банкетный зал» (фр.).

(обратно)

### 367

Французское государство (фр.).

(обратно)

### 368

С востока свет (лат.). Парафраза евангельского повествования о рождении Иисуса (Мф 2.1).

(обратно)

### 369

«Польские сказки и легенды» (фр.).

(обратно)

### 370

Они боши похлеще Петена (фр.).

(обратно)

### 371

«Тевтонские рыцари» (фр.).

(обратно)

### 372

Вы знаете, он очень хороший, он антишваб… Возьмите (фр.).

(обратно)

### 373

Им там нелегко… (фр.)

(обратно)

### 374

Фр. la gare de Reuilly — железнодорожная станция, существовавшая с 1859 по 1985 г. в 12-м округе Парижа.

(обратно)

### 375

Какое-то занятие (фр.).

(обратно)

### 376

Власть (фр.).

(обратно)

### 377

Не идут (фр.).

(обратно)

### 378

Доброе утро, мадам Дюваль, как дела?

Доброе утро, мадам Лепон, спасибо, все в порядке, а у вас?

Спасибо, потихоньку. Ах, что за погода!

Да. Холодно сегодня… туман…

Вашему мужу лучше?

Да, нога еще немного опухшая, но что вы хотите… в такую погоду… (фр.)

(обратно)

### 379

Доброе утро, месье Поль, как дела? (фр.)

(обратно)

### 380

Спасибо, мадам, а у вас? (фр.)

(обратно)

### 381

Спасибо, потихоньку. Ну и работы же у вас с этими коробками… (фр.)

(обратно)

### 382

Да уж (фр.).

(обратно)

### 383

Всемирно известен (нем.).

(обратно)

### 384

Чтобы изменить идею (фр.).

(обратно)

### 385

Обязательно, месье (фр.).

(обратно)

### 386

Уважаемый месье адвокат (фр.).

(обратно)

### 387

Сделать все, что в его силах (фр.).

(обратно)

### 388

Которые, наконец, не какие-нибудь там… (фр.)

(обратно)

### 389

А кроме того, я утверждаю, что Карфаген должен быть разрушен (лат.).

(обратно)

### 390

…Где вы сможете пообедать недорого и прилично (фр.).

(обратно)

### 391

Не беспокойтесь, месье, играйте, играйте… (фр.)

(обратно)

### 392

«Слушай, старый, подвинься немного вправо, невозможно пройти» (фр.).

(обратно)

### 393

Бедная девушка (фр.).

(обратно)

### 394

мещан (фр.).

(обратно)

### 395

Привет, старик! (фр.)

(обратно)

### 396

Дети мои (фр.).

(обратно)

### 397

Вышла в кухню, чтобы, чтобы… (фр.)

(обратно)

### 398

Да, она поднялась на второй этаж, чтобы прийти в себя после эмоций, испытанных на первом этаже… (фр.)

(обратно)

### 399

«Остроумно» (фр.).

(обратно)

### 400

Вот именно (фр.).

(обратно)

### 401

Вы понимаете… (фр.)

(обратно)

### 402

И вместо того чтобы выпить воды, она взяла пальто, два платья, постельное белье и несколько серебряных ложек на память… (фр.)

(обратно)

### 403

Ах нет, все-таки это позор — у-у-у-у-у — черт — банда мерзавцев… (фр.)

(обратно)

### 404

«К оружию, граждане» (фр.). Начало припева гимна Французской республики.

(обратно)

### 405

Телегу (фр.).

(обратно)

### 406

Тишина (фр.).

(обратно)

### 407

Мадам, будьте добры… (фр.)

(обратно)

### 408

«Пейзаж, свежий и спокойный, луга с нежной зеленью, меланхоличные ручейки, купы ольхи и ясеня, вся природа милая и сельская…» (фр.)

(обратно)

### 409

Будь кем хочешь, но прежде всего знай, кем ты хочешь быть (нем.).

(обратно)

### 410

Немецкая культура (нем.).

(обратно)

### 411

Планово (нем.).

(обратно)

### 412

Здесь: девицы (фр.).

(обратно)

### 413

Они смываются, мы будем свободны (фр.).

(обратно)

### 414

«Являясь европейской державой, Франция знает свои обязанности по отношению к Европе. Цивилизованная держава, несмотря на свое поражение, сохранила в мире особое духовное положение» (фр.).

(обратно)

### 415

«…Мы надеемся, что она (Германия) смягчит статус, который она навязала нам после своей победы. Это приведет к искреннему сближению двух стран, которого желают правительства и народы, что приведет к восстановлению нашего достоинства; нашей экономике будет легче» (фр.).

(обратно)

### 416

«Но проведение французской политики, нацеленной исключительно на французские интересы, требует более тесного единения французов. А духовное единство находится под угрозой» (фр.).

(обратно)

### 417

«В частичном изгнании, которое мне навязано, в той полусвободе, которую я имею, я стараюсь выполнять свои обязанности» (фр.).

(обратно)

### 418

Пройдоха, прохвост (фр.).

(обратно)

### 419

«Его щипнули» (фр.).

(обратно)

### 420

Полужаргон (фр.).

(обратно)

### 421

Откуда-то из-под Варшавы (фр.).

(обратно)

### 422

Он же не женщина, а кроме того, когда женщины такое делают, то годом не ограничиваются… (фр.)

(обратно)

### 423

Ах, этот паренек ваш? (фр.)

(обратно)

### 424

Он же не женщина… (фр.)

(обратно)

### 425

Не приукрасил бы фактов (фр.).

