### Г. Астафьев
Девушка из Кашина

###

###

### ОЛЬГА ЧЕЧЕТКИНА
ЮНОСТЬ ЕЕ ПРЕКРАСНА

Низкие кирпичные, а чаще деревянные дома, в центре города торговые ряды с длинным навесом, белые колокольни по холмам, извилистая речка с обрывистыми, крутыми берегами, охватившая город серебряным поясом, — это и есть Кашин.

На одной из кашинских заснеженных улиц, в сером домике с желтыми ставнями, жила Инесса Константинова, русская девушка, отдавшая свою светлую жизнь за Родину…

Маленькая, белоснежно-чистая комнатка Ины и сейчас хранит память о ней.

Ина была простой советской школьницей, каких у нас тысячи. Она переживала лучшую пору жизни — юность.

Родители Александр Павлович и Вера Васильевна целиком посвятили свою жизнь воспитанию дочерей — Ины и Рены. Умные и чуткие педагоги, оба они не только давали знания детям, они учили их жить. Кашин не так уж далеко от Москвы. И родители делали все, чтобы девочки могли приобщиться к культуре столицы.

В дневнике Ины есть такая запись: «Была в Большом. «Евгений Онегин». Пели Козловский, Сливинскнй, Кругликова, Рейзен. Затем в филиале — на «Демоне». Впечатления!.. Ну, уж само собой понятно! Была в Музее изобразительных искусств. Видела Рубенса, Рембрандта, Ван-Дейка и других знаменитых мастеров».

Страстная любительница чтения, Ина облазила все кашинские библиотеки. Любовь к литературе привела ее в дом кашинского старожила — фотографа Колотильщикова. Сотни фотоснимков, сделанных за пятьдесят с лишним лет в Кашине, рассказали ей историю родного города.

Частенько вечерами она говорила своей подруге Люсе: «Пойдем ходить по сугробам!» «Ходить по сугробам», или «по маршрутам», значило исколесить все темные узкие улицы, значило с веселым хохотом увязать в снегу, дышать чистым морозным воздухом или вдруг остановиться, сказать: «Давай смотреть на звезды!» — и мечтать…

Вся она, эта девушка с золотистыми волосами, чистыми серыми глазами и чарующей улыбкой, излучала огромную всепобеждающую любовь к жизни.

«Как высоко над нами наше небо!.. И еще как хорошо жить, когда за спиной у тебя шестнадцать лет и девять классов, в настоящее время яркое солнце и хорошие отметки, большая дружба и светлая любовь, а впереди… О, впереди — жизнь! Все в этом слове. Жизнь — светлая дорога, не знающая движения назад. Будущее — оно мое! Оно должно стать моим! И станет». «Жизнь! Любимая моя жизнь, благодарю тебя за мои 17 лет, за мою радость, за яркие краски, в которые ты окрашена».

Июньский день был чист и ясен. Ина шла по краю обрыва с любимым.

Она знала, что он любит ее, она верила в его любовь, и все-таки она сказала:

Мишка, ты не любишь меня…　Я? Не люблю? Доказать?

Раз! Треск, прыжок. Миша шутя прыгнул с обрыва.

Домой она возвращалась с огромной веткой, сломанной Мишей во время «смертельного прыжка». Мать сердилась, ворчала:

Ну куда ты принесла этакую махину!

А она верила — это талисман ее счастья.

Это было в ясный июньский вечер. А на другой день разразилась гроза.

«Гроза… И еще какая! Сверкает ежесекундно, дождь такой, что ничего за окном не видно. Гром оглушителен. Гроза… Но страшнее во сто крат гроза, захватившая сейчас нашу страну».

Началась новая жизнь.

В Кашин пришел первый эшелон с ранеными. Всю ночь Ина вместе с другими девушками ждала поезда. А когда раненых стали выносить из вагона, девушка впервые заглянула в глаза войне.

«Никогда не забыть синих глаз бойца, почти мальчика, полузакрытых и вдруг широко раскрывающихся и вспыхивающих от нечеловеческой боли».

Всю любовь и ласку, все свое нежное сердце отдала Ина раненым бойцам. Дни в школе, а ночи в госпитале — вот что стало ее жизнью.

Однажды в голубое, ясное утро она увидела смерть. Раненый лежал у окна. Яркие зеленые ветки березы заглядывали в комнату. Раненый сказал:

— Как хорошо сегодня… — И умер.

Ина плакала всю ночь…

И ей стало тесно в госпитале, в Кашине.

Тогда она написала заявление с просьбой направить ее в действующую Красную Армию.

Она ждала ответа.

По ночам по улицам Кашина шли войска. Ина прислушивалась к глухому топоту ног и бряцанью оружия, к голосам. Думала: «Когда же будет ответ мне?»

Все ее помыслы были направлены теперь к выполнению мечты ее жизни. А тут еще Ина узнала, что отец уходит в партизанский отряд.

Когда Вера Васильевна сказала ей: «Инуля, зачем тебе ехать на фронт, работай в госпитале», — Ина ответила: «Мама, ты говоришь мне сейчас не то, что говорила нам в классе». И мать замолчала…

А какой радостью наполнены записи Ины в дневнике в дни наших первых побед.

«Немцев начали гнать. Ура!!!»

«Под Москвой, под моей родной Москвой их бьют так основательно, что теперь всем ясно: Москвы им не видать».

«16-го наши войска овладели городом Калинином. Комментарии излишни. Как хорошо!»

«Оттуда» все еще ничего нет. Ну, как я хочу получить положительный ответ! Уйти бы туда, где жизнь так полна, где опасность и подвиги. Где я могу отомстить за мое разбитое счастье. Неужели не возьмут?..»

И наконец, в дневнике записано:

«Какое счастье! Господи! Как я рада, как рада, рада, рада! Никогда не было так хорошо. Сегодня меня взяли на работу в тыл к немцам. Ой, как я счастлива!»

И вот последний день дома. Что передумала она в этот день? Утром долго бродила по лесу, вернулась оттуда с большим букетом ландышей. Она обожала ландыши, белоснежную чистоту цветка, ровную, глянцевую зелень листьев, дурманящий аромат.

Вечером был выпуск.

Торопясь в школу, она бежала по овражку нарядная, веселая, вся лучезарная от счастья и лучей заката.

На другой день Ина уехала из Кашина. Из Москвы она прислала матери письмо:

«Мамочка, родная, любимая, солнышко мое! Ну вот я и в Москве. И первое, что я сделала, — это заказала разговор с тобой. Голубка моя, значит я еще раз услышу твой голос. Родная, не грусти, не плачь…»

Девушка из Кашина стала отважной партизанкой. Несколько раз переходила она линию фронта, а потом перешла полностью на работу в тыл противника.

Каждый день разведчика — это день напряженной работы, смертельной опасности. Ина Константинова проработала в разведке почти два года.

Разведка, боевые операции, партизанская жизнь. Там, в тылу у немцев, Ина встретилась с отцом. Александр Павлович был сначала заместителем командира, потом комиссаром бригады. В тот день она написала матери:

«Сегодня у меня необычнейший день: я встретила нашего старичка, моего папку! Ну и рады же мы оба!»

Ина много и часто писала домой. Теперь, когда она была в тяжелой боевой обстановке, родной дом, мать, сестренка стали ей еще ближе и дороже. Она писала обо всем:

«Я чувствую себя прекрасно. Никогда жизнь не казалась такой интересной и настоящей. Я нашла свое место, мне легко, я обязательно вернусь с победой, а даже если и случится что-нибудь, то знайте, что я погибну честно. Приходится уже теперь переносить немало трудностей, но посмотрели бы вы, как я бегаю по заданиям, выполняю дежурства, готовлю обед, так вы меня и не узнали бы. Сплю я очень мало, загорела ужасно, кожа обветрела, может быть, чуточку погрубела, по это неважно». И подпись: «Ваша счастливая Ина».

Ина обожала отца. Она любила видеть его седую голову, когда он, наклонившись над картой, разрабатывал маршрут. Они согревали друг друга любовью и домашним теплом. Ина писала матери: «Родные, каждый вечер, ложась спать, мы говорим о вас и представляем все, все, все! А какой же хороший наш папка, мамочка! Честное слово, лучше его трудно найти. Он сейчас ходит в немецких галифе, гимнастерке с малиновыми петлицами, в кожаной тужурке и в комсоставском плаще. Кроме того, у него солидный бельгийский пистолет и комсоставская портупея. Так что при его шевелюре фигура весьма представительная. Его еще раз представили к награде. Все к нему относятся с уважением. Я горжусь».

Сколько тревожных дней пережила она, когда бывала разлучена с отцом и не знала, что с ним! Зато и радость встречи была огромна.

«Мамочка, ура!!! Сейчас получила известие о бригаде. Все живы и здоровы, и папа тоже. Ой, как я рада! Если бы вы знали, как я о нем беспокоилась, только вам не писала, не хотела расстраивать. А теперь все в порядке. Живем, мамусенька!»

В последнем письме к матери Ина писала: «У нас сейчас морозная погода. Вероятно, и дома тоже. Я вижу морозные цветы на окнах моей комнаты, вижу всю нашу квартирку, такую милую, солнечную».

Это было 4 марта. Ина с группой разведчиков пошла на задание. В лесу, в скрытой землянке, они должны были встретиться с другой группой разведчиков. Ина шла по заснеженному, залитому луной белому лесу. И кто скажет, может быть, она еще раз вспомнила свою запись в дневнике:

«Луна… Все так красиво, так сказочно… Я так люблю лунные ночи. Мир становится чище, лучше, голубой свет придает всему прекрасное, волшебное очарование. И тишина, тишина… Как в сказке! В такую ночь хочется думать о прекрасном и невозможном. Когда-нибудь в такую же ночь я пойду в лес. И наступит сказка…»

Может быть, и в ту ночь девушка из Кашина мечтала о своей сказке. Сказка эта пришла. Имя ей — бессмертие. А путь в сказку — героизм.

На рассвете немцы напали на след разведчиков и окружили землянку. Уйти было невозможно. Тогда Ина отдала команду товарищам уходить, а сама приняла бой. Она била по немцам из автомата, прикрывая отход разведчиков.

Когда на другой день партизаны вернулись к землянке, они нашли там мертвую Ину. Они похоронили ее в лесу, под высокой пушистой сосной.

…Маленькая девичья комната, такая же белая, как и прежде; на окнах мороз вывел красивые узоры, а на полочке в вазе стоит букет ландышей. Он высох, но не завял. Листья уже не зеленые, а серовато-бледные, но они так же бережно поддерживают маленькие головки цветов. Это те ландыши, которые собрала Ина в последний день своей мирной жизни.

(Газета «Комсомольская правда». 8 марта 1945 года.)

### ДНЕВНИК И ПИСЬМА ИНЫ КОНСТАНТИНОВОЙ

##### ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ 1938 год[1]

18 октября

Итак, я начинаю вторую тетрадь! Так как первую постигла ужасная участь, то во второй начинаю писать сначала.

Ну, так вот, во-первых, что такое я? Я — это тип, который я сама труднее всего понимаю. Обо всех могу сказать что-нибудь хорошее или плохое, а о себе ничего!

30 декабря

Ура! Нас отпустили на каникулы!

Впереди елки, елки, елки… Жизнь улыбается. В эти дни наш класс заразился эпидемией писать новогодние пожелания. Я их набрала больше 60, да сама написала столько же. Конечно, до 31-го ждать терпения не хватило, и я все прочитала. Если бы все пожелания исполнились, то я была бы счастливейшим человеком. Особенно я рада Розину пожеланию. Эта Розочка прелесть!

Мне она нравится во всех отношениях.

31 декабря. 11 часов вечера

Итак, до конца этого года остался 1 час! Неплохо я провела год!

Были и радости и печали. Первых больше. Сейчас возвратилась из школы с новогоднего бала. Весело было. Танцевала с Тоней Т., с Люсей, с Геной. Лиза была в украинском костюме. С. был в какой-то маске, М. в каком-то колпачке.

Одним словом, кончаю год в хорошем настроении. Хорошо бы весь будущий год быть такой.

Желаю себе и всем, всем всего хорошего!

Прощай, 1938 год! Здравствуй, новый, счастливый и радостный!!!

##### 1939 год

23 января

Начинаю вновь писать после такого перерыва. Очень жалею, что не смогла взять эту тетрадь в Москву. Уж там-то было о чем написать!

##### 1940 год

7 марта

Прочла книгу «Отверженные» В. Гюго. Книга эта произвела па меня огромное впечатление. Действительно, отверженные обществом люди. В этой книге чувствуется душа автора, его настоящая любовь к своим героям. И читатель любит тоже этих героев. Я долго плакала, читая о смерти Жана Вальжана. Какая высокая, чистая душа у этого каторжника! Жертвовал собой, своим счастьем для поддержания счастья и чести других. На это способен не всякий. А люди, для которых он сделал это, в частности Козетта, мне не нравятся. Слишком она эгоистична. Так легко забыть человека, столько времени заменявшего ей отца! Она вся ушла в свое счастье!

8 марта

Сейчас пришла из школы. Шли с Лизой молча. Она думала, вероятно, что я не хотела разговаривать, а я не могла. Она, в свою очередь, тоже молчала. Странная она какая-то… Наша дружба с Люсей была совсем не такой, и, сказать правду, мне та дружба больше нравилась. С Люсей мы всегда говорили в глаза друг другу все, что думали, и это не угрожало нам ссорой. А о Лизе этого нельзя сказать. С ней надо держать себя очень осторожно. Чуть промахнешься — и уже поссорились. А первой она никогда не заговорит, хотя бы она и не права, все равно. Она называет это гордостью, а, по-моему, это не гордость. Гордость — хорошее, светлое, чистое чувство, а это скорее чванство какое-то. Вообще, много еще в ней пережитков старого, какого-то барского. А вот сказать ей этого нельзя: сейчас обидится. Так и бывало. Только замкнешься, сейчас она уже с подчеркнуто холодным видом парирует. А зря. Если бы не это, она была бы очень хорошей девочкой. Она неглупая, хорошенькая, способная, но все как-то мнется под этой коркой «гордости».

Ну да не буду больше судить. Все-таки она моя подруга, а говорить про подругу плохо — значит унижать себя. Ведь если бы она была уж такая плохая, то я и не любила бы ее. А я люблю. И даже очень. Значит, просто в близком человеке недостатки сами в глаза лезут.

Ну и хватит на сегодня.

14 марта

Вчера я думала, что Левочка теперь совсем перестанет ходить по нашему коридору, а он вместо обычных двух раз прошел даже четыре. Причем так: спустится белой лестницей, а наверх поднимется нашей. Значит, ему нужен кто-нибудь из нас (может быть, я!). А когда поднялся первый раз, то посмотрел на меня как-то виновато и тихонько улыбнулся. Не знаю, может быть, мне показалось, но я видела. А мы еще вздумали издеваться над ним, строили ему рожи, называли обидно… Он должен был разозлиться неимоверно. Не знаю. Вот если не будет сегодня по нашей лестнице ходить, значит, рассердился. Ну и пусть!

19 апреля

Прочла Мамина-Сибиряка — «Приваловские миллионы». Нравится. Хорошо описывает людей. Когда читаешь, то видишь всех: Привалова, Зосю, Надю, Веревкина, Хину и др., как живых. Правда, немножко растянуто, но в общем хорошая книга.

Вчера у нас прошел лед. Вечером мы любовались с моста. Красиво: лед идет, вода — все это так стремительно, мощно; и луна.

21 апреля

Сейчас пришла из школы. Было собрание вместе с 8«Д». Проводили учком. На собрании говорили о дисциплине и успеваемости. От нашего класса обвиняли Галю. Она вообще ведет себя очень плохо. Недавно на собрании с нее взяли обязательство, что она исправит дисциплину. В противном случае ей занесут выговор в личное дело. Но она не только не исправилась, а стала еще хуже. Сегодня принесла в класс касторки и наливала в чернилки. Но, конечно, опять ограничились выговором.

Все девочки нашего класса были послушны большинству, только мы с Нюрой держались своего мнения. Спорили. Затем обсуждали 8«Д». У них нахватали «плохих» по немецкому языку. Ругали. Попался и Левочка. Ой, как нравится он мне, особенно сегодня! И отвечал он довольно удачно. Но видно, что в классе его не любят.

Шли домой с Нюрой и обсуждали собрание.

Ну почему он не любит меня?! Какие счастливые те, кто любит и сами любимы. А я… Ну почему мне так не везет? Что я, хуже других? Очевидно, да?

28 апреля

Как все недолговечно на этом свете! Сейчас одно, через миг — другое. Еще год-два назад во дворе было много ребят, были игры, веселье; теперь же ребята почти все разъехались. Нюра, Люся, Васька Ч., Славка Федоров, Волковы, Сумкины. И наконец, сегодня уехала Юля. И никогда уже не вернется прошлое! Как жаль!

17 мая

Ну, вот он и кончился, этот учебный год. Жалко, очень жалко! Как быстро промелькнул он! Я и не успела как следует поскучать. Хороший был он, этот год, все-таки. Хоть и отметки, и общественная работа были хуже, чем раньше, но все-таки жаль его. Прозвенел последний звонок, и мы ушли… с тем, чтобы никогда уже не встречаться всем в этом классе, на этих уроках. (Конец! Какое неприятное значение чаще всего имеет это слово!). Последний раз в моей жизни я видела Левочку на перемене в нашей школе. Я плачу… Как горько то, что никогда не повторятся те дни, когда я видела его каждую перемену. Ведь моя любовь к нему в этом году светила, как золотая звездочка. Сквозь нее я все почти видела в розовом свете. Ой, как тяжело! Ну, прощай, год!

Дом № 4 на Большой Советской улице в Кашине. Здесь прошли детские и юношеские годы Ины Константиновой.

18 мая

Как грустно! Почему — сама не знаю. Сегодня пропал Тропик, мой любимый беленький котеночек. Грустно… Тоска…

Сейчас испытания. Завтра сдаем немецкий. А я не могу сосредоточиться.

18 июня

Итак, приходится начинать новую тетрадь, когда еще та не вся кончилась. Ну, что же делать! Произошла глупейшая история: я запирала ящик, сломала ключ и оставила бородку в замке. И теперь все похоронено в этом ящике. В том числе — и моя тетрадка. Случилось это 19 мая. И ровно месяц я ничего не писала. А писать было что. Ну, начну по порядку.

Испытания я сдала, и довольно прилично, хоть и работала в этом году очень мало. Главное же то, что уехал он. Уехал совсем, и вряд ли я еще когда-нибудь увижу его. Я написала ему все: что люблю его безумно, что… Ну, одним словом, все, все. А еще раньше он прислал мне письмо местное, из которого я поняла, что и я ему не безразлична.

Он ответил, что тоже любит меня. Какое счастье и в то же время — горе! Первые дни мне так тяжело было. Я все время ходила, как сумасшедшая. Теперь же ничего. Проходит. Жду опять письма, но его все нет. Неужели так скоро он забыл меня? Может быть… А я все люблю его так же… Я мечтаю о будущих встречах и о долгой прекрасной любви.

Сейчас скучаю. В полном смысле этого слова. Собираюсь в Москву.

Мама говорит, что я не его люблю, а идеал, который я создала сама в его лице. По-моему, нет. Ведь я вижу все его недостатки, знаю все плохие стороны и все-таки люблю. Люблю все в нем, даже и недостатки.

27 июня

Приехала сегодня из Москвы. И, кроме того, появилась какая-то тоска. Здесь, в Кашине, каждый предмет напоминает мне его, моего любимого.

10 июля

…Сейчас чудный, прохладный вечер. Под окном цветут левкои. Воздух полон их ароматом. Все так хорошо, так спокойно. Но, несмотря на всю прелесть этого вечера, чего-то недостает. Хочется чего-то неземного, необыкновенного, что превратило бы жизнь в прекрасную сказку.

Приходят мечты, воздушные, легкие грезы. О счастье, о жизни, о нем… Да, о нем больше всего. Мне скоро шестнадцать лет. В моем возрасте это естественные мысли. Что же плохого в том, что я хочу любви? Ведь это чистое, святое и прекрасное чувство. Может быть, я еще и не знала его… Может быть, то, что было, это только предчувствие любви, призрак ее. Ну что ж! Значит, она еще придет. Я жду…

Ина — пионерка

19 июля

Приехала Нюра. Ходили два раза в лес за грибами. В первый раз попали под дождь и до нитки промокли. Но, несмотря ни на что, все время хохотали. Второй раз ходили удачнее. На этих днях я фотографировалась. Вышла как-то нелепо. Но еще я-то ничего, а Люся прямо каким-то китайским фонариком вышла.

29 июля

Вчера прочла повесть Л. Андреева «Рассказ о семи повешенных». Замечательная книга. Так правдиво и просто рассказывает автор о переживаниях осужденных на смерть. Какая это жуткая вещь — чувствовать неизбежную близость смерти. Я пробовала представить себя на их месте, но ничего не вышло. То мне казалось, что я буду спокойно ждать конца и даже не думать о нем; то казалось, что я буду кого-то умолять, бесцельно метаться…

Какой же должна быть в самом деле психология осужденного? Мне кажется, каждый должен переживать это по-своему — общего тут быть не может.

29 июля

В последний день моего детства

Тяжело терять все, что близко и дорого, но тяжелее всего терять детство. Это утро нашей жизни…

Все самые лучшие, самые дорогие воспоминания связаны с ним. Сегодня я еще девочка, а завтра буду девушкой. Как грустно! Как быстро пролетели те чудные незабываемые годы, которые (увы!) уже никогда, никогда не повторятся. Я стою на пороге к «взрослому человеку»: ведь юность пролетит так же незаметно. А там… Жизнь! Что-то ждет? Что-то встретится?

Знаю одно: тех чистых, светлых радостей — радостей детства — не будет. Прощай, мое утро. Начинается день, яркий, но утомительный. А там ждет старость. Но доживу ли я до нее? Лучше бы совсем не знать этого вечера жизни. А там… смерть.

Прощай, детство… навсегда.

19 сентября

Уже забыла, когда и писала в последний раз. Так много новостей, что даже не знаю, с чего начать. Прежде всего, от моей любви к Л. ничего не осталось. Отошла в область преданий. Затем, учусь я в девятом, но не «а», а «б». Класс очень хороший, особенно девочки. Я уже славно подружилась с Таней Мантьевой и Леной Дорогутиной. Дальше. Люся уезжает. Как тяжело мне будет пережить это!.. И основное: я опять люблю. Но теперь это совсем не то дикое чувство, которое было к Л. Нет, это совсем другое. Но я не понимаю. Неужели можно любить несколько раз и всегда одинаково сильно? Только разница в том, как любить. Л. мне хотелось чувствовать около себя. Хотелось держать его руки, целовать его… А этот… Нет, совсем, совсем не то. С этим я больше всего в жизни хотела бы быть друзьями. Говорить с ним обо всем и думать, нет — знать, что он меня любит. Ему, мне кажется, я никогда не смогла бы сказать первой о своем чувстве. Обидно только за себя. Неужели я такая бесхарактерная, что готова в первого встречного влюбиться? Нет, нет! Он не первый встречный. Он более чем кто-либо достоин этого. И если каким-нибудь чудом произойдет то, что я ему хоть немножечко буду нравиться, то я буду на вершине счастья: нет, вернее — радости. Радость — более разумная вещь. Если бы это могло произойти! Увы! Почти невозможно. Ну, кончу завтра, пора спать. Как жаль, что на бумаге можно выразить только ничтожную часть своих переживаний. Как много мыслей, чувств, желаний и сожалений остаются невысказанными!.. Ну хватит, хватит. До завтра.

21 сентября

Было комсомольское собрание. На собрании нас выдвинули вожатыми в 3-й класс. Меня и Нюру. К таким малышам… После собрания ходили в кино. Был и он… Но уж лучше бы не был. От этого еще тяжелее.

Люся уезжает 2-го. Вот и конец нашей милой детской дружбы. Конец самому лучшему, что было у меня в Кашине. Есть ли здесь такая улица, такой дом, такой предмет, с которым не были бы связаны воспоминания о ней!

Пять лет мы дружили. Сколько теплых, чудных разговоров было за это время, сколько милых невинных радостей, сколько маленьких печалей! И все, все кончилось. Что мне остается?.. Одни воспоминания. С кем я буду делиться своими переживаниями? Кто примет в них такое участие, как Люся? Кто будет плакать над моими печалями и радоваться моим радостям? Никто… Второй такой подруги у меня не будет. Останется Нюра. Но… Разве сможет когда-нибудь Нюра стать для меня тем, чем была Люся? Нет, никогда! Второй Люси не может быть. Возможно, мы и встретимся с ней. Но найдем ли мы тогда друг друга такими, какими расстаемся? Наверное, нет. И не мудрено. Расстаемся мы девочками, а встретимся… Да и встретимся ли вообще когда-нибудь?

Уехала… Все!

Вчера еще говорила, смеялась, плакала, радовалась. Сегодня нет ее. Эту каплю стеарина посадила она. Ночью, на кровати. Мы сидели и разговаривали, а свеча отчаянно трещала. Сегодня мы ходили с ней за цветами, болтали и хохотали. Даже на вокзале я находила в себе силы весело держаться. А сейчас они кончились. Мысли бегут, печальные. Слез нет. В груди тяжело, тяжело, голос дрожит. Плохо.

Счастливого пути, мои милые, дорогие дальневосточники! Счастливо доехать!

Вечером того же дня

Сейчас пришла из школы. Трудно оставаться одной. Все-таки я еще не так уж тяжело переживаю это, как думала. Или это только пока? Не знаю. Звонила Люсе по телефону в Москву, но их не было дома. Жаль! Мальчики (Герман и Пирушко) обещали дать ей и мне свои фотографии и просили у меня. Ну что ж! Дам обязательно и у них, конечно, возьму. Да, ведь о них я, кажется, еще ничего не писала. Ну вот: это два замечательных друга из детского дома. Я их обоих очень, очень люблю, конечно, не той любовью, но лучше, гораздо лучше. Максим Пирушко нравился Люсе. Он невысокий хорошенький мальчик. У него чудесные глаза с большими ресницами, серые, огромные, такие милые… Но лучше всего он бывает, когда улыбается. Он замечательно рисует, играет и вообще во всех отношениях замечательный мальчик.

Его друг — Федя Герман. В некоторых отношениях это прямая противоположность Максу. Он высокого роста и скорее худой, чем полный. Он некрасив, но той некрасивостью, которая многим нравится лучше самой красивой внешности. По крайней мере, я так думаю. У него, как и у Макса, очаровательные глаза: мягкие и теплые. Только улыбка у него всегда производит впечатление полунасмешливой. А в общем, он очень, очень милый мальчик. Много читает, даже очень много. Любит большие серьезные исторические романы. Оба они — замечательные товарищи. Я бы очень, очень хотела быть им другом, вернее, иметь их друзьями. Они хорошо учатся, всегда скромны и даже застенчивы. Одним словом — славные… И всегда вместе. Ну, на сегодня довольно.

25 сентября

Хочется писать, но абсолютно нечего. Разве что о последних книгах? Кончаю сейчас «Наши знакомые» Германа. Ну, это уж бесподобная вещь. Вообще Герман, то есть писатель, мне очень нравится. У него чудная вещь «Две повести». Мне все у него очень нравится: и герои, и сюжет, и стиль (особенно — стиль). «Вступление» в художественном отношении несколько слабее этих двух книг, но по теме не уступает им.

Недавно прочла «Серапис» Эберса. Эта книга мне не особенно понравилась. С «Императором», во всяком случае, и сравнивать нельзя.

Сейчас печатается в «Пионерской» очаровательная повесть Гайдара — «Тимур и его команда». Да, Гайдар из всех наших детских писателей несомненно лучший.

Ну и хватит пока. Вероятно, еще вечером что-нибудь буду писать. Сегодня у нас сбор с третьеклассниками. Посмотрим…

Еще добавлю. Получила на этих днях письмо от Л. Ничего особенного не пишет. Карточку свою он прислал уже Люсе сам. У них была переписка. Ну да мне теперь это все равно — это ничего не значит. Даже отвечать не хочется. Ну что я буду ему писать?..

Ну вот, и вечером пишу. Делать пока нечего. Провели сбор со своими малышами. Первое впечатление хорошее. Дальше поживем — увидим.

С Нюрой поссорились. М. и Ф. просили достать им «Три мушкетера». Завтра возьму у Люси, вернее, теперь уже не у Люси, а Люсину. Завтра контрольная по алгебре. Боюсь. Алгебра в этом году страшно трудная. Собираюсь к Лене Дорогутиной. Пока хватит.

30 сентября

Мы с Нюрой пошли в библиотеку. Шел дождь. Грязь ужасная. Мы почти бежали по грязи, все мокрые.

В библиотеке решили переждать дождь и пошли в читальню. Я взяла Шиллера «Статьи по эстетике». Жаль только, что я там некоторые вещи не понимаю. Нужно читать Канта, Гегеля и других философов, а затем уже и эту книгу.

Вечером того же дня

Пришла из школы. Было собрание осоавиахимовцев. Был, конечно, и он. Когда шли обратно, я, Нюра и Таня Мантьева, то он шел немножечко сзади. Почему-то у меня начинают зарождаться смутные надежды. Ведь может же так случиться, что… Нет, глупо. Хватит об этом. Хорошенького понемножку. А то уж и так получается, что все почти мои мечты сбываются. (Тьфу, не сглазить бы!)

Была контрольная. Написала, правда, не все верно. Новость: за что-то меня стала не любить Клара Калинина. За что? Аллаху известно.

1 октября

Только что из школы. Была репетиция. Говорят, что роль я веду хорошо, но не это главное. Будет играть Н. Как я рада! У него роль Очерета. Как хорошо!

2 октября

Было собрание — проводы. Провожали призывников, в их числе Вася Божуков, Сережа Данилов и другие. Был и Н. Ну, что же теперь говорить о нем? Сегодня я убедилась, что надеяться было глупо, непростительно. Если ему и нравится кто-то, то во всяком случае не я. Как горько! Ну, что ж поделаешь! Пусть все идет так, как это предрешено судьбой. На вечере танцевали (а я теперь не танцую) и играли в «ворота». Меня наперебой вытягивали Блинов и Миша Ушаков из 10-го класса. А Н. вытянул Нюру. Может быть, это она?.. Не знаю. Пусть. Я сегодня получила «плохо» по тригонометрии. Даже сама не знаю, почему не выучила. Ну, ладно, в следующий же урок исправлю, а то соревнование проиграю. А М. и Ф. мне с каждым днем все больше и больше нравятся. Да ведь они, в самом деле, такие милые, славные…

5 октября

Было собрание Осоавиахима.

Меня выбрали председателем комитета. Вот мило! И выдвинул меня Блинов. Удружил! Я же даже представления не имею об этой работе. Ну, как ее вести?

Сегодня я разговаривала с Н. Правда, о списке членов Осоавиахима. Но все-таки. Интересно, кто же ему нравится? Неужели Нюра? Сегодня я перехватила его взгляд на нее. Что он говорил?..

Или мне только так кажется? Не знаю. А почему бы и нет? Чем Нюра не подходит? Ведь она хорошенькая. Ну, не буду об этом. Ведь без того тяжело, а тут еще… Ну, да все равно. Завтра не увижу его. Выходной.

Скажу еще немного о книгах. Сегодня кончила Шпильгагена «Сомкнутыми рядами». Чудная вещь. Жаль только, что начала нет. Ну, ничего. Я очень люблю Шпильгагена, потому что я его поняла с первых же книг. Через все произведения красной нитью проходит мысль о разложении старого, родового дворянства в Германии. Причем все это так жизненно, так интересно написано, что читаешь не отрываясь.

Тригонометрию исправила. Ну и хватит, ведь спать пора. Я теперь так много стала писать, вероятно, потому, что без Люси не с кем поговорить обо всем, что ищет выхода.

Сейчас по радио передают оперу «Евгений Онегин» Чайковского, и в этот момент Ленский поет свое знаменитое: «Что день грядущий мне готовит?..» Под эту арию так хорошо мечтать, но мечтать о чем-то грустном, таком печальном, но неизмеримо прекрасном. Я слушаю и чуть не плачу…

12 октября

Сегодня был в пионердоме вечер. Мы пришли туда поздно. Я-то села, но Нюре пришлось стоять. Было если не весело, то, по крайней мере, смешно. Сначала танцевала девочка в шелковых панталонах, затем сел на стол и провалился сквозь него какой-то десятиклассник, потом кто-то снаружи разбил стекло, и Питанов через окно сказал: «Ловить разбойника». Хохотали неимоверно.

С утра сегодня я ходила в райком ВЛКСМ и в райсовет ОАХ по осоавиахимовским делам. Затем провела совет Осоавиахима. Работы так много, и все так трудно, что не знаю, с чего и начать. Все, все приходится создавать сначала. Ну что ж, поработаем. Получила на месяц освобождение от должности вожатой.

Комната Ины, превращенная ныне в музей.

17 октября

Люся почему-то давно не пишет. Я написала ей несколько писем, но отправила только одно из них. Сегодня приехал из Москвы папа. Наш отъезд в Магадан придется отложить до лета[2]. Ну, ничего не поделаешь. Да это и лучше. В этом году и здесь нескучно.

Вчера меня вызвали по химии. На уроке был директор, а я не видела и у доски, когда Николай Михайлович отворачивался, строила рожи. А когда заметила его, то прямо сквозь землю готова была провалиться.

В школе мы пересели. Я и Лена сели на вторую парту, а Нюра осталась на третьей. Сегодня должна быть репетиция «Спящей красавицы». Наверное, придет и Н. Хорошо бы.

19 октября

Вчера смешной случай произошел на литературе. У Германа на щеке были две замечательные кляксы. Я, как их увидела, так уж и успокоиться не могла, чуть не до слез хохотала. Сказала Лене, она ему написала об этом и кончила записку так: «Если не хочешь, чтобы нас удалили с урока, то вытри свою правую щеку». Опять смеялись. И вдруг меня вызывают. Я даже не знаю, что и отвечать. Кое-как ответила и получила «хорошо». По среди ответа вдруг меня такой смех разобрал, что я не удержалась и фыркнула на весь класс. Так нехорошо получилось. После урока ходили с Леной извиняться. Затем должна бы быть репетиция, но не пришел Сердобольский, а пьеса у него была. Так и ушли домой.

Вечером того же дня

У нас в школе было собрание членов физкультколлектива. Я хочу записаться в конькобежно-хоккейную секцию.

21 октября

Сегодня идет снег. Первый снег в этом году. Скоро зима.

Вчера день прошел сносно, а вечер — даже замечательно. С утра приходили девочки из детдома: Валя Амбражунас, Искра Дамме и Олечка Руманова. Все они мне очень нравятся, а вот М. и Ф. говорят, что первые две хорошие, а Олечка — дрянь. Не думаю. Она всегда такая ласковая, милая, как котенок. У нее чудесные волосы. Пепельного цвета и вьются мелко, мелко, колечками. Вчера она мне отрезала локон; он весь скручен, как пружинка. Прелесть. У нее голубые глазки. Такие славные! И вся она прехорошенькая, особенно когда улыбается.

