### Энтони Бивор
Вторая мировая война

> Мне хотелось собрать воедино материалы о том великом множестве конфликтов, из которых состояла Вторая мировая война. Заполнить белые пятна в ее истории и показать, что война была трагедией сотен миллионов обычных людей, вовлеченных в нее против своей воли.

> > Энтони Бивор

### Предисловие

В июне 1944 г. во время вторжения Союзников в Нормандию молодой солдат немецкой армии сдался в плен американским парашютистам. Считавшийся японцем, пленник на самом деле оказался корейцем. Его звали Ян Кен Чжон.

В 1938 г. восемнадцатилетний Ян был насильно призван японцами в Квантунскую армию, дислоцированную в Маньчжурии. Годом позже его взяли в плен красноармейцы во время боев на Халхин-Голе, после чего он попал в один из лагерей ГУЛАГа. Советский военкомат в момент тяжелейшего кризиса на фронте в 1942 г. призвал его вместе с тысячами других заключенных в ряды Красной Армии. В начале 1943 г. он попал в немецкий плен во время боев за Харьков, а в 1944 г., облаченный уже в немецкую военную форму, был отправлен во Францию для прохождения службы в Восточном легионе, который должен был усилить участок обороны Атлантического вала у основания полуострова Котантен напротив сектора «Юта». Отсидев в лагере для военнопленных в Великобритании, Ян Кен Чжон перебрался в Соединенные Штаты. Живя в Америке, он не вспоминал о своем прошлом до самой смерти в 1992 г. в Иллинойсе.

На войне, охватившей весь земной шар и унесшей жизни более шестидесяти миллионов человек, этому незадачливому ветерану японской, советской и немецкой армий относительно повезло. История Яна – одна из ярчайших иллюстраций того, насколько бессильны простые смертные перед лицом всесокрушающих сил истории.

Начало войны в Европе 1 сентября 1939 г. не было случайностью. Некоторые историки говорят о «тридцатилетней войне», длившейся с 1914 по 1945 г., в которой Первая мировая война явилась «первоначальной катастрофой». Другие утверждают, что «долгая война», начавшаяся большевистским переворотом 1917 г., длилась в виде «Европейской гражданской войны» до 1945 г. или даже до падения коммунизма в 1989 г.

Однако история никогда не была точной в своих суждениях. Сэр Майкл Говард утверждает, что война Гитлера на западе против Франции и Англии в 1940 г. во многом была продолжением Первой мировой войны. А Герхард Вайнберг настаивает на том, что в войне, начавшейся вторжением в Польшу в 1939 г., главной целью Гитлера было завоевание «жизненного пространства» на востоке. Это, конечно, с одной стороны верно, но многочисленные революции и гражданские войны, происшедшие в период с 1917 по 1939 г., значительно осложняют картину. К примеру, представители левых сил всегда были убеждены в том, что Гражданская война в Испании ознаменовала начало Второй мировой войны, в то время как сторонники правых утверждают, что война в Испании стала началом Третьей мировой войны между коммунизмом и «западной цивилизацией». В то же время западные историки обычно оставляют без внимания японо-китайскую войну 1937–1945 гг. как часть мировой войны. С другой стороны, некоторые историки из Азии полагают, что Вторая мировая война началась в 1931 г., когда Япония вторглась в Маньчжурию.

Споры на эту тему можно продолжать бесконечно, но абсолютно очевидно то, что Вторая мировая война была сплетением конфликтов. Многие из них были конфликтами между нациями, однако международная гражданская война между левыми и правыми пронизывала их все и даже доминировала во многих из них. Поэтому очень важно понять некоторые обстоятельства, приведшие к этому самому жестокому и разрушительному конфликту, который когда-либо знал мир.