(обратно)

### 426

Юный парень (фр.).

(обратно)

### 427

«Охранник» (нем.).

(обратно)

### 428

Сотрудником полиции (фр.).

(обратно)

### 429

Мой агент (нем.).

(обратно)

### 430

Вам не нужно!.. (нем.)

(обратно)

### 431

Суровый и важный (нем.).

(обратно)

### 432

И я благодарю префектуру за это… (нем.)

(обратно)

### 433

Да, да, потому что… вы понимаете (фр.).

(обратно)

### 434

Очень хорошо… Почему он не работает? (нем.)

(обратно)

### 435

У бедного юноши больные легкие (нем.).

(обратно)

### 436

А что вы делаете? Почему вы пришли с ним? (нем.)

(обратно)

### 437

Я работаю в Париже. Он мой приятель. Молодой, глупый — надо ему помочь. Он не говорит по-немецки… (нем.)

(обратно)

### 438

Ладно… итак (нем.).

(обратно)

### 439

Спасибо, месье, потому что… вы понимаете… (фр.)

(обратно)

### 440

Итак… выходим, выходим (фр.).

(обратно)

### 441

Мы всегда выясняем… вы знаете… (фр.)

(обратно)

### 442

Достоинство гражданина… (фр.)

(обратно)

### 443

«Приходите в два часа!» (фр.)

(обратно)

### 444

Инвалидная коляска (фр.).

(обратно)

### 445

Ах, это… из какой вы страны? Англичанин или итальянец? (фр.)

(обратно)

### 446

Половина оттуда, половина оттуда (фр.).

(обратно)

### 447

Половина (фр.).

(обратно)

### 448

«Мотье такой, Мотье сякой» (фр.).

(обратно)

### 449

Граждан (фр.).

(обратно)

### 450

От фр. etranger — иностранец.

(обратно)

### 451

Главного зала (фр.).

(обратно)

### 452

Здесь: остроумие (фр.).

(обратно)

### 453

В общей информации (фр.).

(обратно)

### 454

Туалет (фр.).

(обратно)

### 455

«Прокурорского надзора» (фр.).

(обратно)

### 456

Поэтому я не могу сказать (фр.).

(обратно)

### 457

Он один (фр.).

(обратно)

### 458

Этих прелестниц (фр.).

(обратно)

### 459

Английского стиля (фр.).

(обратно)

### 460

Я вас слушаю… (фр.)

(обратно)

### 461

Транспортных расходов (фр.).

(обратно)

### 462

«Я клянусь» (фр.).

(обратно)

### 463

Отличный работник, всегда прилежный, честный и старательный (фр.).

(обратно)

### 464

Полностью (лат.).

(обратно)

### 465

Я не знаю. Сегодня, 30 января, я могу с уверенностью сказать только одно: я не знаю, чем закончится этот год. Я не знаю, принесет ли он конец войны (нем.).

(обратно)

### 466

Господи, дай нам сил, чтобы мы сохранили свободу, свободу для нашего народа, для наших детей и внуков, и не только для немецкого народа, но и для других народов Европы. Ибо это война за всю Европу и, следовательно, действительно за все человечество (нем.).

(обратно)

### 467

Небольшим запасом… небольшим состоянием (фр.).

(обратно)

### 468

Банкнота — это кое-что (фр.).

(обратно)

### 469

«Откуда берется столько денег?» (нем.)

(обратно)

### 470

Странной войны (фр.).

(обратно)

### 471

Ах, эти американцы, вот увидите (фр.).

(обратно)

### 472

Гражданин (фр.).

(обратно)

### 473

Это место для моей жены (фр.).

(обратно)

### 474

Это с каких пор в метро резервируется место? (фр.)

(обратно)

### 475

Оставьте его, это хам (фр.).

(обратно)

### 476

Хам… Посмотрите только на этого хама! (фр.)

(обратно)

### 477

Замечательно, возвышенно, фантастически (фр.).

(обратно)

### 478

Невероятно, потрясающе, поразительно, волнующе (фр.).

(обратно)

### 479

Интеллектуалом (фр.).

(обратно)

### 480

Очень надоедливой (фр.).

(обратно)

### 481

Очень раздражающей (фр.).

(обратно)

### 482

Исполнял (фр.).

(обратно)

### 483

Хамов прошу за дверь (фр.).

(обратно)

### 484

Как Бог даст (нем.).

(обратно)

### 485

Ничего (фр.).

(обратно)

### 486

«Висканутый» (нем.).

(обратно)

### 487

«Ужравшийся» (нем.).

(обратно)

### 488

Неопрятного (фр.).

(обратно)

### 489

Цензура, цензура (фр.).

(обратно)

### 490

Четыре бокала шампанского (фр.).

(обратно)

### 491

«Шагреневая кожа» (фр.).

(обратно)

### 492

Газ по желанию (фр.).

(обратно)

### 493

Они сбросили атомные бомбы (фр.).

(обратно)

### 494

Для того чтобы дать возможность всем проявить солидарность и выразить презрение (фр.).

(обратно)

### 495

«Франция в синяках», «Англосаксонское варварство», «Французский народ и французские рабочие скорбят» (фр.).

(обратно)

### 496

Жилые районы (фр.).

(обратно)

### 497

Вы понимаете (фр.).

(обратно)

### 498

И пусть отцепятся от нас (фр.).

(обратно)

### 499

Теперь это настоящая любовь… (фр.)

(обратно)

### 500

Английский костюм (фр.).

(обратно)

### 501

«Черт» (фр.).