После вчерашней контрольной по тригонометрии и географии у меня что-то случилось с нервами. Поднялась температура. Мама уложила в постель.

Потом пришли М. и Ф. Мы все, т. е. Нюра, я, Федя и Максим, пошли в техникум. Там было что-то вроде эстрадного концерта. Ничего. Потом пришли опять к нам, пообедали и пошли в маленькую комнату. Нюра ушла. И мы тут сидели и болтали обо всем, что в голову придет. Говорили всякую ерунду. Они предлагали мне создать монопольный союз торговли найденными перышками. Федя даже предлагал мне пару своих перьев, но я решила не создавать этого союза, так как рано или поздно он приведет к революции и моему краху.

Затем Федя стал рассказывать, что он любит делать. И вышло, что он не считает ерундой три вещи: читать, играть в шахматы и наблюдать природу, главным образом естественный отбор.

Над последним его пристрастием очень много смеялись. В этом роде болтали, пока не погас свет. Зажгли свечу. И решили, что как свеча догорит, так и они уйдут. И (увы!) скоро она догорела. Они ушли. Целый почти вечер смеялись и дурачились. С ними так легко себя чувствуешь, так хорошо болтать про всякую чепуху, что просто жаль, что нельзя быть всегда с ними вместе. И поэтому даже хочется жить в детдоме. Вот теперь все время ждем, что придется уехать. Самым дорогим, что останется у меня в Кашине, будут, пожалуй, эти ребята. С ними дружить в тысячу раз лучше, чем с любыми девочками (не считая Люси). Это самые хорошие мальчики, каких я знала, если не брать тех, к которым не была равнодушна. Ну да и то я никогда не сравню их с Л. и с Н.

Ну, пора уроки учить.

23 октября

На крышах лежит снег. Настоящий снег. Хотя еще тоненьким слоем, и ясно, что к вечеру растает, но все-таки.

Написала сочинение на тему «Образ Чичикова». Вчера получила «отлично» по истории. Все.

Везде все белое — снег.

Много снега, все кажется белым, чистым, каким-то обновленным. Жаль лета: солнца, тепла, зелени, но радует и наступающая зима. Впереди лыжи, мороз, а может быть, и коньки… А может быть… Кто знает, что может случиться?..

Если успеем, будем выступать со «Спящей красавицей».

Только вот все омрачает успеваемость. Нужно же было так нахватать посредственных. Все исправить, конечно, не удастся, но все-таки буду заниматься добросовестно и в следующую четверть постараюсь их не получать. Все пока.

Вечером того же дня

Сначала о второстепенном: земля замерзла, снег прочно держится, речка впервые затянулась льдом. Совсем зимний воздух: сухой и морозный.

Теперь главное: я танцевала с ним! Как хорошо, какое счастье!!!

Я не помню всех подробностей. Я была прямо ошеломлена: вдруг подходит он ко мне, и я пошла танцевать с ним. Я все время путалась, сбивалась, пролепетала, что я не умею, и все.

Может быть, это был сон? Один из моих чудесных, прекрасных (но, увы!) снов? Нет, нет! Я не хочу этого. Я еще слышу его голос, еще чувствую свою руку в его руке. Нет, это было в самом деле.

24 октября

Получила паспорт.

25 октября

Вчера не писала. А зря. Сегодня все вчерашнее уже побледнело. Но все-таки. Вчера было комсомольское собрание. А сначала репетиция. Он играть отказался. Под предлогом, что у него не выходит. Ну что ж! Если не выходит, так не выходит, и хоть я этого не нахожу, но ему виднее. Пусть.

На собрании ему влетело за успеваемость. Я боялась, чтобы меня не задели. После собрания он чего-то долго был в вестибюле, а затем…

Ну, затем идет настолько неприятное, что и писать не хочется. Одним словом, он провожал Шуру К.

Ну, все равно. Какое мне-то, в сущности, дело? Пусть все идет так, как положено. Раз ему она нравится, значит, так должно быть, и никто ничего тут сделать не сможет.

Теперь несколько слов об успеваемости. Вчера была контрольная по алгебре. Я совершенно не готовилась и, представьте, написала. Вот и всегда так. Если я готовлюсь и готовлюсь много, то обязательно не напишу или, в лучшем случае, напишу на «посредственно». А когда не готовлюсь, то почти, да даже и без почти, всегда напишу. Отсюда сам напрашивается вывод. Но ведь это же нелогично и непоследовательно.

26 октября

В темное, неясное время начала я эту тетрадку.

Сегодня живем так, а как завтра, что ждет завтра, — неизвестно…

Может быть, мы уедем, может быть, останемся на год, на всю жизнь. Ничего неизвестно. Теперь ходят слухи, весьма определенные и упорные, что техникум переводят куда-то. Куда — неизвестно. А наша школа будет заниматься в одну смену и займет помещение техникума. Это-то хорошо. Но ведь если уедет техникум, то уедет и папа. А если уедет папа, то как же мы? И как же наш Дальний Восток? И куда переведут техникум? Может быть, и нам придется переезжать туда же…

В школе дела, кажется, стали лучше. Вчера получила «хорошо» по геометрии и «отлично» по химии.

Я теперь каждый день вижу его. Если не в школе, так на улице. Он мне больше чем нравится, но… в любви надо быть гордой. И если ему нравится другая, так я не хочу быть пайщиком. Я сумею не показать моих чувств ни ему, ни кому другому…

Пусть он любит кого хочет, никогда не покажу, что мне это больно. Никогда не унижу себя. Это лучшая тактика. А если… Нет! Никаких «если». Я никогда не буду ему нравиться. Нужно глядеть в лицо правде. Пусть она жестока, пусть это доставляет мучения. Все равно!

28 октября

Вчера с утра приводила в порядок квартиру. Стирала пыль, перекладывала книги… В шесть часов зашла Нюра, и пошли в детский дом.

Трудно сказать, какое впечатление произвел на меня этот вечер. Если скажу, что мне там понравилось, то это слишком мало. Так хорошо там, что не хотелось уходить. Все лица кажутся такими дорогими, милыми, близкими, как будто я знаю их уже давно-давно.

Сначала мы прошли по спальням, причем везде у них такой порядок, такая чистота, что я не знаю никого из девочек родительских, кто бы с таким порядком мог накрыть кровать.

Затем пошли в читальню. Девочки играли в лото, а мы с Федей только собрались играть в шахматы, как их позвали на ужин. Они пригласили и нас ужинать.

После ужина смотрели их библиотеку. Света не было, и мы при лампах разговаривали о книгах.

Из читальни прошли в пионерскую комнату. Там танцевали под баян. Играл сначала Вася Богданов. У них танцуют и мальчики и девочки. Максим, конечно, тоже. А Федя не танцует. Мы сидели и разговаривали, а потом скоро и домой нужно было идти. Так не хотелось! Ну, ничего не поделаешь. Нас ходили провожать Федя, Максим, Олечка, Валя и Монахов.

На обратном пути зашли в пионердом. Там танцевали девятые и десятые классы. Затем ребята проводили нас до моста, и, так как было очень холодно, а Максим в летнем пальто, то они вернулись, а мы пошли домой.

Вчера они сказали мне самую неприятную вещь: пришел из наркомата приказ, чтобы воспитанников детдомов старше четырнадцати лет отправлять в ремесленные училища. Значит… Значит, скоро они уедут. Лучше бы кто угодно уезжал из школы, только бы не эти ребята. Из всего Кашина они для меня самые близкие, самые дорогие. Я их люблю так, как не любила даже многих девочек, с которыми дружила.

Они обещали писать мне, если уедут. Не знаю, будут ли, так как они вообще не любят писать письма.

Максим показал мне свой альбом, там у него почти весь детдом есть. Федя показал фотографии мамы, отца и сестры. Сестра у него очень хорошенькая и интересная. Он немножечко на нее похож. Олечка тоже показала мне свои фотографии.

Вообще этого вечера никогда, никогда не забуду.

31 октября

Внезапно пропало всякое желание писать в дневник. Вообще все эти дни мне очень, очень тяжело. Скоро уедут Федя, Максим и другие. Максим-то, может быть, и не уедет, да и вообще все так неопределенно. Неизвестно даже, чего ждать.

1 ноября

Вчера прочла две замечательные книги, между прочим, совершенно противоположные по содержанию. Первая — «О чем пела ласточка» Шпильгагена, и вторая — Исбаха — «Капитан Соколин». Ну, первая — типичная шпильгагеновская, а о второй немножечко скажу.

По стилю и содержанию она чем-то напоминает Гайдара. И мне очень понравилась. Самый волнующий момент в ней — смерть Соколина и его последние часы…

И вообще, весь этот отрывок (5-я часть пятой главы) — самый волнующий, самый лучший во всей книге. Как будто сама чувствуешь этот солнечный зимний морозный день, как будто сама видишь зайчиков на стенах — от блестящих операционных инструментов…

4 ноября

Вчера выучила отрывок из исбаховского «Капитана Соколина». Отрывок порядочный, пять страниц. Но почему-то выучился удивительно быстро. Не дольше, чем в полчаса. Сделала задачи из вчерашней контрольной. Такие простые! И если бы вчера не заспешила неизвестно куда, все было бы в порядке. Ну, ладно, может быть, еще удастся исправить. Но в следующую четверть серьезное отношение к учебе с самого начала. Решила!

5 ноября

Сегодня я так спешу. Но все же коротенько постараюсь записать все. С М. и Ф. полное примирение! Ура! Какая же я была идиотка! Какая глупая! Я могла подумать, что…

Ну, одним словом — хорошо. Вчера они в шесть часов пришли за мной, и мы пошли к ним в детдом. Все ушли в кино. И мы сначала были одни во всем детдоме. Потом пришли девочки.

После ужина все пошли в клуб. Там публика танцевала, а мы с Федей сидели в углу и сначала мирно болтали. Федя задал каверзный вопрос: кем я их считаю, друзьями или приятелями? Ну, что я могла ответить ему? Вот вредный человек!

Вечер прошел великолепно. А сейчас пока все. Начинаю чертить, а то у меня четыре чертежа — задолженность.

Завтра праздник. Хорошо!..

7 ноября

Вот и праздник!

Пришла с демонстрации.

Хочется лечь где-нибудь одной и думать о чем-нибудь. Не о настоящем, нет, о будущем, о светлом и прекрасном.

А настоящее… Учусь плохо: за четверть два «посредственно». Одна из любимых подруг, самая дорогая, уехала. И вообще, чувствуешь себя до жути одинокой, какой-то затерянной в этом огромном мире. Настоящая, горячая жизнь, она где-то там, проходит мимо, она есть, но сколько нужно пройти трудностей, чтобы овладеть ею. Порой мне кажется, что никогда я ее не добьюсь. И тогда становится мучительно. Нужно сделать так, чтобы не жизнь вела меня по своему пути, а я двигала ею так, как это надо мне. Только тогда я буду иметь право называться человеком.

Помню где-то услышанные, но на всю жизнь запавшие в душу слова: «Право на жизнь имеет только тот, чье имя займет место в истории».

Может быть, это правда…

9 ноября

Вчера был вечер в детдоме. Он превзошел все мои ожидания. Начался торжественной частью. Председательствовал Максим. Затем мы пошли пить чай. В столовой было так весело, что смех наш ни на минуту не смолкал. Мы сели за двумя столиками (мы, то есть часть гостей — девочек), за нашим столиком я, Рита Красикова и Клавушка Румянцева. Мы очень быстро разделались с содержимым наших тарелок в то время, как соседний только что принялся деликатно за первое кушанье.

Затем мы попытались было посягнуть на часть их закуски, но наши поползновения не увенчались успехом. Затем ходили со стаканами за чаем. И вдруг у меня пропал куда-то стакан. Девочки начали возводить на меня нелепые обвинения, говорили, что я стакан куда-то в рукав запрятала. Опять невообразимый смех.

Кончили пить чай, пошли в клуб. Там некоторое время сидели и смотрели на пляску.

У них многие мальчики замечательно пляшут. Особенно понравился мне Федя Смирнов. Он отличник, был в «Артеке». Он плясал русского, кабардинку, гопака, и причем так хорошо, что нельзя не восхищаться. Вообще он такой славный: милое, простое мальчишечье лицо, всегда приветливая улыбка — одним словом, прелесть. Затем началась художественная часть. Началась она пьесой «Анютины глазки». Пьеса прошла замечательно. Чудесные декорации, которые, кстати сказать, рисовал Максим. Я таких декораций здесь не видала даже в Доме культуры, когда выступал Калининский театр. Очень хорошо играли ребята. Даже Герман, вот уже никогда не подумала бы, и тот играл великолепно. После пьесы были другие выступления, и ни одного нельзя было назвать неудачным. Даже малыши не уронили себя. Федя был конферансье. Выступлений было очень много.

Кончилось все общими танцами, по танцевать (увы!) не пришлось. У меня жутко болела нога.

Наконец, танцы кончились. Мы стали собираться домой. Оделись и отправились. По дороге зашли в школу, где был вечер танцев. Немного потанцевали там и пошли домой. Пришла уже около двух. Вечер был замечательный. Только… мне все настроение испортил Федя Герман (даже плакать хотелось). И сегодня еще не могу отделаться от впечатлений вчерашнего вечера… Никогда я его не забуду…

Как хорошо было… Такие близкие, милые лица вокруг; все веселые, улыбающиеся, приветливые. Я люблю всех, всех ребят этого детдома, как самых дорогих братьев и сестер. Как бы хотела я жить среди них, с ними! Прямо уходить не хотелось. Мне кажется, что я давно-давно знаю их всех. Как будто вижу сейчас перед собой милые лица Олечки, Максима, Феди. Васи Богданова, Монахова, Вали, Феди Смирнова, Вади Амбражунас и всех их. И только подумать, что многих скоро я уже не буду видеть. Нет, лучше уж и не думать.

Кашинская средняя школя № 1, в которой училась Ина. Сейчас пионерская дружина этой школы носит имя отважной партизанки.

12 ноября

Вот и опять школа…

Как быстро кончились праздники! Как будто их и не было. Опять будни. Прежде всего: ребята из детдома не уезжают. Как хорошо! Никто… Я так рада!

На улице какая-то противная погода. Серо. Снег. Дождик. Ну, гадость. А вот вечера бывают чудесные. Мы с Нюрой опять начинаем увлекаться подлунными прогулками.

15 ноября

Вчера было комсомольское собрание.

Писали сочинение. Я взяла тему «Обломов и Манилов». Кажется, написала ничего. Разговаривала с Федей; когда кончила сочинение, до звонка еще с полчаса было. Я вышла. Скоро и он вышел. Стояли у окна и болтали. Удивительно: ведь у меня с ним последнее время были натянутые отношения. Он предлагал мне написать к ним в газету заметку (он редактор). Ну, что же я буду писать? Тo есть не что, а как? Ну, поживем — увидим.

16 ноября

Красота — вот самое важное в жизни. Она делает жизнь счастливой. Разве может существовать горе там, где есть красота? В каких бы формах она ни выражалась. Красота физическая, духовная, красота мечты, чувства… Только благородный человек поймет ее. И преклонится перед ней. Это же чувство было у меня после «Большого вальса».

23 ноября

Вчера был комитет комсомола, на котором нас ругали за плохую работу Осоавиахима. А я бы и рада работать, да, во-первых, не знаю как, а во-вторых, Горохов всю жизнь отравляет. Каждую перемену ходит и стонет. Так надоел, что глядеть противно. Решили теперь же организовать работу оборонных кружков и в четвертый день той недели провести собрание совета ОАХ и совета физколлектива для обсуждения подготовки к соревнованиям 41-го года. После собрания был хоркружок.

Сегодня я делаю доклад на тему «Творчество Толстого». Доклад нетрудный, постараюсь сделать его покороче, так как наш брат длинных не любит.

Я теперь очень близко подружилась с Леной Дорогутиной (Аленкой). И с каждым днем все более убеждаюсь в том, что она прекрасная девочка. С ней дружить легко и просто. Она всегда мягкая, ровная, приветливая, выдержанная и, главное, хорошо воспитана. И как девочка очень милая. Ну, одним словом, я ее очень люблю (хоть и не одним словом сказала, ну ничего). Вообще в этом году мне везет на людей. Максим с Федей, Аленка, Таня Волкова, даже пятиклассники — все чудные, славные и хорошие. Вот жаль только, что Люся уехала. Да и то, три года совсем незаметно пролетят, а там и с ней увидимся, а может, и раньше.

4–5 декабря

Я даже не знаю, писать ли?

Да уж лучше писать. Люси нет, а больше говорить обо всем не с кем. Вот в этом отношении Люся — непоправимая потеря. Только она способна была понимать мои неожиданные капризы и взрывы чувств. А без нее совсем никого не осталось, кто не назвал бы меня за них ненормальной и постарался бы понять и простить. А молчать обо всем очень трудно. Вот и единственный выход — дневник. Да и то не свободный выход, а узенькая щелка. Ведь все, все на бумаге выразить невозможно. Ну, попробую, насколько можно.

Я сама не знаю, что творится со мной последнее время. То появляется жизнерадостность, желание что-то делать, жить, то вдруг тоска, апатия и ко всему безразличие.

Милая Люсенька! Ты далеко-далеко, и никогда уже не повторятся наши с тобой ночные разговоры и милые прогулки по «маршрутам». Как хорошо было поболтать с тобой обо всем понемногу и не сомневаться в том, что ты поймешь, что ты найдешь мысли и слова, отвечающие моим.

Дорогая моя девочка! Никого у меня не осталось настолько близкого, настолько родного, какой была ты. Я помню наши походы в лес, поездку в деревню, ночи на сеновале. Заднюю речку, лодку, парк культуры, Фили, Веру Александровну, княжну Тараканову — все-все!

Теперь у меня есть друг, замечательный друг, но он не ты. Тебя-то нет и не будет. Мы встретимся, в этом я не сомневаюсь. Но как? Когда? Да и останемся ли мы теми же? Ведь мы будем взрослыми женщинами! Да, да! И не покажется ли нам смешным и незначительным все то, что волновало нас в 14–15–16 лет? Нет! Этого не должно быть! И никогда не покажутся мне глупыми те славные дни, в которые мы были с тобой.

7 декабря

Сегодня была письменная по геометрии. У меня вторая задача, кажется, решена неверно. Контрольная была простая. Но Федя, кажется, тоже напутал. По эволюционному учению получила «отлично».

Федя сегодня такой же милый, как и всегда. Впрочем, нет, не всегда: иногда он бывает ужасно «вредным» (это я не серьезно говорю, а так просто).

Максим чего-то стал странным. Если я стою с Федей, то он не подходит. Неужели и он думает, что…

Сегодня пришел в школу Воронцов, наш бывший комсорг. Он уезжал в Ленинград и почему-то опять вернулся. Скоро должно быть закрытое комсомольское собрание, на котором будем принимать Аленку, Клару Калинину, Клавушку и других.

13 декабря

Луна… Все так красиво, так сказочно… Я так люблю лунные ночи. Мир становится чище, лучше, голубой свет придает всему прекрасное, волшебное очарование. Сильный мороз. Снег играет в серебряном сиянии. И тишина, тишина… Как в сказке!

В такую ночь хочется думать о прекрасном и невозможном. Вся обстановка содействует этому настроению. Когда-нибудь, в такую же ночь, я пойду в лес. И наступит сказка…

Я войду в волшебный мир, полный чудесных неожиданностей. Серебро, голубое сияние… Что может быть прекрасней этого?

Человек рождается, живет, любит, страдает и умирает. Этим завершается все. Это конец.

И даже это великое таинство, это неизбежное, даже оно становится ближе и понятнее в эту ночь, когда все так сказочно, так фантастично.

Ну, довольно витать в поднебесье. Спускаюсь на землю. Сколько мелких неприятных воспоминаний и случаев вдруг бросается на меня со всех сторон. Прежде всего, Федя.

Самый дорогой для меня человек и именно поэтому доставляет мне больше всего неприятностей. Сегодня он чем-то меня рассердил, и я взяла его портфель и положила его к себе в парту. Ему портфель был срочно нужен. И Федя знал, что портфель у меня в парте, но не хотел об этом сказать, и я решила тоже не говорить первая. Очень нужно! И вот теперь он, конечно, ужасно обиделся.

Вчера смотрела «Музыкальную историю». Чудесная картина!

16 декабря

Вчера был выходной. Сегодня контрольная по физике. В последний день той недели спросили по географии. Хоть и учила, но заработала «плохо». Расплакалась. Было обидно не за плохую отметку, а как-то сразу вдруг почувствовала себя ужасно одинокой, никому не нужной, для всех безразличной, и стало невыносимо больно. Наверное, не успокоилась бы и до ночи, если бы не Федя. Он подошел в перемену, сел со мной рядом, и за болтовней я не заметила, как прошло огорчение (Лена эти дни была больна).

На комсомольском собрании, которое было в последний день, после шести уроков, мы сидели с С., и он заинтересовался нашими отношениями с Федей. Он считает, что в нашем возрасте дружбы быть не может. Идиот, честное слово!

Он доказывал, что это обыкновенное «нравится», но замаскированное под именем дружбы. Глупо! Неужели я могла бы говорить все совершенно откровенно человеку, который мне «нравится»? Нет, конечно. А с Федей я вполне откровенна. Да вообще все эти «может быть» да «не может быть» я считаю лишними разглагольствованиями. Раз есть — значит, может быть.

Вчера ходила вечером к Лене. Пришли Лида и Таня Волковы, и мы болтали. Говорили положительно обо всем. Начиная с «ужасов» и кончая международным положением.

Ну, кончаю, надо еще раз физику повторить.

18 декабря

Вчера мы с Федей договорились написать друг другу пожелания. Между прочим, этим увлеклась вся школа. У меня этих пожеланий очень много, но все те для меня не имеют значения. Вот только Нюрино пожелание исключено из других, ну и, безусловно, Федино. С Нюрой у нас вошло в традицию в новогодних пожеланиях выкладывать всю душу. А с Федей мы решили так: написать по десять пожелании друг другу, и те, что будут зависеть непосредственно от нас, обязательно выполнить. Я ему написала вчера вечером. Кроме пожелании, зададим еще друг другу по нескольку вопросов.

В первый день я отказалась отвечать по истории и получила «плохо». Физику тоже написала неважно. Было жуткое настроение. Но вчера все прошло.

Наверное, было бы хуже, если бы мама стала меня за это отчитывать. Но когда она спокойно об этом заговорила, то совсем другое дело. Сегодня историю буду исправлять. Также сегодня пишу повторную контрольную по тригонометрии. Только ничего еще не повторяла. Пока кончаю.

30 декабря

Остался еще день и… И год кончится. Завтра подведу ему итоги, а пока краткое обозрение настоящего. Отметки за эту четверть плохие, даже по эволюции «хорошо». Какой срам! Но занималась-то я все-таки в эту четверть больше. Это об учебе. Теперь личные дела, хотя и учеба — личное дело, но то все-таки другое. Мне сейчас никто не нравится. Из мальчиков я как-то ни на кого не обращаю внимания. Люблю Федю, очень люблю, больше всех, но ведь это другое. Федя — прелесть! Лучший из друзей. Люся и он. Да еще Нюра, но с ней мы очень мало дружим последнее время. Вот эти трое могут меня понимать.

Раньше мы очень любили бродить без цели по улицам. Сначала с Люсей, затем с Нюрой, а теперь с Федей. Он в шутку называет меня негритосом за то, что я с ним спорю, и мне это нравится. Да мне все в нем нравится. Как-то он спросил, что значит «любить» и что значит «нравиться». Я объяснила так, как это понимаю сама. Но только не подумал ли он, что я люблю его «так». Нет, совсем нет! Мое чувство к нему в миллиард раз лучше, чем все то, что называется любовью у таких, как К. или С. Моя любовь проще, светлее, чище и гораздо сильнее.

Про нас в школе начинаются разговорчики. Черт с ними! Пусть говорят, что хотят! Они мне ничего не прибавят и ничего не отнимут. Только противно: зачем люди суют свои нос туда, где ни черта не смыслят!

Вчера получила два письма от Люси. Одно из Магадана, а другое с парохода, с Охотского моря. Как далеко! Ну, кончаю. Нужно немножко поиграть, а то я музыку совсем забросила.

##### 1941 год

3 января

Не буду писать подробно о том, как я встретила Новый год. Слишком много займет места и времени. Скажу только, что 31-го в школе на елке скучала и грустила. 1-го в детдоме было весело и по-домашнему хорошо. Давно уже я не чувствовала себя так хорошо, как вчера на вечере.

19 января

Как давно я не писала! Ровно полмесяца, за которые произошло много кое-чего интересного. Ну, в общих чертах, 6-го уехала в Москву, там был В. Почти все время с ним. Была в Большом — «Евгений Онегин». Пели Козловский, Сливинский, Кругликова, Рейзен. Затем в филиале — на «Демоне». Впечатления!.. Ну, уж само собой понятно!

Была в Музее изобразительных искусств. Видела Рубенса, Рембрандта, Ван-Дейка и других знаменитых мастеров.

Обратно ехали с Федей, Максом и Васей Б. Максим и я выходили в Дмитрове пить, затем болтали с Федей. Дорога пролетела незаметно. Чуть было не поссорились с Федей навсегда, но в конце концов подружились и опять почти всегда с ним.

В школе. Сегодня сдавали нормы по лыжам на ГТО. Норма — 22 минуты, а я проехала за 19. Но если бы не в пальто и на своих лыжах, смогла бы взять за 15. Я всего второй раз в эту зиму на лыжи-то становлюсь. Надела я рукавицы (кожаные) Жени Озерова, лыжи достал Леша Петровский. Я вообще не хотела ехать и свои брюки отдала Кларе, а перчатки — Клавушке.

28 января

В школе ничего нового. На днях смотрела «Любимую девушку». Раневская восхитительна. Китти — прелесть, Ладынина очаровательна. Добряков мне не понравился. Сюжет картины довольно оригинален.

Из неотправленного письма Люсе Козырской

Здравствуй, милая Люсенька!

Извиняю тебя за долгое молчание, потому что сама в этих вещах часто бываю неаккуратна. Но всегда очень рада, когда получаю твои письма. Вижу, что Новый год вы встретили очень весело. Не устали ли твои ножки от злоупотребления танцами? Шучу.

Ты пишешь, что любишь Ю. Так в чем же дело? Ведь он тоже к тебе неравнодушен? Поэтому и поговорите начистоту. Чего же страдать-то? Только, конечно, не следует на шею, что называется, вешаться, да ты ведь не из таких. А вообще скрывать свои чувства, я считаю, глупо. Ведь так и никогда счастья не будет, если все молчать да молчать. А он, видя, что ты молчишь, тоже сказать не осмелится, так и будете ходить-ходить мимо. Помнишь стихи Лермонтова?

Они любили друг друга так долго и нежно,
С тоскою глубокой и страстью безумно-мятежной,
Но, как враги, избегали признанья и встречи,
И были хладны и пусты их краткие речи.

Да, кстати, о стихах. Люся! У тебя талант, и не пустячный. Твои стихи: и те, что ты мне написала, и те, что еще раньше присылала Лене, мне очень нравятся и отнюдь не чепуха. Вообще я тебе завидую. Ты прекрасно играешь, пишешь стихи — одним словом, одаренный человек, а я…

Увы! Играю весьма неважно. Лень сидеть над нотами, и всякую вещичку потруднее отбрасываю в сторону. Говорят, что неплохо рисую, одно время занималась с учителем, он хвалил способности, но сказал, что с моей ленью трудно даже с такими способностями стать чем-нибудь выдающимся…

4 февраля

Накануне воскресенья в школе был традиционный вечер встречи десятиклассников со студентами. От каждого 9-го класса пригласили по 5 человек. Были и мы с Леной. Вечер прошел замечательно. Сначала были выступления, и весьма недурные, а затем танцы. На вечере было много студентов. В частности, Ната Войт. Как она изменилась! Стала настоящая красавица. Но лучше всех — Лидочка Кожина. Какая она прелесть! Идеальная девушка. Красивая, умная, отлично учится, прекрасный товарищ. Ну, одним словом, очаровательная девушка. Много танцевали.

В школе все по-прежнему. Сегодня получила два «хорошо» — по русскому и алгебре. На химии сидели с Федей. Он убеждает, что я не откровенна с ним. Отчасти он, конечно, прав. Да ведь и не могу же я быть откровенной вполне с мальчиком. Как-никак ведь он же не Люся. Но все-таки с ним я гораздо более откровенна, чем с кем бы то ни было. На этих днях мы дали друг другу желания. И в числе его желаний первым было — показать дневник. Сколько я придумала причин, не позволяющих этого, и все напрасно. Он настаивает. Ну что делать? Ведь здесь есть и о… А я не хочу, чтобы кто-нибудь знал эту мою тайну. Единственную, о которой, я думаю, еще никто не подозревает. Ведь обычно мои тайны быстро всплывают на свет божий. Впрочем, нет! Есть еще одна, которую я не доверяю даже дневнику. Никому. Это свято!

8 февраля

Вчера пришла телеграмма от Козырских. Пишут, что необходимо быть в Магадане в конце июня. Значит, едем, как только сдам испытания. Скорей бы!

Скорей бы увидеть Люсю!

Вот только уезжать будет трудновато. Жаль будет оставлять город, в котором, можно сказать, началась моя сознательная жизнь.

Жаль будет и многих людей: Нюру, Федю, да и всех ребят. Жаль и Бусика![3] Я так люблю его, моего милого пушистого толстяка. Да еще бы! Он такой милый, веселый, так хорошо играет…

А может быть, еще и не уедем, так как условия еще не прислали, и они могут не подойти. Да нет, все равно, наверное, следующий класс я буду начинать не здесь. И хочется, и нет. Сейчас кончаю. Пора приниматься за уроки.

Вечером того же дня

Теперь все. Сегодня отдала Феде его книги, все. Рубикон перейден!

Ой как тяжело, как больно!..

Ну зачем тебе понадобилось обидеть меня? Разве нельзя было без этого? У меня теперь все время такое ощущение, как будто потеряла я что-то необходимое и дорогое. А зачем все это? Может быть, глупость, каприз? Нет, иначе нельзя. Я сама потеряла бы к себе уважение всякое, если бы проглотила эту обиду.

Неужели все это умышленно? Нет, не может быть. Он, вероятно, не хотел, чтобы так получилось. А, впрочем, не знаю. Только как больно переносить все это!..

Если бы помириться с Федей!

Я даже себе с трудом признаюсь, что хочу этого, так хочу!

Неужели мы никогда уже не будем друзьями? Неужели все кончено? Да, конечно, нужно смотреть в лицо истине. Он слишком горд, чтобы подойти первому, а я…

9 февраля

Это последняя запись в этой тетрадке. Последний листок.

Четыре месяца я писала здесь все: и новости, и старое, и… да мало ли чего?!

Сегодня был кросс. Результат старый — 19 минут. Но сегодня из-за лыж. Ехала без креплений, ремешки все время соскакивали. Очень устала и почти задохнулась. С сердцем, очевидно, в самом деле что-то серьезное. С каждым днем все сильнее задыхаюсь, и иногда бывает не сильная, но очень острая, колющая боль (как тогда, на лодке)…

Последняя страничка. Что же изменилось в общей жизни за то время, как я писала в этой тетрадке? И ничего — и очень многое… Трудно сказать, что именно. Ответ в ней самой. Что же сделать теперь с ней? Сжечь? Нет, жалко. Послать Люсе? Тоже не хочется. Может быть, скоро смогу сама вручить ей. Может быть, дать Феде? Нет, теперь, если мы не помиримся, то это невозможно. А если помиримся? Боже мой! Ну, зачем иллюзии? Никогда! Ну что ж! Я буду довольна тем, что было.

13 февраля

Сейчас принесли почту и… письмо из Дальстроя. Папу завербовали. Скоро едем. Только еще неизвестно, куда. Наверное, в Магадан. А также неизвестно, когда ехать. Ну, все равно не дольше чем через 4–5 месяцев. Теперь-то уж наверное. Как хорошо! Только… жаль все-таки Кашина и… всех.

27 февраля

Как быстро бежит время!

Недели мелькают с головокружительной быстротой. Кажется, что еще третьего дня или еще ближе было воскресенье, а оно уже опять на носу. Никогда так быстро я не жила. До отъезда осталось месяца три, не больше. Из Магадана пришла телеграмма, что папу оставят на работе в самом Магадане. Это хорошо. Теперь начнем понемногу собираться.

В школе дела последнее время пошли хуже. Математика мне всю жизнь портит. Ну, ладно, еще исправлю. Федя последнее время на меня за что-то дуется, наверное, за то, что я стала ближе к этим мальчишкам — Ю. и Л., или, вернее, они ко мне. Господи! Как он ошибается, если думает, что я предпочту их ему! Они и Федя — для меня это земля и небо, если можно так выразиться. Они, особенно Ю., представляют из себя склад пошлости и кавалерства. Они не поймут ничего ни возвышенного, ни выдающегося, а Федя… Да что там говорить!

Недавно смотрела в кино «Пятый океан». Хорошая картина.

4 марта

Сегодня приехал дядя Костя из армии. Он был на Финляндском фронте, в Западной Белоруссии, в Эстонии. Много рассказывает.

Вчера в школе ничего особенно интересного не было.

На черчении сидели с Федей. Какой он хороший!

7 марта

Спрашивали по литературе и химии — «отлично». По физике в контрольной не ответила на третий вопрос. Ну. может быть, поставит «хор.». Хорошо бы!

Вечером гуляли с Федей. Обошли почти все улицы. Федя собирается совершить ужасную глупость: уехать отсюда. Уехать теперь, когда осталось полтора года учиться, а затем… иди, куда хочешь. Нет, все это очень необдуманно. Но он и слушать возражений не хочет. Напрасно. В будущем сам пожалеет.

Теперь у него плохое настроение из-за отметок. Удалось ему как-то нахватать плохих по математике. Но ведь это же пустяки. Исправит.

12 марта

Сейчас прочла книгу Кассиля «Маяковский — сам». Если бы найти слова, подходящие для того, чтобы описать мои чувства сейчас! Я плакала над этой книгой. Как он хорош, этот большой, сложный человек! Сколько ласки и тепла в этом сердце!

У прочих знаю сердца дом я.
Оно в груди — любому известно!
На мне ж
С ума сошла анатомия.
Сплошное сердце —
Гудит повсеместно…

Как беспомощна и чутка ко всякой обиде душа этого человека! Когда читаешь книгу, он, как живой, встает перед глазами во весь свой огромный рост, и любишь его, так любишь, как можно только любить самого лучшего из людей. Как трогательны его обиды и огорчения, как радуют его улыбки!