Ужасающие последствия Первой мировой войны полностью обессилили Францию и Англию, основных европейских победителей, и придали им решимости любой ценой не допустить повторения произошедшего. Американцы, которые внесли решающий вклад в разгром Германской империи, хотели дистанцироваться от прогнившего и порочного Старого Света. Центральная Европа, раздробленная новыми границами, начертанными в Версале, столкнулась с унижением и горечью поражения. Гордость офицеров Императорской и королевской армии Австро-Венгерской империи, не в пример Золушке сменивших свои великолепные мундиры на поношенную одежду безработных, была разорвана буквально в клочья. Горе большинства немецких солдат и офицеров усиливалось тем, что до июля 1918 г. их армия не знала поражений, и поэтому внутренний крах страны стал для них абсолютно необъяснимым и зловещим. По их мнению, мятежи и восстания внутри Германии осенью 1918 г., предшествовавшие отречению кайзера от престола, были целиком спровоцированы еврейскими большевиками. Левые агитаторы действительно сыграли серьезную роль в этих событиях и действительно наиболее видными деятелями немецкой революции 1918–1919 гг. были евреи. Но основными причинами беспорядков в стране являлись усталость от войны и голод. Фатальная теория заговора немецких правых – легенда об ударе в спину – была частью присущего им свойства путать причины и следствия.

Гиперинфляция 1922–1923 гг. подорвала уверенность и благополучие немецкой буржуазии. Горечь национального и личного позора вызывала безудержный гнев. Немецкие националисты мечтали о том дне, когда унижение Версальского диктата можно будет повернуть вспять. Во второй половине 20-х годов прошлого столетия качество жизни в Германии улучшилось, в основном благодаря крупным американским займам. Но мировая депрессия, начавшаяся после краха на Уолл-стрит в 1929 г., ударила по Германии даже сильнее, чем гиперинфляция – особенно после того как Британия и другие страны в сентябре 1931 г. отменили золотой стандарт. Страх нового витка гиперинфляции заставил правительство канцлера Брюнинга поддерживать курс рейхсмарки по отношению к золоту, что сделало этот курс завышенным по отношению к другим валютам. Американские займы иссякли, и протекционизм отрезал Германию от ее основных экспортных рынков. Все это привело к массовой безработице, что в свою очередь предоставило великолепные возможности демагогам, обещавшим немедленные радикальные решения всех проблем.

Кризис капитализма ускорил кризис либеральной демократии, оказавшейся во многих европейских странах абсолютно беспомощной из-за пропорциональных избирательных систем. Большинство парламентских систем, возникших в Европе после крушения трех континентальных империй в 1918 г., было сметено общественными волнениями. Национальные меньшинства, проживавшие в относительном мире и покое при старых имперских режимах, теперь оказались под угрозой доктрин чистоты нации.

Свежие воспоминания о русской революции и жестоких разрушениях во время гражданских войн в Венгрии, Финляндии, странах Прибалтики и в самой Германии значительно усилили процесс политической поляризации в обществе. Волна страха и ненависти несла в себе опасность того, что пламенная риторика накличет беду, что вскоре и случилось в Испании. Различные бредовые альтернативы только подрывали демократический центризм, основанный на компромиссе. В новонаступившем веке коллективизма насильственные решения проблем казались правым и левым интеллектуалам, а также бывшим солдатам Первой мировой войны, очень героическими. Перед лицом финансовой катастрофы авторитарное государство на то время неожиданно оказалось наиболее естественным общественным устройством в большей части Европы и единственным средством остановить раздор между различными частями общества.

В сентябре 1930 г. процент голосов, отданных Национал-социалистической партии на выборах, подпрыгнул с 2,5 до 18,3. Именно консервативно настроенные правые в Германии, не питавшие никакого уважения к демократии, разрушили Веймарскую республику и этим открыли Гитлеру путь к власти. Серьезно недооценив жестокость Гитлера, они решили, что смогут использовать его в качестве популистской марионетки для защиты их видения того, какой должна быть Германия. Но Гитлер точно знал, чего он хочет. 30 января 1933 г. он стал канцлером и сразу начал уничтожать всякую потенциальную оппозицию.