(обратно)

### 502

В таком случае 90 франков за все, вместе с номером (фр.).

(обратно)

### 503

Люси, поменяйте номер, дайте 43 (фр.).

(обратно)

### 504

Фабрика любви (фр.).

(обратно)

### 505

«Месье! Мадам!», произнесенные в одно слово (фр.).

(обратно)

### 506

«Если дать им полную свободу в Риоме» (фр.).

(обратно)

### 507

«Люди спрашивали меня, за что они бьются. А я не знал, что им ответить» (от фр. «Matin» — «Утро»; фр.).

(обратно)

### 508

«Маразматике» (фр.).

(обратно)

### 509

Беседы (фр.).

(обратно)

### 510

Ой нет, спасибо, это правда слишком много, а впрочем, я угощусь, чтобы сделать вам приятное (фр.).

(обратно)

### 511

Вежливость, любезность (фр.).

(обратно)

### 512

Обходительность (фр.).

(обратно)

### 513

В сущности, я должна вам ужин (фр.).

(обратно)

### 514

Остроумным (фр.).

(обратно)

### 515

На год раньше… (фр.)

(обратно)

### 516

Мне это не очень нравится (фр.).

(обратно)

### 517

Тогда я приеду в Польшу (фр.).

(обратно)

### 518

«Лилия долины» (фр.).

(обратно)

### 519

«Сверхчеловека» (нем.).

(обратно)

### 520

Человек творящий (нем.).

(обратно)

### 521

Париж часто хвалят за мужество, преданность, самоотверженность, патриотизм… Достаточно просто сказать: — Париж обходится без масла (фр.).

(обратно)

### 522

Вы привыкли (фр.).

(обратно)

### 523

«Игрок» (фр.).

(обратно)

### 524

Это суд над Францией или французский процесс? (фр.)

(обратно)

### 525

Стадо, а не армия (фр.).

(обратно)

### 526

Являются неприступными (фр.).

(обратно)

### 527

Мне больно (фр.).

(обратно)

### 528

«История немецкой армии» (фр.).

(обратно)

### 529

У нас будет, как в Польше… (фр.)

(обратно)

### 530

Для всеобщего спокойствия (фр.).

(обратно)

### 531

Полного счастья (фр.).

(обратно)

### 532

И все устроилось очень хорошо (фр.).

(обратно)

### 533

Повседневную жизнь (фр.).

(обратно)

### 534

К счастью, потому что только подумать… человек и так страдает, уже достаточно, а здесь еще… вы понимаете, что бы было… (фр.)

(обратно)

### 535

Поддерживать разговор (фр.).

(обратно)

### 536

«Мы были слишком счастливы» (фр.).

(обратно)

### 537

Небольшая, но приятная компания (нем.).

(обратно)

### 538

Глава государства (фр.).

(обратно)

### 539

Французская империя (фр.).

(обратно)

### 540

Только для немецких автомобилей (нем.).

(обратно)

### 541

Все идет к лучшему в этом лучшем из миров (нем.).

(обратно)

### 542

«Мемуары генерала барона де Марбо» (фр.).

(обратно)

### 543

Тогда вы мой земляк. Я тоже из Винер-Нойштадта, а этот парень из Бадена (нем.).

(обратно)

### 544

Ну, вам повезло… (нем.)

(обратно)

### 545

«Да — это просто бесстыдно» (нем.).

(обратно)

### 546

«Посмотрите на это…» (нем.)

(обратно)

### 547

И подумайте, сколько стоит эта сумасшедшая игра… и зачем, для чего… потому что так называемым фюрером с самого начала был идиот… (нем.)

(обратно)

### 548

Ресторанчиках (фр.).

(обратно)

### 549

Анкета (фр.).

(обратно)

### 550

Чего ты хочешь — это жизнь. Когда хорошо, надо этим пользоваться, и всё (фр.).

(обратно)

### 551

«Великая Германия» (нем.).

(обратно)

### 552

Настоящего одеколона «4711» (нем.).

(обратно)

### 553

«Советские цели в Европе»… «Русские хотели занять Тронхейм, Берген и Нарвик вместе с хинтерландом» (фр.).

(обратно)

### 554

Именно на побережье (фр.).

(обратно)

### 555

Эти англичане, пусть нас оставят в покое, по крайней мере на период отпусков (фр.).

(обратно)

### 556

«Еврей» (фр.).

(обратно)

### 557

Работах для безработных (фр.).

(обратно)

### 558

Иностранной рабочей силы (фр.).

(обратно)

### 559

И ни в коем случае не отправляйте польских рабочих на работу в Германии (фр.).

(обратно)

### 560

Но таких, как я, много, мужайтесь, мы победим (фр.).

(обратно)

### 561

Глава военного командования (нем.).

(обратно)

### 562

Новый порядок (фр.).

(обратно)

### 563

Кстати (фр.).

(обратно)

### 564

Нищих (фр.).

(обратно)

### 565

Месье и мадам вышли (фр.).

(обратно)

### 566

Поторопитесь, мадемуазель (фр.).

(обратно)

### 567

0 — ноль жира (фр.).

(обратно)

### 568

Этот вонючий Оверняк (фр.).

(обратно)

### 569

Комплекс неполноценности (нем.).

(обратно)

### 570

О Франции (нем.).

(обратно)

### 571

Немецкая культура, конечно, самая великая (нем.).

(обратно)

### 572

Джентльменское соглашение (англ.).

(обратно)

### 573

«Да здравствует Франция!» (фр.)

(обратно)

### 574

Папенькиных сынков (фр.).