Красивый, сильный, глубоко дышащий, он весь представляется таким цельным, таким законченно индивидуальным человеком, какого не было и не будет.

Вот как говорит Кассиль о его смерти (прямо целиком эту книгу выписать сюда хочется):

> «Маяковский — завод, вырабатывающий счастье, не знающий простоя и выходных дней. Непростительно переживает он себя. Приходит «страшнейшая из амортизаций — амортизация сердца и души»…

> «Небольшая размолвка с друзьями, временный отъезд самых близких людей обрекает его на одиночество. И совпавшая с этим маленькая личная авария, которая в обычное время лишь встряхнула бы его, теперь на всем ходу сбрасывает его с рельсов».

Хорош конец книги:

> «И так чужеродна смерть нашему представлению о неистовом поэте, что когда входишь в вестибюль станции метро «Маяковская», все кажется и верится: вот сейчас эскалатор, крутой, ступенчатый, бегучий, словно строка Маяковского, вынесет «с-под площади» знакомую плечистую фигуру, и, грохая тростью, зашагает махина по жизни, твердо и размашисто, — Владимир Маяковский, не вчерашний, весь сегодняшний, весь завтрашний, и навсегдашний».

2 апреля

Идет четвертая четверть. Она пролетит совсем незаметно, затем испытания, а затем… лето.

В это лето должно произойти много хороших вещей. Во-первых, мы уезжаем. А разве это плохо? Увижу Люсю. Может быть, побываю в Харькове, но вряд ли.

14 апреля

Позавчера был вечер в школе. Смотр самодеятельности. Номера были неплохие. Но конца я не видела, так как Миша сел сзади нас и предложил играть в игру. которая почему-то многих увлекает теперь: глядеть друг другу в глаза, кто кого переглядит. И вот мы глядели. Глаза сначала ужасно резало, текли слезы, потом все прошло, и глаза стали какими-то бесчувственными. Так мы сидели час с лишним.

Кончился смотр, начались танцы, а мы все смотрим друг на друга. Наконец, объединенными усилиями ребят, которые старались заставить нас отвести глаза, игра была закончена. Мы согласились на ничью.

Вчера ходили в кино: «Валерий Чкалов». Замечательный фильм! Отныне — один из моих любимых.

16 апреля

Весна, весна, самая настоящая. Как хорошо! Ну, можно ли выразить все чувства, которые внезапно возникают в такие минуты!

Ну… ну вот, самое настоящее весеннее настроение: чувство какой-то свежести, счастья, легкости, какой-то счастливой и нежной грусти. Чего-то ждешь, на что-то надеешься и веришь в большое настоящее счастье. Воздух такой чистый, веселый, до невозможности свежий. Я сейчас была на том месте, у старого дуба. Там прошлой весной была я так счастлива. Л…Я вспоминала о нем без ненависти, без гнева, даже без огорчения, а с тихой, грустной нежностью и благодарностью. Ведь он дал мне такие счастливые минуты.

21 апреля

Вчера был выходной. В последний день той недели мы ходили на лекцию о международном положении, в Дом культуры, затем прошли в школу, где была сначала антирелигиозная беседа, а затем танцы. В школе мы вышли из зала, и мои подруги Лена и Клавушка куда-то исчезли. Было совсем темно, я не могла найти их. Зашла в какой-то класс и осталась там. Так хорошо было… Темно, из коридора доносится шум школы, такой своеобразный, любимый; и около меня никого, кому нужно было бы говорить надоевшие слова.

Я долго сидела так. Затем пошла в зал. Начались танцы. Танцевала я мало. Последний танец с Зайцевым. Пошли домой. Мне нужно было зайти за портфелем к Клавушке. С нами шли Леша Б. и Миша. Домой мы шли с Мишей. Прошли мимо дома, дошли до края города, вернулись, постояли…

Приблизительно так же было и вчера. За эти два вечера я хорошо узнала Мишу. Он такой непохожий на всех, в нем так мало пошлости и банальности, которой живут такие, как Ю. С., В. и другие. Он иногда даже странным кажется. Но я люблю в нем и эту странность. У него большая, чуткая и красивая душа, и управляет ею ум, светлый, но вспыльчивый и своенравный. А в целом он такой славный, с ним так хорошо, что я рада, очень рада…

22 апреля

Вот вам и весна! Везде снег. Выпало его много-много. Деревья стоят совершенно белые, все бело, и кажется, что сейчас ноябрь месяц!

Вчера вечером закончила книгу Джека Лондона «Мартин Иден». Потрясающее впечатление! Мартин стоит в первом ряду моих любимейших героев. Как он хорош, как ярок! Никогда невозможно забыть его или спутать с кем-нибудь. Как я плакала над его концом и даже еще перед концом! Но я уже знала его. Да и мог ли быть другим конец для этого титана в тех условиях? Нет, конечно. Он стоял неизмеримо выше всех окружающих. Среди «высшей касты» он не мог найти равного себе по уму, по силе мысли, по пониманию жизни, а к своей среде он уже не мог вернуться, и, задушенный этим одиночеством, он умирает. Не Руфь является причиной его угасания, потому что иначе нельзя назвать тот период, когда в его мозгу горел огненный припев «работа сделана!», и наступали апатия и равнодушие ко всему. Нет, Руфь — только первый толчок назад, а затем все покатилось само собой. Так упорно, с таким трудом шел Мартин на высокую башню счастья и, почти вступив на вершину, вдруг начинает скользить вниз и в конце концов гибнет внизу.

А Руфь, что она? Ничтожеством ее назвать нельзя. Но что же? Яркая посредственность и все. Гораздо ближе, лучше, красивее показана Лиззи Конолли. Она хоть любить-то умела по-настоящему.

А в целом книга изумительна.

27 апреля

Выходной день. Сегодня чудесная погода, что очень странно после вчерашнего ненастья. Если все эти дни будет так, то 1 Мая встретим великолепно.

Была контрольная по физике. Вчера. Написала все. Вечером видела М. Сегодня хочу идти в кино. Утром вспомнила Люсю: заднюю реку, деревню, прошлое лето — и расплакалась. Милый мой Люсенок, скоро ли увижу тебя?

1 Мая

Ура! Да дравствует… Остальное после…

2 мая. 4 часа утра

Вот сейчас я была по-настоящему счастлива. Более чем когда-либо. Наша вечеринка прошла восхитительно. Как жаль, что никогда уже не повторятся эти часы!

Сегодня, вернее, вчера, в 9 часов за мной зашел К. Третьяков, и мы пошли. Приходим, сидят Лена, Таня, Клара, Клавушка, Леша и Коля Патанов. Стали ждать, сходили за Мишей. Собрались. Сначала потанцевали немного, затем стали играть в «судьбу». Мне, между прочим, выпала на долю «судьба» — поднять первый бокал, первый тост. Долго играли. Затем стали накрывать на стол. Я провозгласила первый тост: за исполнение всех наших желаний, за счастье, за веселье, за юность. Затем ели, смеялись, разговаривали. Затем перерыв — опять танцевали, шутили. Затем стали играть в «бутылку-указку». Кружили по полу бутылку, и на кого она укажет горлышком, того должен поцеловать вертевший.

Затем стали пить чай. Опять смех. Мы все время сидели рядом с Мишей. Провозгласили нас женихом и невестой и кричали нам: «Горько!» Целовались. Коля взялся быть нашим кумом и усиленно нас угощал всеми видами кушаний. Мы даже не знали, куда деть их. Одна конфетка, из предложенных им, сохранилась у меня. Затем опять играли в «бутылку», в «судьбу», в «повороты», танцевали.

Разошлись уже совсем утром. Идти было совсем светло. Миша проводил меня.

Этим мой лучший вечер за последние годы и закончился. Так было весело, так хорошо, такой счастливой чувствовала я себя! Как жаль, что все прошло. Сейчас наступает новый день. Совсем светло. Ложусь спать.

6 мая

Ну вот, давно кончились праздники. Весело я провела их. Омрачало только то, что не было Люси. Атак все хорошо!

Мы уже мечтаем о новой такой же вечеринке, только уже лет через семь — десять. О, мы вчера так увлеклись этими мечтами! Я даже не узнавала наших. Все разгорячились, глаза блестят, щеки пылают — столько счастья было только от предвкушения удовольствия будущей нашей встречи! Какие-то мы будем? И вообще, как это произойдет? Вернее всего, что этого не случится, но мы так мечтаем, так верим в мечту…

Вчера я прочла еще раз (который уже!) книгу Войнич «Овод». И плакала над ней еще больше, чем раньше.

7 мая

Как высоко над нами наше небо!..

Как хорошо!.. Что? Не знаю… Неделя, нет, немножко больше до испытаний. Только бы сдать! А там… Прав Маяковский, тысячу раз прав: «И жизнь хороша, и жить хорошо!» И как хорошо жить, когда за спиной у тебя шестнадцать лет и девять классов, в настоящее время яркое солнце и хорошие отметки, большая дружба и светлая любовь, а впереди… О, впереди жизнь! все в этом слове. Жизнь — светлая дорога, не знающая движения назад, движения в прошлое. Будущее — оно мое! Оно должно стать моим! И станет!!! Р-а-д-у-г-а!!! Мечтать так хорошо и так хорошо верить в мечту! Ведь нет ничего невозможного. Все может сбыться. Верю в это, верю!

20 мая

Сдала первое испытание. Литература (письменная).

Писала сочинение на тему «Кто из героев романа Толстого «Война и мир» мне больше всего нравится и почему». Писала о Наташе Ростовой. Завтра узнаю результаты. Завтра же сдаем литературу устную.

17 июня

Вчера в школе был вечер десятиклассников. Последний выпускной вечер. Пригласили и нас. Пришли мы поздно. Шли туда краем города. Вечер был чудесный. Мы все с цветами черемухи. Ее аромат буквально был разлит в воздухе. Настроение было такое замечательное, все казалось таким хорошим, все радовало, танцевали под духовой оркестр. Музыка, правда, отчаянно гремела, ну, ничего. Мне сначала было так весело. Танцевала с Женей, с Коганом (секретарь райкома ВЛКСМ. Какая честь!), с Мишей Араловым, с Лешей и с другими.

Миша был весь вечер с Клавушкой. Она с кем-то поспорила на американку и просила Мишу «выручить» ее, то есть быть с ней весь вечер. Ну, он и «выручил». Это после того, как он говорил мне, что дни, в которые он не видел меня, он не жил, что он любит меня одну и никогда не разлюбит… что… да многое! Ну вот, можно после этого верить словам? Ну что ж! Пусть… Только мне было так неприятно все это, что даже слез не было, чтобы заплакать…

22 июня

Еще вчера все было так спокойно, так тихо, а сегодня… Боже мой!

В 12 часов слушали выступление Молотова по радио. Германия бомбит нашу страну. Налеты совершены уже на Киев, Житомир и другие города Украины. Страна в опасности. Что со мной было, когда я слушала ту речь! Сердце готово было выпрыгнуть от волнения. Страна мобилизует силы. Неужели я останусь спокойно на своем месте? Нет! Нужно быть полезной Родине. Помогать ей в трудный момент всем, чем можем. Победа должна быть нашей!

23 июня

Второй день войны. Только второй день, а пережили мы за эти два дня больше, чем за предыдущие два года. Наша область объявлена на военном положении. Это значит, что света не зажигать и на улице после 10 часов не появляться. Объявлена всеобщая мобилизация. Наших ребят уже вызвали в военкомат. Скоро отправят.

Папа тоже уже мобилизован, но пока еще в Кашине. А мы? Если бы только мы могли быть чем-нибудь полезны там, на фронте!.. Сейчас же, без колебаний мы пошли бы на передовые позиции. Но… что мы можем? Ну ничего. Придет время — понадобимся и мы.

3 июля

Ой какая сегодня была ночь! Никогда, никогда не сотрутся и не поблекнут впечатления. Начну по порядку. Я неделю тому назад вступила в санитарную дружину. Занимаемся каждый день с семи часов до десяти. Вчера несколько дружинниц было вызвано в половине одиннадцатого в райком РОКК. Выдали нам там ночные пропуска, санитарные повязки, противогазы, сансумки и отправили в техникум. Здесь было уже все приготовлено для встречи раненых. Стояли крытые автомобили, автобусы; нас разместили по машинам. Я попала к техникумовским ребятам.

Мы сидели всю ночь, часов до четырех. Наконец поехали на вокзал. Поезд с ранеными пришел в половине шестого. Начали разгружать. Что было! Никогда мне не забыть взволнованного лица женщины — сопровождающей, которая со слезами на глазах чуть не на шею мне бросилась и все время радостно повторяла:

— Сестричка, милая, неужели приехали? Здравствуйте, дорогая!

Никогда не забыть синих глаз бойца, почти мальчика, полузакрытых и вдруг широко раскрывающихся и вспыхивающих от нечеловеческой боли. Как он страдал! Никогда не забуду черноволосого юношу с оторванными ногами.

Мы носили, возили, водили… Но что мне больше всего запомнилось, так это настроение бойцов. Все они уверены в победе, все чувствуют себя бодро. Мы везли одну девушку-красноармейку, латышку по национальности, раненную в ногу. Она почти не говорит по-русски. Много было привезено и мирных граждан, изувеченных главным образом в Риге…

Да нет, невозможно описать всего, что перечувствовала я за эту ночь. Измучилась до предела. Ну ничего!

5 июля

Гроза…

И какая еще! Сверкает ежесекундно. Дождь такой, что ничего за окном не видно. Гром оглушителен.

Но страшнее во сто крат гроза, захватившая сейчас нашу страну.

16 июля

Ужасное бедствие захватило страну. Немцы уже так близко… Бомбят Ленинград, Можайск. Близко Москва…

Мы занимаемся в сандружине. Работаем в госпитале.

Какой тревожной стала жизнь! Под Кашином — аэродром. Все время летают самолеты. По улицам ходят отряды военных. Прибыли воинские части, зенитки, танки.

Даже воздух стал каким-то другим. Что-то будет? Скорее бы кончить дружину. И… на фронт. Это мечта… разбить фашистов. Защитить нашу Родину, наше счастье!

29 июля

В какие дни живем мы! Вчера вечером по радио были переданы теперь уже ставшие привычными слова: «Граждане, воздушная тревога!»

Тревога была уже не первой, но такая ночь первая. Мы, как всегда, помчались на сборный пункт, к военкомату. Сначала все было тихо. Но затем… Всю ночь слышались шум моторов и отдаленный грохот взрывов. Видели вспышки выстрелов зениток, молнии взрывов. Бой был где-то близко. Какой ужас! Москву бомбят уже давно… Когда же будет конец этому кошмару?

Медицинскую подготовку в дружине мы кончили. Сдали экзамены. Я получила отличные отметки. Нам выдали обмундирование. Теперь бы на фронт! Папа говорит, что надо подумать о людях, к которым идешь, смогу ли я принести им пользу. Я думала. Да, смогу хоть чем-нибудь быть полезной Родине. В этом все!

5 августа

30 июля мне исполнилось 17 лет. Думала ли я год назад, что так будет? И что-то будет еще через год? Если не кончится война, то я обязательно — на фронт. Тогда-то уже возьмут. Ведь мне будет уже 18 лет. Что сейчас делается!

На Москву каждую ночь налеты. Враг подступает все ближе. Ну ничего, недолго ему еще двигаться вперед! С каким героизмом отражают наши бойцы коварные нападения фашистов! Я не могу без волнения вспоминать подвиг героя, капитана Гастелло. Вот это человек! В воздухе его самолет загорелся. Он направил машину на вражеские цистерны с горючим и взорвался вместе с ними. Да сколько их, таких Гастелло, Павловых и других славных героев! Нет, с такими людьми не пропадет наша страна. Не может пропасть!

17 августа

Сегодня по всему Союзу проводится комсомольский воскресник. Мы тоже были в колхозе. Целый день таскали лен. Устала я, а счастлива.

26 августа

Сейчас я опять в госпитале. Каждый день с 6 часов утра до 6 вечера. Устаю.

Дежурю в изоляторе.

В школу начнем ходить с 1 октября.

4 октября

Как давно не писала!

Сейчас только что вернулась с дровозаготовок, из лесу. Но все по порядку.

1 октября пошли в школу. Накануне всю ночь возили раненых и поэтому утром пошли не выспавшись.

Нас собрали и объявили, что учиться будем с 6-го числа, а пока все девочки пойдут в колхозы, а мальчики — на лесозаготовки. В школе в этом году масса новеньких, все эвакуированные, больше из Москвы и Ленинграда.

Мы попросили директора пустить нас в лес. Лес расположен около деревни, где живет бабушка Клары Калининой. Там очень красивые места. Начали пилить. Первый день все работали сносно.

Так же прошел и второй день, но вечером мы ушли в Кашин. На другое утро — опять в лес. Вот эти-то два дня и были самыми лучшими. С утра мальчики организовали подобие бригад. Одна такая «бригада», в которую входили Юра, Саша — новенький, москвич, Женя Никифоров, которого мы за его наружность окрестили Байроном, тоже москвич, и Рэм Меньшиков, ленинградец. Все — чудесные, милые ребята, пригласили меня и Клару работать с ними. Мы с удовольствием.

Работали ребята замечательно. Только щепки летели. За одно утро напилили больше 10 кубометров при норме 9.

6 октября

Ну, вот он, и десятый класс. Мы — выпускники!

Сегодняшний день кажется почему-то уже прошедшим давно-давно.

Что же было?

А вот что.

Вчера с утра села я писать Люсе письмо. Вдруг воздушная тревога. Оборвала письмо на полуслове, помчалась на сборный пункт.

После отбоя нам объявили, что нужно снова начать дежурства в госпитале. К 6 часам пришла туда. Пришла опять в свой изолятор. Теперь там лежат только трое, и все выздоравливающие. Один из них, ростовчанин Заславский, молодой, интересный, ранен в ногу, плечо и голову, попросил меня написать ему письма. За вечер написала целых четыре. Славный он человек и прекрасный патриот и большевик. Если бы все были такими, то недолго бы еще торчали варвары на нашей земле.

Долго мы разговаривали с ним, затем погас свет, он уснул. Я вышла в коридор, посидела, побродила. Ночь тянулась очень долго. Холодно было отчаянно. Спать — где уж там!

Пришла домой утром. Чуть вздремнула, и надо в школу идти.

В школу пришла минут за десять до звонка. Класс наш — в углу, наверху. Маленький, неуютный, холодный. Сейчас еще не знаю, но мне кажется, что дружным класс не будет. А впрочем, поживем — увидим.

Быстро пролетели уроки. Прямо из школы прошла к папе в райком. Хотела достать там учебник по истории. Шли туда с Ю. и Сашей. По дороге Саша сказал мне, что ему нравится мой характер. Он считает меня твердохарактерной. Как глубоко он ошибается! Нет, характер мой не может нравиться. Я знаю, он у меня пренеприятный. Себя же он назвал бесхарактерным. Вот уж не сказала бы!

Ну, кончаю пока. Становится темно. Теперь рано темнеет. Осень.

9 октября

Уже четыре дня учимся. Как это хорошо — ходить в школу, учить уроки, дрожать перед тем, как спросят, и радоваться, когда все сойдет благополучно.

Нового в школе сегодня ничего не было. Впрочем, нет! На втором уроке я взглянула в окно: все бегут, мечутся… Тревога! Мы побежали на пост, а вся школа — в убежище. Прошло минут двадцать, и — отбой. Вернулись и продолжали занятия.

Сегодня по радио передали, что взят Орел. Еще один город. Еще тысячи людей без крова, под открытым небом, тысячи замученных, истерзанных…

Заняли враги много, так много, что после того, как прогоним их, долго еще не войдет жизнь в обычную колею. Может быть, нам-то и не удастся пожить спокойно и безмятежно. Наше время не для личной жизни. Все для Родины! А ведь через много лет люди будут учить по истории о наших днях и позавидуют нам. Безусловно, что наше время красиво, полно героизма, мужества, подвиги совершаются на каждом шагу. Но все личное отброшено назад, оно не так важно, как то, чем живет Родина.

10 октября

Уже пять дней проучились в школе. Как быстро!..

Так же быстро пролетит и весь год, если только удастся закончить его. Сегодня опять была тревога. Над городом кружили два немецких самолета. Но, ничего не сделав, удалились восвояси. Мальчики наши забрались на крышу, а мы — на свой пост.

Меня еще не спрашивали.

В этом месяце наша школа дает концерт в госпитале. Давид споет, Женечка будет читать, Клара — тоже. Что еще готовят, точно еще не знаю.

14 октября

Мы опять не учимся. На четыре дня школа отправилась в колхозы. Нас, сандружинниц, оставили в городе на случай воздушной тревоги. Дружина дежурит в госпитале. Там сейчас многие поправляются.

Какое приятное чувство испытываешь, когда видишь, как человек, которого привезли чуть живым, начинает понемногу поправляться, становится веселее, разговаривает, улыбается, а затем становится на ноги, ходит. Да это же счастье — поднять человека с постели, сделать его здоровым!

Заславский вчера прошелся до окна и обратно. Пичугин тоже пробует шагать. Как хорошо! Я навещаю их очень часто, и они уже ждут меня, спрашивают у сестер, когда же я приду.

Завтра в школу. Увижу опять ребят. Я уже немножко соскучилась без них.

15 октября

Вчера прихожу — в кухне целый ворох вещей. У нас остановились беженцы из Калинина: женщина-учительница с девочкой.

Папа сегодня уехал в район, по подготовке населения к эвакуации. Значит, скоро мы уедем отсюда. Как? Куда? Ничего неизвестно. Может быть, придется так же, как эти калининцы? Да это бы хорошо. А вдруг пешком идти придется? Ну куда пойдешь?

Вот ужас! Калинин уже весь разгромлен. Не сегодня-завтра его займут немцы. Сейчас получила письмо от Леши Белова. Он уже на Урале.

17 октября

Кашина не узнать. На улицах столько народу, непрерывное движение грузовиков, «эмок»…

Вчера мы начали собираться в дорогу. Уложили мешки, чемоданы. Вечером сходила в госпиталь. Простилась со своим изолятором, с бойцами. Чуть всплакнула. Заславский сказал: «Будем живы — никогда вас не забудем». Милые мои, счастливо вам всем поправиться!

Жмурко уехал раньше. Он оставил мне такое славное, теплое письмо со стихами. Где-то он? Приходил он в школу — проститься с мамой, но я его не видела. Сегодня с утра ходила в школу — взять личные дела: свое и Ренино. Прошла по городу, была в библиотеках…

В доме сейчас невообразимый хаос. Везде валяются вещи, все вверх ногами. Скоро уедем.

25 октября

Сегодня передали но радио, что наши войска оставили город Таганрог. Враг совсем близко от Ростова. Донбасс обошли. Еще немного — и замкнут его в кольце. Бои идут уже под самой Москвой. На Можайском направлении. Калинин уже взят. В здании обкома партии — штаб армии немцев. Город разгромлен. Положение более чем серьезное. Враг движется к нашему сердцу, к нашей столице. Неужели и ее придется сдать? Так тяжело…

Город наш сейчас наводнен беженцами. 3-я школа уже не работает — живут беженцы, в нашей школе заняли весь первый этаж, и мы начали учиться в две смены, а скоро, вероятно, совсем прекратятся занятия. Да вообще все идет так, что нам, вероятно, придется покинуть город. А там что?

Мама называет легкомыслием то, что мы сейчас еще находим желание думать о развлечениях. А на самом деле это оттого, что хоть на минуту хочется забыться от всех ужасов. Ведь мы молоды, нам жить хочется, и жить большой, яркой жизнью. И так скупы наши развлечения, что на них не следовало бы и обижаться. Да скоро и они кончатся.

Папа уходит партизанить. А я? Кто бы знал, как мне хочется вместе с ним уйти в отряд! Хоть чем-нибудь быть полезной! А придется ехать с мамой, охранять тряпки… Боже мой!

27 октября

Сегодня передали, что сдали Сталино. Сердце Донбасса. Украина взята почти целиком. Москва окружена с трех сторон. Ленинград — в кольце. Положение для Родины более чем серьезное.

Ну, скоро ли начнем мы наступление?! Скоро ли погоним фашистов, скоро ли опять зацветет моя страна?! И конца не видно проклятой войне! Всех наших мальчиков берут в истребительный батальон, переводят на казарменное положение.

Вчера, пожалуй, был последний выходной, который мы провели все вместе. К 12 часам собрались у Клавушки. Принесли патефон, танцевали, играли.

Мы с Сашей нашли «Ниву» за 1904 год и смотрели ее. Нашли там стихи Блока. Саша читал мне их вслух. Он неплохо читает. Уходить собрались в шестом часу…

28 октября

Вчера прихожу в школу, вхожу в класс — одни девочки. Мальчики все уже не считаются учащимися нашей школы. На первом уроке — только восемь человек. Была физика.

Пришла домой. Дома все время одни и те же разговоры о том, как выехать. Мама уже хочет сегодня сниматься с работы.

6 ноября

Последний день в Кашине

Только неделя с небольшим прошла с тех пор, как я писала в последний раз, а сколько новостей! Прежде всего, всю эту неделю мы очень деятельно готовились к отъезду. Теперь вещи уже отправлены поездом. Сегодня едем сами. Едем пока в Ярославль, а там видно будет.

Вчера у нас была вечеринка. Прощальная. Собрались сначала у Вали, кое-что постряпали, а затем я сходила переоделась и — к Клавушке. Народу было много. Сначала потанцевали. Я с Мишей Ушаковым. Затем пришлось — от Миши подальше. Он стал «ненормальничать». Подозвал меня к себе и спрашивает:

— Кого ты любишь?

Ну, что ему было ответить!

Чай стали пить уже в шесть часов утра. Затем опять повеселились… и мне нужно было к семи часам домой. Простилась. Перецеловалась со всеми: и с ребятами, и с девочками. Так грустно уходить от них!

Было утро. Просыпался город. Все было окутано розовой дымкой, тихо поднимался дым. Милый, родной город, прощай! Скоро выезжаем.

12 ноября

Дорога

Кончились мои кашинские дни… Начались скитания. Все хорошее, все счастливое уходит назад. Каждый километр удаляет самое лучшее, что было у меня в жизни…

Восьмого утром приехали в Ярославль. Город мне понравился. Большой, красивый, хорошая архитектура. Выехали на другой день вечером. И вот четвертый день едем, а отъехали от Ярославля только 160 километров. Поезд идет только ночью. Мы едем в большом вагоне, где женщин только 6 человек, остальные — работники госпиталя — мужчины. Условия жуткие, но бывает хуже, я не жалуюсь. Каждый день во сне вижу своих, кашинских. И так реалистичны сны, что иногда кажется сном сама жизнь.

Как быстро и в то же время как медленно идут дни! С одной стороны, кажется, только вчера уехала из Кашина, а с другой — дорога так надоела, так медленно едем, что не видно ей и конца. Все бы хорошо, если бы еще ехали, а то почти все время стоим. То воинские эшелоны пропускаем, то кого-нибудь еще. Едем по очень красивым местам. Кругом леса, все в инее, холмы… Ну, так красиво! Особенно березки, стройные, ровные, и все в серебристом инее, как невесты в белом уборе! Непередаваемая поэзия в этих белых лесах, особенно вечером, перед заходом солнца, когда в воздухе разлита какая-то особенная, навевающая грусть, свежесть. Так хорошо…

Сейчас стоим в Верещагине. До Перми осталось 120 километров. Там, говорят, Ленинградский театр имени Кирова. Вот бы попасть!

Пишу только Кларе и Рэму. Написала Мише Ушакову, но такое письмо, на которое ответа, вероятно, не получу. Да и получу ли вообще от кого-нибудь? Ведь я еще даже не знаю, куда едем.

4 декабря

Пермь

Истинный вопль души!

Первого я чувствовала себя очень плохо. Ну, по порядку.

27-го приехали в Пермь. Никто не думал, что здесь остановимся, и это для всех было так неожиданно… Через день эшелон начал выгружаться. Город ничего. Большой, красивый, но очень голодно. Помещение под госпиталь отвели на центральной улице. Нам дали ордер на маленькую проходную комнатку, тоже недалеко от центра. Как это тяжело — жить в проходной, в чужой. Еще хуже, чем в эшелоне.

Мама устроилась на работу в госпиталь. Первого пошли в школу. Занимаемся мы в третью смену. Сначала мне класс ужасно не понравился, а теперь ничего. Есть довольно славные и ребята и девочки. За дорогу мы подружились с Галей Захаровой и теперь везде и всюду с ней. Сейчас весь класс пишет сочинение, а я — продукты «сердца горестных замет». Именно горестных, потому что все хорошее, все счастливое уже позади. А что будет? Жутко глядеть вперед. Оказывается, в тот самый день, как мы уехали, особенно сильно бомбили Кашин. Что-то там? А теперь ходят слухи, что там немцы высадили десант. Если так…

11 декабря

А вот попробуйте вы писать, когда у вас огрызок разноцветного карандаша и больше ничего нет, чем можно бумагу пачкать. Сейчас идет урок истории. Перед этим я пять дней лежала дома, был грипп. Сегодня первый день в школе. Написала письма Мишке, Рэму, Кларе, Лене. Так хочется увидеть хоть кого-нибудь из них! Так я люблю их!

Немцев начали гнать. Ура!!! Наши войска медленно, но верно теснят врага. Наконец-то! Как сразу хорошо на душе делается, как вспомнишь о том, что дела налаживаются. Ну, уж скорее бы! Ходят слухи, что скоро и домой. Если б так! Домой, к своим, да это же счастье! Опять в Кашин, к папе. Хорошо бы! Ну, только бы немцев разбили скорее.

Письмо отцу

Милый мой, родной мой папусенька!

Сейчас я сижу дома, зубрю немецкий… и вдруг приходит почтальон и приносит письмо. От тебя! Я как была в чем, так и помчалась к маме. Она сегодня и ночь и день в госпитале, вчера начали прибывать раненые, и ее вызвали. Ну вот, она тебе написала целый пакет, а сейчас заставила меня приписывать еще. Она стоит около меня и читает твое письмо.

Регинка убежала на каток, а скоро уже придет, и мы побежим в школу. В школе дела у меня и у Рены неплохи. Вчера я сдала задолженность по химии. Теперь остались немецкий и литература, но с этим надеюсь благополучно покончить.

Живем мы хорошо. В общем, ты за нас не беспокойся. Сейчас поеду отыскивать дядю Васю. Завод где-то на окраине. Ну, ничего, найдем. Ну а как Бусик? Ты чего о нем не пишешь? Ну, целую тебя крепко-крепко, родной мой, любимый мой папочка.

Не скучай.

Твоя Ина

14 декабря

Сегодня выходной день.

Теперь в классе мне гораздо легче стало. Привыкла. Пока еще всех не знаю даже по фамилиям, но все-таки, кажется, есть неплохие девочки и ребята.

Сегодня в театре идет «Лебединое озеро». Участвует Уланова. Но билеты все разобраны давным-давно.

Теперь главное.

Наши войска перешли в наступление почти по всему фронту. Теснят немцев. По радио каждый день передают, что наши войска заняли такие-то города, столько-то населенных пунктов…

Под Москвой, под моей родной Москвой фашистов бьют так основательно, что теперь всем ясно: Москвы им не видать. Тысячи, десятки тысяч фашистов найдут могилу под нашей любимой столицей. Скоро совсем очистят нашу территорию от врагов. И тогда мы сможем вернуться домой. Вот счастье будет!

17 декабря

А сегодня по радио опять новости. Гонят немцев, бьют их как следует. Вот хорошо-то! Скоро, очевидно, услышим сводку Информбюро о том, что наши войска вступили в город Берлин. Вот будет праздник! Скорее бы!

Вчера Конкордия Никифоровна купила билеты на «Ивана Сусанина». «Сусанина» я слушала в Большом, в прекрасном исполнении. Попробую сменить билеты на что-нибудь другое. 28-го идет «Эсмеральда». Я хоть и видела этот балет, но очень давно, и теперь с удовольствием еще раз посмотрела бы.

18 декабря

16-го наши войска овладели городом Калинином. Комментарии излишни. Как хорошо!

29 декабря

Через два дня Новый год. Так скоро! Дома, вероятно, будет весело. А здесь… Не знаю. Даже не знаю, где буду его встречать. Возможно, что скоро поедем домой. Третьего дня выдали нам полувоенные костюмы, должны были играть в волейбол, но, так как выходной перенесли на 1-е, то соревнования не состоялись.

Вчера были на «Эсмеральде». Видела Дудинскую. Она танцует ниже ожидания. Семенова мне больше нравится. У той как-то «круглее», что ли, получается. Но в целом понравилось. Театр только маленький. И сцена. Таким, как Дудинская, Зубовский, и развернуться-то негде. Сейчас пора в школу.

30 декабря

Я сегодня в читальном взяла Фофанова. Наконец-то! Эти стихи — «Все тает» — мне в сердце навечно врезаны. Я их готова и днем и ночью все время повторять. Ведь их читал мне он. Читал, желая что-то подчеркнуть. А теперь так грустно повторять их. Где-то он?

31 декабря

Последний день сорок первого.

Попробую подвести краткий итог. Сначала девятый класс. Дружба с Федей, с Максом, с Леной. Компания из двенадцати человек. Первомайские вечеринки, весна, сборы на Дальний Восток, в Магадан, городской сад, музыка, танцы, ссоры, примирения — это первая его часть. И вторая — после 22 июня. Крушение надежд, курсы, дружина, госпиталь. Уставала смертельно, жуткое настроение, страх перед будущим… Фофанов, психология, немножко философии— самое лучшее. Школа, комсомольский комитет, «Лесопилка». Прощальная вечеринка. Поцелуи, отъезд. И третья часть: дорога, товарный вагон, команда, ужасные неудобства… Наконец, Пермь. Новая квартира, новая школа, класс, новые друзья. Дружба с Галей. Начало наступления наших на фронте. Хорошее настроение снова возвращается. И вот уже… уже Новый год.

Вот так он и прошел, сорок первый. Самый бурный в моей жизни. Но ведь кончится же когда-нибудь война, и все будет нормально. Ну, пока хватит. До Нового года!

##### 1942 год

3 января

Сегодня третье! В прошлом году я писала тоже 3 января. Ну, что же? Писать все по порядку? 31-го был вечер в 3-й железнодорожной школе. Вход по пригласительным. Уж конечно, мы не удостоились чести быть приглашенными, но достали билеты, и все в порядке. После уроков — быстрее домой. Зашли Галя, Герка — и в 3-ю школу. Зашли за Людой. Пришли туда, немного опоздав. Школа там большая, успеваемость прекрасная. Народу было очень много. Были танцы, художественные выступления, хорошенькие мордочки, хорошенькие платья, туфельки, довольно красивая елка… Мы сначала чувствовали себя неудобно, но затем совершенно освоились. Ушли в комнату отдыха, играли в домино, слушали патефон. Иногда мне казалось даже, что я почти счастлива, но… до этого далеко. Ровно в 12 поцеловались с Людой, поздравили друг друга с Новым годом. Потом опять танцы, игры, почта. Я совсем не танцевала. Не хотелось. Домой ушла часа в три. Проводили меня Герман и Толька Старостин. Пришла домой, легла спать и… все.