Трагедия Германии заключалась в том, что критическая масса немецкого населения, жаждущая порядка и уважения к себе, с удовольствием последовала за самым безрассудным преступником в истории человечества. Гитлеру удалось пробудить в ней самые низменные инстинкты: чувство обиды, нетерпимость, высокомерие и самый опасный из них всех – чувство расового превосходства. Всякая вера в Rechtsstaat – государство, основанное на уважении к закону, – рухнула перед требованиями Гитлера, чтобы юридическая система служила «Новому порядку». Все общественные институты – суды, университеты, генеральный штаб, пресса – раболепствовали перед новым режимом. Оппоненты режима оказались изолированными, их оскорбляли, называя предателями по отношению к новой родине. И делал это не только сам режим, но и все, кто его поддерживал. В отличие от сталинского НКВД гестапо было на удивление неторопливым. Большинство арестов происходило исключительно по доносам простых граждан.

Офицеры, которые так гордились своими традициями аполитичности, также позволили уговорить себя, получив обещание увеличения армии и массового перевооружения, и это несмотря на то, что презирали такого вульгарного соблазнителя, как Гитлер. Оппортунизм шел рука об руку с трусостью перед лицом новой власти. Правивший в девятнадцатом веке канцлер Отто фон Бисмарк однажды заметил, что нравственное мужество является редкой для Германии добродетелью, но даже в те редкие моменты, когда оно присутствует, оно полностью покидает немца, как только тот надевает военную форму. Неудивительно, что нацисты хотели одеть почти всех в военную форму, и не в последнюю очередь детей.

Самое большое достижение Гитлера состояло в умении находить слабости своих оппонентов и пользоваться ими. Левые в Германии, разделенные на коммунистическую партию и социал-демократов, не представляли для него никакой реальной угрозы. Гитлер легко переиграл консервативные силы, которые с наивным высокомерием полагали, что смогут контролировать его. Как только он смог консолидировать власть внутри страны посредством введения радикальных законов и массовых арестов, то сразу переключил свое внимание на аннулирование Версальского договора. В 1935 г. была вновь введена всеобщая воинская повинность, Англия согласилась на увеличение немецкого военно-морского флота, и Германия открыто приступила к созданию люфтваффе (военно-воздушных сил). Ни Британия, ни Франция не выразили никаких серьезных протестов против ускоренной программы перевооружения, начатой Германией.

В марте 1936 г. немецкие войска оккупировали Рейнскую область, что стало первым открытым нарушением Версальского и Локарнского договоров. Эта пощечина французам, которые оккупировали регион десятилетием ранее, вызвала бурный восторг немцев. Фюрером восторгались даже многие из тех, кто не голосовал за него. Их поддержка и пассивная англо-французская реакция придали Гитлеру уверенность в том, что он на правильном пути. В одиночку он смог восстановить немецкую честь, в то время как программа перевооружения смогла остановить рост безработицы в гораздо большей степени, чем восхваляемая им программа общественных работ. Жестокость нацистов и потеря свободы казались большинству немцев невысокой ценой за такие достижения.

Такое примитивное искушение немецкого народа Гитлером шаг за шагом лишало страну человеческих ценностей. Наиболее явно это проявилось в преследовании евреев, постепенно распространявшемся по всей стране. Однако, вопреки широко распространенному мнению, этот процесс начался скорей с низов нацистской партии, чем с ее руководства. Апокалиптические тирады Гитлера, направленные против евреев, вовсе не означали на тот момент, что была принята программа «окончательного решения еврейского вопроса», т. е. физического уничтожения евреев. Ему было достаточно того, что штурмовикам СА (Sturmabteilung) было позволено нападать на евреев и их магазины, грабить их и таким образом удовлетворять свою алчность, зависть и воображаемое чувство обиды. На этой стадии политика нацистов была направлена на то, чтобы лишить евреев гражданских прав и собственности, а затем посредством унижений и притеснений заставить их покинуть Германию. «Евреи должны убраться из Германии, они должны убраться изо всей Европы, – сказал Гитлер своему министру пропаганды Йозефу Геббельсу 30 ноября 1937 г. – На это, конечно, уйдет некоторое время, но это произойдет, это должно произойти».