(обратно)

### 575

После отпуска (фр.).

(обратно)

### 576

Какая жара (фр.).

(обратно)

### 577

Нужно подвергнуться испытаниям своей эпохи, чтобы на нее влиять (фр.).

(обратно)

### 578

Туда и обратно (фр.).

(обратно)

### 579

Большой бой быков (исп.).

(обратно)

### 580

Буквально: национальное сообщество; здесь: чувство национальной общности (фр.).

(обратно)

### 581

Ну да, только посмотрите, как тем, из Дьеппа, повезло (фр.).

(обратно)

### 582

«Немецкими гренадерами» (нем.).

(обратно)

### 583

Белое вино (фр.).

(обратно)

### 584

Следите за разговорами. Враг подслушивает (нем.).

(обратно)

### 585

Сквозняк (фр.).

(обратно)

### 586

Уникальны в истории (нем.).

(обратно)

### 587

Удар Венеры (фр.).

(обратно)

### 588

«Стой!» (нем.)

(обратно)

### 589

«С вокзала?» — «Да, да, с вокзала, домой» (фр.).

(обратно)

### 590

Несколько любезных слов (фр.).

(обратно)

### 591

Этих господ (фр.).

(обратно)

### 592

Подругу (фр.).

(обратно)

### 593

Замки (фр.).

(обратно)

### 594

В вашей гостиной, где стиль Директории прежний

(Синева лаванд и лимонная желтизна),

Старинным креслам давно уже роль суждена

Соседствовать с разностилицей неизбежной —

С кушеткой внеисторической и безмятежной…

(Синева лаванд и лимонная желтизна) (фр.). Из романа «Молчаливый полковник Брэмбл». Пер. И. Шербиар.

(обратно)

### 595

Спасибо, простите, извините, позвольте… (фр.)

(обратно)

### 596

Лидер (фр.).

(обратно)

### 597

Свобода, братство, равенство (фр.).

(обратно)

### 598

Любезных (фр.).

(обратно)

### 599

Сброд (фр.).

(обратно)

### 600

Фамильярности (фр.).

(обратно)

### 601

Вежливость, учтивость (фр.).

(обратно)

### 602

Надо вовремя приходить (фр.).

(обратно)

### 603

Национальной революции (фр.).

(обратно)

### 604

Военного командира (нем.).

(обратно)

### 605

Небольшая усадьба (фр.).

(обратно)

### 606

Местным деликатесом (фр.).

(обратно)

### 607

Дорогая подруга (фр.).

(обратно)

### 608

Кузина (фр.).

(обратно)

### 609

Клопах, которые появились в этом году (фр.).

(обратно)

### 610

Могли поговорить о делах (фр.).

(обратно)

### 611

Грудная жаба (лат.).

(обратно)

### 612

Прощай (фр.).

(обратно)

### 613

Замена (фр.).

(обратно)

### 614

За Францию (фр.).

(обратно)

### 615

Слухов (фр.).

(обратно)

### 616

Солонины (фр.).

(обратно)

### 617

Действия в ответ на разговоры (нем.).

(обратно)

### 618

Разговоры, вызванные действиями (нем.).

(обратно)

### 619

Противники-дилетанты, достигнутые цели (нем.).

(обратно)

### 620

Гигантская конструкция, европейский крестовый поход (нем.).

(обратно)

### 621

Игра слов от нем. Kreuzworträtsel — кроссворд.

(обратно)

### 622

Завоеванное народное единство и так далее (нем.).

(обратно)

### 623

«Если мы, к примеру, в ближайшую пару месяцев пробьемся к Дону, к низовью Дона, достигаем, наконец, Волги, атакуем Сталинград и возьмем его — на что вы можете рассчитывать (продолжительные аплодисменты), — то в чьих-то глазах… это будет вообще ничто…» (нем.)

(обратно)

### 624

«Сейчас прежде всего будет завершено взятие самого Сталинграда, благодаря чему этот заслон будет расширен и усилен. И они могут быть уверены, что никто больше не сможет заставить нас отступить. (Бурные аплодисменты)» (нем.).

(обратно)

### 625

Пока не будет доказано обратное (фр.).

(обратно)

### 626

Личное общение (англ.).

(обратно)

### 627

«Мистер Черчилль, вы никогда меня не пугали. Но вы правы: если бы у меня был стóящий противник, я мог бы примерно вычислить, где он атакует. Но если перед вами военная детвора, то вы, естественно, не можете знать, где они нападут, они могут принять самое безумное решение. И это единственное огорчение, что никогда не знаешь, что собираются делать эти душевнобольные (Рузвельт) или постоянно пьяные» (нем.).

(обратно)

### 628

Стоящий противник (нем.).

(обратно)

### 629

Помидорам по-провански, устрицам, печени с яблоками на гриле (фр.).

(обратно)

### 630

Какое вино месье, мадам выбрали (фр.).

(обратно)

### 631

Бордо белое (фр.).

(обратно)

### 632

С салатом (фр.).

(обратно)

### 633

По-провански (фр.).

(обратно)

### 634

Здесь: проститутка (фр.).

(обратно)

### 635

Здесь собака зарыта (нем.).

(обратно)

### 636

«Вы знаете…» (фр.)

(обратно)

### 637

Отложительный глагол (имеющий форму страдательного залога, а значение — действительного) умирать (лат.).

(обратно)

### 638

«Париж и его окрестности» (фр.).

(обратно)

### 639

«Вы не позволяете мне быть любезным» (фр.).