На другой день пошли в читальный зал. Сели за столик и стали писать сочинение. А больше — смеялись и разговаривали. Затем ушли…

Вечером у нас были билеты на «Евгения Онегина». После Большого театра здесь, конечно, слабее.

5 января

А в глазах у девушки
Черноморский день…

Это просто так.

Сегодня (ура!!!) получили телеграмму от папы. Первая весточка из Кашина. Наконец-то!

Вчера было воскресенье. К часу пошла в «читалку», взяла Игоря Северянина. Пишет красиво, но как-то неодушевленно. Его стихи, как запах цветов. Хорошо, а в душе ничего не остается. Впрочем, может быть, только мне так кажется.

Затем ушли домой. Вспоминала своих. Люблю же я их всех! И скучаю отчаянно (неправда!).

В субботу была на «Чародейке». Пожалуй, еще ни одна опера не оставляла такого сильного впечатления. И содержание и исполнение — все. Основную роль вела Кашеварова. Чудесная артистка. Голос сильный, красивый, гибкий какой-то. И играет прекрасно, и сама интересна. Нэлепп очарователен. Да все нравятся: и Орлов, и Маньковский, и Фрейдков — все.

В классе по литературе начали Маяковского. Я рада. И он мне нравится все больше.

9 января

Вчера было письмо от папы. Вот радость-то! И он пишет, что… да вообще пишет все о Кашине. (Только про Бусика ничего.)

10 января

Что-то сейчас дома? Я во сне каждый день там бываю. Увы, только во сне! Почему-то в последнее время часто вспоминается Нюра. Вот бы увидеться с ней! И где она? И увидимся ли вообще когда-нибудь? Если нет — обидно. Все-таки она — одна из самых близких. Знаю, что они выехали по направлению Казань — Свердловск. А как найти? Я еще ближе теперь подружилась с Людой. Славная она такая.

17 января

Почему-то вдруг вспомнила 7-й класс. Лица, отряд — все. Как далеко это! Я помню обиду, жуткую, до слез, когда выбирали мы председателя отряда. Даже жаль, что все это уже прошло. Да и вообще всего жаль. А сейчас скучно. Да нет, я не знаю. Я вообще медленно, но верно изменяюсь, прогрессирую, так сказать, в худшую сторону. Папа говорит так: качусь по наклонной плоскости. Отрадное сознание! Но факт.

Я сама знаю. Раньше я и училась лучше, и читала больше, и лучше разбиралась во всем, и вообще была лучше, а теперь… Вот, наверное, поэтому и мир теперь кажется серее, хуже. А кроме того, за последнее время я стала, ну, как бы лучше сказать… Появилась привычка к анализу людей. И в каждом находятся такие слабые местечки, такие черточки, которые позволяют мне относиться к ним как-то сверху вниз. А людей, в которых я не нахожу таких черточек, очень мало. И к ним я отношусь с большим уважением. К ним относятся Вера Александровна, Романович, Яков Платонович и еще немногие. А чего же ради я расфилософствовалась на эту тему? Ну да ладно.

24 января

И вот оно, новое несчастье над головой. Обжилась в Перми, привыкла к ней, кое-что даже полюбила и… уезжаем. 3-го дня болело горло, и я не пошла в школу. Вдруг приходит мама, чем-то ужасно взволнованная. И что же? Оказывается, из Кашина прислали за нами человека, литер и вообще — требуют нас домой. Мы с мамой долго не знали, на что решиться, уже совсем было решили остаться здесь, но… все-таки едем. Я вчера почти весь день проплакала. Так жаль оставлять все, к чему уже успела привязаться: город, школу, «читалку», каток, театры, Люську — все и всех ужасно жаль!

30 января

Опять в дороге. Все-таки уехали. И сразу все радости стали казаться маленькими. Остались в памяти Вовка да Галя, остальные быстро забудутся.

4 февраля

Дома

Не знаю, с чего и начать. Боже мой! За что? За что такое несчастье? Нет слов. Я не знаю. Умер Мишка. Родион, любимый…Умер от ран. И никогда, никогда я не увижу его. Никогда! Конец всему, конец… Нет, не могу.

9 февраля

Теперь, когда я уже немножко привыкла к своей потере, могу писать. Не меньше стала боль, но как-то ушла она в глубь сердца. Приехали домой мы 4 февраля, в 6 часов вечера. Папа встретил нас на вокзале. Я была так счастлива тем, что наконец приехали домой, тем, что скоро увижу своих любимых. И вот… Я никогда не забуду того почти физического ощущения жуткого холода внутри, когда папа сказал:

— Миша Ушаков… его не стало. Он умер от ран… Никак я не могла осознать этого сразу. Я плакала. Но разве слезы могут выразить всю боль, всю тоску? Я пошла к Прасковье Васильевне[4]. Я никогда не забуду этого вечера. Я переступила порог и упала ей на шею со слезами. Мы обе плакали и говорили только о нем. Только о нем! Всю ночь…

Я вспоминала все, что касалось его. Помню всю историю нашей любви, начиная с апрельского вечера и кончая последней вечеринкой — все, все. Как он умел любить! Как он любил! Помню его слова, когда он говорил: «Я люблю тебя. Что для тебя сделать? Говори, я сделаю все — возможное и невозможное».

И никогда уже не повторит он этого. Помню, как в те вечера, когда мы были вдвоем, нам было так хорошо, что мы молчали, молчали по целым часам и слушали чудесную музыку внутри себя. Тогда он говорил: «Зачем я не умею плакать, я готов заплакать от счастья».

Дивные, никогда не забываемые минуты! В одну из таких встреч он сказал мне свою тайну, которую, кроме меня, не знает никто на свете. А я… Я тоже любила его. Странно, дико, но все же любила. И страдала сама, и причиняла ему жестокие страдания. Сколько мелких, ненужных неприятностей сделала я ему и сколько крупных огорчений. Ведь он, оказывается, все-таки плакал на последней вечеринке… Он плакал, он, никогда не знавший слез. Он тогда обещал прислать мне стихи, которые написал для меня, и… не прислал. А может быть, и послал, да они не дошли до меня.

И от него остались у меня две фотографии, на одной из которых надпись: «Любимой»; ключ, бронзовый цветок да прядь волос, черных и мягких. Его волос. Вот и все.

И никогда, никогда уже не увижу я его, не поцелую, не почувствую его рук, таких сильных и нежных. Все. Конец всему.

Знаю твердо: никто, никогда не будет любить меня так, как любил он. Никто! Это была предельная любовь. И как он умел выражать ее! Боже мой! Как я несчастна!

И почему именно он? Такой смелый, сильный, такой умный и тонкий в чувствах. Такой замечательный человек. Таких единицы среди тысяч. И погиб…

А умер он в 11 часов 50 минут 31 декабря. 10 минут не дожил до Нового года. А я в это время как будто чувствовала. Там, на вечере в третьей школе, где-то в глубине души жила жуткая тоска.

Нет Мишки. Моего Мишки!

Нет и никогда не будет.

Возможно ли это?

Заявление Ины в райвоенкомат

> Дорогой товарищ!

> Я обращаюсь к Вам с большой просьбой, которую, надеюсь, Вы сможете выполнить.

> Я очень прошу Вас взять меня в ряды действующей Красной Армии. Дайте мне любую работу, любое задание, я приложу все силы, чтобы оправдать доверие.

> Мне скоро будет восемнадцать лет, я кончила курсы сандружинниц, работала всю осень в госпитале, неплохо стреляю.

> Неужели я не смогу быть полезной на фронте? Хотя бы в полевом госпитале. Или дайте мне направление в партизанский отряд, куда угодно, только бы получить возможность бить немцев…

15 февраля

Все равно не забуду. Никогда!

Я стараюсь отвлечь себя, думать о чем-нибудь другом — не выходит.

Все равно он всегда со мной. Всегда! И ни забыть, ни отвлечься я не в силах. Последние дни я почти не плачу, стала опять шутить, смеяться, но где-то глубоко-глубоко живет он в моей душе, и, о чем бы я ни говорила, как бы ни смеялась, он тут, и любовь со мной.

Вчера с Кларой пошли к Прасковье Васильевне, но ее не было дома, и пошли гулять. А когда шли мимо кино, услышали музыку и забрели туда. Там был Женя Дилигентов. Он был с ним в тот момент, когда Мишу ранило, и на своих плечах с Рэмом вынес его из боя. Он последний из наших, кто видел Михаила. Так хорошо было говорить с ним. Я уже почти все подробности ранения знаю. Но… готова слушать о нем еще тысячи раз. Женя обещал мне еще раз рассказать все с начала до конца. Как больно и как хорошо слушать о нем! Мы с Клавой все время почти разговариваем, и только на эту тему.

Милый, родной Мишка!

Никто ведь больше не будет любить меня, как Мишка. Такая любовь появляется на земле так же редко, как комета на небе. И иметь ее дважды — невозможно. Я и так была слишком счастлива. И не ценила своего счастья…

Нет, не надо вспоминать. Больно.

Эх, Мишка, Мишка, родной, любимый!

16 февраля

Уже шестнадцатое! Как быстро идет время! Уже двенадцать дней, как узнала я о смерти Мишки. Почти две недели, за которые душа моя не знала ни минуты радости.

Вчера я ночевала у Прасковьи Васильевны. Спала на том месте, где когда-то спал он, трогала вещи, которых касались его руки… А сегодня видела его во сне. Причем так: я целовала его бессчетно, безумно радовалась тому, что он жив, глядела в его глаза, черные, нежные такие, и спрашивала: «Мишка, родной, неужели это только сон?» И до сих пор звучит у меня в сердце его ответ: «Сон». И все.

Теперь все, что касается его, будет только сном.

Я дала себе клятву, что самое лучшее, что будет мной сделано, будет сделано в его память. И сына своего, если он когда-нибудь будет, назову Михаилом.

Как я тоскую без моего Мишки! И все время кажется: вот сейчас из-за угла выйдет он и засмеется. И пойдем мы вместе.

Нет! Все это грезы. А в действительности есть могила, и столбик с надписью…

Мишка! Мишка! Я же люблю тебя, я зову тебя… И ты не услышишь. И не ответишь, не придешь.

18 февраля

Спи спокойно, мой дорогой мальчик!

А почему тогда, когда были вместе, я придавала этому так мало значения? Я как будто даже стыдилась этого. Как глупо! И в дневнике моем так мало и так скупо сказано о нашем чувстве.

Зато теперь… Я перебираю в уме все минуты, все мелочи нашей любви и вижу, что она была так прекрасна…

«Оттуда» все еще ничего нет. Ну, как я хочу получить положительный ответ! Уйти бы туда, где жизнь так полна, где опасность и подвиги, где я могу отомстить за мое разбитое счастье. Неужели не возьмут?

Я так жду. Скорее бы!

Нет сил жить по-старому. А изменить жизнь здесь я не в силах. Да и как? Ну, чтобы взяли! Ведь сумею же быть полезной!

24 февраля

Последний листочек в этой тетради. Сегодня на первый урок не пошла. Ой, до чего же распустилась! Вот знаю же, что потом буду со слезами вспоминать об этом времени, а теперь… все осточертело. И «оттуда» все еще не отвечают. Неужели не возьмут?

Сегодня вечером собираюсь к Прасковье Васильевне. Это значит снова целый вечер быть как бы с Мишей. С его памятью. Хорошо и… грустно.

Ну, сейчас моя скиталица-тетрадь подходит к концу. Многим я с ней делилась. Последняя строчка. Все.

20 марта

Не знаю. И сама не знаю, чего хочу, о чем мечтаю. То есть знаю, конечно, но… Ну, не знаю, не умею сказать. (Вот чепуха!) Нет, вот если бы можно было все написать, всю душу, и мечты, и рассуждения — все. К сожалению, не умею. Ну, ладно. Хоть немножко. Что выйдет.

Вот сейчас весна идет. Весна! Да еще какая! Восемнадцатая в моей жизни. Наверное, самой лучшей должна быть! И волнует же ее приближение! Не знаю, в чем оно выражается, это волнение, не понимаю. Только чувствую близко где-то и грусть, и тоску, и радость бескрайнюю. И что несет мне весна эта? Приподнять бы на миг волшебную завесу будущего… А верю: что-то хорошее, что-то яркое ждет.

И жизнь, всю жизнь хочется поскорее узнать, прожить, прорадоваться!

Все весна, без конца и без краю.
Без конца н без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю.

Ой как хорошо!

Жаль, он как жаль Михаила! Как бы радовался он сейчас! Как бы жил! Именно жил. Жить… жизнь… Есть ли что-нибудь более великое, есть ли что прекраснее?! В этом смысл всего. А что сейчас вокруг меня?

Фронт остановился. Не движется.

Неужели с весной наши опять отступят?..

В школе плохо. Грязно, тесно, холодно и скучно.

Хотя отметки неплохие.

Ну, ладно, хватит пока.

А я жду, чего-то жду… Хорошего.

22 марта

Воскресенье. Сижу дома.

Получила сегодня два письма — от Гали и от Мани. Галка пишет, что живут по-старому и домой не собираются. Только у них, пожалуй, жизнь веселее. Ну, еще бы! А Майкиному письму ужасно рада была. Она мне еще в Перми нравилась. Особенно ее внешность. Таких чудесных волос я ни у кого не видела. И характер у нее прекрасный.

Сейчас собираюсь в библиотеку. Я последнее время опять читать много стала.

«…Мне бы жить и жить, сквозь годы мчась!»

Он нет, не то.

Этим выражается сегодняшнее настроение. Но сейчас я хочу не об этом.

М и ш к а!..

Вот он, его лицо передо мной.

Вот его лохматая прическа, его глаза, родные, теплые, его рот, чуть насмешливый. Вот он весь такой и не такой, как в жизни. И это покажется смешным, но мне кажется, что этот портрет как бы живет своей жизнью. Иногда смотрит на меня с видом осуждения, укора, и тогда мне становится стыдно и тяжело; а иногда он мне чуть улыбается приветливо, и мне бывает тепло и грустно. И о чем бы я ни думала, глядя на него, я всегда мысленно прикидываю, а как бы он к этому отнесся? И как я хочу, чтобы свершилось чудо… и… Нет!

Сегодня первый по-настоящему весенний день. Хорошо… И грустно.

27 марта

Что же нового?

Сегодня я как-то по-особому неустроенно себя чувствую. Началось это со следующего события. Вчера, нет, третьего дня мы ушли с уроков. И очень глупо сделали. Оказывается, в школе как раз в этот день была комиссия, вызванная из-за плохой посещаемости старших классов. К нам на урок приходит представитель, а у нас всего шесть человек. Преглупое положение! Ну, конечно, забили тревогу и сегодня созвали собрание. Все бы ничего, и не об этом я хочу писать. На собрании директор Мария Николаевна Митропольская (после того как взяли в армию Якова Платоновича и Ветлицкого — она стала директором) бросила такую фразу:

— Подумайте, чем вы живете?

А чем? И я задумалась.

Действительно, чем мы живем? Я и все остальные. Ну, сначала все. А подо всеми я подразумеваю наших, в частности наш класс. Сейчас, в наше время, в наши дни! И что же: весь круг интересов наших девочек (о ребятах я не говорю, их сейчас очень мало) замыкается в танцах (этих противных, пошлых вечерах, в кино), увлечениях, которые до жалости смешны и нелепы.

Некоторые хоть учатся прилично… А некоторые… Сейчас, когда люди гибнут, когда на каждом шагу геройство и смерть, когда все должны, обязаны жить интересами Родины, — высшее счастье видеть в том, что в четверг танцевала фокстрот с Сережей, а домой провожал еще кто-нибудь.

Да это же преступление!

Нет, это же ужасно!

А я? Да, стыдно сознаться, но… Я тоже не так живу, как следовало бы. Правда, у меня есть цель впереди, светлая и прекрасная. И в этом сейчас все. Ну, все-таки и сейчас надо тоже что-то делать. Нельзя быть пассивной.

Правда, для меня никакого удовольствия не представляют фокстроты и флирты, но все-таки и одни книги — не жизнь. Это только жалкое существование. Ведь и Михаил жутко страдал от бездеятельности. Ну, что же делать? Что? Ждать лета? Да уж придется ждать. А летом… исполнится моя мечта.

6 апреля

Шестое! Сегодня шестое.

Прошел год, ровно год с того дня, как началась наша дружба с Михаилом. Ясно-ясно помню этот день прошлого года. Вечер в кино. Еловые ветви, Аралов, радиола. Некрасов (бас), Мишкины взоры исподлобья, лавочку около лестницы, глаза его, глаза такие упрямые, твердые, ми-лы-е! Мишенька, родной, любимый, самый лучший!

Где это все? Где?

Вот его лицо, в простой коричневой рамке. Его лицо. Его глаза.

А он? Нет его и не будет.

Мишенька, Мишка, Михаил!

Нет, я должна, я обязана сделать что-нибудь в твою память, что-нибудь большое, смелое, яркое!

Ну, как передать словами всю тоску мою, всю боль!.. Я смеюсь, разговариваю, шучу, а в душе…

Только ты, только ты один живешь по-настоящему в душе моей! И никогда не умрешь. Ни-ког-да!

Не забыть мне ничего. Ни одного слова, ни одного поцелуя не забыть.

Мишенька! Был бы ты жив, ты сегодня тоже вспомнил бы прошлогоднее 6 апреля.

И я задумала…

Нет, не скажу.

Мишка, любимый мой!

8 апреля

Какое счастье! Как я рада, как рада, рада, рада!

Никогда не было так хорошо! Сегодня меня взяли на работу в тыл к немцам.

Я же на небе! Ой как я счастлива! Все-все после напишу. Ну, рада же я!!!

Ну вот, теперь буду продолжать. Сегодня после уроков Мария Николаевна пришла к нам в класс и сказала, что заместитель секретаря райкома партии Бочков вызывает к себе пять человек из нашего класса: Клару, Сашу, Валю Куликову, Галю Кункину и Лелю Глазенцову. Зачем? Почему? Никто не знает. Я пошла вместе с ними. Ждали, ждали… И вдруг оказывается, что вызывают людей, чтобы послать их в тыл к немцам, на работу. То, о чем я так долго, так страстно мечтала. И меня — нет. Но я пошла.

Вызвали первым Сашу. Затем Клару. Они вышли такие сияющие! Тогда и я вошла в кабинет. Бочков сказал, как и что. Я сразу же ответила, что, разумеется, согласна. Как рады мы были, все трое!

Идем! Идем туда! На фронт. Все-все хорошо будет.

Я опять рада, опять счастлива, но по-другому, более разумно.

Сегодня чудесный, солнечный, по-настоящему весенний день. Именно весенний.

20 апреля

Счастье всегда узнаешь потом, когда оно уже прошло.

3 мая

Я тогда не дописала. Продолжаю сегодня.

Сейчас половина шестого утра. Чудесное, свежее, розовое утро. Все так хорошо, так прекрасно!

Ну, по порядку. Вчера должен был быть вечер для старших классов нашей школы. А после этого вечера мы решили собраться у Ары, и… ну, вечорку. Сначала у меня было жуткое настроение. Отправились к Аре мы в двенадцатом часу. Пришли туда, потанцевали, послушали патефон.

Было так хорошо, так радостно, что нет слов выразить все счастье, всю полноту моей радости, бескрайней и красочной, как эта яркая золотистая заря, которая сняла нам навстречу. Разве может быть что-нибудь лучше нашей молодости, нашей весны, нашего утра? Нет! В такие минуты весь мир любишь, хочется раствориться во всем: в просыпающейся природе, в речке, в тумане утреннем, и так чувствовать себя частицей всего этого.

5 мая

Вчера… (Вот я почти каждый раз так начинаю: вчера… Ну, все равно.)

Вчера вечером мы (я, Саша и Вовка) условились идти в кино. Шла картина «Юность поэта».

У меня в 6 часов заседание комитета было. Оттуда прямо прошла к «газете».

Ребята были уже там. Пошли в клуб. Картина началась не сразу. В этом кинотеатре и свет и звук очень неважные. Но не в этом дело. Я-то чувствовала себя прекрасно. Как кончилось, сразу же пошли домой. Вовка (вероятно, шутя) объявил нам, что он поэт, и обещал когда-нибудь нам доказать это. Проводили мы Сашу до дома, пошли одни. Это хуже. Втроем я чувствую себя прекрасно, но когда остаемся вдвоем с В., нет! Старая-старая и каждый раз такая новая история. Он спросил, считаю ли я себя его другом, или… Нет! Нет, не друг. Я боюсь, что ошибусь, если скажу, что он нравится мне. Сколько раз уже, по отношению ко скольким людям повторяла я про себя это слово! А иногда и не про себя. Так что же, презирать мне себя за это? Не знаю. Видимо, природа пошутила надо мной, дав мне такое увлекающееся сердце. Зачем? Нет, это надо проанализировать хорошенько. Уверена ли я, что каждый раз была любовь? Нет, ну, конечно, нет! Просто, как и во всем прочем, и в чувствах я даю себе излишнюю свободу. Ну, понравился человек, немножко, мимолетно, а тут еще почти всегда получалось так, что и он на меня внимание обратит, ну, вот и получалась вся эта глупость. Теперь и вспоминать неприятно.

Я иногда задаю себе вопрос: а может быть, любовь — это светлое, ровное и не горячее, а теплое-теплое чувство, не знающее ревности, обиды, злобы, всего, что некрасиво, всего, что лежит в подсознании? Ведь любовь — это же лучшее, что есть в человеке, а это, по-моему, абсолютно чистое и высокое чувство и есть лучшее. Оно не исчезнет, не испарится, не забывается. Оно строится на уважении, на самых чистых, самых светлых дружеских отношениях. И нежность есть в нем.

7 мая

Вчера пришло извещение, что убит Ваня Несоленов. Еще один… Много.

А погода сегодня жуткая. Вдруг ни с того ни с сего ветер ужасный, снег, метель! То вдруг снова солнышко. Вот на душе у меня так же, такие же контрастные переходы от бури к солнышку. Ой, что-то будет?

31 мая

Вот и окончила я среднюю школу. Все, все позади: класс, учителя, ребята, уроки — все.

Вчера сдала последний предмет — немецкий. Сдала на «хорошо».

Потом пошли с Вовкой за хлебом. Я, вернее, за хлебом, а он просто так, со мной. И грустно было, и где-то там в глубине души плакать хотелось, и немножко весело. Разговаривали много. Ни о чем.

Он говорил, что мне не следует ехать в партизанский, что надо учиться дальше, а пока чем-нибудь заняться. Говорить легко. А что же делать? Вот школа окончена. А дальше как?

Как-то все неопределенно. Нет, цель-то у меня есть, но ведь добиться ее не так-то легко. Ничего, Инка, не надо отступать. Добьюсь!

##### ИНА — ПАРТИЗАНКА

##### 1942 год

Письма родным

(Без даты)

Милые, родные, дорогие, простите!

Я знаю — это подлость по отношению к вам, но ведь так было лучше. Я все равно не вынесла бы маминых слез. Не расстраивайтесь, не жалейте меня — случилось то, чего я всегда так хотела. Я счастлива! Помните это. Все-все подробно напишу завтра, а пока только то, что я иду в отряд. Папочка, прости ради всего святого, прости мне этот, как ты называешь, обман. Я пришла в обком… и отступать было уже поздно. Только вы, дорогие мои, любимые, не плачьте и не жалейте. Ведь так я хочу жить. В этом я вижу счастье! Ничего! Вот увидите, как будет хорошо, как крепко расцелую я вас, когда вернусь осенью.

Мамуся! Не плачь, родная, милая. Зачем же? Почему ты не хочешь счастья мне? Мне хорошо, пойми только это. Ну, вот пока и все. Завтра напишу все подробно-подробно. Не сердитесь, не жалейте!

Целую всех вас крепко-крепко-крепко.

Ваша непослушная Инка.

(Без даты)

Здравствуйте, дорогие мои!

Ну, теперь, конечно, вы уже немножко примирились с мыслью о моем «бегстве». Ну, вот и хорошо. Я вчера послала вам письмо, вечером звонила по телефону, сегодня пыталась еще раз дозвониться, но ничего не вышло. Завтра буду звонить часов в восемь утра.

А вышло все это так. Ехала я с девочками, не захотелось в Сафоньеве уходить от них и решила проводить их до Калинина. Приехали сюда и пошли на пересыльный пункт. Я пришла вместе с девчатами, накормили меня. И прекрасно выспались. На другое утро пошла в обком партии, чтобы узнать относительно судьбы нашего отряда. Но туда нужно брать пропуск. Спрашивают: «Для чего?» Я говорю: «Хочу догнать отряд». Ну а уж дальше все как-то само собой получилось. Мне сразу же предложили ехать на другой же день и уже дали задание.

Только вы не сердитесь. Чего уж теперь сердиться! Сегодня я ночевала опять здесь же, на пересыльном пункте. Девочек наших, кроме Юли Пещериковой, направили в часть. И поэтому здесь остались только мы с Юлей, а она едет домой сегодня или завтра. Ну, вот все обо мне.

А вы как? Что у вас нового? Как дела в огороде? Нет ли мне писем? Приехала ли Рена? Взяла ли мама мой аттестат?

Что нового в школе?

В общем, пишите мне всё-все. И я вам преаккуратнейшим образом все буду каждый день писать.

Чувствую я себя прекрасно. Все было бы и совсем хорошо, если бы я знала, что вы успокоились. Ну, я прошу вас: ради бога не расстраивайтесь, особенно мамуська.

Калинин превращен в развалины. Нет ни одного дома, который не был бы так или иначе искалечен. Последняя бомбежка — за день до нашего отъезда. При нас тревоги не было. Сейчас я сижу на пересыльном пункте и пишу вам. Начальник штаба поместил нас в своей комнате, здесь мы ночуем.

Передавайте привет всем знакомым. Пишите мне скорее.

Ваша Инка.

Записи в дневнике

6 июня

В машине, под дождем, под мокрым брезентом, холодно было, и сыро, и тесно. Но… все хорошо. Утром добрались до Гориц, там ждали до семи часов вечера, а затем поехали дальше. И вот сегодня вечером приехали в Калинин. Как сильно разбит город! Почти ни одного дома не осталось без повреждений. Какой ужас! И за это мы должны мстить им! За все!

Сейчас сидим на пересыльном пункте, в комнате начальников, и готовимся спать. Почему-то хорошо.

7 июня

Ну, вот и жизнь… Нет, не так! А как же? Не знаю А вот так: я — партизанка. Завтра еду. Ну, что же еще? Довольна. Нет, не могу сейчас писать. Потом!

Письма родным

8 июня

Здравствуйте, родные мои!

Сижу я на телефоне, жду, когда вызовут говорить с вами, и пишу. Сегодня я уезжаю из Калинина, и поэтому будет очень досадно, если мы не поговорим. Вам принесла уже, вероятно, Юля мое письмо, в котором я писала обо всем. Сейчас я пойду по делам, потом обедать и потом поеду за вещами на пересыльный пункт, чтобы уже совсем быть готовой. Отправимся сегодня с Хрусталевым на машине. Питанием на дорогу я обеспечена.

Ну, а что у вас нового? Вы мне почаще пишите, любимые мои.

Ваша Н.

Ренок, милая моя!

Через несколько часов я уеду туда, куда нас посылают. Ты останешься на нашей, советской земле, в своей родной семье. Помни, Реночка: мы идем бороться за то, чтобы всем нам жилось хорошо и спокойно. Но мы с тобой часто нарушали спокойную жизнь глупыми и ненужными капризами и непослушанием. В этом письме мне хочется сказать тебе, посоветовать, как младшей любимой сестренке: веди себя как следует. Не капризничай, не огорчай папу, мамочку, ведь ты пока у них одна. И потом еще, мне будет легче выполнить любое трудное дело, если я буду знать, что дома у меня все хорошо и спокойно. Помни об этом, родная моя девочка, и будь умницей.

Поцелуй за меня наших старичков, передай привет всем моим друзьям, кого увидишь. Целую тебя, славная моя сестренка, крепко-крепко.

Помни меня всегда, помни мои советы.

Твоя Ина.

Инa Константинова. Снимок военной норы.

8 июня

И не уехала. Видимо, завтра. Целый день прошел в хлопотах. Ну, устала же!

9 июня

Ой, сколько же нового, сколько прекрасного и нового несет мне моя жизнь. И как хорошо! Ну, вот по порядку. Вчера сидела я в обкомовской столовой, доедала мороженое, как вдруг входит человек и спрашивает:

— Есть здесь Константинова?

— Что случилось?

— Зовут срочно в обком.

Лечу.

Оказывается, нужно ехать 9-го, в 6 часов утра. Ночевать оставили в гостинице при обкоме. В одной комнате со мной ночевала славная девушка, партизанка, уже 9 месяцев проработавшая в отряде в тылу у немцев.

Утром проснулась в пять часов, долго ждала. Наконец поехали. Когда проезжали по Ленинградскому шоссе мимо пересыльного, вдруг… едет начальник. Вот я была рада! Нет, тут необходимо отступление. Каких чудесных людей ставит судьба на моем пути! Я просто счастлива.

Этот начальник, человек умный, чуткий, тонкий. Он так хорошо понимает меня и так хорошо ко мне относится, что я просто очарована. Когда я зашла за вещами в день отъезда (я думала, что уеду 8-го), мы так тепло и так просто простились с ним. Его поцелуй старшего — отца или друга, все равно, — в висок я запомню навсегда. Его советы будут для меня законом. Впрочем, иначе и быть не может. И вот я была безумно рада, когда увидела еще раз его. Мы помахали друг другу рукой, и… все. Нет, не хочу!

Ехало нас в машине четверо. Я, Хрусталев (инструктор обкома), командир нашей соединенной партизанской группы и комиссар ее. Оба славные, простые, чудесные парни. Командир награжден орденом Красного Знамени за финские бои.

Ехали мы через Торжок. Как ужасно он разрушен! Такой славный городок весь превращен в развалины. Затем проезжали мимо многих-многих других, в большинстве разрушенных, селений.

В Кувшинове остановились. Здесь Хрусталеву надо было явиться в штаб фронта. Поехали туда. И вот… уж не знаю как, попала я (вместе со всеми своими, конечно) к бригадному комиссару Абрамову. Вот тоже удивительно интересный человек. Такой образованный и тоже… тонкий. (Это мое выражение, я-то его хорошо понимаю). И он говорил со мной о том же самом, о чем сейчас говорят все. Почему я иду в отряд, зачем, знаю ли, что меня там ждет, не лучше ли вернуться. И опять я повторяла то же, что приходилось говорить много-много раз о себе в уме…

И вот сейчас пишу я в его комнате. Они ушли, а мы с нашим отрядным комиссаром остались одни. Вот, я пишу, а он о чем-то думает. Как много-много всего хотелось написать, а получается чепуха.

Письмо родным

(Без даты)

Здравствуйте, милые мои папуся и мамочка!

Вчера мы выехали из Калинина и переночевали здесь, откуда я вам сейчас пишу. Едем чудесно. Правда, погода сейчас холодная, но в моем распоряжении теплые вещи. Знаете, мои начальники обо мне рассказали самому генерал-полковнику Коневу, и сейчас я поеду к нему знакомиться, так как он захотел меня увидеть…

Лестно, правда? Наши партизанские командиры хотят взять меня к себе в штаб, уж там-то полная безопасность, но этого-то я и не хочу. Ну ладно, там будет видно, а пока мне так хорошо!

Я получила от командира личное оружие — пистолет с двумя обоймами, а в Торопце получу уже и автомат (немецкий), которым пользоваться уже научилась. Вообще за эти дни я узнала столько всего нового, столько интересного, что никогда не забуду этого времени.

Проезжали мы по местам, разрушенным и искалеченным немцами. Ой какой ужас! Сколько разрушений, сколько несчастий наделали они! Неужели мы не отомстим за все это! Милые, если бы вы все видели, вы и сами пошли бы в отряд вместе со мной. И какая интересная работа предстоит мне в отряде! Ой какая я счастливая!

В Торопце получу я и полное обмундирование, так что ничего присылать мне не нужно. Ничего! Все дадут, что только понадобится.

Ну, а что нового у вас? Приехала ли Ренок? Как вы себя чувствуете? Как мамуськино здоровье? Что нового? Пишите мне скорее. Я очень, очень жду, очень хочу поскорее узнать хоть что-нибудь о вас.

Записи а дневнике

12 июня

Сидим в Осташкове. В Кувшинове к нам в машину сели еще 5 человек: переводчик, радист и трое разведчиков для нашей бригады. Вообще, судя но всему, дела у нас будут большие. Как хорошо! Эта пятерка — замечательная. С ними уже совсем близко сошлась. Я, наверное, останусь в бригаде при штабе. Так говорят. Приехали мы сюда вчера, к вечеру. Пошли в кино, побродили по городу и легли спать. Я по вечерам иногда начинаю скучать. Вчера написала письмо домой.

14 июня

Сегодня или завтра уходим.

Письмо Ины домой

(Без даты)

Здравствуйте, родные, дорогие мои!

Это письмо пишу я вам из села Куньи, куда мы приехали вчера вечером, в последний день моего пребывания на родной земле, до возвращения после победы. Завтра мы переходим «туда». Не беспокойтесь, я буду в полной безопасности. Сегодня догнали наш кашинский отряд. Как рады мы были все, когда встретились! Сашок здорово похудел, загорел и вырос.

Я чувствую себя прекрасно. Никогда жизнь не казалась такой интересной и настоящей. Я в отряде буду работать в разведывательной группе и жить буду при штабе. Работа моя, правда, нелегкая, но чрезвычайно интересная и нужная. Товарищам своим, с которыми буду непосредственно работать, я верю. И знаю, что они никогда не выдадут. Отношения у меня со всеми командирами и работниками штаба очень хорошие. Вообще и своим положением, и в целом своей настоящей жизнью очень довольна.

Я нашла свое место, здесь я в родной обстановке, мне легко, хорошо, я обязательно вернусь с победой, а даже если и случится что-нибудь, то знайте, что я погибну честно. Это настроение всех наших. Приходится уже теперь переносить немало трудностей, но посмотрели бы вы, как я бегаю по заданиям, дежурю, готовлю обед, так вы меня и не узнали бы. Сплю я очень мало, загорела ужасно, лицо обветрилось, может быть, чуточку погрубело, но это неважно.

Питаюсь пока прекрасно. Так что худеть не собираюсь.

Одним словом, «жизнь прекрасна и удивительна!»