Программа Гитлера по превращению Германии в доминирующую державу Европы была достаточно ясно сформулирована в книге под названием Mein Kampf («Моя борьба»), являвшейся комбинацией его автобиографии и политического манифеста. Она впервые была опубликована в 1925 г. Во-первых, он бы объединил Германию и Австрию, затем вернул бы немцев, проживающих вне границ рейха, под контроль Германии.

«Люди одной крови должны быть в одном Рейхе», – заявил он. И только после того как эта цель будет достигнута, у немецкого народа появится «моральное право» на то, чтобы «обзавестись иностранными территориями. И тогда плуг станет мечом, а из слез войны, на многие поколения вперед, будут выпекать хлеб насущный».

Его политика агрессии была четко изложена на первой же странице. И хотя каждая немецкая пара была обязана купить эту книгу при заключении брака, мало кто всерьез воспринимал его воинственные предсказания. Немцы предпочитали верить недавним и часто повторяемым заверениям в том, что он не желает войны.

Смелые эскапады Гитлера перед лицом французского и английского бессилия подтверждали их надежды, что ему удастся достичь всего, чего он хочет, без крупных военных конфликтов.

Гитлера не интересовало простое возвращение территорий, утраченных Германией по Версальскому договору. Он презирал такой нерешительный шаг. Он сгорал от нетерпения, убежденный, что не проживет так долго, чтобы достичь своей цели – полного немецкого превосходства. Ему нужна была вся Центральная Европа и вся территория России вплоть до Волги в качестве немецкого жизненного пространства, чтобы Германия могла стать самодостаточной и обрела статус великой державы.

Его мечта о покоренных восточных территориях была в значительной степени подкреплена кратким периодом немецкой оккупации в 1918 г. прибалтийских республик, части Белоруссии, Украины и юга России вплоть до Ростова-на-Дону. Все это произошло после заключения в 1918 г. Брест-Литовского договора, навязанного Германией новорожденному советскому государству. Особенно привлекала внимание Германии Украина, житница Европы, после того как сама Германия чуть не умерла от голода в результате британской блокады во время Первой мировой войны.

Гитлер был решительно настроен не допустить деморализации, от которой так пострадали немцы в 1918 г. и которая привела к революции и полному крушению страны. В этот раз мы заставим голодать других. Но одной из самых главных целей этого плана по захвату жизненного пространства было овладение нефтедобывающими районами на востоке. Около 85 % нефти Германия даже в мирное время ввозила из-за границы, что могло стать ее ахиллесовой пятой в предстоящей войне.

Колонии на востоке казались Гитлеру лучшим способом добиться самодостаточности Германии, однако его амбиции были более значительными, чем амбиции других националистов. В соответствии со своими социал-дарвинистскими представлениями о том, что жизнь народов является борьбой за расовое превосходство, он хотел значительно сократить славянское население посредством искусственного голода, а выживших людей превратить в рабов.

Решение Гитлера вмешаться в Гражданскую войну в Испании летом 1936 г. не было таким уж случайным, как это часто представляют. Он был убежден, что большевистская Испания вместе с левым правительством во Франции представляли бы стратегическую угрозу для Германии на западе, в то время как Советский Союз под руководством Сталина угрожал бы ей с востока. Гитлер еще раз воспользовался нежеланием западных демократий ввязываться в войну. Англия боялась, что конфликт в Испании спровоцирует войну в Европе, в то время как правительство Народного фронта во Франции боялось действовать в одиночку.

Это дало Германии возможность открыто оказать военную помощь испанским националистам под руководством генералиссимуса Франсиско Франко, что и помогло им победить в Гражданской войне. Особо отличились люфтваффе Германа Геринга, испытавшие в Испании свои новые самолеты и тактику воздушного боя. Гражданская война в Испании, кроме того, сблизила Гитлера и Бенито Муссолини, поскольку правительство фашистской Италии также отправило корпус «добровольцев» воевать на стороне испанских националистов.