(обратно)

### 640

«Но вы знаете, он купался в абсолюте…» (фр.)

(обратно)

### 641

Это фанатики, совсем как во времена святой инквизиции (фр.).

(обратно)

### 642

«Дубовом венке» (нем.).

(обратно)

### 643

Пришел, увидел, победил (лат.).

(обратно)

### 644

«Только что сказали, что сдали, что… они объяснили… нет, я не смогу повторить…»(фр.)

(обратно)

### 645

«Неповторимый Наполеон» (фр.).

(обратно)

### 646

Продавщиц побрякушек (фр.).

(обратно)

### 647

Говно, тарелка говна (фр.).

(обратно)

### 648

Перебранки (фр.)

(обратно)

### 649

Я действительно не знаю, было ли это все ошибочно… (нем.)

(обратно)

### 650

На эту лживую фразу старого гангстера жалко тратить слова (нем.).

(обратно)

### 651

Мы будем защищать Африку от кого бы то ни было (фр.).

(обратно)

### 652

Секции пропаганды (нем.).

(обратно)

### 653

Благополучии (фр.).

(обратно)

### 654

Чтобы удивить мещан (фр.).

(обратно)

### 655

Эта маленькая, но милая компания из Виши (нем.).

(обратно)

### 656

Эти англичане (фр.).

(обратно)

### 657

«Послушно» (фр.).

(обратно)

### 658

Бестактный (лат.).

(обратно)

### 659

Парижанка (фр.).

(обратно)

### 660

«А ты не гуляй нагишом» (1912) (фр.).

(обратно)

### 661

Модный (фр.).

(обратно)

### 662

Стиляги (фр.).

(обратно)

### 663

Париж прекрасной эпохи (фр.).

(обратно)

### 664

«Велосипед-такси» (фр.).

(обратно)

### 665

Универмаг «Самаритен» (фр.).

(обратно)

### 666

Для Франции (фр.).

(обратно)

### 667

Я считаю, что после войны Лаваль и Петен должны болтаться на виселице (лат.).

(обратно)

### 668

Ждать и смотреть (англ.).

(обратно)

### 669

Здесь: проститутка (фр.).

(обратно)

### 670

Здесь: прогулками (фр.).

(обратно)

### 671

Нет, это невозможно, это безумие (фр.).

(обратно)

### 672

Я обслуживаю только тех, кто уезжает (фр.).

(обратно)

### 673

Медленно, но верно (нем.).

(обратно)

### 674

Ганнибал у ворот, опасность в промедлении (лат.).

(обратно)

### 675

«Толстый Герман» (нем.).

(обратно)

### 676

Предметы роскоши (фр.).

(обратно)

### 677

Что ты сделал со своей армией? (фр.)

(обратно)

### 678

«Штаб-квартира фюрера» (нем.).

(обратно)

### 679

«Полковник Шабер» (фр.).

(обратно)

### 680

При смерти (лат.).

(обратно)

### 681

Вечной Францией (фр.).

(обратно)

### 682

Антишваб (фр.).

(обратно)

### 683

«Секция пропаганды во Франции» (нем.).

(обратно)

### 684

Реплика (фр.).

(обратно)

### 685

Ползающим червяком (фр.).

(обратно)

### 686

Бюро пропаганды (нем.).

(обратно)

### 687

«Франция, территория Европы» (фр.).

(обратно)

### 688

«Польский пример» (нем.).

(обратно)

### 689

Заткнись (англ.).

(обратно)

### 690

Германия, проснись. И Германия просыпается. Каждую ночь (нем.). Фраза «Германия, проснись!» была взята из текста «Штурмовой песни», де-факто гимна СА и стала одним из самых влиятельных лозунгов НСДАП.

(обратно)

### 691

«Рассуждения о Франции» (фр.).

(обратно)

### 692

Зрелища (фр.).

(обратно)

### 693

Хлеба (лат.).

(обратно)

### 694

«Маршал» (фр.).

(обратно)

### 695

«Чиновники» (фр.).

(обратно)

### 696

Франция получила одну из лучших администраций — экономку в полном смысле этого слова: самую точную, самую дотошную, все учитывающую и наблюдающую за каждой царапиной, постоянно все инвентаризирующую, контролирующую, проверяющую и скрупулезную (фр.).

(обратно)

### 697

«Депутат от Арси» (фр.).

(обратно)

### 698

«Бог — он француз?» (фр.)

(обратно)

### 699

«Натиска» (нем.).

(обратно)

### 700

Вежливого безразличия (фр.).

(обратно)

### 701

Человек не может превзойти себя (фр.).

(обратно)

### 702

Она отвергает настоящее (фр.).

(обратно)

### 703

Непрерывность (фр.).

(обратно)

### 704

«Будущее науки» (фр.).

(обратно)

### 705

С американским вкусом (фр.).

(обратно)

### 706

Наркотики (фр.).

(обратно)

### 707

Зависти (фр.).

(обратно)

### 708

Он торгует на черном рынке (фр.).

(обратно)

### 709

Приличные типы (фр.).

(обратно)

### 710

Высадка десанта (фр.).

(обратно)

### 711

Слухов (фр.).

(обратно)

### 712

Не знаю (фр.).

(обратно)

### 713

«Военными мастерскими» (нем.).

(обратно)

### 714

Ха, бедный Кандид (фр.).

(обратно)

### 715

Густой суп (нем.).

(обратно)

### 716

Мы проиграли, НО (нем.).

(обратно)

### 717

«Окончательный итог» (итал.).