Сегодня на наше село было уже четыре налета немцев. Бомбят жутко. И из пулеметов лупят. Бомбы рвались от нас метрах в семидесяти, а пули буквально визжали над головой (я в канаве лежала). И видите — уцелела. Следовательно, и никогда ничего со мной не случится. Я в этом глубоко уверена. Теперь я некоторое время не смогу писать вам непосредственно сама, но вы не беспокойтесь, вам будет обо мне писать человек, который будет с нами связан.

Ну, вот и все пока.

Реночке передайте, чтобы она помнила меня, писала мне почаще, чтобы слушалась вас, потому что потом и захотела бы послушаться, да будет поздно. И потом мы в бой пойдем за наше же счастье, которое не надо портить мелкими капризами. Я теперь очень жалею о том, что была такой глупой, непослушной, капризницей.

Мамусенька, напиши Вере Александровне, что я очень извиняюсь и очень-очень люблю ее и уважаю.

Ну, вот и все пока.

До свидания, родные мои, любимые.

Не скучайте, не жалейте меня.

Целую вас и обнимаю крепко-крепко.

Будьте здоровы.

Целую еще раз. И как хочется, чтобы это было не только в письме!

Ваша счастливая Ина.

Записи в дневнике

16 июня

Сейчас хочется все-все, каждый час последних дней записать сюда. Как быстро летит время! Все, как в калейдоскопе, мгновение сменяет одно другое. Ну, по порядку.

Из Осташкова выехали 12-го. Ночевали в какой-то деревне и на другой день приехали в Торопец. Торопец — небольшой город, порядком разрушен. Отряды, которые мы догоняли, были в Кунье.

Добрались поздно вечером. Ехали все время очень весело. За эти дни началась наша простая, хорошая дружба с Генькой — нашим радистом. На другой день мы — я, Зоя и Генька — пошли гулять по селу, и вдруг… Сашок! Как я была рада! Поговорили обо всем. Хорошо! На следующий день, рано-рано утром, их отряд ушел, а к вечеру уехали и мы, в другом направлении.

Нет, все-таки трудностей встречается немало, особенно для меня, избалованной няней и маминой заботой. Сколько ночей, холодных, бессонных, уже прошло! Немало и труда, и грязи, и неприятностей.

Но все это скрадывается и совершенно забывается благодаря большому, яркому чувству, которое можно выразить словами: я — партизанка. Как это прекрасно!

17 июня

Вчера так хотела спать, что даже не дописала. Ну вот, выехали мы из Куньи и вчера приехали сюда (а куда — сама не знаю). Фронт рядом. Мы остановились в какой-то деревне. Заняли дом. Окна в нем целые наполовину. Притащили койки, подмели, подчистили, заняли одну комнату под спальню, а другую — под штаб. К вечеру чуть испортилось настроение. Действует еще то, что стоит все время отвратительная, серая, холодная погода. Сегодня утром встали рано-рано. Было жутко холодно. Решили затопить печи. А вчера, когда ложились спать, Генька заставил меня взять его пальто, потому что у меня ничего нет.

Славный Генька! Ну вот, сегодня утром смотрю — он совсем замерз. Скорей укрыла его пальто и принялась за печь. Стала готовить завтрак. Потом, когда позавтракали, снова решила поспать. Разбудил комиссар, предложил переписать ему планы. Сейчас собираюсь в баню.

А хорошо! Я сжилась со всеми этими людьми и чувствую себя как дома, даже лучше, потому что дома капризничала и не слушалась. Эх, вот была дура!

Нас сейчас в штабе восемь человек: командир бригады, начальник политотдела — Петр Лекомцев, начальник штаба — Павлик Котляров, славный, простой парень Генька, Вася Мочалов — переводчик, тоже, кажется, неплохой, затем Зоя — вот не знаю, она мне что-то очень нравится и чем-то не нравится, а в общем ладить можно — своя, и Дуся — тихий омут. И я ко всем так привыкла, что, кажется, знаю их давно-давно. Ну вот. Еще три-четыре дня, может быть, немножко больше, и мы пойдем в дело. Наконец-то!

Предстоит большая, трудная задача. Километров сто пройдем пешком в тылу у немцев. Пока еще не знаю точно, что делать буду, но…

23 июня

Давно не писала. Сколько же новостей! Не ошиблась я: эта тетрадка многое увидит.

Особенно запомнилось мне 19 июня. Ночью близко-близко к нашей деревне подошел большой карательный отряд. Всю ночь стреляли. Утром, когда мы проснулись, вокруг горели деревни. Скоро привели первого раненого. Руки мои были в крови. Затем отвозила этого тяжелораненого к врачу, за шесть километров. Когда вернулась, нужно было идти расстреливать одного предателя-старосту. Отправились. Прочли ему приговор и повели. Чувствовала себя отвратительно.

Вечером, часов в одиннадцать, только приготовилась спать, привезли еще раненого. Опять перевязала, и снова надо было отвозить. А погода была жуткая. Холодно, темно, дождь, ветер!.. Оделась теплее — поехали. Больной мой моментально замерз. Пришлось отдать ему сначала плащ-палатку, а затем и куртку. Осталась я в одной кофточке. Продрогла страшно. По дороге сначала сломалась телега — починила, потом заблудились. В общем, ехали туда часа четыре, там чуть обогрелась и назад. Вернулась утром. Много дал мне тот день.

И вообще — жизнь моя теперь так не похожа на то, что было месяц назад. Куда-то далеко-далеко ушли школа, товарищи, Кашин…

Вчера Котляров позвал меня для разговоров и предложил мне серьезно стать разведчицей. Это значит работать одной, вдали от отряда, преодолевать большие трудности. И опаснее…

Я согласилась. Начинаю готовиться. Сегодня я дежурю. Готовлю завтрак, обед. Теперь все это в порядке вещей.

Эх, увидеть бы хоть на минутку мамуську, папу, Рену!

29 июня

Редко я стала писать теперь, а много, много можно бы записывать. Еще бы, ведь жизнь совсем-совсем другая!

Ой, некогда!

Письма родным

2 июля

Ренок, милая моя сестренка!

Через три дня твой день рождения. Поздравляю тебя с ним и желаю тебе всего-всего самого лучшего! Милая моя Ренка, как часто вспоминаю я вас всех и как хотела бы увидеть, хоть на одну минутку. Я твою рожицу хорошо-хорошо представляю себе, и так хочется расцеловать ее. И ты меня не забывай. Пиши мне почаще. Пиши обо всем мне; все-все, что тебя касается, хочется знать.

Как чувствует себя мамочка? Ты береги ее. Помни, что здоровье у нее очень неважное, и теперь она расстраивается еще больше из-за меня. Так ты успокаивай ее, не давай ей волноваться.

Я живу очень хорошо. Правда, часто встречаются такие трудности, к которым я совсем не приспособлена, и вот тогда я очень жалею, что дома жила так беззаботно.

Ты, Ренок, приучайся. Это я тебе говорю потому, что убедилась на собственном опыте.

Ну, пока и все, дорогая моя девчурка.

Да, вот еще: ты наших кого-нибудь видишь? Как они поживают? Передавай привет.

Ну, пиши скорее. Целую тебя тысячу раз. Пиши.

Ина.

5 июля

Здравствуйте, дорогие мои, любимые мамочка, папа и Ренок! Только вчера отправила вам последнее письмо. И вот пишу еще. Живу я по-прежнему. Осталось здесь жить еще дней пять. В первых числах обязательно уходим. Погода у нас стала теплая-теплая, даже слишком жарко. Но это неплохо. Только комары отчаянно кусаются. У меня все ноги и руки в пузырях от их укусов. Место, где мы сейчас стоим, очень привлекательное. Холмы и низины, а в низинах — болота. Вот я и боюсь: не схватить бы малярии, а то отправят в тыл. Но, к счастью, уж скоро уходим отсюда.

Как-то сейчас у вас дома? Я все время вспоминаю: а дома сейчас завтракают, а сейчас папа с работы пришел, а сейчас спать ложатся, и ясно-ясно представляю вас всех. Ну, ничего. Скоро уж теперь и увидимся. Дело будет так: пойдем туда, потом вернемся на отдых, а это будет месяца через полтора-два. Вот уж тут-то меня и отпустят побывать дома. Я уже договорилась с командирами.

У меня здесь много друзей, со всеми в очень хороших отношениях. Скоро приедет обратно наш радист Генька. Он ездил в штаб фронта и оттуда должен был дать вам телеграмму от меня. Теперь вы уже, наверное, ее получили.

Сегодня у Регинкн день рождения. Я уже поздравила ее в отдельном письме, и пишу еще здесь.

Милая моя Реночка, целую тебя крепко-крепко в твою славную мордашку. Будь здорова, счастлива! Береги старичков, не расстраивай их. Ведь они у нас легко расстраиваются.

Когда приеду — привезу тебе что-нибудь хорошенькое в подарок, а пока только пишу письма и жду от вас всех.

Ну, родные мои, целую и обнимаю вас крепко-крепко. Пишите. Если на мое имя придут местные письма, то сразу же перешлите сюда, или нет, лучше оставьте до моего приезда. Ну вот и все.

Ваша Ина.

Сегодня я приняла воинскую присягу. Горжусь!!!

8 июля

Здравствуйте, дорогие мои папочка, мамусенька и Ренок!

Я пишу вам каждый раз, как представляется возможность отослать письмо. А это случается очень часто, поэтому и пишу я почти каждый день.

Живу я по-прежнему, то есть чувствую себя замечательно. Только вы не подумайте, что я пишу, чтобы вас успокоить. Нет, в самом деле я очень довольна своей жизнью.

С самого первого дня моего партизанства я забыла, что такое плохое настроение. Стоит чуть-чуть повесить нос, как сейчас же наши командиры и девчата привяжутся с шутками, рассмешат, развеселят, и опять станет весело.

Вообще мы все время смеемся. Особенно хорошо у нас бывает по вечерам, когда собирается домой весь штаб, все восемь человек. Каждый что-нибудь рассказывает, шутим, хохочем и засыпаем очень-очень поздно. В общем, за работой и за весельем скучать некогда. Кроме того, мне приходится сейчас очень много заниматься, так как люди, с которыми я буду вместе работать, учились на специальных курсах. Сейчас они помогают догнать их. А работа мне предстоит очень важная и очень интересная. Я многому здесь научусь. И это очень хорошо. А главное — научусь жизни. Вот после всего этого меня уже ничто на пути не испугает.

Сегодня первый день у нас хорошая погода. Тепло и сухо. И перестрелка сегодня замолкла почему-то. И стало тихо-тихо. Мы уже так привыкли к отдаленному грохоту орудий, к пулеметным очередям, к самолетному гулу, что без них даже скучновато. Вчера были сброшены с самолета листовки, в которых говорят о том, что произошло на Керченском полуострове. Вообще эти гады угощают нас такими листовками, что просто не знаешь, дураки это писали или сумасшедшие. И ненависть к врагам здесь, так близко от них, во много раз сильнее.

Ну, ладно, обо мне хватит. Что же вы-то мне ничего не пишете? Впрочем, ждать еще рано. Но, если с первым самолетом ничего не будет, то я буду очень расстроена.

Как здоровье мамочки? Как чувствует себя папа? Ну, родные мои, дорогие, целую вас бессчетно.

Ваша Ина.

18 июля

Здравствуйте, родные мои, любимые!

Вчера я получила первые письма. Вы представляете, какая радость! Я чуть не задушила Дуську. И очень была огорчена тем, что из Кашина не было ни одного письма. Только телеграмма от мамуськи, которую я зацеловала до дырочек. Телеграмму, а не мамуську, к сожалению. Получила целых четыре письма от Регинки. Очень-очень рада, что она не забывает меня. Ну, пусть и впредь так же часто пишет.

Если бы вы знали, какое это счастье — получить письмо, которое написал кто-нибудь из вас, моих любимых! Вы уж хоть минутку в день да нашли бы, чтобы его написать.

Среди восьми полученных вчера писем было одно от Абрамова, бригадного комиссара из штаба фронта. Такое замечательное, теплое письмо. И ни одного ни от вас, ни от девчат. Вообще из Кашина не было. Почему? Аллах его знает. А как хотелось бы узнать о Кашине!

У меня все по-прежнему. Очень довольна своей жизнью. В то время, когда находимся «дома», то есть не в задании, делать совсем нечего. Мае теперь даже от дежурства освободили. Питаемся очень хорошо. Молока, молочных продуктов, мяса имеем без ограничения. Очень много поедаем ягод, особенно земляники. Здесь ее такая масса, что из дому выйдешь — и собирай сколько угодно. Мы ее уплетаем во всех видах: и сырую, и со сливками, и «жареную».

Вчера мы с Дусей и еще двое ребят пошли на Ловать за ягодами, сели на бережок, и вдруг с того берега из автомата как застрочат. Тут кругом полиция. Теперь запретили на реку ходить. Купаться только в озере.

На этих днях нам предстоит одна очень серьезная операция. Сейчас все люди, которые не в задании, заняты подготовкой к ней. Хорошо бы удалась!

От нас завтра идут связные в Калинин. Они и захватят это письмо. Если вам удалось переправить мне в Калинин посылку, то я ее должна скоро получить, а если нет, то не беспокойтесь. Все, что мне надо, я достану здесь.

В телеграмме мамуська говорит насчет аттестата. Что получила — хорошо, а направлять его пока никуда не нужно. Вот вернусь когда, сама направлю. Видимо, в этом году не придется мне быть в институте. Ну, что поделать? Вот кончится война, и тогда мы так же горячо, как сейчас бьем фашистов, возьмемся за учебу. Здесь очень, очень много людей, окончивших десятилетки. После войны все пойдут в институты. А немцам мы досаждаем порядком. За последний месяц нашей бригадой пущено под откос восемь больших эшелонов, взорвано четыре железнодорожных моста, причинены большие разрушения шоссейным дорогам. Недаром немцы считают партизан вторым фронтом и ничего не жалеют для борьбы с нами.

Ну ладно, обо мне — хватит. Ну а что же у вас-то нового?

Как мамусино здоровье? Как с питанием? Мне другой раз так хочется переслать вам чего-нибудь, хоть ягодок Регинке, да невозможно.

Как поживают наши учителя? Я еще до первого моего похода написала письмо Прасковье Васильевне. Если увидите, то передайте ей, что я жду ответ. Надеюсь на этих днях увидеть Сашу. Ну, дорогие мои, целую вас всех и обнимаю крепко-крепко. Уже темнеет. Писать кончаю. Пишите мне обо всем и почаще. Привет знакомым.

Ваша Инка.

Записи в дневнике

21 июля

Почти месяц не писала. А как много произошло за это время! Ну, попробую начать.

4-го числа исполнился ровно месяц с того дня, как я уехала из дому.

И в тот же день, 4 июля, я пошла в первое боевое задание. Был вечер. Зоя и Дуся уже ушли, я пошла последней. Должна была идти с группой из отряда Лесникова. Перед отходом зашла, познакомилась с командиром отделения. Потом пошли с Геней на переправу через Ловать. Догнала меня моя группа, перевезли нас через реку. И двинулись…

Нас было семь человек. Гриша Шевачев. Высокий, худой, еврейского типа мальчик, неглупый, развитой, не особенно крепкий, но вообще славный парень. Затем Игорь Глинский. Чудесный мальчишка. Удивительно милый. Некрасивый, ничем не выдающаяся внешность; на первый взгляд кажется даже грубоватой. И я не знаю, не могу объяснить, что в нем так неудержимо притягивает. Может быть, улыбка, которая прячется где-то в глазах. Вообще у него поразительное чувство юмора. Умный, начитанный. Следующий — Макаша Березкин. Ну, прелесть! Смуглый-смуглый, как цыганенок. Черные, чуть вьющиеся волосы, ослепительно белые зубы, и глаза, такие блестящие, такие живые. Он всегда весел, всегда улыбается. Не отказывается ни от какого дела. Затем Леша Субботин. Высокий, хорошо сложенный, лицо ничем не отличается от многих других. Он горел желанием хорошо выполнить задание, отличиться на нем, мечтал захватить автомат. Не пришлось… За ним Боря Кулаков, очень маленького роста, черненький, иногда остроумный, веселый хлопец. И последний — Сергей Некрасов — крокодильчик, своеобразное лицо и своеобразный характер. Ну и я. А задание было такое: их группе минировать шоссе Пустошка — Невель между пунктами Рудо — Б. Таланкино. Для этого они тащили тол, мины. А мне нужно было прийти 9-го числа к 12 часам дня на явку, договориться со специальным человеком относительно взрыва немецкого общежития, получить документы и идти на встречу со своей группой.

Ну, вот и пошли мы. Первую ночь шли очень быстро. Прошли километров восемнадцать и около деревни Обрезы остановились на дневку. Устроились в ореховых кустах. Сначала шел дождь, мы сбились в кучу и заснули. Потом был чудесный день. Познакомилась ближе с ребятами. Вечером, как стемнело, пошли дальше. Заходили в деревни, брали проводников, но ушли за эту ночь недалеко. Дневка была где-то возле деревни Слозьино. Сидели под елкой, в шалаше. Хорошо было. И везде, по всей дороге — фиалки. Много-много! Чудесно! И все время какое-то приподнятое настроение. Отсюда вышли рано. Еще было светло. Шли на риск. Дошли до второй линии железной дороги и остановились.

Макаша пошел узнавать относительно дороги, а мы — я, Игорь, Леша — зашли в деревню Юрочкино, там поели, напились молока, захватили во фляжках ребятам и пошли обратно. Перешли линию — и дальше, до следующей дневки. Остановились в лесу, на берегу озера. Опять все сбились в кучу и заснули Утром я сходила выкупалась в озере. А днем к нам случайно подошли двое ребят из деревни. Один из них — замечательный парень, Валентин. Отец у него коммунист. Проводили они нас, и вечером мы двинулись дальше. На этом переходе произошла крупная неприятность. На одном привале оставила я лопату. И ушли километра за три. Обратно пошли за ней с Игорем. Ну а пока шли, поссорились. Приходим, Гриша спрашивает: «Нашли?» А Игорь отвечает: «Нашли — и потеряли». Гриша — с ужасом: «Что потеряли?» Игорь: «Нашли лопату — потеряли дружбу». Так и шли с этой потерей до следующей дневки. А там понемногу подружились. Чудесный парень Игорь!

И последний мой переход с ребятами был от деревни Воробьево и до конца. Мне надо было спешить на явку, поэтому я решила идти вперед одна. Они помогли мне собраться в дорогу. Надо было видеть, с какой заботливостью они накормили меня, дали с собой молока, хлеба, как помогли мне собраться скорее. Игорь наливал молоко. Гриша помогал разбирать мешок. Родные мои друзья! Борис вывел меня на дорогу, и я ушла.

Шла, шла, шла. На явку пришла вовремя, но явочного моего не оказалось. Тогда на меня обратила внимание полиция, и меня пригласили зайти. Я попросилась отдохнуть, меня оставили ночевать, забрали документы и стали следить за мной. А то место, куда должны были прийти ребята, было оцеплено полицией, там ловили партизан. Нужно было скорее предупредить ребят, и я решила бежать.

Попросилась сходить на речку выкупаться, пошла и там, перейдя речку вброд, во всей одежде, по горло в воде, удрала. А документы остались в полиции. Я же спешила скорее к ребятам. Я рассчитывала вечером встретить их возле деревни Индыки. Пришла туда. Жду. Их все нет.

Вдруг одна женщина сказала, что сейчас в деревню придут немцы. Испугалась за ребят и решила идти им навстречу. Искала, искала их по лесу; через болото, через луга вернулась снова к деревне. Их не было. Я показалась подозрительной, меня снова задержали. А раз документов не было, решили оставить до приезда немцев. Вот тут-то мне стало жутко. Ведь немцы и не разговаривали с людьми без документов. Один приговор — партизан! И на виселицу. Ну, что делать?

На мое счастье, немцы должны были приехать только утром, часов в шесть.

Меня уложили спать в доме старосты, и легли в этом доме три мужика — староста и двое полицейских. Я вижу, что мне терять нечего, все равно смерть, и я решила как-нибудь бежать. Вот ночью притворилась, что болит живот, выходила во двор сначала с провожатыми, потом поверили одной. Через двор, через улицу, через рожь летела, как ветер, и усталости не чувствовала. Так и ушла.

Но, боже мой, с каким настроением я возвращалась! Мне казалось, что в мире нет ничего радостного, что ребята непременно погибнут, что я не смогу выполнить никакого задания, что все-все плохо и черно. Шла быстро, почти без отдыха, и утром 11 июля была уже дома. Наших никого не было. В штабе у Лесникова меня накормили, и я легла отдохнуть, а к вечеру поехала в Задежу, на базу. Там был только Генька. Ноги у меня были совершенно разбиты, я еле-еле двигалась.

Ночью разбудил меня голос командира. Он поднял меня, расспросил, усадил с собой кушать. Вообще встретил очень тепло и хорошо. И сразу у меня поднялось настроение.

На другой день поехали назад, в Купуй. И опять потянулась прежняя жизнь. Я ужасно беспокоилась за ребят. И вот однажды утром, часов в пять, пришел Макаша. Как я вскочила, когда узнала об этом! Как обрадовалась! Чуть не задушила его. Потом расплакалась, потом снова безумно радовалась. Он рассказал, что дорогу они минировали, неоднократно встречали немцев, причем в последний раз вступили в перестрелку около деревни Баево и вынуждены были отступить. Тут и потеряли друг друга и шли по отдельности обратно. А еще раньше от своей же гранаты погиб Леша Субботин.

На другой же день пришли Игорь с Гришей, а еще через день — Борис с Сережей. Как я радовалась! Милые мои ребята! Нет, с этой группой я пошла бы в огонь и в воду. Как они хорошо ведут себя в походе, в бою, дома! И по отношению ко мне. Мои дорогие, настоящие друзья. Каждый день я бываю у них, или сидим где-нибудь разговариваем, и никогда, ни с кем мне не бывает так хорошо, как с ними.

Письма родным

Купуй. 24 июля

Дорогой, любимый папочка!

Через два-три дня уже уходим всей бригадой на новое большое задание, «туда». Пробудем там месяца полтора-два, так что домой я смогу попасть не раньше чем в конце сентября — начале октября. Неужели так до тех пор я ничего и не узнаю о вас? А все-таки, несмотря на то, что жизнь у меня теперь очень полная и интересная, иногда вдруг так станет грустно, так захочется вас увидеть. Тем более, что наш кашинский отряд оказался не в нашей бригаде…

А наша бригада довольно сильная. Хорошее вооружение, боеприпасов достаточно, люди тоже неплохие. За выполнение прошлого задания получили благодарность. Человек десять представили к награде. И в этом задании не подведем. Я жизнью своей очень довольна. Если бы только иметь хоть что-нибудь от вас!

Ну, все-таки надежды не теряю. От нас ушли связные в Калинин. Уж что-нибудь они должны же принести! Ну, родной мой, крепко-крепко целую тебя. Пишите мне. Обязательно.

Твоя Инка.

28 июля

Милые, дорогие мои!

Ну вот, через полчаса уходим. Все-все уже собрано, проверено, приготовлено. Если бы вы видели сейчас меня в «полном боевом»! Перепоясана пулеметными лентами, а за плечом — карабин, вещевой мешок, подсумки с гранатами, в кармане — «Вальтер», индивидуальный пакет. На мне высокий шерстяной свитер с глухим большим воротом и жакетик. Так удобнее всего. Прощаемся со своим Купуем, с любимыми привычными местами. Прощаемся с родной землей. Теперь идем в тыл месяца на два. А потом к вам, домой. Писем больше не ждите, напишут только в том случае, если со мной что случится. Вернее, передадут по радио в штаб фронта, а оттуда сообщат вам.

Но этого не будет. Я скоро вернусь, цела, жива и здорова.

Ну, родные, любимые мои. Все.

Последние выстрелы в лагере, все спешат, суетятся.

До свидания! Привет всем!

Целую горячо-горячо.

Ваша Инка.

Записи в дневнике

29 июля

Сегодня уходим. Должны были еще вчера, но помешал дождь. Уходим всей бригадой в немецкий тыл. Месяца на два. Все-все собрано, проверено, приготовлено. Я получила русский карабин, 125 патронов, сшила себе новый вещевой мешок, взамен потерянного. Хо-ро-шо! Только бы жить!

30 июля

Сегодня!.. Да, сегодня для меня знаменательный день. Помню этот день прошлого года. И вот… Как все изменилось! Пишу я в немецком тылу, километрах в двадцати пяти от Купуя. Вышли вчера в шесть часов вечера. Шли всю ночь. Устала я порядком. Сейчас остановились в прехорошеньком лесочке. Как здесь хорошо! Ходила к ребятам. А мы стоим с рындинским отрядом. Сейчас часа два дня.

Почти все спят[5].

Письма родным

2 августа

Здравствуйте, родные мои!

Сегодня ушла в первое задание одна из нашей тройки девушек — Дуся. Завтра идем и мы с Зоей. В настоящее, большое, важное и трудное дело. Постараюсь выполнить его так, как нужно. Ой, если бы вы видели, какие у меня теперь документы! Паспорт так изуродован, что просто жуть. Мою легенду я изучила хорошо, все в порядке. Кажется, операция должна пройти с успехом. Как и должно быть, немножко волнуюсь. Ну, ничего. Все в порядке.

Нового у меня ничего нет.

Жду не дождусь писем от вас. Вернусь с задания я недели через полторы-две и сразу же, при первой возможности, напишу вам, как все прошло. А вы вспоминайте меня почаще да пишите побольше. Письма шлите без марок.

Если что-нибудь случится: ну, я заболею или долго не вернусь, то не беспокойтесь. Наш радист Генька будет поддерживать с нами связь и вам все напишет. Только не волнуйтесь. Я очень счастлива, чувствую себя прекрасно.

Ну, пожелайте мне всего хорошего. Крепко-крепко вас всех целую.

Пишите!!!

Ваша И.

(Без даты)

Здравствуй, родная, милая, любимая моя мамусенька!

Вот я писала вам всем вместе, а теперь решила еще по отдельности каждому написать. Роднулька моя дорогая, если бы знала ты, как мне хочется увидеть тебя, обнять крепко-крепко, задушить тебя поцелуями. Ну, не задушить, избави бог, но ты, наверное, помнишь, как я тебя бешено целовала. Ты всегда делала искусственно недовольный вид, а сама улыбалась. А я хохотала. Да? Так ведь? Миленькая моя, я тебя всю-всю представляю себе, ясно-ясно. И тебя, и папку, и Регинку. А иногда ночью вдруг проснусь оттого, что мне живо-живо представится, что ты сидишь у меня на кровати, как когда-то дома. И мне так хорошо, так тепло! Проснусь, и нет никого, и все пусто. Знала бы ты, как я люблю и всегда любила вас всех.

Солнышко мое, не грусти, не надо! Знаешь, что для меня сейчас самое тяжелое? Мысль, что ты обо мне, может быть, плачешь. Не надо, не надо!

Я сейчас живу великолепно. Меня здесь почему-то любят. А ребята из этой группы, с которой я первый раз в задание ходила, стали мне прямо как родные. Ну, пиши же мне, пиши… Целую тебя… Чувствуешь, как крепко?

Твоя Инка.

Я была немножко больна, был маленький нарыв, но все уже прошло.

(Без даты)

Миленькая мамусенька!

Я еще хочу добавить. Я тебе то письмо писала, когда была больна, была ангина. Отправить сразу не смогла. Ну, вот и пишу еще. Знаешь, мамочка, я очень-очень тронута тем вниманием, которым окружили меня во время болезни, казалось бы, совершенно чужие люди. Сам комбриг ночью вставал и ходил кипятить мне молоко, приносил землянику, отдал свой НЗ печенья, достал где-то сахару. Зоя отдала мне свое пальто, уступила свою койку, — у нее удобнее. Дуся ни на минутку не отходила от меня, ссорилась со мной, когда я снимала повязку с шеи, вставала с постели. Генька бегал за обедом, завтраком, ужином, ребята из моей группы приносили книги, все время навещали меня. Мне было даже очень неудобно, что меня окружили такой заботой. И в то же время очень приятно.

Целую тебя, родная, крепко-крепко.

Твоя Ина.

(Без даты)

Здравствуйте, родные, дорогие, любимые мои!

Не знаю, с чего и начать! Ну, ладно. Прежде всего, я жива и здорова и чувствую себя прекрасно. Третьего дня я только что вернулась из тыла немцев. Со мной опять случилась маленькая история. Опять попалась. На этот раз прямо в лапы к немцам. Не думала, что все будет так хорошо, но, как видите, вернулась невредимой. Уж и пришлось же пережить всего… Честное слово, думала, что поседею. Приеду — все расскажу. Сейчас оторвалась от бригады и вошла в наш тыл. Нахожусь у своих. Так безумно была рада, когда перешла через фронт и увидела своих!

На днях, вероятно, снова ухожу «туда».

Не беспокойтесь за меня. Я глубоко уверена, что ничего со мной не случится, и я скоро приеду к вам на отдых. Вероятно, на этих днях получу от вас много-много писем. Хорошо бы!

Видела я Хрусталева вчера. Он передал от вас привет. И вчера же видела своих кашинских ребят. Женю Дилигентова и других. Они сказали, что мамуся очень беспокоится обо мне. Вот уж напрасно.

Я чувствую себя замечательно. Ведь я же в сто раз счастливее всех девчат, находящихся дома, танцующих, развлекающихся, тем, что в наше время и я значу что-то для Родины, что я нужна ей и не зря ношу звание советского человека. Пусть мне приходилось быть голодной, попадать в лапы фашистов, ходить босиком сотни километров, — у меня есть огромное богатство — чувство удовлетворенности своей жизнью. Ну, родные, целую вас крепко-крепко.

Ваша Ина.

24 августа

Мамусенька, любимая моя!

На этих днях я получила первое письмо от тебя.

Если бы ты знала, как бесконечно я была счастлива, как я над ним расплакалась! Как будто не существовало двух с половиной месяцев, когда я ничего от вас не имела. Ты писала его 6 августа.

Родненькая моя, не расстраивайся же. Не надо, голубонька. А вчера получила еще письмо от папочки от 30 июля. Меня бесконечно трогают ваши такие теплые, такие родные, ласковые слова.

Насчет вуза, видимо, придется в этом году не думать. Ну, ничего. Ведь когда я вернусь совсем, то для меня будет открыта дорога в любой институт. У меня и мысли нет, что не кончу высшей школы.

Ты прельщаешь меня огородом. Да, очень, очень хотелось бы покушать твоих произведений. Но увы! Ничего не поделаешь. Впрочем, помидоры я надеюсь еще застать, потому что через месяц буду дома обязательно. А пока отдыхаю здесь. Надоел мне этот отдых ужасно. Скорее бы опять «туда»! К своим боевым друзьям, о которых я очень, очень беспокоюсь.

Да, ты знаешь, я вчера получила очень теплое, хорошее письмо от сына Зинаиды Ал. Хоробровой — Вадима. Вы все там считаете меня чуть ли не героиней. Напрасно. Я просто советский человек.

Дорогая моя, славная, на днях я ухожу в новую операцию, довольно трудную, но пойду с замечательными людьми, во-первых; во-вторых, надеюсь: опять меня будут сопровождать ваши лучшие пожелания, и поэтому ничего непоправимого случиться не может.

Ну, будьте здоровы, счастливы. Живите дружно. Крепко-крепко целую мою дорогую, любимую мамочку.

Привет знакомым, учителям и обязательно — Прасковье Васильевне.

Еще раз целую.

Твоя непослушная Инка.

Вера Васильевна и Александр Павлович Константиновы. Снимок сделан в тот день, когда отец Ины заезжал домой с фронта.

(Без даты)

Милый, родной, любимый мой папочка!

Вчера получила твое письмо, которое ты писал мне 30 июля, подъезжая к Калинину. Я сейчас, вот уже десятый день, отдыхаю в нашем тылу. На днях ухожу вместе с нашими людьми на новую операцию. Если она, в чем никто и не сомневается, закончится удачно, то еще через месяц я надеюсь увидеться с вами, родными моими.

На днях здесь был кто-то из Калининского обкома, и он сказал, что видел тебя в Калинине, и будто ты тоже уходишь в отряд, куда-то под Опочку. Правда ли это? Меня это обеспокоило. Ведь мамусе так тяжело. Мне просто как ножом по сердцу твои слова о том, что мамочка слабеет.

Папусенька, вы с Регинкой уж как-нибудь поддерживайте ее.

Пусть она твердо верит в то, что я вернусь, что мне хорошо, что я всем довольна. И ты, мой хороший, верь. А главное, что скоро увидимся. Обязательно!!! Я теперь уже получаю много писем: от бабушки, от тети Тони, от друзей, которых у меня, оказывается, очень немало, и больше всего — от Регины. Каждое письмо приносит мне безграничную радость.

Ну, славный мой, жду от тебя ответа относительно твоей дальнейшей судьбы. А может быть, и встретимся здесь?

Ну, дорогой папочка, пожелай мне удачи в новом походе.

Пиши мне скорее.

Крепко-крепко обнимаю тебя и целую.

Будь здоров, родной.

Твоя Ина.

29 августа

Здравствуй, милый мой Ренок!

Что-то давно от тебя нет писем. Это как же? Забывать стала, да? Не годится!

Пишу я тебе, знаешь, откуда? Ой, господи! Сама не верю в такое «счастье». Меня арестовали. Да-да! Самым настоящим образом. И кто? Свои же пограничники. И смешно и грешно. Вот глупая история. Понимаешь, поехала я вчера из штаба армии в свою бригаду. Сначала ехали с Хрусталевым, и я ехала по его документам, потому что своих у меня абсолютно никаких нет, ну а потом поехала прокатиться просто так, а заодно проводить одну девушку. Доехали до КПП, и там меня задержали и отправили на заставу. А здесь посадили до выяснения личности в баню. И часового поставили. И вот я там целую ночь просидела. А сейчас утро. Меня выпустили, сижу пока в комнате начальника и пишу от нечего делать письма. Как начальник приедет из Торопца, так меня пустят в бригаду.

А пока… вот комичное положение! К своим же попалась! Ну ладно.

На этих днях ухожу в новую боевую операцию, очень важную и интересную, о которой, вероятно, вы услышите. Иду под командованием капитана-орденоносца Василия Разумова. Замечательный человек и мой хороший друг. Вернемся — и вот тогда приеду к вам на отдых.

Реночек, у меня к тебе просьба: найди, пожалуйста, в моих письмах к вам одно, в котором я пишу адрес Зои Порываевой. И сохрани его. Зоя была моей лучшей подругой. Замечательная девушка! И она погибла геройской смертью. Именно геройской. Погибло мною замечательных людей. Самыми близкими я считала Зою, комбрига Арбузова, радиста Геньку, Игоря Глинского и Гришу Шевачева. И вот из них остался только один Игорь.

Мне очень тяжело пережить это, Реночек. С какой жуткой ненавистью я буду мстить врагам!..