Гитлер просил совета у Муссолини еще в 1922 и 1923 годах. Он даже хотел повторить его «Марш на Рим», совершив аналогичный марш на Берлин. Лидер итальянских фашистов, или, как его еще называли, «дуче» (вождь), также помогал финансировать тогда еще молодую нацистскую партию. К Гитлеру, которого тогда называли «немецким Муссолини», он относился снисходительно и назвал его книгу Mein Kampf «скучной штукой, которую я так никогда и не смог прочесть». Идеи же, изложенные в книге, он считал не более чем «набором банальных клише». Однако к 1936 г., с ростом военной мощи Германии, отношения между союзниками начали меняться.

Муссолини, несмотря на всю свою склонность к помпезности и амбиции в Средиземноморье, стал нервничать из-за решимости Гитлера изменить статус-кво в Европе. Итальянский народ был не готов к войне ни в военном отношении, ни психологически.

Страстно желая найти еще одного союзника в предстоящей войне с Советским Союзом, Гитлер в ноябре 1936 г. заключил Антикоминтерновский пакт с Японией. Япония, начавшая колониальную экспансию на Дальнем Востоке в последнем десятилетии девятнадцатого века, воспользовалась упадком императорского режима в Китае и установила свое присутствие в Маньчжурии, захватила Формозу (Тайвань), оккупировала Корею. Поражение, нанесенное царской России в войне 1904–1905 гг., сделало ее одной из самых сильных в военном отношении держав в регионе. После краха на Уолл-стрит и начала мировой депрессии в Японии значительно усилились антизападные настроения. Японская военщина отводила Китаю роль, подобную той, которую нацисты отводили Советскому Союзу: территория и население, которые должны быть порабощены, чтобы прокормить Японию.

Японо-китайский конфликт на протяжении длительного времени оставался выпавшим звеном в цепочке сложной истории Второй мировой войны. Этот конфликт, начавшийся задолго до начала военных действий в Европе, часто рассматривали как нечто особенное, не имеющее никакого отношения ко Второй мировой войне, хотя именно здесь дислоцировалась самая большая группировка сухопутных войск Японии на Дальнем Востоке, а в конфликт были в известной мере вовлечены также США и Советский Союз.

В сентябре 1931 г. японская военщина спровоцировала Мукденский инцидент, в ходе которого была взорвана железная дорога для оправдания захвата территории всей Маньчжурии. Японские милитаристы надеялись превратить регион в крупнейшего поставщика продовольствия, так как их собственное сельское хозяйство находилось в страшном упадке. Японцы назвали его Маньчжоу-го и создали в нем марионеточный режим во главе со свергнутым китайским императором Генри Пу И. Гражданское правительство в Токио, глубоко презираемое японскими военными, было вынуждено поддержать армию. Лига Наций в Женеве не откликнулась на призыв Китая ввести санкции против Японии. Японские колонисты, в основном крестьяне, при поддержке правительства хлынули в Маньчжурию, чтобы захватить землю. Японское правительство хотело создать «один миллион хозяйств» колониальных фермеров в течение последующих двадцати лет. Действия Японии привели к ее дипломатической изоляции, но сама страна ликовала по поводу своей победы. Это стало началом зловещего процесса расширения японской экспансии и усиления влияния военных на правительство в Токио.

После того как к власти в Японии пришло новое, более воинственное правительство «ястребов», Квантунская армия в Маньчжурии дошла почти до ворот Пекина. Правительство Гоминьдана в Нанкине, руководимое Чан Кайши, было вынуждено отвести свои войска. Чан Кайши, который называл себя приемником Сунь Ятсена и обещал построить в Китае демократию по западному образцу, в действительности оказался генералиссимусом кучки полевых командиров.

В это же время японские милитаристы начали присматриваться к советскому соседу на севере и устремили свои взгляды на тихоокеанский регион на юге. Их целью были дальневосточные колонии Британии, Франции и Нидерландов, а также нефтяные промыслы Голландской Ост-Индии. Напряженное перемирие в Китае было внезапно нарушено 7 июля 1937 г. японскими войсками, учинившими провокацию на мосту Марко Поло неподалеку от Пекина, бывшего ранее столицей Китая. Командование японской Императорской армии в Токио заверило императора Хирохито в том, что Китай будет разгромлен за несколько месяцев.