(обратно)

### 718

Я все уже выучил (нем.) — слегка измененные первые слова Фауста из сцены «Ночь» («Фауст», ч. I).

(обратно)

### 719

Да, да, точно, мы видели их, эти плакаты… (фр.)

(обратно)

### 720

Слоновость (фр.).

(обратно)

### 721

Коньяк с арманьяком, пиво с Byrrh (тип аперитива).

(обратно)

### 722

Официант, бокал игристого (фр.).

(обратно)

### 723

«Что? Что?» (фр.)

(обратно)

### 724

«Месье Андре, как поживает Польша?» (фр.)

(обратно)

### 725

Потихоньку (фр.).

(обратно)

### 726

«Внеочередных» (фр.).

(обратно)

### 727

В большом количестве (фр.).

(обратно)

### 728

Грома среди ясного неба (фр.).

(обратно)

### 729

Национал-социалистическая народная помощь (нем.).

(обратно)

### 730

«Дайте мне билет в Катынь и обратно» (нем.).

(обратно)

### 731

«Маленький парижанин» (фр.).

(обратно)

### 732

«Парижские сцены и образы» (фр.).

(обратно)

### 733

Боже мой! (фр.)

(обратно)

### 734

От фр. papillon — бабочка; здесь: перемена привязанности.

(обратно)

### 735

«Крепость Европа» (нем.).

(обратно)

### 736

Порочный круг (лат.).

(обратно)

### 737

Мода прежде всего (фр.).

(обратно)

### 738

В ореоле святости (фр.).

(обратно)

### 739

Говорит Лондон… Вот наш… (фр.)

(обратно)

### 740

Россия: российские войска преодолели немецкое сопротивление на севере от Белгорода и направляются на… (фр.)

(обратно)

### 741

Короля-солнце (фр.).

(обратно)

### 742

«Прощай, отпуск» (фр.).

(обратно)

### 743

«Можете идти» (фр.).

(обратно)

### 744

Дуче, Дуче подал в отставку, Дуче, Дуче, у нас будет мир… (фр.)

(обратно)

### 745

«Первое свидание» (фр.).

(обратно)

### 746

«Между прошлым и будущим» (фр.).

(обратно)

### 747

Для команды (нем.).

(обратно)

### 748

«Замок» (фр.).

(обратно)

### 749

Туалет (фр.).

(обратно)

### 750

«Здравствуйте, месье кюре» (фр.).

(обратно)

### 751

«Здравствуйте, здравствуйте» (фр.).

(обратно)

### 752

«Уникальности» (фр.).

(обратно)

### 753

«Национальное радиовещание» (фр.).

(обратно)

### 754

Девятая симфония полностью удовлетворяет потребность быть благородным и порядочным — остается бандит и убийца (фр.).

(обратно)

### 755

«Бандиты и музыканты» (фр.).

(обратно)

### 756

«Выезд» (фр.).

(обратно)

### 757

Очень остроумный (фр.).

(обратно)

### 758

Очень умная (фр.).

(обратно)

### 759

Наших классиков (фр.).

(обратно)

### 760

«Я республиканец, месье» (фр.).

(обратно)

### 761

Объявления (нем.).

(обратно)

### 762

«Мимоходом» (фр.).

(обратно)

### 763

Отпускной болезнью (фр.).

(обратно)

### 764

Врожденную доброту людей (фр.).

(обратно)

### 765

Вы знаете (фр.).

(обратно)

### 766

Три накрашенные женщины (фр.).

(обратно)

### 767

«Ему больше подходит быть султаном, чем священником…» (фр.)

(обратно)

### 768

Злорадство (нем.).

(обратно)

### 769

Папенькин сынок (фр.).

(обратно)

### 770

Французской молодежи (фр.).

(обратно)

### 771

Петеновской молодежи (фр.).

(обратно)

### 772

Сила через радость (лозунг пропагандистской организации «Германский трудовой фронт»; фр.).

(обратно)

### 773

«Консулы, будьте бдительны!» (лат.)

(обратно)

### 774

Сердечного согласия (фр.).

(обратно)

### 775

«Подойдите и посмотрите… это стоит не менее 100 000 франков» (фр.).

(обратно)

### 776

Знать (фр.).

(обратно)

### 777

«Вельможи» (фр.).

(обратно)

### 778

Дружище (фр.).

(обратно)

### 779

На Сицилии все кончено… (фр.)

(обратно)

### 780

Работник (чернорабочий; фр.).

(обратно)

### 781

Человека-зверя (фр.).

(обратно)

### 782

Увлечение (фр.).

(обратно)

### 783

Возвышенной речью (фр.).

(обратно)

### 784

Красивый поступок народа (фр.).

(обратно)

### 785

Как бы ни было, мы не рабы… (фр.)

(обратно)

### 786

Говорит Лондон… (фр.)

(обратно)

### 787

Сдобную булку (фр.).

(обратно)

### 788

Мама, он созрел (фр.).

(обратно)

### 789

Смотри, есть место (фр.).

(обратно)

### 790

Официант, стакан рома (фр.).

(обратно)

### 791

Вы вульгарны, мой дорогой. Это называется кульбит (фр.).

(обратно)

### 792

Грязным иностранцем (фр.).

(обратно)

### 793

Это несправедливо (фр.).

(обратно)

### 794

«Да здравствует король» (фр.).

(обратно)

### 795

Шоколад Менье (фр.).

(обратно)

### 796

И смеются, и едят (нем.).

(обратно)

### 797

«Ну, вы капиталисты» (фр.).