Ну, Ренуся, надеюсь, что ты теперь будешь аккуратнее писать. Поцелуй за меня крепко-крепко наших старичков. Целую тебя и обнимаю.

Ина.

Торопец. 1 сентября

Милая, родная, любимая моя мамуся!

Сегодня у меня необычайнейший день: я встретила нашего старичка, моего папку! Ну и рады же мы оба! Честное слово. Правда, я очень расстроилась, очень тяжело то, что вы с Регинкой остались одни, милые мои, родные. Ну, ничего! Скоро я приеду к вам надолго. А может быть, и с папочкой.

Я, нет, теперь уже не я, а мы с папой скоро пойдем на задание, а потом вернемся — и к вам, домой.

Но мы с ним странно встретились. Я только что вернулась с погранзаставы, пришла в Торопце в райком, и вдруг — там папка.

Вот сейчас и празднуем!

Ну, дорогая, славная, любимая, не расстраивайся! Ну, не плачь же! Не будешь? Ну, вот и хорошо. Целую тебя бессчетно раз, солнышко мое. Поцелуй Регинку.

Твоя Инка.

27 сентября

Милая, родная, любимая моя!

Как я люблю тебя, милая моя мамочка! И как я счастлива, что вдруг нежданно-негаданно получила возможность написать тебе! Ведь я знаю, как ты там беспокоишься о нас.

Мы с папой живы и здоровы. Воюем помаленьку. Правда, сейчас, когда в бригаде не стало моих лучших друзей: Зои, Арбузова, Геньки, Гриши, я чувствую себя немножко неважно, но ничего. Ведь дело-то осталось тем же. И даже здесь, во вражеском тылу, рядом с немцами, я чувствую, что за линией фронта, далеко-далеко, есть у меня родная, дорогая мамочка, и мне делается тепло-тепло. Папу взяли начальником разведки, в штаб бригады. Это хуже. Но все равно мы почти все время вместе.

Сейчас стало холодновато. Но за меня не беспокойся. У меня есть теплое белье, два свитера… Да и вообще я окрепла физически. Бывает, целые сутки под дождем, в болоте, на холоде, и хоть бы что! Ангины мои кончились. И одышка почти совсем пропала. В любую гору лазаю.

Очень рада слышать, что наша армия начала наступление на фронте. Ну вот, скоро мы разгромим эту сволочь и снова будем жить вместе мирной, хорошей жизнью.

Ну, золотко мое, целую тебя крепко-крепко тысячу раз. Будь здорова, счастлива. О нас нс беспокойся.

Твоя Ина.

(Без даты)

Маленький, славный мой Ренок!

(Да, ничего себе «маленький», наверное, выше мамы.) Ох, поглядеть бы на тебя! Знаешь, как я от тебя далеко? Это письмо из вражеского тыла. Таких-то ты еще не получала. Живем мы обычной боевой партизанской жизнью, когда, ложась спать, кладешь гранаты под голову, а винтовку рядом, а просыпаясь, не знаешь, придется ли лечь спать вечером, останется ли у тебя голова до тех пор на плечах. Но я думаю, что моя-то сохранится. А ты как думаешь? Все время то засада, то разведка, то задание. Хорошо! С папой живем ужасно мирно. Совсем не ссоримся. Как будто и не отец с дочкой. Ей-богу!

А ты там сиди смирно. А то в каждом письме все пишешь, что мне завидуешь. Еще хватит и тебе. Впереди много всего. Геньку Зайцева ранили. В ногу и в руку. Но не сильно. Ренок, заезжал ли к вам Игорь? Или, может быть, что-нибудь писал? Он был в госпитале и оттуда, кажется, должен был проехать домой в Калязин и завезти к вам мой дневник. Неужели он не поправится? Как поживают наши девчата? Привет им всем. Большой-большой привет!

Что нового в школе? Когда начались занятия? Ну, Ренок, жива буду — скоро увидимся.

Целую тебя крепко-крепко. Будь здорова, моя милая сестренка.

Твоя И и а.

(Без даты)

Ренок, родной мой!

Это письмо опять «из-за границы». Ну, как живешь, поросенок маленький? Ты что-то редко пишешь. А я уже скоро целую неделю, как живу с папой вместе. Ты, Ренок, теперь маме помогай по огороду. Обязательно. Мы с папой к осени приедем помидоры да морковку кушать. Так что вы ждите. А раньше приехать, пожалуй, не удастся.

Вчера у нас были наши самолеты. Сегодня опять прилетят. Вот они и свезут эти письма. Я, наверно, буду в новом отряде, который мне очень нравится. Назад, в свой тыл, постараюсь не ходить. Здесь мне больше нравится.

Вот когда разобьем немцев, прогоним их отсюда, приедешь посмотреть места, на которых мы воевали. Хорошие места. А немцев теперь скоро растреплем.

Ну, Реночка, а как твои дела? Что нового в школе?

Целую тебя крепко-крепко. Привет знакомым.

Твоя Ина.

7 ноября

Дорогие, любимые, хорошие мои, поздравляю вас с праздником и желаю всего-всего самого лучшего!

На этих днях я послала вам открыточку, а сейчас раздобыла бумаги и рада написать письмо. Теперь уже скоро, очень скоро смогу рассказать вам все-все о своей жизни, а пока еще пишу. Вернулась я из похода. Ходила с отделением, чтобы разведать путь выхода бригады из тыла на отдых.

Задание я выполнила. Получила за это благодарность командования.

Сейчас живу хорошо. Отдыхаю на базе. Здесь, среди своих ребят, я чувствую себя замечательно. После ежедневной стрельбы хорошо отдыхать. Одета я тепло, питаюсь очень хорошо, отношение ко мне замечательное.

Сейчас в нашем крае готовятся грозные события, и мне очень приятно сознавать, что и я принимаю в них посильное участие. И я живу недаром, мамочка. После войны мне не придется краснеть за себя. И юность моя прекрасна.

Ну, родные мои, до скорого свидания.

Целую крепко-крепко.

Ваша Ина.

8 ноября.

Здравствуйте, родные, дорогие, любимые мамусенька и Ренок! Я снова вернулась в советский тыл. Сейчас нахожусь на базе нашей бригады. А папа остался там, вместе с бригадой. Нас сюда вышел только взвод разведки, и то не весь, а тринадцать человек. Но скоро придет и вся бригада на отдых. На днях мы за ними отправляемся. Много можно бы написать об этом походе и особенно выходе, да нет бумаги.

Сейчас мне грустно. Вчера сама отвезла в госпиталь своего самого близкого друга. Везет же мне! Пока занимаюсь… бездельем. Папа теперь командиром отряда, а я была во взводе конной разведки. Ну, теперь ждите домой. Крепко-крепко целую вас обеих и за себя и за папу. Будьте здоровы.

Ваша Ина.

6 декабря

Милая моя Реночка!

Что-то давно-давно нет от тебя писем. Почему же ты перестала писать? Вот это уж совсем нехорошо. Что тебе, некогда, что ли?

На днях была в Торопце, послала вам телеграмму, обещала скоро быть дома, но с тех пор обстоятельства изменились, и, как мне ни грустно, по-видимому, скоро домой попасть не удастся. Но уж как кончится война, я все время буду с вами. А сейчас снова уходим в тыл, к папе. Рада, что скоро его увижу. А ты все-таки пиши чаще. Как себя чувствует мамочка? Поцелуй ее за меня крепко-крепко. Знали бы вы, как я люблю вас обеих!

Ну, целую крепко. Привет всем.

Ваша И.

12 декабря

Миленькая моя, хорошая моя, родная мамочка! Если бы знала ты, моя славная голубка, как я соскучилась без тебя! И ведь почти каждый день вижу тебя во сне. И тебя и Регинку. I I сегодня опять.

Последние дни доживаем мы на отдыхе. А затем опять в задание и, наверное, надолго. Ну, ничего, родная моя, ведь к весне-то уж обязательно буду дома. А может быть, и раньше. А пока живите вы с Реночкой, не скучайте, думайте о нас, но не беспокойтесь. Скоро я надеюсь увидеться с нашим старичком. Как-то он там? Не получали ли вы от него писем? Мы от бригады давно не имеем известий.

Ну, пишите же мне. Эта негодная девчонка, Ренка, тоже ничего не пишет.

У нас па улице сегодня теплая погода. В валенках— сыро. А у вас? Мамусенька, исполните вы мою просьбу: сфотографируйтесь и пришлите нам с папой. Ладно?

Ну, целую и обнимаю тебя крепко-крепко. А ты за меня — Регинку.

22 декабря

Родная моя голубка!

Еще несколько дней — и наступит Новый год. Как я любила всегда этот праздник! И как весело он каждый раз проходил! А теперь придется встречать его в необычной обстановке. Грустно, мамочка! И тем более грустно, что мы все еще здесь. И почти нет возможности пройти «туда». В связи с наступлением наших фронт стал непроходимым. И что теперь будут делать с нами, не знаю.

А помнишь, мамусенька, прошлогодний Новый год?.. И еще: скоро год, как умер Михаил. Мне теперь все время вспоминается домашнее, прошлогоднее. И Мишу жаль так, как, пожалуй, и прошлый год не жалела, потому что теперь я по-настоящему оценила жизнь. Я все еще ничего не получаю из дому. Почему же?

Сейчас живу по-прежнему. Коля Дудушкин вернулся из госпиталя. Я сама за ним ездила. Теперь не так скучно. Он посылает вам привет (особенно Регинке). Ну, вот и все. Пишите же!!! Крепко-крепко целую.

Ваша Ина.

24 декабря

Здравствуйте, дорогие мои!

Так я соскучилась без вас, что готова писать вам хоть каждый день, а как сядешь писать, так и не знаешь о чем. Ну, все равно. У нас сейчас чудесная погода. Мамочка такую любит. Тепло и падает чудесный пушистый снег.

Вот бы дома побывать! А книги мои целы? Регинка их, наверное, поистрепала. Да? Смотрите — берегите. И обязательно присылайте бумаги. А то писать совсем не на чем. Да, пишите же!!!

Крепко целую.

Ина.

Мамочка, ура!!!

Сейчас получили известие о бригаде. Все живы и здоровы, и папа тоже. Ой, как я о нем беспокоилась, только вам не писала, не хотела расстраивать. А теперь все в порядке. Живем, мамуська!!!

27 декабря

Здравствуйте, мамочка и Ренок!

Вчера получила письмо от вас. Если бы вы знали, как я ждала письма из дому! И вот наконец пришло коротенькое, в полстранички, письмо от Рены.

Реночка пишет, что вступила в комсомол. Поздравляю и целую. Только меня очень огорчило то, что она с такой легкостью пишет: «Учусь неважно — некогда». Что же это такое? Выходит, пока была не комсомолкой, то училась хорошо, а теперь можно и плохо. Так зачем же было и вступать? Комсомольский билет — это не шутка. За него люди жизни кладут, а у тебя получается вроде игрушки. Это очень нехорошо, и мне крайне неприятно.

Теперь писем не будет долго. Только, пожалуйста, не беспокойтесь. Задание это совсем безопасное. К вам, возможно, заедет мой друг Коля Дудушкин. Он расскажет все обо мне. Это очень хороший парень. А пока крепко-крепко целую. Привет родным и знакомым.

Ина.

Письмо подруге Елене Дорогутиной

(Без даты)

Здравствуй, милая моя Аленка!

Родная моя, как хорошо, что ты догадалась мне написать! Как я рада твоему письму, ты себе представить не можешь, хлопец ты мой стриженый! Только теперь ты уж и поддерживай переписку. Хорошо? А я-то со всей душой.

Ну вот, Аленушка, и живем мы с тобой теперь настоящей боевой жизнью. Правда, разной, но одинаково полезной и нужной. Я рада, я ужасно рада этому. Леночка. Огорчила меня весть о твоих болезнях. Но ведь это прошло и пройдет. От души желаю тебе скорее поправиться, и окончательно — раз и навсегда.

Киса моя, а ты все такая же, судя по письмам.

И я тоже живу хорошо. Замечательно!!! Воюю. Служу во взводе конной разведки. Научилась гарцевать на коне, как заправский кавалерист, и своего Серого полюбила как родного. Стреляю не худо. На стрельбищах брала призы. Закалилась, возмужала, окрепла. Аленушка, дорогая, пиши все-все о себе. Вспомни девятый класс. Вот чудесное время!

Мы с Танюшей В. часто-часто его вспоминаем.

Ну, Ленуша, темнеет, пора кончать. Крепко-крепко целую и обнимаю тебя, дорогой мой дружок. Пиши мне прямо в часть, так как из Кашина на этих днях уезжаю.

Еще раз целую. Твоя И.

##### 1943 год

Письма родным

4 февраля[6]

Мамочка, родная, любимая!

Ну, вот я и в Москве. Доехала очень хорошо. Пришла к тете Тоне, и сейчас только мы с ней вернулись из кино. Смотрели мою любимую картину «Семья Оппенгейм». А первое, что я сделала, — это заказала переговоры с тобой. Голубка моя, значит, я еще раз услышу твой голос. Родная, не грусти, не плачь. Знаешь, я скоро вернусь. Я это знаю, чувствую.

Привет бабушке, поцелуй за меня Регинку.

Твоя Ина.

7 февраля

Здравствуй, моя дорогая мамочка!

Только сегодня получила возможность поговорить с тобой. Очень, очень рада. Во вторник уезжаю. В Москве сейчас как-то скучно. Ходила в кино, в «Эрмитаж». Очень понравилась картина «Непобедимые», о жизни ленинградцев. Пишете ли вы мне? Как чувствует себя бабушка? Как дела у Рены? Сегодня, может быть, попаду в Художественный, на «Кремлевские куранты».

Ну вот, пока и все. Привет бабушке, Рене и знакомым. Крепко-крепко целую.

Ина.

8 февраля

Родная моя мамочка!

Вчера с тобой говорила по телефону — и завтра буду еще. Очень рада твоему милому, любимому голосу. Дорогая моя!

Вчера была в Художественном. Смотрела «Кремлевские куранты». Очень-очень понравилось. Замечательная вещь! Знаешь, там играет Ливанов. Он Дубровского в кино играл. От него все прямо без ума. Ну, и я тоже.

Скоро надо идти на вокзал, узнать насчет поезда на завтра. Поеду опять в мягком. Ну, родненькая моя, пока все. Поцелуй за меня Регинку с бабушкой.

Желаю вам всего-всего хорошего. Крепко целую.

Ваша Ина.

9 февраля

Здравствуйте, дорогие мамочка, бабушка и Регинка!

Сегодня я уезжаю из Москвы. Пора. Почти целую неделю жила. Поезд идет вечером. До тех пор успею сходить в парикмахерскую. А вот жаль, что сфотографироваться не пришлось. Глаз подвел. Ну, ничего. Уже заживает.

Тетя Тоня напихала мне целый мешок разной снеди. Тащить тяжело будет. Вчера была в кино на «60 дней».

Ну, вот и все. В следующий раз напишу из Бологого. А пока крепко вас всех целую.

Будьте здоровы.

Ваша Ина.

16 февраля

Родная моя голубка!

Ну вот я, наконец, и достигла своей базы. Опишу тебе по порядку, как я ехала. Из Москвы уехала девятого, десятого приехала в Бологое. Сказали, что поезда на Торопец скоро не будет, и я ночевала в вагоне отдыха. Там было замечательно: уютно, тепло, чистые мягкие постели. На другой день удалось «поймать» эшелон. Меня посадили к себе в вагон летчики, которые ехали целой командой и занимали несколько вагонов. Устроилась прекрасно. Мне отвели самое удобное место, на верхних нарах, около печки, и ехать было очень хорошо.

Пятнадцатого я достигла Торопца. Дала вам телеграмму и выехала на базу. О папе я узнала от одного инструктора. Он сказал, что в нашей бригаде (сообщили по радио) потерь из командного состава нет. Своих на базе не застала. Завтра думаю идти догонять отряд, но вряд ли удастся. Поэтому, вероятно, за линию я не попаду. Сейчас здесь наш командир Тяпин и еще одна девушка. И вот он хочет нас с этой девушкой направить учиться. Ну вот, пока и все. Крепко вас всех целую.

Ваша Ина.

19 февраля

Здравствуйте, мои родные мамочка, бабушка и Реночка!

Пишу я вам из штаба опергруппы. Вчера говорила с подполковником. На этих днях ухожу к папе.

Обо мне не беспокойтесь, переход будет организован хорошо. Чувствую себя прекрасно. К походу готова. Вероятно, написать больше не удастся. Пока крепко-крепко целую.

Ваша Ина.

(Без даты)

Родная моя мамуся!

Вот наконец сегодня я встретилась с папой. Ну, что ж написать? Выглядит он прекрасно. Очень поправился.

Всего не успею написать, потому что самолет сейчас улетит. Скажу одно: не беспокойся.

Ваша Ина.

1 апреля

Родная моя Реночка!

Давно уже уехала я из дому и соскучилась без вас страшно. Тем более, что все еще сидим здесь, и не знаю, когда удастся уйти «туда».

Я теперь переменила свою должность, но, как только будет можно, снова вернусь в конную разведку. А пока иду с секретными пакетами в бригады. Идет нас десять человек, по двое. Я попала со старшим лейтенантом Юсуповым.

Всего идет пять командиров и пять курьеров. Ребята очень хорошие, плохо только, что я одна девушка.

Ну, а как твои дела? Как успехи в школе? Ты мне пиши, стрекоза этакая.

Ну, целую крепко. Привет маме, бабушке.

Твоя Ина.

21 апреля

Здравствуйте, родные мои!

Опять есть возможность переправить письмо, и опять мы с папой пишем. У нас в жизни произошли значительные изменения.

Прежде всего, мы теперь уже не в разведотряде, а переехали в другой район, в другой отряд нашей бригады. Папа в качестве заместителя комбрига, а я… неизвестно кем. Меня очень тяготит неопределенность положения, я все время прошу перевести меня во взвод.

Отряд этот очень хороший, по крайней мере на первый взгляд. Живем хорошо. У меня теперь автомат, хожу, как большая.

Очень соскучилась без ваших писем, дорогие мои. Как-то вы там поживаете? Как у Реночки дела в школе? Теперь скоро испытания. Не подведи, Ренок! Я чувствую, что у тебя сейчас на первом плане гулянье. Смотри ты мне! А с каким удовольствием я сейчас посидела бы в школе!

У нас уже близится лето. Снега нет, везде сухо, тепло. Скоро и Первое мая. Желаю вам от всей души встретить его как можно лучше. Ну, будьте здоровы, родные. Пишите чаще.

Крепко-крепко целую. Ваша Ина.

(Без даты)

Здравствуй, родная, дорогая моя мамочка!

Не знаю, когда представится случай отправить тебе это письмо. Просто я очень соскучилась без тебя, любимая моя.

Мамочка, милая, этой осенью я обязательно пойду учиться.

Голубка моя!

Мы с папой все время вместе. Недавно наша бригада вместе с другими вела очень сильные бои, была в окружении, но с честью из него вышла. Потери в бригаде сравнительно небольшие. Мы с папой теперь в новом отряде.

Мамочка, солнышко мое, как хочется получить от тебя хоть маленькую записочку, хоть несколько строчек! И нет никакой надежды. Ну, как вы там живете, родные? Наверно, весной вам обеим достается порядочно.

Целую вас обеих бессчетно, крепко, крепко, крепко. Привет от папы. Еще раз целую.

Ваша Ина.

15 июня

Родная моя, любимая мамочка!

Наконец выпал случай написать тебе обстоятельное письмо обо всей моей жизни. Предупреждаю, что оно будет длинным. Прежде всего, сейчас мы стоим в деревне, потому что погода холодная. Я последнее время работаю в разведке. Часто бываю в заданиях. Недавно к нам перешел целый гарнизон, и я рада, что в этом деле и я принимала участие. На днях наши подрывники спустили эшелон.

Третьего дня мы с одним парнишкой ездили километров за двадцать… Вот весело было! Еще раньше, давно уже, была я порядком больна. Чувствовала себя неважно. Папе принесла много беспокойства, но вывернулась. Сейчас затянулась последняя рана, и я совсем здорова. Вовсю гоняю верхом по здешним расчудесным лесам. Как потеплеет — будем купаться. Красивая река.

Вообще живу хорошо. В отряде отношение ко мне хорошее. Много хороших приятелей. С папой живем дружно. Только он со мною мало бывает. Все, по-видимому, дела. Да ты ведь его знаешь. У него сейчас вид весьма представительный, только очень уж он скучает по дому.

Сейчас хороший-хороший вечер.

Папа валяется с книгой, а я поскучала и решила написать тебе, родная моя. У нас очень красивые места. Много леса. По вечерам поют соловьи, да так громко… И вечера светлые, лунные. Не позже августа я буду дома, с тем, чтобы к осени попасть в институт. А до осени и не ждите. У меня хорошая-хорошая, настоящая жизнь. И я так люблю ее, все: и леса, и ночи, и засады, и товарищей, и Воронка, и папу.

Ну, родные мои, хорошие, а как вы? Как живете, что делаете? Последние ваши письма были от февраля, что-то долго нет новой почты. Я так живо представляю огород, мамочку за грядками, Регинку с ведрами. А потом мамочка ложится спать, одна, конечно, потому что Регинки нет дома, и вспоминает нас. И мы ее тоже. Тоже вспоминаем вас каждый вечер. Ну, вот и кончается листок. Привет всем знакомым, учителям и всем.

Расцелуй Регинку.

Целую тебя и обнимаю, родная, крепко-крепко. И за папу.

Твоя Ина.

Письма Нюре Пуделевой

13 августа

Нюрка, милая, милая, дорогая!

Ну, конечно же, я отвечу на твое письмо. И не только отвечу, и сама написала бы, если бы даже от тебя не получила, лишь бы знать твой адрес. Да ведь я и писала! Разве не получала ты?

Дорогая моя, чем-то родным, чудесным, хотя и давно-давно прошедшим, веет от твоего письма. Мы давно не виделись, и эти два года здорово изменили нас обеих. Иначе и быть не могло. Но все равно, я уверена, что когда встретимся, то опять найдем родное и близкое друг в друге, такое, что, кроме вас с Люсей, не встречала я ни в ком. Жизнь у меня сейчас такова, о какой я мечтала. Жизнь боевая, горячая, настоящая. Правда, бесконечно жаль, что близок ей конец. То есть не вообще жизни, а такой жизни. Работаю, кажется, неплохо. Командование ценит. Все время во взводе разведки. С самого начала. Стала профессиональной разведчицей. У меня автомат, пистолет, Машка — славная горячая кобылка. Я ни в чем не отстаю от бойцов-парней, даже, наоборот, командир часто ставит меня в пример.

Горжусь, Нюрок.

На своем боевом счету имею десятка полтора фашистов.

Теперь скоро еду учиться в Москву. Следовательно, не исключена возможность, Нюрок, что скоро увидимся.

Жду самолета, чтобы переправиться через линию фронта. А пишу тебе из партизанского района, лежащего в глубоком немецком тылу.

Большой тебе привет от папы, мы с ним вместе.

Ну, Нюрок, жду от тебя обстоятельного письма обо всей твоей жизни. Пиши, дорогая.

А пока целую тебя крепко-крепко.

Твоя Ина.

27 августа

Нюрок, родная моя!

Недавно отправила тебе письмо, но не уверена, что ты его получишь, так как вся та почта сгорела при бомбежке нашего аэродрома. Нас ведь здесь и бомбят очень часто. Не так давно налетели на расположение нашей бригады.

Живу сейчас неважно. Из боевого расчета выключена, сижу и жду самолета, чтобы вылететь в советский тыл, а его все нет и нет. Вернее, есть, но не за мной. Подумаю, что на этих днях что-нибудь случится. Или дождусь, или назад в отряд уйду.

Ну а ты как живешь, что нового? Пиши мне все-все о себе.

Нюрок, увидеться бы поскорее, вот бы наговорились! Ты мне пиши на домашний адрес. Ты его знаешь. А пока целую крепко.

Твоя Ина.

Письма родным

27 августа

Здравствуйте, родные мои!

Не писала вам давно, — все надеялась, что скоро увидимся, но не всегда получается так, как мы хотим. Уже месяц, как я нахожусь в партизанском крае, куда приехала, чтобы вылететь отсюда к вам, и с командованием уже все оформлено, и я давно готова, и самолеты все время летают, но человек, который должен меня отправить, все еще не вернулся из-за «железки». Жду, жду, а его все нет. А «железку» сейчас переходить очень трудно.

Вот я и жду у моря погоды.

Ну, а как вы? Вы все-таки мне напишите. Может быть, и успею получить. Начались ли в школе занятия? Как школьные дела? Как в огороде? Вероятно, теперь с питанием дела улучшились. Мы здесь о вашем питании много беспокоимся, но помочь-то нельзя.

Папа каждый вечер, как спать ложимся, все про вас вспоминает. Живем мы хорошо.

Папа выглядит хорошо.

Возможно, он зимой тоже дома побывает.

Я с тех пор, как кончила работу в отряде и приехала сюда, тоже ужасно поправилась и теперь стала почти такая же толстая, как была зимой, дома.

Ну, славные мои, хорошие, крепко обнимаю вас и целую.

Пишите чаще.

Ваша Ина.

16 декабря

Родные мои!

Я сегодня перечитала ваши письма и решила сама написать. Только вот почему-то от вас давно-давно ничего нет. Что же вы не пишете? Или уж не считаете нас за своих? Смотрите, не забывайте.

Я пока все еще здесь. Ничего нового. Отдыхать ужасно надоело. Уж скорее бы опять в дело!

Папочка все еще в тылу. Надеюсь, скоро увидимся. Ну, крепко-крепко целую.

Ваша Ина.

(Без даты)

Милые мои, любимые, дорогие!

На этих днях получила приказ комбрига: папу вызывают в Белоруссию. Я должна бы ехать с ним, но удобнее будет остаться здесь, в отряде, и поэтому мы с папочкой пока прощаемся, но, я надеюсь, ненадолго.

Живу хорошо. Не беспокойтесь за меня. Тем более, что скоро я буду с вами. Направила ли мамочка мои документы в авиастроительный институт, как я ее просила? Надеюсь учиться в этом году. Родные, каждый вечер, ложась спать, мы говорим о вас. А теперь и еще чаще я буду о вас думать.

А какой хороший наш папка, мамочка! Честное слово, лучше его трудно найти. Он сейчас ходит в немецких галифе, гимнастерке с малиновыми петлицами, в кожаной тужурке и в комсоставском плаще. Кроме того, у него солидный бельгийский пистолет и комсоставская портупея. Так что, при его шевелюре и виде, фигура весьма представительная. Еще раз представили к награде. Все к нему относятся с уважением. Я горжусь.

Ко мне тоже здесь очень хорошо относятся. И ценят как хорошего бойца и разведчицу. Так что вам за нас краснеть не придется.

Ну, родные, целую и обнимаю, крепко-крепко.

Папочка из Белоруссии напишет обо всем.

Ина.

(Без даты)

Папочка, родной, здравствуй!

Прежде всего, дошли благополучно. В отряде все по-прежнему. Работаю в разведке, в том же отделении.

А как дела у вас? Что нового? Как дела в бригаде? Не получал ли писем? Как здоровье моей Машки? Папа, может быть, в связи с занятием Невеля как-нибудь изменилось положение партизанского края? Напиши, а то мне трудно во всем этом разобраться. Пришли мне, пожалуйста, патрон ППШ, попроси у Токарева, и, если не трудно, метра 3–4 парашютных ремней для подпруг и стремян. Только не забудь, пришли обязательно. Ну, жду, дорогой, от тебя письма и прочего.

Если самолеты летают, и часто, пиши — придут.

А пока целую крепко-крепко. Привет комиссару, Ванюше.

Ну, всего хорошего.

Твоя Ина

##### 1944 год

21 февраля

Родная моя!

Этак получится, пожалуй, целый цикл писем к тебе. Ведь уже пять месяцев я ничего-ничего о вас не знаю, да и ты от меня ничего не получаешь. А знаешь, мамочка, какая тоска по дому, по тебе. Милая! Рано утром командир будит в разведку. Проснешься и вспомнишь, как когда-то няня будила в школу. Не хотелось вставать, хотелось поваляться в тепле, но… какая разница. Идешь утром по лесу и думаешь, и вспоминаешь… Особенно, когда остаешься одна.

Где-то сейчас папа? С вами ли?

Миленькая, продолжаю на следующий день. Только что кончилась тревога, и снова мы водворились в свои бункера.

У нас сейчас морозная погода. Вероятно, и дома тоже. Я вижу морозные цветы на окнах моей комнаты, вижу всю нашу квартирку, такую милую, солнечную.

Через неделю — год, как я здесь.

Понимаешь, мамочка, эти дни что-то не слышно фронтовой канонады. И сводки не радуют. Зато в ясные дни как дают жизни немцам наши самолеты!

Враги совсем одряхлели. Последнее время очень часто пускают экспедиции на партизан. Но потери у нас сравнительно невелики.

Говорят здесь, что папу назначили секретарем Пустошкинского райкома. Трудно будет ему. Ведь столько здесь работы! Я знаю здешних людей, представляю условия работы. Это не Кашин. И неплохо было бы, если бы остался он там. Да и жить здесь с семьей неважно.

Ну, а как Регинкины успехи? Мне кажется почему-то, что наша отличница перестала быть таковой. Конечно, как всегда, завалена общественной работой. Расцеловала бы я ее сейчас…

Ну, листок кончается.

Пока прощай.

Целую, родная, любимая. Жди. А пока всего-всего доброго.

Твоя глупая-глупенькая Ина.

25 февраля

Родная!

Вот наконец-то и есть возможность написать тебе так, что письмо может дойти. Сколько я уже писала тебе писем, хотя и знала наперед, что ты их не получишь! В тяжелые минуты так хотелось как-нибудь поделиться с тобой, и я писала. Все эти письма хранятся в моем ранце.

Ну, что же?

Жива. Здорова. Одета. Обута.

Самая большая мечта — приход наших.

Близко-близко фронт, а их все еще нет. А пока радуюсь каждой бомбе, сброшенной советским самолетом, каждому советскому снаряду.

Целую, родные, бессчетно. Ждите, крепко ждите.

Ваша Ина.

##### * * *

После этой даты ни дневников Ины, ни писем к родным не обнаружено.

### А. КОНСТАНТИНОВ
РАССКАЗ О ДОЧЕРИ

Наш эшелон подошел к станции Торопец. Мы спешно выгрузили оружие, снаряжение, продовольствие. Все наскоро сложили в кучу и прикрыли плащ-палатками. Мне не терпелось скорей пойти в город, разыскать инструктора обкома партии Хрусталева, узнать, где Ина.

Неожиданно встретился с Хрусталевым по пути в райком. Передал ему предписание о направлении меня во 2-ю партизанскую бригаду. Он предупредил мой вопрос:

— Идемте же вместе разыскивать вашу дочь!

— Как разыскивать?

— Да так. Она узнала, что на днях бригада должна выйти за линию фронта, и, не закончив лечения, вчера тайком уехала из опергруппы.

Спешим в райком. Звоним по всем заставам. Нигде ничего не знают. Бегаю по штабам погранполков, расположенных в городе. Наконец поздно вечером узнаю, что Ина задержана КПП в тридцати пяти километрах от Торопца. Связи с заставой нет. Наутро заказал верховую лошадь. В пять часов я уже в райкоме. Жду с нетерпением коня, а его все нет. Послал на базу связного.

Девять часов! Нетерпеливо хожу по огромному залу заседаний райкома, где расположился сборный пункт партизан. Открывается дверь, и я вдруг вижу мою Инку в черном беретике, в белой кофточке и больших сапогах.

— Папа!

Она, как вихрь, бросилась ко мне. Объятия, поцелуи, сотни вопросов. Вот она со мной, моя дочка. Загорела, погрубела, чуть-чуть похудела, но все такая же веселая, жизнерадостная, непоседливая.

Я едва успеваю отвечать на ее вопросы. И вдруг на кисти правой руки замечаю большой засохший струп, пальцы у Ины немного припухли.

— Что это, Ина?

— Так, ничего, пустяки, расскажу после. А ты… надолго сюда?

— Насовсем.

Она некоторое время смотрит на меня молча, затем обнимает, целует, тормошит.

— Как я рада, что ты здесь! Только ты, пожалуйста, не делай глупостей и отправляйся домой. Как там мама одна будет справляться? Да и мне здесь лишняя забота с тобой. — Она принимает озабоченный вид. — Да, папа, это тебе не Кашин и… не гражданская война, это более серьезное, — говорит она поучающим тоном.

— Ну, ну, ничего. Уж я как-нибудь постараюсь привыкнуть и не причинять тебе больших хлопот, — отвечаю в том же серьезном тоне, а сам еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Да, что ж мне теперь с тобой делать? — в раздумье говорит она.

— Прежде всего, девочка…

— Папа, я уже не девочка, а разведчица 2-й Калининской партизанской бригады.

— Прошу прощения. Прежде всего, товарищ разведчица, надо разыскать почту и послать телеграмму домой о том, что я нашел тебя живой и здоровой.

Телеграмма и письмо отправлены.

Приходим к вокзалу, где остановилась наша группа. Мои товарищи уже знают об Ине. Знакомство. Радушные приветствия. Готовим завтрак. На разостланной палатке раскладываем угощение.

Девушки усиленно предлагают варенье, конфеты, сгущенное молоко. Я с серьезным видом отодвигаю сласти от Ины.

— Разведчики привыкли к сухарям. — И подвигаю ей кучу сухарей.

— Это тогда, когда разведчики в разведке, в тылу врага, — парирует Ина и намазывает вареньем кусок хлеба.

В веселых шутках проходит завтрак. Ину просят рассказать о своих злоключениях и тылу врага. Девушки интересуются, что у нее с рукой.

— А, обожгли мне немножко.

Секретарь Новоржевского райкома партии товарищ Романов уговаривает Ину остаться в его группе, чтобы вместе идти за линию фронта, но она категорически отказывается — не может она оставить товарищей, с которыми уже сдружилась, ходила вместе на боевые задания.

— Если бы вы только знали, какие это прекрасные, смелые ребята!

Ина рассказывает о своей подруге Зое, о каком-то Геньке, Игоре Глинском, о черненьком Макаше. Слушая ее, мы, как живых, видим этих ребят и девушек и, как и она, начинаем любить их. О себе она рассказывает сухо, кратко:

— Ну, арестовали в Пустошке. Допросили. Посадили, а потом я убежала. Вот и все. А вот наши ребята впятером вели бой с немцами, а тех была чуть не целая рота. Правда, ребятам пришлось отойти, но нужна смелость, чтобы вступить в бой с такими силами…

Пришли машины, чтобы отвезти приехавших в распоряжение оперативной группы. Наша бригада находится где-то ближе к линии фронта, готовясь к переходу.