На континент послали подкрепление, после чего началась ужасающая по своей жестокости военная кампания, вспыхнувшая отчасти из-за устроенной китайцами резни японских гражданских лиц. Императорской армии дали полную свободу действий. Но японо-китайская война не завершилась быстрой победой, как предсказывали генералы в Токио. Ужасающая жестокость захватчиков вызвала упорнейшее сопротивление. Гитлер не усвоил этот урок при нападении на Советский Союз четырьмя годами позднее.

Некоторые деятели культуры и политики на Западе усматривали в японо-китайской войне эквивалент Гражданской войны в Испании. Роберт Капа, Эрнест Хемингуэй, У. Х. Оден и Кристофер Ишервуд, кинематографист Йорис Ивенс и многие журналисты, посетившие Китай, выразили свою симпатию и поддержку китайцам. Левые, некоторые из которых посетили штаб-квартиру китайских коммунистов в Яньани, поддержали Мао Цзэдуна, невзирая на то, что Сталин поддерживал Чан Кайши и его партию Гоминьдан. Но ни английское, ни американское правительства не были готовы сделать какие-либо практические шаги в помощь Китаю.

Правительство Невилла Чемберлена, как и большинство британцев, было пока еще готово сосуществовать с перевооруженной и возрожденной Германией. Многие консервативно настроенные политики даже видели в нацистах оплот борьбы против большевизма. Чемберлен, бывший лорд-мэр Бирмингема, человек старомодных взглядов, совершил большую ошибку, считая, что другие политики разделяют его взгляды и так же, как и он, испытывают чувство ужаса перед возможностью начала войны. Он был очень хорошим министром финансов, но абсолютно не разбирался в вопросах внешней политики и обороны. Весь его внешний вид – старомодная одежда, усы времен короля Эдуарда VII, тросточка – указывал на то, что он был абсолютно неспособен противостоять наглости и жестокости нацистов.

Другие политики, даже симпатизировавшие левым силам, также с неохотой относились к попыткам противостоять гитлеровскому режиму, считая, что с Германией поступили крайне несправедливо на Парижской мирной конференции, где был подписан Версальский договор. Они также находили справедливым желание Гитлера вернуть в лоно рейха все немецкие общины по соседству, в частности, немцев, проживающих в Судетской области Чехословакии. Англию и Францию больше всего приводила в ужас мысль о возможности еще одной войны в Европе. Позволить нацистской Германии аннексировать Австрию в марте 1938 г. казалось невысокой ценой, которую они были готовы заплатить за сохранение мира в Европе. Безусловно, учитывался и тот факт, что в 1918 г. большинство австрийцев проголосовало за Anschluss («аншлюс») – союз с Германией, а двадцатью годами позже приветствовало захват страны нацистами. Поэтому заявления, сделанные австрийцами по окончании войны, что их страна стала первой жертвой Гитлера, являются абсолютно фальшивыми.

Затем, в октябре, Гитлер решил вторгнуться в Чехословакию. Время было выбрано таким образом, чтобы дать возможность немецким бауэрам собрать урожай, поскольку нацистские министры опасались продовольственного кризиса в стране. Но, к разочарованию Гитлера, Чемберлен и его французский коллега Эдуар Даладье во время переговоров, проходивших в сентябре в Мюнхене, сами предложили ему Судетскую область в надежде сохранить мир. Это лишило Гитлера задуманной им войны, но в конечном итоге позволило завладеть всей Чехословакией без единого выстрела. Чемберлен также совершил фундаментальную ошибку, отказавшись провести консультации со Сталиным.