(обратно)

### 798

«Вам на десерт» (фр.).

(обратно)

### 799

«Мещанин во дворянстве» (фр.).

(обратно)

### 800

Хвастовства (фр.).

(обратно)

### 801

«Эротический эпизод» (фр.).

(обратно)

### 802

Роскошные издания (фр.).

(обратно)

### 803

«Школа семейной жизни» (фр.).

(обратно)

### 804

Тривиальности (фр.).

(обратно)

### 805

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное (лат.).

(обратно)

### 806

«Что искушаете меня, лицемеры? Покажите мне монету, которою платится подать… Чье это изображение и надпись? Говорят ему: кесаревы. Тогда говорит им: итак, отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (лат.; Мф 22, 18–21).

(обратно)

### 807

Инсульт (фр.).

(обратно)

### 808

«Мне все равно, понимаете?» (фр.)

(обратно)

### 809

«Оставьте меня в покое» (фр.).

(обратно)

### 810

«Черт возьми» (фр.).

(обратно)

### 811

«Аккуратней, старик, не трогай меня» (фр.).

(обратно)

### 812

Нет, черт возьми (фр.).

(обратно)

### 813

Это наша сифилизация (фр.).

(обратно)

### 814

Девица (фр.).

(обратно)

### 815

Певица легкого жанра (фр.).

(обратно)

### 816

«Врач, стажирующийся в интернатуре» (фр.).

(обратно)

### 817

В порядке, все в порядке (фр.).

(обратно)

### 818

«Это пройдет» (фр.).

(обратно)

### 819

«Эхо Франции» (фр.).

(обратно)

### 820

Неверные шаги (фр.).

(обратно)

### 821

Очищается… нужно время (фр.).

(обратно)

### 822

«Бульварная литература» (фр.).

(обратно)

### 823

«Постоянное радиовещание» (фр.).

(обратно)

### 824

«Солдатская радиостанция Кале».

(обратно)

### 825

Ах, да, да (фр.).

(обратно)

### 826

«Кризис европейского сознания 1680–1715» (фр.).

(обратно)

### 827

Главнокомандующий (фр.).

(обратно)

### 828

«В поисках потерянного времени» Пруста (фр.).

(обратно)

### 829

Остроумием (фр.).

(обратно)

### 830

Бедной Францией (фр.)

(обратно)

### 831

«Ну конечно, месье» (фр.).

(обратно)

### 832

«Механизация и философия» (фр.).

(обратно)

### 833

«Это плохо» (фр.).

(обратно)

### 834

«Грязь не опасна» (нем.).

(обратно)

### 835

Актовый зал (фр.).

(обратно)

### 836

«Подвоз боеприпасов» (нем.).

(обратно)

### 837

«Два источника морали и религии» (1932; фр.).

(обратно)

### 838

«Как дела, Хуан?» (исп.)

(обратно)

### 839

«Бюро социальной помощи эмигрантам» (фр.).

(обратно)

### 840

Услугу (фр.).

(обратно)

### 841

Интеллигентно, понимаете, интеллигентно (фр.).

(обратно)

### 842

Попали (фр.).

(обратно)

### 843

«Любимых произведений» (нем.).

(обратно)

### 844

Я фр-р-р-ранцуженка (фр.).

(обратно)

### 845

«Приключения Бонапарта в Италии 1796–1797» (фр.).

(обратно)

### 846

«Грязный овернец» (фр.).

(обратно)

### 847

Сила духа (фр.).

(обратно)

### 848

Да здравствует Франция, слава Гитлеру. Да здравствует Энрио! (фр.)

(обратно)

### 849

«Детский бал» (нем.).

(обратно)

### 850

«У вас что, нет сигнала в машине, а? Так заняты, что не можете на него нажать, когда выезжаете…» (нем.)

(обратно)

### 851

Не надо мне рассказывать сказки (нем.).

(обратно)

### 852

«Вы» (нем.).

(обратно)

### 853

промышленными лидерами рейха (нем.).

(обратно)

### 854

«Гупи — Красные руки» (фр.).

(обратно)

### 855

«Польское свинство» (нем.).

(обратно)

### 856

Тем хуже для него (фр.).

(обратно)

### 857

«Вы поняли?» (фр.)

(обратно)

### 858

Ящиками (фр.).

(обратно)

### 859

Хитрый я, да? (фр.)

(обратно)

### 860

«Пр-р-рочь отсюда» (нем.).

(обратно)

### 861

«Это конец, ничего не поделаешь, все потеряно» (фр.).

(обратно)

### 862

«Получилось. Какая удача» (фр.).

(обратно)

### 863

«Перекрестке» (фр.).

(обратно)

### 864

Типично женский (нем.).

(обратно)

### 865

«Подлецов и реакционеров голубых кровей» (нем.).

(обратно)

### 866

«Смейся, паяц» (итал.).

(обратно)

### 867

Русской кожей (фр.; намек на одеколон «Cuir de Russie»).

(обратно)

### 868

«Месье, мы закрываемся» (фр.).

(обратно)

### 869

«Это уже долго не продлится» (фр.).

(обратно)

### 870

«Во всем вам поможет» (фр.).

(обратно)

### 871

«Вы знаете, американцы прислушиваются к советам» (фр.).

(обратно)

### 872

«А Бог — француз?» (фр.)

(обратно)

### 873

Эмоциональность (фр.).

(обратно)

### 874

«Выпускник престижной Высшей нормальной школы» (фр.).

(обратно)

### 875

«Сталинград — так проходит мировая слава Германии» (лат.).