Мы с Иной направились в город, чтобы поискать попутную машину. Около двух часов мы просидели на КПП, но, как назло, ни одной попутной в нужном направлении. Вместе с нами машины ожидали несколько командиров. Кто-то из них сказал, что ночью пойдет поезд на Кунью. Мы решили ехать поездом.

На вокзале мы узнали, что поезд, если будет, пойдет ночью. Решили поужинать. Поблизости в лесочке развели костер и в котелке вскипятили чай. Лежа на траве с кружками чаю в руках, мы тихо беседовали. Наконец я уговорил Ину рассказать о себе подробно.

Линию фронта Ина прошла с группой ребят из отряда Лесникова. Они благополучно добрались до того места, откуда Ина должна была идти одна. Тепло распрощались, условились о месте и времени встречи. На явочную квартиру разведчица прибыла вовремя, но человек, с которым она должна была встретиться, не явился. Выполнение серьезного задания срывалось. Правда, случайно удалось раздобыть важные сведения о противнике. Кстати, они очень пригодились бригаде в следующий поход. Но Ина была недовольна собой. Задание командира она не выполнила.

Ина строила различные планы, но ничего не придумала и в конце концов решила остаться в этом районе еще на день, чтобы попытаться найти нужного человека.

Надо было как-то устроиться на ночь. В пути встречалось немало женщин и девушек-беженок, которые свободно заходили в деревни, ночевали там. И она решила пойти на ночлег в деревню. Кстати, и есть очень хотелось — запас продуктов кончился. Здесь-то и начались злоключения.

Встретила женщину, на вид очень симпатичную. Она принялась расспрашивать Ину, кто она, откуда и так далее. Та добросовестно изложила свою легенду. Незнакомка пригласила к себе, накормила. И только беседуя в ее избе, Ина поняла, что попала к жене деревенского старосты. Хозяйка рассказала, что муж ее был раскулачен, что Советская власть его обидела, а вот немцы отнеслись хорошо.

Пришел муж хозяйки. Они о чем-то пошептались за перегородкой. Выйдя оттуда, он попросил у гостьи документы. Пришлось показать. Паспорт из города Витебска был со всеми необходимыми отметками немецкой комендатуры. Снова пришлось рассказывать, что училась в Великих Луках, в педтехникуме, родители в Витебске, что идет искать их, что в Пустошке живет тетя. Одним словом, самая обыкновенная история, которые рассказывали при встречах тогда тысячи.

Выслушав и внимательно посмотрев документы, староста хотел их тут же возвратить, но жена посоветовала ему оставить их у себя до утра. В деревню должен прибыть отряд немцев и полиция.

Ина сделала вид, что ей все это совершенно безразлично, так как она все равно решила переночевать здесь. Но сердце, конечно, забилось. Что делать? Остаться здесь до утра? Проверки документов она не боялась: они были в полном порядке, но приход немцев означал почти верную гибель ее товарищей. Ведь те, ничего не подозревая, сами придут к ним прямо в руки. Как же поступить? Уйти без документов — не попадайся в руки полиции. Ждать возвращения ребят — рисковать самой и поставить под удар их.

Ина старалась спокойно разговаривать, а сама думала, как быть? Наконец, решила уйти. Взяв из своего мешка чистое белье, она позвала хозяйку пойти на речку помыться. Та отказалась, но показала самое удобное для купания место. Ина подошла к речке, осмотрелась и, не раздеваясь, вошла в воду. Быстро, по горло в воде, пересекла речку, выбралась на противоположный берег. Кусты, лес. Двинулась навстречу своим. Платье довольно быстро высохло.

Перед рассветом беглянка остановилась на опушке вблизи деревни Индыки. Немного поспала, но разбудил холод. Выбрала высокую лесистую сопку и расположилась на ней — далеко вокруг видно. Солнце начало пригревать. Снова уснула. Около полудня отправилась дальше, надеясь встретить ребят. Невдалеке раздавались выстрелы. Это, вероятно, карательный отряд прочесывал лес, разыскивая партизан, за несколько дней до этого напавших на немецкий обоз.

Ина бродила по лесным тропкам, искала следы, но все поиски были тщетными. Решила вернуться в деревню, где встреча с ребятами была более вероятной. Думала: авось нс спросят документы! Пришла — и сразу же наткнулась на полицаев. Задержали.

И здесь она почувствовала, что смерть, может быть, и не за горами. Было поздно. Ее ввели в избу, где, кроме хозяйки, были староста и трое полицаев. Предложили молока. Она не отказалась. В разговоры не вступала. Легла на скамье. Притворилась спящей, а мысли одна тревожнее другой не покидали ее. «А что, если ребята уже вернулись и пришли к той деревне? Они попадут в руки немцев. Что делать? Если сюда придут немцы, то мне самой не миновать веревки или пули. Документов нет. Как быть? Как бежать?»

Попросилась на улицу. Хозяйка проводила. Ночь темная. Проходит час, решила снова выйти. Очевидно, караульным очень хотелось спать, никто не пошел ее провожать на этот раз, а ей только этого и надо было. Ушла.

Сутки бродила, все еще надеясь встретить своих, но их нигде не было, и тогда она направилась в обратный путь: за линию фронта. Ну, конечно, поголодала, позябла, помучилась, но вернулась. Стыдно было перед комбригом: не выполнила задания. Но когда рассказала ему все и в особенности сообщила собранные сведения, он даже похвалил ее, одобрил поведение.

Ина почувствовала себя снова бодрой и стала готовиться к новому заданию. Ребята вскоре вернулись, но не все. Один из них погиб от собственной гранаты. Оказывается, она их напрасно ждала и искала. Они вынуждены были вернуться другим путем по одному, по два человека.

На 28 июля был назначен выход в тыл всей бригады, но вышла она лишь 29-го. Линию фронта пересекли благополучно и углубились в тыл.

Три дня партизаны шли без приключений, на четвертый день Ина отделилась от бригады и пошла в направлении местечка Алоль. Сверх всяких ожиданий беспрепятственно проникла в местный гарнизон, разведала все необходимое, побывала в Слободке, узнала, как охраняются мосты, и направилась в Пустошку. Переночевав в деревне, утром пришла в город и до полудня сделала все, что было нужно. Была, как говорится, на седьмом небе: так все шло хорошо и гладко. Следовало возвращаться.

Покидая город, увидела большую колонну машин с солдатами. Разведчица решила выяснить, какая часть и куда движется. И тут ее остановил полицейский и попросил документы. Предъявила. Долго вертел он в руках паспорт и повел девушку в полевую комендатуру. Там задали несколько вопросов и, продержав около трех часов, под конвоем отправили куда-то на автомашине.

Ина пыталась протестовать, требовала, чтобы ей объяснили причины ареста, но это не помогло. Через час она была у жандармского капитана в Идрице.

Привели в кабинет, опросил через переводчика седой, обрюзгший немец. Ина снова рассказала свою легенду. Немец выслушал, пожал плечами, криво усмехнулся, что-то написал, вложил в пакет пачку бумаг из стола, затем вынул оттуда какую-то фотографию, посмотрел, написал что-то на обороте и тоже вложил в пакет. Вызвал конвоира.

Ина попросила переводчика объяснить, за что ее арестовали и долго ли будут держать. Он ответил, что произошло недоразумение, ее отвезут в Пустошку, а оттуда, вероятно, отпустят. Не поверила, решила удрать, если будет малейшая возможность.

Конвоиром оказался пожилой немец. Он привел ее на станцию железной дороги. Только успели сесть в вагон, как поезд тронулся. Вагон был товарный. В нем находились еще три женщины и мальчик. Пленница попыталась сесть в дверях прямо на пол и спустить ноги, по немец велел перебраться на большое полено, лежавшее посередине вагона, а сам уселся в дверях, положив на колени винтовку. Поезд шел мимо леса. Спасительный лес. Как бы обмануть конвоира? Заговорила с ним. Он был очень доволен, что девушка знает немецкий, и охотно начал рассказывать о своей семье. Показал фотокарточки жены и детей, но когда Ина, как бы намереваясь получше рассмотреть фотографии, встала и подвинулась к двери, он сердито и испуганно выхватил карточки и приказал снова сесть на старое место. «Понял, немецкая собака!»

Приехали в Пустошку. Конвоир привел ее к коменданту. Тотчас был вызван переводчик. И началось:

— Говори, где отряд?

— Какой отряд? Я ничего не знаю.

— Врешь, ты партизанка.

Ина снова излагает свою легенду. Он ходит из угла в угол и молчит. Потом быстро подходит к столу, открывает ящик и достает первый Инин, «витебский» паспорт, который у нее в свое время взял староста.

— Чей это документ?

Молчание.

— Говори!

Его противная физиономия краснеет. Девушка смотрит ему в глаза и молчит. Он подбегает и изо всей силы бьет ее по уху. А у нее одна мысль: «Бей, скотина. Придет и наш черед!»

— Говори! Он захлебывается.

Переводчик что-то бормочет, а Ина ничего не слышит и упорно смотрит на офицера. Он взвизгнул и снова ударил ее несколько раз по лицу. На мгновение Ина потеряла сознание и упала. Встала. Голова кружится. По щеке и губе течет. Потрогала рукой и увидела кровь. Оперлась рукой о стол и снова смотрит на него. Он дрожащими пальцами закуривает сигару.

— Так не скажешь?

Опять молчание.

Тогда он подошел близко. Ина вдруг почувствовала острую боль в правой руке, которой опиралась на стол.

— Я чуть не закричала, — сжав зубы, рассказывала Ина, — но ненависть к этому немецкому гаду помогла мне справиться с собой и не показать ему своей слабости. Закусила губы. Немец с размаху бросил сигару в угол и что-то крикнул в дверь. Кто-то вошел и толкнул меня в плечо. Я поняла, что меня уводят.

Привели в какой-то дом (это оказалась тюрьма), втолкнули в комнату с железной решеткой. Встала посередине комнаты. Пришла в себя. «Ну, — подумала, — теперь конец».

Села на полу в угол. Стерла платком кровь с лица. Все болит, а особенно рука. Пепел сигары смешался с кровью.

Стало тяжело. Вот тут-то передо мной встали Кашин и родной дом. «Что-то вы сейчас делаете, думаете ли обо мне?» И я уткнулась в угол и заплакала. Стало легче. Уснула.

Проснулась от шума: в камеру ввели двух женщин и девушку. Разговорились. Они рассказали, что немцы усиленно ищут каких-то девушек-партизанок (об этом, впрочем, рассказывал и полицай), а потому хватают всех мало-мальски подозрительных женщин. Их, например, арестовали за то, что они толкнули пристававшего к девушке солдата.

Ина осторожно расспросила о расположении тюрьмы, кто ее охраняет, что за люди (женщины были местные жительницы и знали здесь все).

Рука сильно болела. Весь день прикладывала мокрую тряпку, но боль не утихала, а опухоль становилась все больше.

Днем арестованным принесли по куску хлеба и котелок черной бурды, названной почему-то кофе. Боль в руке не давала спать. Рано утром на третий день в камеру вошел полицейский и приказал Ине и девушке, которую звали Дусей, выходить. У крыльца стоял толстый немец в солдатской форме. На ремне у него висел пистолет. Немец повел их по городу. На вопрос, куда их ведут, он ответил по-немецки: на работу!

Привели на кухню офицерской столовой. Толстяк оказался поваром. Там уже работали две девушки. Они чистили картофель и мыли посуду. Когда Ина хотела вынести во двор таз с грязной водой, толстяк остановил ее и дал понять, что это сделает другая. Ина догадалась, что находится здесь под его охраной и что он за нее отвечает.

После обеда девушки стали мыть посуду, а Ина уже ничего не могла делать: рука совсем распухла и боль становилась нестерпимой. Ина по-немецки обратилась к повару с просьбой отвести ее в больницу. Он согласился, снял халат, колпак и предложил идти вместе с ним. В здании больницы у перевязочной попросили подождать. Сели. Немец в нетерпении сосал пустую трубку, а закурить не решался. Наконец открылась дверь, и предложили войти в перевязочную. Конвоир сказал, что он пойдет курить. Руку осмотрела медсестра. Она обмыла рану и наложила повязку, приклеив ее клеем к руке. Все это отняло минут пять, не больше.

Ина вернулась в коридор. Конвоира нет. Дверь во двор больницы открыта. Вышла. Сердце стучало так, что, казалось, слышны были его удары. Во рту стало сухо. Неполная поленница дров у забора. Медленно пошла к ней, взобралась на дрова. За забором никого. Спрыгнула и оказалась на улице.

Сдержала себя, чтобы не побежать. Солнце сзади. Значит, идет на восток. Вот переулок. Прибавила шагу. Группа сосен. Там шоссе. Пошла левее. Навстречу люди. Кажется, что все знают о побеге. «Ничего, Инка, ничего, спокойнее. Еще немного — и ты уже за городом, а там… вон он, лес, на горизонте», — успокаивала себя Ина. Пересекла второе шоссе. Болото. Ручей. Теперь бегом! Побежала по воде, по осоке, снова ручей. Хотелось кричать от радости. Свобода, свобода! Лес все ближе. Пошла по берегу озера — не пошла, полетела. Вот он, желанный, милый лес! Заплакала. Побежала. Потом остановилась, обернулась, погрозила кулаком по направлению Пустошки и снова побежала.

— Говорю себе, — закончила Ина свой рассказ, — успокойся, успокойся! Не спеши. Ориентируйся на восток. Ну вот, папочка, и все. На пятые сутки я уже была дома. Как видишь, и на этот раз все кончилось для меня благополучно.

Утром 4 сентября наша бригада выступила в поход за линию фронта. 1-й Калининский партизанский корпус шел в составе нескольких бригад. В ночь с 10 на 11 сентября мы без единого выстрела пересекли линию фронта и двинулись в глубокий тыл противника.

Итак, мы на территории, занятой противником. Остановились на привал. Перед нашей бригадой ставят первую боевую задачу по разведке на пути следования. Всему соединению предстояло перейти шоссе и железную дорогу Невель — Полоцк. Решено при переходе дороги совершить налеты на несколько станций, нашей бригаде напасть на Железницу, уничтожить там казарму, дзот, пути и шоссейный мост возле станции. Для нападения на казарму комбриг выделяет ударную группу в семь человек.

Ина узнала, что она не включена в эту группу.

— Папа, почему?

— Не знаю, это дело комбрига.

Дело доходит до слез. Командиру бригады приходится уступить.

Готовимся к операции.

Темная сентябрьская ночь. Проводник — из местных крестьян — заблудился и с большим трудом лишь перед самым рассветом вывел нас к станции. Надо было спешить. Беру с собой Ину и Колю Дудушкина. Втроем ползем к чуть чернеющей казарме. Подползли. Вокруг казармы бревенчатый двойной забор, между стенами засыпана земля. Повсюду бойницы. Ползем вдоль забора. Вход. Все тихо. Крадучись входим во двор казармы: никого. Посылаю Колю для вызова остальной группы. Быстро и тихо все подходят. Врываемся в казарму. Она пуста: видимо, немцы услышали движение бригады по лесу и ушли в дзот. В то же мгновение в воздух поднимается зеленая ракета — сигнал к нападению… Вторая наша ударная группа гранатами и минами разрушает дзот, а мы тем временем поджигаем казарму. Немцы открывают яростный огонь из станкового пулемета и винтовок, но задача уже выполнена, и мы медленно отходим в лес. Разрывные пули щелкают всюду.

Я слежу за Иной. Она спокойна, только лицо стало серьезным. Другие бойцы ведут себя также уверенно.

Светает. Накрапывает дождь. В условном месте собираемся на отдых в деревне Малые Залоги и, промокшие до последней нитки, но довольные, расходимся по избам. К вечеру Ина с несколькими товарищами отправляется в разведку дальнейшего маршрута.

Так начались наши боевые будни.

К 22 сентября мы вышли в район Шерстово — Беззубенки — Ерастовка. Ина несколько раз ходила в опасные разведки.

Много было замечательных встреч. Запомнилась одна, на высотке около хутора Алексеенки.

Ина лежала за песчаным бугром Я подошел и прилег рядом. Был ясный, солнечный, теплый день. Перед нами как на ладони поле. Слышалась сильная перестрелка. Немцы упорно лезли на нас.

Хотелось пить. Послали одного из разведчиков на хутор за водой. Не успел он туда добежать, как из ближайшего кустарника показалась женщина с ведром. Она поднималась к нам на гору, поминутно останавливаясь. Ина бросилась к ней:

— Бабушка, ты куда пошла?

— А я к вам, детки. Вот молочка несу вам, желанные.

— Что ты, бабушка! Здесь опасно.

— А ничего, детка, я не боюсь. Попей-ка вот молочка. — Старушка протягивает Ине ведро. — Парное, детка, только что подоила. Коровка-то у меня тут, в лесочке.

Мы усадили старушку за толстую сосну, так как изредка к нам долетали шальные пули.

Мы пили молоко, благодарили добрую женщину. Старушка расспрашивала Ину о семье, и когда узнала, что я ее отец, то на глаза ее навернулись слезы.

— Детки мои, пришли сюда через фронт. Да как же это? Я-то думала, что вы здешние. А ты, дочушка, зачем пошла? Пусть бы мужчины воевали. Тяжело, поди, тебе. Не женское это дело. Страшно.

— Что ты, бабушка! Вот ты же не боялась прийти к нам.

— Ну я-то — старая, все равно скоро помирать, а тебе, дочушка, жить надо.

— Вот, вот, бабушка, я жить хочу, потому и пришла сюда. Прогоним немца — и заживем на славу… Спасибо, бабушка, за молоко.

Женщина поднялась, вытерла уголком платка набежавшие слезы. Ина обняла ее и помогла сойти с обрыва. И потом мы долго следили за женщиной, медленно удалявшейся в сторону хутора.

Перестрелка тем временем прекратилась. Пришел связной от командира. Он сообщил, что противник отошел, потеряв много убитыми и ранеными. Ночью мы разведывали маршрут на Идрицу. Ина отдыхала. Утром следующего дня мимо нас проехали телеги с ранеными партизанами. Слышу вдруг:

— Александр Павлович!

Я подошел к повозке.

— Геннадий, что с тобой?

— Да вот, как видите, зацепило ногу.

— Тяжело?

— Не очень, но отправляют за фронт.

Вызвал Ину. Она проводила нашего земляка Геннадия Зайцева до деревни Шерстово, где расположился госпиталь.

Часа через два Ина вернулась. Глаза заплаканы.

— Как тяжело видеть страдания! Геннадий так мучается. Боится — ногу ампутируют. Жаль его и товарищей! Завтра утром их повезут за линию фронта. Удастся ли пройти? А вдруг они попадут к немцам? Не пощадят, изверги.

Я старался успокоить ее, советовал написать и отправить с товарищами письмо домой. Ина послушно принялась за дело.

Бригада двигалась ночами. Шли по шоссейной дороге на Россоны. На каждом шагу завалы, взорванные мосты. Днем отдыхали в деревнях. Кругом немецкие гарнизоны, но противник не решался нападать на нас. Так прошло трое суток.

Подошли к линии железной дороги Великие Луки — Себеж. Ина только что вернулась из разведки. Было часа два утра. Решили отдыхать. Переход назначен на следующую ночь.

Хорошо запомнилось мне это утро. Тихо. Прохладно. Место высокое, поросшее густым мхом, сухое. Шумят сосны.

Мы выбрали углубление. Закрылись палаткой.

— Как на перине! — говорит Ина.

Она задумчиво смотрит на звезды.

— А дома мама с Регинкой спят теперь сладким сном, — вслух говорит Ина. — И как далеко мы от них! Кто из нас подумал бы, папа, что все вот так получится? Мы с тобой вместе воюем. Да… Как все быстро меняется! Кажется, вчера я еще зубрила уроки, мечтала об институте, а теперь вот хочется только под теплое одеяло… Верно, папа, — смеется она, — для нашего счастья недостает только одеяла?

Так мы лежим и тихо разговариваем. Становится холодно. Я встаю, быстро набираю большую охапку сухого мха и укладываю его поверх палатки.

— Вот тебе и теплое одеяло, Инуля.

Мы засыпаем.

Следующей ночью перешли железную дорогу. Через день мы прибыли в деревню Малюзино. Выяснилось, что километрах в восьми находится молокозавод и волостное правление, где сидит отряд полицаев. На завод окрестному населению приказано сдавать молоко. Кроме того, немцы буйствуют по деревням, грабят избы, забирают яйца, сало.

Небольшой группе разведчиков дано задание сжечь завод.

Ина ползет рядом со мной. На рассвете наша группа окружает казарму заводской охраны.

— Огонь!

В ответ раздается несколько беспорядочных выстрелов. Мы врываемся в казарму.

Один из застигнутых в ней жалобно кричит:

— Не стреляйте, я ваш, я партизан.

Ина быстро подбегает к нему, выхватывает из рук винтовку. Тем временем наши люди быстро выносят брошенное охраной оружие, снаряжение, боеприпасы. Охапка соломы пылает. Огонь быстро распространяется. И вот на фоне горящей казармы девушка в телогрейке, с карабином в руках, а перед нею верзила в каске, что-то жалобно и невнятно бормочущий. Девушка отвела в сторону глаза — и сколько же в этих глазах презрения и брезгливости!

Завод горит. Мы идем к волости. Ина подходит ко мне:

— Товарищ замкомбрига! Прикажите передать пленного кому-нибудь из бойцов.

Я подзываю бойца и приказываю увести полицая к месту сбора.

— Знаешь, — шепчет мне Ина, — не могу смотреть, тошнит: так он мне гадок, так противен! Хочется плюнуть в его поганую рожу. Как это он мог пойти служить немцам? Трус проклятый!

Вскоре все покончено и с волостью. Мы уходим в наш лесной лагерь.

Утром разведка донесла, что немцы готовят экспедицию против нас. Я собрал разведчиков и ушел в засаду на перекресток дорог. Люди расположились на холмике в кустах. Сзади нас небольшой хуторок. В саду одинокая яблонька. На верхушке ее среди желтеющих листьев, при свете проглянувшего солнца, я увидел чудом уцелевшее яблоко. Напало какое-то озорство: я сполз с холма и палкой сбил яблоко. Вернулся и протягиваю его Ине.

— Папочка, милый, откуда ты взял? — невольно вскрикивает она. — Это ж антоновка! — Она достала нож, разрезала яблоко пополам и протянула половину мне. — Нет, нет, не отказывайся, — говорит она, — обязательно вместе. Как давно я не ела яблок! А помнишь, сколько было фруктов на Кавказе? Как давно это было! Помнишь море? Какое оно тихое, ласковое, особенно по вечерам, и шумит… А помнишь, как мы в горах с тобой поймали черепаху и Регинка в охапке несла ее?

— Помню, все помню. Помню даже, как ты не поладила с вожатым и капризничала, — улыбаюсь я.

— Да, папа, тогда я была глупая..

Справа от нас ударил немецкий пулемет. В ответ послышались винтовочные выстрелы. Один из местных партизан определил, что стреляют на переправе через реку Великую.

Мы поднимаемся и лесом, по прямой, быстро идем к переправе. Выстрелы все реже. Идем глубоким оврагом. Затем выползаем на высотку. Залегли.

— Справа в кустах немцы, — шепчет Ина.

Я поднимаю бинокль и метрах в двухстах на противоположном берегу ясно различаю фигуры в серо-зеленых мундирах. Немцев, по-видимому, немного. Они прощупывают переправу. Из передних кустов короткими очередями бьет немецкий пулемет. Мы засекаем его. Приказываю открыть огонь из пулемета и винтовок. Коля Виноградов устанавливает около меня свою «машинку». Длинная очередь. Ина, тщательно прицеливаясь, методически бьет из карабина. Над нами щелкают пули. Немцы бьют разрывными.

Виноградов меняет позицию. Я вижу, как зеленые фигуры скрываются за кустами. Свист и разрывы пуль над головами прекращаются. Противник отходит.

Через некоторое время двое партизан и Ина переправляются через реку. Проходит около часа. Разведчики возвращаются с немецкой пилоткой, котелком и ложкой. Докладывают, что, судя по следам, у переправы было двадцать пять — тридцать немцев с одним пулеметом. Ушли в направлении Идрицы.

После полудня вдвоем с Иной верхом отправляемся в разведку. Нас провожает местный партизан. Вскоре выяснили, что немцы концентрируют силы. Мы решили дождаться темноты, так как днем разведку продолжать небезопасно.

Располагаемся на небольшой сопке, поросшей лесом. Стреноженные кони пасутся в овраге. Осенний вечер. Солнце золотит верхушки сосен. Березы и осины стоят в осеннем уборе. Над нашими головами еле слышно шелестит лес. Перед нами тихое озеро.

— Посмотри, папа, как хорошо вокруг. Какие чудесные места! Как красиво это озеро, сосны! Здесь отдыхать бы, а не воевать.

Я смотрю на свою дочь. Упрямая прядочка выбилась из-под платка. Золотистая косичка упала па плечо.

— Папа, когда кончится война, на этом месте надо будет построить дом отдыха. Обязательно надо построить. Люди будут отдыхать, любоваться чудесным видом, дышать прозрачным воздухом, купаться в озере, будут свободно днем и ночью ходить здесь, не прячась, как мы сейчас. Вон там, — она показала рукой, — надо построить красивое здание, от него вниз широкую лестницу. Здесь будут купальни, а на той площадке можно разбить цветники… Хорошо?

— Мы приедем отдыхать сюда и будем вспоминать свою партизанскую жизнь, — подхватываю я, невольно поддаваясь настроению дочери. — Будем, как на Черном море, кататься на байдарках.

— А мама будет сидеть вон там, у сосен, на скамейке и кричать нам: «Осторожнее, не утоните!» — вставила Ина. — Мама! Что-то она сейчас делает? Вот посмотрела бы на нас с тобой. — Ина повернула голову в сторону заходящего солнца, — Папа, папа, смотри, какая красота!

Ночью мы вышли па операцию: намечено уничтожить два больших моста на шоссе Слободка — Холюны. Моросит мелкий дождь. Не видно ни зги. Люди идут друг за другом, держась за руки. Дождь усиливается. Постепенно одежда намокает. Холодно. В лесной деревушке взяли по два снопа соломы. Вышли к шоссе. Изредка по нему проходят немецкие машины. Пятерка разведчиков ползком направляется к мосту. Приготовили гранаты. Ина ползет впереди меня. Перед нами темнеет силуэт моста. Ина с кем-то из ребят тихо поднимается на шоссе. Напряженное ожидание. Сверху шепот.

— Охраны нет, папа.

Не верится: только за день до этого мост охранялся. Поднимаюсь на мост. Никого. Через десять минут бойцы приносят солому. Мост горит, но плохо, сырые бревна настила не загораются. Укладываем термитные шарики, и тогда сразу вспыхивает яркое пламя. Влево от нас начинается перестрелка: это вторая наша группа напала на проходящие немецкие машины. Второй мост тоже уничтожен.

К рассвету становится холоднее, хотя дождь кончился. Уходим в лес. Одежда сохнет на теле. Подходит Ина.

— У тебя нет кусочка хлеба?

В полевой сумке у меня оказался сухарь. Я отдаю его.

Днем отдыхаем несколько часов в деревне. Потом движемся дальше. Ина все время в разведке. По пути громим волости. Разведчики то и дело вступают в перестрелки с карательными отрядами. Местная молодежь вливается в наши отряды. Сформированы два новых отряда. Мало оружия.

Наблюдая за своей дочерью, я видел, что она довольна собой, удовлетворена сознанием, что она нужный и полезный человек. Я с гордостью смотрел на нее, видел, с каким уважением относятся к ней товарищи, как ценят ее командиры. Не скрою, что часто сердце мое тревожилось за ее судьбу. В опасные минуты я старался быть поближе к ней, чувствовал, что и она тоже следит за мной, стараясь быть рядом.

Ине за ее подвиги командование партизанской бригады предоставило отпуск. Она уехала в родной Кашин.

Как-то в комнату входит часовой и докладывает, что прибывший начальник разведки другого нашего отряда, по кличке Миша Петров, просит разрешения войти. Входит Миша (его настоящее имя Горбач Всеволод Иванович).

— Александр Павлович, а я подарок привез!

— Какой же?

— Не угадаете, — улыбается Миша. — Самый дорогой. Вот через полчасика его привезут.

И в самом деле, проходит с полчаса, и к дому подъезжает несколько саней, открывается дверь, в избу вбегает Ина. Она бросается ко мне на шею, обнимает, целует, передает тысячи приветов. Привезла она и много писем из дому, и табаку, который сумела сохранить и пронести через линию фронта. Табак в то время у нас был большой редкостью. Курили самосад, и, кстати сказать, очень скверный.

К вечеру погода испортилась, самолеты не прилетели. Я мог свободно поговорить с Иной о том, что творится на Большой земле. Она без умолку рассказывала мне обо всем, а больше всего о маме и Рене, с которыми ей удалось провести целый месяц дома. Только под утро мы уснули.

5 мая Ина тяжело заболела ангиной, а затем язвенным стоматитом. Мы жили в лесу. Ночи были очень холодные. Оставлять больных в таких условиях было нельзя, и мы помещали их на лесных хуторах. Через день-два приходилось перевозить их в новые места то на лодках по реке Великой, то на партизанских повозках. У Ины болезнь протекала очень тяжело, а в отряде не было ни одного медработника. Лечили своими средствами, но когда вся полость рта покрылась язвами, я решил привезти хотя бы фельдшера из участковой больницы. Задача эта была довольно сложная. Нужно было сделать так, чтобы немцы ничего не узнали.

Ночью, взяв одного из разведчиков, я поехал в больницу. Разбудил фельдшера, стал уговаривать его приехать в условленное место для осмотра больной. На следующий день осмотр состоялся, но в распоряжении фельдшера был только ляпис, которым он и прижег язвы во рту Ины. Сколько мучений перенесла бедная девушка! Но она стоически выдержала все. После двух-трех прижиганий, которые затем делал я сам, Ине стало лучше. Однако она была очень слаба.

В это время мы готовились к разгрому гарнизона противника в деревне Гужово Идрицкого района.

В ночь на 26 мая должно было состояться нападение на гарнизон. Я вызвал к себе отряд. В первом часу начали переправу через реку. Вдруг среди бойцов, переходящих реку, я вижу Ину.

— Зачем ты здесь? Ты окончательно погубишь себя. Ведь ты еле держишься на ногах, — шепчу Ине.

— Папочка, разве я могу быть в такое время не с тобой?

Спорить было бесполезно.

Ворвавшись в деревню, мы без выстрела захватили командира роты и тридцать солдат. Пленных и оружие начали переправлять через реку. В этот момент в деревню возвращалось из разведки одно из отделений противника, ничего не подозревавшее о происходящем. Как раз под рукой не оказалось людей, а надо было действовать быстро.

Подзываю Ину и кратко объясняю ей положение. Идем навстречу солдатам. Я рассчитываю на внезапность. Сближаемся. Вижу в предрассветном тумане пулеметчика, который держит пулемет на плече. Подходим вплотную. Я громко приказываю сложить оружие. Мгновение растерянности. Ина выхватывает винтовки из рук солдат. Пулемет уже в наших руках. Подоспевшие партизаны, окружив немцев, быстро их обезоруживают.

Все произошло так быстро, что никто из пленных не успел сообразить, в чем дело. После они признались, что разобрались, к кому попали, только на другом берегу реки Великой, когда стало светать и на головных уборах наших людей обнаружились звездочки. А через два дня, на одном из допросов, пленный командир взвода поражался смелости девушки, отбиравшей оружие у его солдат.

Сама Ина была довольна этой операцией. Нам достались богатые трофеи: миномет, два пулемета, тридцать винтовок, мины, патроны, продовольствие, кони и повозки.

Не забуду, как после, на отдыхе, Ина угощала меня гоголем-моголем из трофейных яиц и сахара и все приговаривала:

— Сегодня мы можем позволить себе эту роскошь!

В этот день я подарил ей свой маленький пистолет, который ей так хотелось иметь.

мая на заседании бюро подпольного райкома партии Ина была принята кандидатом в члены Коммунистической партии. Помню, как ворвалась она в хату, где я находился, и с криком: «Приняли!» — кинулась целовать меня.

Я часто поражался тому, как в ней с чертами уже взрослого, серьезного человека уживались чисто детские повадки, удивляла подчас и ее непосредственность. Не раз, прислушиваясь к ее беседам с товарищами, я слышал рассказы о прочитанных книгах, о Москве, об искусстве, о положении на фронте, и тут же она вдруг заливалась заливистым смехом, поднимала детскую возню и болтовню. Она умела говорить и со взрослыми и с детьми и у всех пользовалась уважением. В каждой деревне у нее были приятели среди стариков и детей. Часто, проходя с ней через деревню, можно было слышать:

— Ина, Иночка, зайди к нам!

— Ина, иди покушай!

— Не хочешь ли молочка, ягод?

И Ина успевала повсюду. Там она поговорит с женщиной, стариком, там приласкает ребенка, покатает его на своей лошади, там забежит на минутку и расскажет последние новости, полученные по радио, там снабдит больного каким-нибудь лекарством.

Где бы мы ни остановились, сейчас же у нее появляются друзья. Хозяйки баловали ее, стараясь угостить чем-нибудь повкуснее, уложить поудобнее, что-нибудь сделать для нее приятное.

Очень быстро и хорошо научилась Ина ездить верхом. Как бы она ни устала, как бы ни проголодалась, озябла, прежде всего позаботится о своей лошади и только после этого подумает о себе. Как ни любила она поспать, но ночью обязательно несколько раз выйдет к коню, посмотрит, прибавит корма.

Она ездила на небольшой, очень живой белой лошадке, а сама ходила в синем мужском комбинезоне. Я часто любовался ею, когда она ловко сидела в седле. Глаза блестят, волосы развеваются. Подъедет, круто осадит коня и отрапортует о результатах разведки.

Помню и такую картину. Густой кустарник около дорожки, проходящей по опушке леса. Метрах в пятистах виднеется шоссе, по которому движется колонна противника. Девушка в синем комбинезоне на белой лошади, привстав на стременах, внимательно смотрит на шоссе, губы ее шевелятся, рука сжимает автомат. Рядом с нею на вороном коне небольшой мальчик — Вадик Никоненок, который все время внимательно осматривает дорогу в лес. Наблюдательный пункт выбран очень удачно: шоссе как на ладони, а наблюдатели скрыты густым кустарником. И вот через полчаса Ина уже докладывает о численности и вооружении противника.

Непоседливая, нетерпеливая, в разведке она могла часами вести наблюдение в полной неподвижности, не упуская ни одной мелочи, ни одной детали.