Это определенным образом повлияло на решение советского диктатора в августе следующего года заключить с нацистской Германией пакт о ненападении. Чемберлен самоуверенно полагал, что только он сможет убедить Гитлера в том, что хорошие взаимоотношения с западными союзниками были бы в его собственных интересах. Эту же ошибку позднее повторил Франклин Делано Рузвельт в отношении Сталина.

Некоторые историки полагают, что если бы Англия и Франция были готовы воевать осенью 1938 г., то события развивались бы совсем иначе. С немецкой точки зрения это было бы вполне вероятно. Но факт остается фактом: ни британский, ни французский народы не были психологически готовы к войне, в основном потому, что были дезинформированы политиками, дипломатами и прессой. Любой, кто пытался предупредить о планах Гитлера – например, Уинстон Черчилль – считался поджигателем войны.

Только в ноябре 1938 г. у всех открылись глаза на подлинную сущность гитлеровского режима. После того как в Париже молодой польский еврей застрелил сотрудника немецкого посольства, нацистские штурмовики устроили погром, вошедший в историю под названием Kristallnacht («Хрустальная ночь»), названный так из-за разбитых в ту ночь витрин еврейских магазинов. По мере того как осенью грозные тучи войны стали сгущаться над Чехословакией, внутри нацистской партии росла «энергетика насилия». Вот она и выплеснулась на улицы Германии.

Штурмовики поджигали синагоги, избивали и убивали евреев, били витрины еврейских магазинов. Даже Геринг был вынужден пожаловаться, что Германии придется тратить теперь валюту на замену витрин по всей стране, так как витринные стекла поставлялись из Бельгии. Многие обыватели были глубоко шокированы происходящим, но нацистская политика изоляции евреев постепенно приучила большинство немцев относиться безразлично к судьбе своих еврейских сограждан. К тому же многие впоследствии поддались искушению легкой наживы от награбленного имущества, экспроприированных квартир и «ариизации» еврейских предприятий. Нацисты были невероятно находчивы в изобретении различных способов втягивания сограждан в свои преступления.

Захват Гитлером оставшейся территории Чехословакии в марте 1939 г., это вопиющее нарушение Мюнхенского договора, реально продемонстрировал, что все его заявления о попытке Германии всего лишь вернуть этнических немцев в лоно рейха были не более чем предлогом для расширения своей территории. Возмущение в Британии заставило Чемберлена предложить Польше гарантии безопасности в качестве предупреждения Гитлеру против дальнейшей экспансии.

Гитлер позже жаловался, что ему помешали начать войну в 1938 г., потому что «Англия и Франция приняли все мои требования в Мюнхене». Весной 1939 г. он так объяснял свой воинственный зуд в беседе с министром иностранных дел Румынии: «Мне сейчас пятьдесят лет. Я, пожалуй, начал бы войну сейчас, а не тогда, когда мне будет уже пятьдесят пять или шестьдесят».

Таким образом, Гитлер раскрыл свои планы и намерения достичь господства в Европе еще при жизни, которая, как он полагал, будет короткой. С его маниакальным тщеславием он не мог больше никому доверить претворение своей миссии в жизнь. Он считал себя буквально незаменимым и говорил своим генералам, что судьба рейха зависит только от него. Нацистская партия и вся хаотичная форма правления, созданная фюрером, никогда не предполагали наличия стабильности и преемственности. Риторика Гитлера о «Тысячелетнем Рейхе» обнажала серьезные психологические противоречия. Эта риторика исходила от человека, который был закоренелым холостяком и который, отыскав себе, в конце концов, совершенно ненормальную невесту (что должно было привести к генетическому тупику), испытывал еще и нездоровую тягу к самоубийству.

30 января 1939 г., в шестую годовщину своего прихода к власти, Гитлер произнес важную речь перед депутатами Рейхстага. В эту речь он включил свое роковое «пророчество» – то, к которому он и его последователи в деле «окончательного решения еврейского вопроса» будут все время маниакально возвращаться. Он заявил, что евреи смеялись над его предсказаниями, что он возглавит Германию и «сможет решить еврейскую проблему». Затем он с пафосом сказал: «И сегодня я опять буду пророком: если международные еврейские финансисты в Европе и за ее пределами сумеют еще раз втянуть народы в мировую войну, то результатом войны будет не большевизация мира и, следовательно, триумф еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе».