(обратно)

### 876

«Ты китаец, что ли? — Ничего не понять на этой латыни» (фр.).

(обратно)

### 877

«Глас народа — глас Божий» (лат).

(обратно)

### 878

«Земля людей» (фр.).

(обратно)

### 879

«Путь далек до Типперэри — это долгий длинный путь…» (англ.)

(обратно)

### 880

Под бронзу (фр.).

(обратно)

### 881

«Коллаборационисты удирают» (фр.).

(обратно)

### 882

Двенадцатый район (фр.).

(обратно)

### 883

«У нее будет красивый бюстгальтер» (фр.).

(обратно)

### 884

Муниципальным советником (фр.).

(обратно)

### 885

«Это просто…» (фр.)

(обратно)

### 886

Народ Парижа (фр.).

(обратно)

### 887

Это логично, это очень разумно, это просто (фр.).

(обратно)

### 888

«Париж завоевывает свою свободу с оружием в руках, Париж освобождается» (фр.).

(обратно)

### 889

Вечно героической и мятежной Францией (фр.).

(обратно)

### 890

Дорогой Боб (исп.).

(обратно)

### 891

Имеется в виду Луи-Фердинанд Селин (1894–1961) — один из самых значимых французских писателей ХХ века.

(обратно)

### 892

Другое название черного тополя.

(обратно)

### 893

НИД («Независимость и демократия») — польское эмиграционное политическое движение, основанное в Лондоне 17 февраля 1945 года.

(обратно)

### 894

11 февраля 1946 года по договоренности с правительством Республики Польша генерал Андерс формирует группу по организации Литературного института в Риме. В первый состав института вошли Ежи Гедройц, Густав Герлинг-Грудзинский, Зофья и Зигмунт Герц. Институт помогал польским гражданским и военным институциям и вел собственную издательскую деятельность. В июне 1947 года институт издает первый номер журнала «Культура». В связи с роспуском польской армии в Италии было принято решение о его переносе во Францию, где отделом 2-го корпуса заведовал Юзеф Чапский. 27 августа 1947 года генерал Андерс утвердил личный состав института в Париже и назначил Гедройца его директором. В октябре того же года команда института, за исключением Герлинга-Грудзинского, уехавшего в Лондон, перебралась в Париж. Вначале они остановились в отеле «Ламбер», а потом переехали в занятую отделом Чапского виллу на авеню де Корнель, 1, в пригороде Мезон-Лаффит. Очередной двойной (2/3) номер «Культуры» вышел уже в Париже.

(обратно)

### 895

Сальвадор де Мадариага (1886–1978) — испанский дипломат, писатель, историк и пацифист.

(обратно)

### 896

Международная организация по делам беженцев (МОБ, англ. International Refugee Organization) была учреждена ООН 20 апреля 1946 года для оказания помощи беженцам, появившимся в результате Второй мировой войны.

(обратно)

### 897

Джордж Кэтлетт Маршалл (1880–1959) — госсекретарь США, автор плана помощи европейским государствам, лауреат Нобелевской премии мира (1953).

(обратно)

### 898

Помощь эмигрантам (фр.).

(обратно)

### 899

Квакеры — последователи протестантско-мистической секты, возникшей в Англии в XVII веке и существующей до сих пор, преимущественно в Северной Америке (Пенсильвания).

(обратно)

### 900

Американский еврейский объединенный распределительный комитет «Джойнт» — крупнейшая еврейская благотворительная организация, созданная в 1914 году.

(обратно)

### 901

Витольд Гомбрович (1904–1969) — польский писатель и драматург, в гротескной форме высмеивавший польские национальные стереотипы.

(обратно)

### 902

Дорогой Боб, великий человек (исп.).

(обратно)

### 903

Юзеф Виттлин (1896–1976) — польский поэт, прозаик и переводчик.

(обратно)

### 904

«Социализм неизбежно должен закончиться цезаризмом» (англ.).

(обратно)

### 905

Под ревизионизмом в Польше часто имеют в виду совокупность взглядов в среде интеллигенции, направленных на расширение области свободной дискуссии в официальной идеологии, и, с другой стороны, неосталинскую критику В. Гомулки с его концепцией «польского пути к социализму».

(обратно)

### 906

Показное, преувеличенное выражение, изображение чего-либо.

(обратно)

### 907

Стефан Жулкевский (1911–1991) — историк и теоретик литературы, критик; Ежи Путрамент (1910–1986) — писатель, поэт, публицист; Казимеж Брандыс (1916–2000) — писатель, эссеист, критик; Адольф Рудницкий (1912–1990) — писатель и публицист; Марек Хласко (1934–1969) — писатель.

(обратно)

### 908

Имеются в виду Казимеж Вежиньский, Антоний Слонимский, Ярослав Ивашкевич, Юлиан Тувим.

(обратно)

### 909

Известная фраза Владислава Гомулки, назвавшего годы правления своего предшественника Болеслава Берута «периодом ошибок и искажений».

(обратно)

### 910

Замалчивают (нем.).

(обратно)

### 911

Автором надгробия стала жена Анджея Бобковского — Барбара.

(обратно)

### Оглавление

- Мацей Урбановский Жить и молиться
- Анджей Бобковский НАБРОСКИ ПЕРОМ (Франция 1940–1944)
- 1940
- 1941
- 1942
- 1943
- 1944
- Юзеф Чапский Querido Bob[890]
- Примечания
- 1940
- 1941
- 1942
- 1943
- 1944
- Выходные данные

  Взято из Флибусты, flibusta.net