Весь июнь прошел у нас в непрерывных операциях. Ина почти без отдыха или вела разведку, или уходила с подрывниками на шоссе, на железную дорогу. Неизменно она возвращалась в отряд, довольная результатами. Она говорила мне:

— Папочка, вот я понимаю теперь, что мы здесь нужны. Сколько за это время наши люди испортили крови немцам! Как они нервничают, как мечутся в поисках партизан! На железной дороге ежедневно летят под откос поезда, на шоссе взрываются автомашины, горят мосты. Что может быть лучше этого?

В июле 1943 года небольшая группа подрывников, в составе которой была Ина, подорвала немецкий эшелон между Идрицей и разъездом Яловка. Проверить результаты сразу же после взрыва было нельзя, а очень хотелось посмотреть на дело рук своих. И вот дня через два группа отправилась к месту крушения. Осмотрев и убедившись, что результаты неплохие — шесть вагонов лежало под откосом (паровоз немцы уже подняли), подрывники отправились в отряд.

Переходя через шоссе, решили покараулить немцев. Место было не очень удобное, но соблазн был велик. Устроились в канаве, недалеко от шоссе. Ждать пришлось недолго. На шоссе показался мотоцикл. «Вероятно, офицер!» — решили разведчики. Добыча хорошая. Когда мотоцикл поравнялся с ними, открыли огонь. Машина стала. Бросились всей группой к шоссе. В это время из-за поворота выскочили грузовики с солдатами, которые с ходу открыли огонь по партизанам.

Положение сложилось отчаянное: пятерка партизан против полусотни врагов с пулеметами. К тому же удирать приходилось открытым местом. Солдаты, видя, что партизан мало, соскочили с машин и, охватывая наших полукольцом, стреляя на ходу, погнались за ними.

Ина бежала последней, отстреливаясь на ходу короткими очередями из автомата. Разрывная пуля вырвала клок из ее курточки. За нею бежал офицер, стреляя из пистолета, предлагая сдаться. Не больше десяти метров оставалось между ними. Сейчас пуля настигнет ее. Лес уже близок, но враг еще ближе. Вот-вот он схватит ее. Ина через плечо выпустила назад последнюю очередь. В это время ее товарищ, добежавший до леса, открыл огонь по немцам. Те сразу остановились и залегли. Этих мгновений было достаточно, чтобы Ина в несколько прыжков очутилась у спасительных деревьев. Несколько очередей из-за дерева заставили прекратить погоню.

Отошли немного в лес. Осмотрелись. Бок и половина рукава Ининой куртки вырваны, пробита шейка ложа автомата, а на теле ни одной царапины.

— Ну как, хорош мотоцикл? Взяли офицера с документами? — шутили после наши разведчики.

На этот раз Ина спаслась просто чудом. После она сказала мне:

— Я уже не надеялась уйти: каждую секунду ждала пули в спину. Остановиться и стрелять было нельзя, потому что тогда солдаты наверняка успели бы окружить меня. Умирать, конечно, не хотелось. Но я держала автомат так, чтобы выстрелить в себя, если бы меня схватил офицер или я почувствовала, что падаю, но, как видишь, обошлось. Главное: автомат уцелел. Смотри, теперь его легко отличить от других — заметка хорошая! — И она любовно поглаживала свой автомат.

Весь июль Ина пробыла в соседнем отряде, ежедневно выполняя различные боевые задания. В первых числах августа она приехала ко мне, чтобы по приказу командования вылететь в советский тыл на учебу. Мы с командиром бригады сидели в штабе над разработкой боевых заданий. Речь шла о том, как партизанам подойти к полотну железной дороги, которое немцы в последнее время усиленно охраняют. Разведка нашей и других бригад донесла, что переход линии стал очень трудным.

В это время к хате подъехал какой-то всадник. Выглянув в окно, я увидел Ину, слезавшую с коня. Говорю комбригу:

— Посмотри, Николай Васильевич! Ина из-за железной дороги и на коне — значит, не так страшен черт, как его малюют.

Входит Ина.

— Товарищ комбриг, по вашему приказанию партизанка Константинова прибыла.

Мы бросились к ней с расспросами.

— Да, железную дорогу немцы охраняют очень усиленно, но перейти можно и подойти можно. Я вышла с группой подрывников третьей бригады. Они меня предупредили, что на коне не перейти, и советовали оставить лошадь в отряде. Но разве я могу оставить свою Машку? Перейду, думаю. В первую ночь мы не могли пройти. На подходе к линии немцы нас обнаружили и обстреляли. Мы попробовали перейти в более глухом месте. Пришлось вернуться и дневать в лесу. Я поспорила с ребятами, доказывая, что немцы ждут нас на лесных, глухих местах, а на открытых переездах их нет. Они все же решили идти местами, более им знакомыми. С наступлением темноты мы вышли в поход. Дошли до дороги, ведущей на переезд. Тут я и распрощалась со своими спутниками, пожелав им счастливого пути. Выждала около часа, а затем осторожно, взяв Машку за повод, подошла к линии. Все было тихо. Немцы, по обыкновению, изредка постреливали, но это было как раз то, что мне нужно. Это значило, что на линии все спокойно. Сев в седло, я пустила лошадь с места в галоп и буквально через полминуты была уже на другой стороне полотна. Когда я, не замедляя аллюра, мчалась через шоссе, то услышала сзади себя крики, а затем и выстрелы. Но я уже въезжала в лес, и пули рвались где-то сзади и выше. Так вот я и добралась. Разрешите убрать коня, товарищ комбриг?

Николай Васильевич покачал головой и говорит:

— Вот ты какая молодец!

Он приказал ординарцу убрать коня Ины, но она сказала, что сделает это сама.

Пришлось отпустить. Через полчаса, за обедом, она изложила нам обстановку в районе своего отряда и планы на ближайшее время.

Несколько раз Ина выезжала на аэродром, но наши самолеты в это время не летали. Она ходила в разведку и участвовала в рельсовой войне на железной дороге Новосокольники — Идрица.

28 сентября крупный карательный отряд противника при трех пушках, нескольких батальонных минометах и большом количестве станковых пулеметов напал на расположение нашей бригады. Снаряды рвались вокруг нас, но люди вели себя мужественно. Я наблюдал за Иной. На лице ее не было ни замешательства, ни страха, она была совершенно спокойна. Приготовив автомат, она внимательно следила за лежащей впереди нее лощиной да изредка посматривала назад, в лес, где были привязаны наши кони.

На следующий день Ина, между прочим, рассказала мне о поведении моей лошади, которая ложилась, как только начиналась артиллерийская стрельба.

— Вот видишь, — ответил я, — даже лошадь понимает, что нет никакого смысла напрасно рисковать, а многие из вас, и ты в том числе, даже бравируют тем, что не ложатся и не укрываются при обстреле. Нужно ли это? Подумай.

Ина как будто согласилась со мной, но в то же время старалась доказать, что в некоторых случаях такое поведение может быть оправдано, особенно когда нужно подбодрить других бойцов.

Однажды наш отряд вел перестрелку с карателями в районе деревни Курилово Идрицкого района. Мы уточняли расположение противника, и я поднялся на лесную высотку, поросшую несколькими высокими соснами. Ина не отставала от меня ни на шаг. Ей очень хотелось своими глазами выследить противника, и она все время пыталась привстать, чтобы лучше видеть. Я запретил ей это делать. Так мы наблюдали некоторое время. Метрах в четырехстах от нас я заметил несколько солдат противника и сказал об этом Ине, лежавшей позади меня. Ей захотелось посмотреть самой, и она поднялась, стала около сосны. Через минуту вокруг нас защелкали разрывные пули, осколком которых мне оцарапало палец. Пришлось прекратить наблюдение.

Сходя с сопки, я шутя попенял Ине, что из-за нее я «пролил кровь». Она вначале пыталась спорить, что это произошло случайно. Через несколько дней, будучи снова в том же районе, она проверила, как видна сопка с места, где был противник. В тот же вечер, вернувшись ко мне, Ина честно призналась в том, что была не права.

Вообще, характерной чертой Ины всегда было искреннее признание своих ошибок. Помню, как-то еще до войны Ина поссорилась с матерью и, хлопнув дверью, ушла из дому. Прошло минут пять. Ина возвратилась и со слезами попросила у мамы прощения, признавшись, что была не права, и не ушла до тех пор, пока не убедилась, что мать простила ее.

Так было всегда: Ина всеми силами доказывала и защищала свою правоту, но если осознавала свою ошибку, то тут же находила в себе мужество в этом признаться.

В последних числах сентября к нам пришли связные из соседнего отряда за взрывчаткой. Ина попросила отпустить ее с ними, чтобы забрать свои теплые вещи. Вначале я не соглашался, но она так упрашивала, что у меня не хватило духу отказать ей. Она обещала через девять — двенадцать дней вернуться обратно и 5 октября ушла от меня из деревни Горбачево Россонского района в северную часть Идрицкого района.

Я проводил ее за деревню. Ина шла, держась за мое стремя, и все время просила меня не беспокоиться за нее.

Мы попрощались. Я долго смотрел ей вслед. Ина поминутно оборачивалась и махала мне рукой. С этим жестом она и скрылась за поворотом дороги в лесу. Так видел я свою Иночку в последний раз.

Возвратиться она уже не смогла. Началось наступление Красной Армии на нашем участке, и вскоре новая линия фронта разъединила нас навсегда. 12 ноября я был ранен и эвакуирован в госпиталь, а Ина осталась в отряде.

О последнем периоде жизни Ины я знаю только по рассказам ее товарищей и друзей.

Тяжелые дни пришлось пережить им зимой 1944 года. Линия фронта отодвигалась на запад. В тылу противника стало «тесно». Отряд действовал в ближайших к линии фронта местах. Но противник или выжег населенные пункты в районе действий отряда, или занял их крупными гарнизонами. Пришлось уйти в лес. Экспедиции против партизан следовали одна за другой. Лесные лагеря стали подвергаться частым налетам крупных вражеских сил, и партизаны были вынуждены часто переходить с места на место. Не было времени устраивать более или менее благоустроенные лагеря. Довольствовались наспех вырытыми землянками, а нередко жили и под открытым небом.

Подруги Ины рассказывают, что она никогда не унывала и старалась всячески поддерживать бодрость товарищей. Часто заводила разговоры о будущем. Говорила:

— Ничего, девушки, вот скоро наши погонят немцев с фронта, мы поможем им с тыла — и заживем на славу. Поедем в Москву, побываем в театрах, кино, музеях.

И Ина принималась рассказывать о Москве, о театрах, о Третьяковской галерее. Строила увлекательные планы, заражала всех уверенностью, бодростью и весельем.

По рассказам ее товарищей, перед моим взором возникают целые картины. Вот Ина в желтом полушубке и шапочке сидит на пне. Прутиком чертит что-то на снегу, разговаривая с мальчиком-разведчиком Вадиком Никоненком. Часами в свободное время вела она с ним оживленные беседы.

— Ну о чем ты с ним разговариваешь, Ина? — спрашивали девушки. — Что интересного находишь ты в разговоре с маленьким мальчиком?

— А он такой интересный, развитой! Так много у него разных вопросов, так он хочет все знать! Вот я ему и рассказываю. С ним очень интересно!

Иногда Ина заезжала в родную деревню Вадика, бывала в его семье. Двухлетняя сестренка Вадика маленькая Верочка с восторгом встречала Ину, ласкалась к ней, что-то лепетала на своем детском языке. А Ина то посадит девочку в седло и покатает на лошади, то подарит ей какую-нибудь безделушку. Девочка очень привязалась к Ине. Она и сейчас хранит красненькую пуговицу, которую когда-то ей подарила Ина.

Немцы все время охотились за отрядом. Ежедневно стычки, перестрелки. Боеприпасы на исходе, самолеты принять негде. Надо бороться, надо нападать, а патронов мало.

Ина с Вадиком уходят в разведку. Перекресток дорог в густом сосновом бору. Слева от перекрестка, в густом ельнике, девушка в полушубке с автоматом и мальчик с винтовкой ведут наблюдение за дорогой. По дороге движется отряд немцев. Разведчики внимательно высматривают врага, считают людей, оружие. Колонна прошла. За ней движется повозка с боеприпасами. Возница замешкался и на перекрестке чуть-чуть задержался, не зная, куда ехать дальше. Из леса выходит девушка с автоматом и очень красноречиво указывает «подходящее» направление. Возница поворачивает коня. А через два часа в отряде ликование: Ина пригнала повозку с боеприпасами.

Шли недели, тяжелые, полные лишений и опасностей. Подходила весна. Первые теплые дни подбодрили партизан: скоро стает снег, лес покроется листвой, будет легче бить врага и укрываться. Ина вместе с подругой Дусей Сковрода вышла на задание к линии фронта. Ночью они пришли в лесную землянку. Поговорив с товарищами и составив план дальнейших действий, они уснули. Перед рассветом часовой разбудил всех: землянку окружили немцы. Выскочив из землянки, Ина поняла, что всем уйти невозможно. Противник уже охватил полукольцом их лагерь. Отстреливаться всем также не имело смысла, ибо силы были слишком неравные. Надо кому-то прикрыть отход, пусть спасается хоть часть. Встав на колено, Ина открыла огонь из своего автомата. Ее меткие очереди задержали врага всего на какую-то минуту, но этой минуты было достаточно, чтобы товарищи могли укрыться в чаще леса. Защелкали выстрелы, засвистели нули. Девушка в сером глухом свитере, в шапке с красной ленточкой, с небольшим пистолетом и автоматным диском на поясе короткими очередями била по серо-зеленым фигурам, мелькавшим между деревьями. Вокруг нее с визгом пролетали пули, чмокая по мартовскому насту, срезая сучки деревьев и кустов.

Все сильнее стягивалось кольцо врагов…

Следующей ночью на это место пришли товарищи. Они подняли бездыханное тело девушки и похоронили его на песчаном холме под шумящими соснами. На сосне партизаны вырезали одно слово: «ИНА».

В 1949 году останки Ииы были перевезены и похоронены в ее родном городе Кашине.

Сосна, возле которой была похоронена Ина.

### Г. АСТАФЬЕВ
Л. ПЕТРОВ
РАДИ ЖИЗНИ НА ЗЕМЛЕ

…Бой в сосняке над речушкой Идрицей был скоротечен и обыкновенен. Их было много, таких боев в минувшую войну. Мартовский тугой и влажный ветер пел в вершинах сосен. Синий снег за ее спиной хранил следы тех, кто вот только что был рядом, и еще дымились в нем не остывшие гильзы из автоматов дорогих ее товарищей, и еще можно было уйти отсюда, с этого смертного места — каждое мгновение уносило частицы этой возможности, — уйти, чтобы перевести дух, унять сердце, сказать себе: «Опять жива осталась» — и жить, жить, дожить до великого часа победы, узнать и ощутить его, снова увидеть свой город, синюю речку, ивы над ней, ласковое солнце, тени от облаков на зеленой траве…

Но нельзя было уйти. Потому что тогда она предала бы товарищей, которые оставили ее здесь. Потому, что предала бы себя, предала бы все, во что верила, на что опиралась, на что надеялась, что так долго ждала: час великой победы, речку, солнце, зеленую траву — свою Родину, мир на земле, жизнь на земле.

Это был самый обыкновенный бой, каких случалось много в минувшую войну: товарищи отходят, а кто-то один прикрывает отход и отдает свою жизнь, чтобы жили другие. И этот обыкновенный бой стал подвигом, как и другие такие бои. И он вошел в историю. Потому что Ина Константинова знала до самого последнего мгновения, что и она — здесь, на этом пятачке, на синем весеннем снегу, — лично отвечает перед человечеством. Те, в шинелях чужого цвета, не должны были пройти. В этом был ее долг. Она понимала: не выполни его, в истории будет другая строчка — «они прошли». И сколько еще смертей принесут они людям, если пройдут!

Пуля нашла ее, и жизнь ее кончилась. Та жизнь, которую можно оборвать кусочком свинца в никелевой оболочке. Но началась и будет вечно продолжаться жизнь другая: в людях нашего с вами дня, в наших детях и детях наших детей. Потому что не пропадает зря на земле ни одно доброе дело. Потому что подвиг, совершенный одним человеком, всякий раз поднимает других на ступеньку выше, учит, как надо жить, чтобы быть готовым к подвигу, заставляет задуматься и понять, в чем эта постоянная готовность. Понять главное: подвиг — это не мгновенное озарение, не случайная вспышка всех сил, заключенных в человеке. Это всегда — закономерность.

Ина Константинова училась в Кашине в 1-й средней школе. Именем Ивы названа пионерская дружина этой школы. И лучшему пионерскому отряду тоже присваивают ее имя.

…Звенит школьный звонок. Самые обыкновенные мальчишки и девчонки садятся за парты. И, начиная урок, учительница задает самый обыкновенный вопрос дежурному:

— Кто сегодня отсутствует?

— Сегодня нет Ины Константиновой. Отважная партизанка погибла в бою с немецко-фашистскими захватчиками за честь, свободу и независимость нашей Родины. Все остальные в классе…

Все остальные в классе. Нет только ее. Но все так, как было когда-то. Тот же шелест страниц в классе. То же солнце за окнами. То же небо. И так же, как в давние годы, торчат над партами стриженые и вихрастые затылки. Она была такой же…

Всегда с болью в сердце, со смятением в душе смотришь давнишние кадры довоенной и военной кинохроники. Идут по улицам веселые довоенные люди, сталевары загораживаются от жара печей, сверкает зубами молодой Стаханов, проносятся по Красной площади тачанки. И никто еще не знает о 22 июня 1941 года, о бомбах, о ледяном голодном Ленинграде… Шагают солдаты в белых комбинезонах по сожженным подмосковным селам, гонят фашиста на запад… И дети, и подростки, и девушки на старых лентах кинохроники. В пилотках, которые тогда назывались «испанками» в честь борющейся против Франко Испании. Со значками «Ворошиловский стрелок» и «ПВХО» на цепочках.

Ина была такой же. Такой, как эти девочки в старой кинохронике, и такой, как те, что склонились нынче над партами в 1-й средней школе города Кашина. Она не знала о 22 июня сорок первого года. О мартовском дне в лесу в сорок четвертом. Но она была готова. Она была всегда готова… И эти, сегодняшние ребята и девчонки, — они тоже готовы. Или изо всех сил хотят быть готовыми к любому испытанию. К подвигу — тоже. Им легче. Они учатся у Ины.

Класс, в котором училась Ина.

На дверях одной из комнат школы в Кашине написано: «Здесь училась Ина». В классе на второй парте у окна тоже надпись: «За этой партой сидела Ина». На стене в коридоре стенд, на нем фотографии: Ина в классе, Ина на концерте художественной самодеятельности, Ина на прогулке в лесу… Обыкновенная девчонка… Обыкновенные любительские снимки. Но в этой обыкновенности — огромная, гипнотизирующая сила. Стоят перед стендом девчонки, смотрят: она была такой же, как мы. И смогла сделать такое…

Как смогла? Они знают это. Они знают замечательный документ истории — дневники Ины. Они приходят в школьный музей боевой славы. Они пишут наивные и не слишком умелые письма солдатам минувшей войны, чтобы еще лучше узнать, как быть всегда готовыми к подвигу. Они занимаются в клубе «Патриот», а в ночь с 22 на 23 февраля и с 8 на 9 мая каждый год проводят операцию «Красные звезды». В эти ночи и еще в канун 7 ноября и 1 Мая на дверях домов и квартир, где живут солдаты минувшей великой войны, появляются красные звезды. И под каждой звездой — поздравление с праздником солдату. А для других, чтобы знали, — коротко о том, чем прославился этот солдат.

Они собирают фотографии, документы, письма. Всего этого хватило бы на много больших залов большого музея. Пока музей в одной комнате. У него есть десятки экскурсоводов из старшеклассников. Они многое, очень многое знают об Ине. Они рассказывают о ней всем, кто приходит в музей. И всякий раз себе — тоже. Они всякий раз открывают для себя что-то новое в этих простых фотографиях, документах…

Желтая от времени бумажка. На ней написано:

> «Удостоверение.

> Дано настоящее тов. Константиновой И. А. в том, что она действительно обучалась в сандружине при Кашинском РК РОКК и окончила курсы на «отлично».

На удостоверении дата: «25 июля 1941 года». Да, все это так и было: она еще училась в школе, делала уроки, дежурила в классе. Но — была готова.

В Кашине не только в 1-й средней есть дружина и пионерские отряды имени Ины. Это не просто дань памяти замечательному человеку. Это стремление обязательно быть похожим на него, воспитать себя таким же. Есть пионерские отряды, где в классных журналах записано имя Ины.

Такая память — живая, действенная, активная память. В ней преемственность поколений, их неразрывная связь. Она учит наших современных ребят и девчонок чувствовать ту ответственность перед историей в большом и малом, какую чувствовала Ина.

Музей в школе, где она училась, посещают очень многие люди. Дети и взрослые. Здешние и приезжие. Они пишут в книге отзывов:

> «Дорогие ребята!

> Мы, пионеры из пионерского лагеря «Звездочка» города Кимры, посетили сегодня ваш музей боевой славы. Мы много узнали о славных подвигах вашей бывшей ученицы Ины Константиновой.

> Выражаем вам большую благодарность за то, что вы собрали такие ценные документы о ее жизни и ее подвигах».

##### * * *

> «Давно мы собирались побывать на родине Ины Константиновой, имя которой присвоено нашему отряду. И вот наше желание сбылось. Спасибо вам, ребята, за отличный музей, за то, что мы теперь лучше узнали, как жила, как училась, как воевала партизанская разведчица Ина Константинова. Память об Ине всегда будет жить в наших сердцах!

> Пионеры отряда имени Ины Константиновой 19-й средней школы города Калинина».

##### * * *

> «Побывав в музее боевой славы, мы узнали много нового, интересного об участии кашинцев в борьбе за свободу и независимость нашей Родины, о подвигах отважной партизанки Ины Константиновой. Мы благодарим экскурсоводов-учащихся за рассказы о героях, администрацию школы — за теплый, радушный прием.

> Пионеры 5-го класса средней школы № 5 города Калязина».

##### * * *

> «Мы восхищены жизнью и подвигом Ины Константиновой. Хорошо вы, ребята, сделали, что создали у себя такой отличный музей.

> Пионеры-шестиклассники кимрской средней школы № 3».

##### * * *

> «Нам очень понравился музей боевой славы, созданный при кашинской средней школе № 1. Мы сейчас боремся за то, чтобы нашему отряду присвоили имя Ины Константиновой. Уж теперь-то, побывав в вашем музее, мы приложим все усилия к тому, чтобы добиться такого почетного права!

> Пионеры 4-го класса «А» средней школы поселка Васильевский Мох Калининского района».

…Ину после ее последнего боя похоронили под большой старой сосной. На сосне вырезали: «Ина». Уже после войны ее останки перевезли и похоронили в Кашине, в родном ее городе, где есть теперь и улица и площадь ее имени. Могила проста. У изголовья — красная мраморная плита. Надпись золотом:

И тут же — чудесные слова из ее письма к матери от 7 ноября 1942 года:

«И юность моя прекрасна…»

На другой стороне плиты тоже слова Ины:

«Жить… Жизнь… Есть ли что-нибудь более великое, более прекрасное!..»

У могилы всегда цветы, венки. У могилы ребячьими руками укреплена простенькая красная звезда, а под звездой написано:

> «Остановись, товарищ!

> Обнажи голову и преклони колени! Перед тобой могила доблестной дочери нашей Родины Ины Константиновой, отдавшей в войне с фашистами самое дорогое — жизнь.»

Дорогая Ина! Твоя жизнь для нас будет всегда примером.

Пионеры и комсомольцы средней школы № 1 г. Кашина».

Памятник на могиле Ины в городе Кашине.

В Кашин приезжают специально, чтобы душой прикоснуться к ее судьбе, увидеть ее город, пройтись по его тихим улицам и сказать себе: «Вот здесь ходила и она». Особенно много стали приезжать в Кашин после того, как люди прочитали книгу «Девушка из Кашина». Приезжали и приезжают не только из Калининской, из соседних областей, но и с Дальнего Востока, из Сибири, с Урала. Ленинградская студентка откладывала из небогатой стипендии по рублям, чтобы приехать сюда — к Ине.

В Кашине есть Большая Советская улица. Дом под четвертым номером — скромный деревянный дом. В нем жила Ина. В нем и сейчас живет ее сестра Регина Александровна.

Комната Ины. Она сохранена такой, какой была при хозяйке. Железная кровать под белым покрывалом. В углу, между кроватью и окном, — небольшой старинный столик красного дерева с тремя ящиками. Возле стола — венский стул. За этим столом она делала уроки. А дневник — замечательный ее дневник, каждая запись в котором помогает сейчас понять путь этой девушки к подвигу и бессмертию, — дневник этот лежал в левом ящике стола.

Над столом висит полка, на ней в два ряда книги. Ее книги. Сборники стихов Маяковского. Учебники. Еще стихи. На стене — портрет Маяковского.

Тут же стоит стол Александра Павловича — отца Ины. На нем несколько больших свертков, перетянутых шпагатом. Это письма. Письма к родителям Ины от множества незнакомых людей, прочитавших книгу «Девушка из Кашина». Письма друзей семьи. Но больше всего в этих свертках писем от ребят. От тех ребят, которые состоят в пионерских дружинах имени Ины или хотят, чтобы их отряды и дружины были его достойны.

Здесь не только письма. Пионеры 23-й восьмилетней школы города Калинина прислали Александру Павловичу при его жизни альбом. На нем надпись: «Дружина имени Ины Константиновой в учебе, труде и отдыхе». К альбому приложено письмо:

> «Уважаемый Александр Павлович!

> Примите наш скромный подарок. Перелистав альбом, Вы поймете, как мы живем, как учимся.

> Мы приложим все силы к тому, чтобы с честью и достоинством носить имя Вашей дочери Ины Константиновой, которое присвоено дружине нашей школы».

Взволнованное письмо прислали учащиеся Эммаусской школы-интерната:

> «Дорогой Александр Павлович!

> Мы, ученики 4-го класса, боремся за то, чтобы нашему отряду было присвоено имя Вашей дочери Ины Константиновой. В нашем классе тридцать пять человек. Мы много узнали об Ине, когда прочли книгу «Девушка из Кашина». Ине мы посвятили одни из пионерских сборов отряда. Мы во всем хотим быть похожими на Вашу дочь — Ину».

Вот письмо из Ленинграда. Его писали второклассники 336-й школы:

> «Здравствуйте, дорогой Александр Павлович!

> Нам рассказали о подвигах Вашей дочери Ины. Каждый ученик нашего класса хочет быть похожим на Ину. Мы завидуем ученикам той школы, где училась Ина, завидуем жителям, которые живут в городе Ины. И нам хотелось бы узнать как можно больше о ее детстве, о ее жизни. Мы очень просим Вас написать нам о ней, и, если возможно, прислать ее фотокарточку.

> Мы еще не пионеры, а только октябрята. Мы все мечтаем: когда нас примут в пионеры, мы постараемся так учиться и трудиться, чтобы быть достойными носить звание отряда имени Ины Константиновой. А пока по нашей просьбе имя и фамилия Ины занесены в наш классный журнал, как нашей почетной ученицы. Каждый наш ученик свою пятерку делит с Иной.

> С октябрятским приветом ученики 2-го класса «В».

Их множество — таких писем. Их читаешь, как самую замечательную книгу об Ине. И еще раз убеждаешься: ничто доброе на земле не пропадает. Герои не умирают. Не только потому, что память о них — вечна. Они живут в нас самих. В наших делах, в наших поступках и мыслях. Ина обрела бессмертие в тысячах и тысячах жизней.

Бывший партизан В. И. Горбач пишет:

> «Один период моей жизни, самый тяжелый и в то же время самый богатый хорошими воспоминаниями, я провел вместе с Александром Павловичем и Иной. Трудная обстановка борьбы в немецком тылу сблизила нас.

> Я очень уважал и любил Александра Павловича и искренне дружил с Иной. Они заменяли мне семью, о которой я ничего не знал два года. Я гордился ими. Все их любили и уважали не только за отвагу, но и за чудесные душевные качества.

> Александр Павлович всегда был для меня воспитателем и примером; Ина — другом, с которым я спокойно шел на выполнение любого самого опасного задания и с которым я мог поговорить о самых сокровенных своих мыслях и мечтах. Ина была самым задушевным собеседником. С нею я мог, как ни с кем, и похохотать, и помечтать, и побеседовать на самые разнообразные темы.

> Иногда приходилось удивляться отваге Ины. Подчас, узнав о ее новом подвиге, в душе я признавался себе, что никогда не решился бы на такой шаг. Да и не я один — все разведчики пасовали перед нею. Дважды бежать из немецкой тюрьмы и не испугаться, а также отважно продолжать вести разведку — это настоящий героизм…»

Вадим Никоненок пришел в отряд пятнадцати лет. Ина по праву старшей «взяла над ним шефство». Мальчишка привязался к ней как к родной сестре. Когда он узнал о смерти Ины, он заплакал. Вот его письмо к родителям Ины:

> «Многоуважаемые Александр Павлович и Вера Васильевна![7]

> Ваша дочь Ина была моим товарищем по разведке. Она частенько бывала у нас в деревне еще до моего вступления в отряд.

> С тех пор, как я вступил в партизанский отряд, Ина стала для меня близким другом. Первый раз я был послан в разведку на дорогу Козихи — Борки, где было замечено движение немцев. Ина сняла ремни вместе с наганом и вручила мне, говоря:

> — Вадик, ты идешь по боевому маршруту. Возьми, может быть, пригодится.

> Вернувшись, я отдал ей оружие с благодарностью. А через два дня у меня была своя трофейная винтовка.

> После этого я всегда ходил в разведку вместе с Иной. Обычно в дороге она рассказывала о своей семье — о матери, отце, о сестренке Рене. Часто говорила о будущей счастливой жизни. Она очень хотела учиться!

> В отряде все до одного бойца очень любили и уважали Ину…

> Приехав как-то к нам в деревню, Ина долго разговаривала и играла с моей двухлетней сестренкой.

> Дорогой Ина мне сказала:

> — Вадик, у тебя сестренка изумительная! Если бы ты знал, как я люблю детей! Когда они совсем маленькие, ножками брыкают, барахтаются, так смешно. А потом, когда начинают разговаривать, еще интереснее. Ты смотри, Вадик, люби свою сестренку, она у тебя такая хорошая!

> Ина была замечательным товарищем в боях и в разведке. В бою Ина шла наравне с мужчинами и готова была всегда оказать помощь ослабшему и защитить его в случае опасности.

> Ни дождь летом, ни снег, вьюга, мороз зимой не устрашали ее девичье сердце. Она видела, как фашисты уничтожали наших людей, били, кололи штыками детей, уничтожали советское добро. За все это Ина клялась мстить до последней капли крови. Клятву свою, как комсомолка, она сдержала до конца.

> Вадим Никоненок».

У каждого народа — свои герои. Но девушка из Кашина стала героем для многих народов: таков интернациональный смысл нашего, советского героизма, таков высокий смысл подвига нашего парода в минувшей войне.

Во Франции «Девушку из Кашина» перевела на французский язык замечательная писательница Эльза Триоле. Она писала родителям Ины:

> «Я сильно привязалась к Ине, переводя эту книгу. Я люблю ее так, как те, которые ее знали и которые дали ей жизнь».

На одной из книг «Девушка из Кашина», изданных во Франции, написано:

> «Милым Вере Васильевне и Александру Павловичу, с нежностью, как родным.

> Эльза Триоле.

> 28 марта 1951 года».

Вот оно, великое значение подвига Ины, подвига нашего народа, увиденное и понятое молодым французом, прочитавшим книгу об Ине:

> «Уважаемая мадам Вера Васильевна!

> Мне трудно передать словами то волнение, которое охватило меня, когда я прочел книгу «Девушка из Кашина». Когда я читал книгу, думал не только о героизме Вашей дочери, но и о героизме всей молодежи вашей прекрасной страны, поднявшейся на борьбу против злейших зверей — нацистов.

> Я знаю, как много погибло советских людей в борьбе за свободу своей страны. А для меня символом героизма советских людей стала Ваша дочь Ина. Ее героическими подвигами восхищены, как и я, многие молодые французы.

> Я взялся за перо, чтобы заверить Вас, Вера Васильевна: что бы ни случилось, мы, молодые французы, никогда не согласимся взять оружие и воевать против вашей страны.

> Извините, пожалуйста, что я Вас беспокою этим письмом. Но мне нужно было сказать Вам это.

> Молодой француз Жорж Ле Песк».

Очень многое значит сегодня это письмо. Оно о том, что наша девушка из Кашина, наша Ина, — всегда, навечно в строю борцов с фашизмом. Оно о том, что и сегодня она — на правом фланге этой борьбы. На нее равняются, становясь в этот строй. Всматриваясь в ее жизнь и подвиг, делают выбор, с кем быть, по какую сторону баррикады выбрать место. И выбирают это место правильно.

И вот еще одно письмо из сотен. Его прислали из Болгарии, из Плевена:

> «Дорогая мама Ины!

> Мы понимаем, как горько и тяжело Вам было узнать о гибели Вашей дочери. Но совесть Ваша должна быть чиста: Ваша дочь отдала свою жизнь, чтобы счастливо жили другие люди. Мы понимаем, что Ина боролась и за нашу свободу, за свободу обновленной димитровской Болгарии. И сейчас, когда мы активно включились в строительство новой, социалистической Болгарии, мы чувствуем, что Ина рядом с нами, она воодушевляет нас на добрые дела во славу Родины, во имя мира на всей земле.

> Женщины 2-го квартала города Плевен».

Да, она всегда чувствовала свою ответственность перед историей, перед всеми добрыми людьми на земле. И она не могла жить иначе, чем жила, не могла не совершить то, что совершила. Это было сделано во имя жизни на земле. Жизнь эта — вечна. Значит, вечно будет с любым из нас обыкновенная девушка из Кашина — Ина Константинова.

### Примечания

### 1

Ине тогда было четырнадцать лет.

(обратно)

### 2

Родители Ины по вербовке решили уехать в Магадан.

(обратно)

### 3

Бусик — любимый котенок Ины.

(обратно)

### 4

Прасковья Васильевна — мать Миши.

(обратно)

### 5

На этом дневник Ины обрывается. В этот день ей исполнилось 18 лет.

(обратно)

### 6

Со 2 января по 3 февраля Ина была в отпуске, дома.

(обратно)

### 7

Родители Ины умерли: Вера Васильевна — в 1958 году, Александр Павлович — в 1972 году.

(обратно)

### Оглавление

- ОЛЬГА ЧЕЧЕТКИНА ЮНОСТЬ ЕЕ ПРЕКРАСНА
- ДНЕВНИК И ПИСЬМА ИНЫ КОНСТАНТИНОВОЙ
- А. КОНСТАНТИНОВ　 РАССКАЗ О ДОЧЕРИ
- Г. АСТАФЬЕВ Л. ПЕТРОВ　 РАДИ ЖИЗНИ НА ЗЕМЛЕ

  Взято из Флибусты, flibusta.net