Невероятная путаница в причинно-следственной связи лежит в основе маниакальной паутины, сотканной Гитлером из лжи и самообмана.

Хотя Гитлер подготовился к войне и хотел войны с Чехословакией, он никак не мог понять, почему Англия теперь так резко изменила свое отношение к Германии с «умиротворения» на сопротивление. Он все еще намеревался позже напасть на Францию и Британию, но это должно было произойти, когда он примет такое решение. План нацистов, принимающих во внимание горькие уроки Первой мировой войны, состоял в том, чтобы избежать войны на два фронта.

Удивление Гитлера реакцией англичан обнажило полное непонимание этим недоучкой уроков мировой истории. Новая политика правительства Чемберлена легко объяснялась тем фактом, что Англия с восемнадцатого века участвовала почти в каждом европейском кризисе. Это изменение не имело ничего общего с идеологией или идеализмом. Англия не собиралась выступать против фашизма или антисемитизма, хотя моральный аспект позднее и использовался в национальной пропаганде. Британия действовала сообразно своей традиционной стратегии. Оккупация Германией Чехословакии четко показала решимость Гитлера доминировать в Европе. А это было угрозой статус-кво, чего уже не могла стерпеть даже ослабленная и не желающая войны Британия.

Гитлер также недооценил степень возмущения Чемберлена тем, что его так подло обманули в Мюнхене. Дафф Купер, который ушел в отставку с поста Первого лорда адмиралтейства из-за предательства Британией чехов, писал, что Чемберлен «никогда не встречал в Бирмингеме кого-либо, кто хоть отдаленно напоминал бы Адольфа Гитлера… Никто в Бирмингеме никогда не нарушал обещания, данного мэру».

Намерения Гитлера теперь стали совершенно очевидны. А пакт со Сталиным в августе 1939 г., вызвавший в Англии шок, подтвердил, что следующей жертвой станет Польша. «Государственные границы, – писал Гитлер в Mein Kampf,– установлены людьми и меняются людьми». Хотя ничто в истории не является предначертанным, нельзя не заметить, глядя в прошлое, что порожденный Версальским договором замкнутый круг взаимной ненависти победителей и побежденных сделал начало еще одной мировой войны неизбежным.

Следствием Первой мировой войны, несомненно, стали нестабильные границы и напряженность в большей части Европы. Но именно Адольф Гитлер был главным архитектором нового ужасающего мирового конфликта, унесшего жизни миллионов людей и поглотившего в конце концов и его самого. Однако интригующим парадоксом является факт, что первое столкновение Второй мировой войны, в котором Ян Кен Чжон впервые был взят в плен, произошло на Дальнем Востоке.

### Глава 1
Начало войны
Июнь–август 1939 г.

1 июня 1939 г. командир-кавалерист Георгий Жуков, невысокого роста, но крепко сбитый, получил приказ срочно явиться в Москву. Начатая Сталиным в 1937 г. чистка Красной Армии все еще продолжалась, поэтому Жуков, которого однажды уже обвиняли в неправильном воспитании кадров, предположил, что в этот раз его объявят «врагом народа», а потом он попадет в «мясорубку» Лаврентия Берии, как называли систему ведения допросов в НКВД.

В безумии «Большого террора» высшие и старшие офицеры были в числе первых, кого расстреливали как троцкистско-фашистских шпионов. Около 30 тысяч из них были арестованы. Многих самых высокопоставленных военачальников расстреляли, а большинство арестованных под пытками вынудили подписать нелепые признания. Жуков, который был близок к целому ряду людей, ставших жертвами террора, уже два года, с самого начала репрессий, держал наготове вещмешок со всем необходимым в тюрьме. Ожидая этого момента так долго, он написал жене прощальное письмо. «У меня есть просьба к тебе, – начиналось это письмо, – не раскисай, держись твердо и постарайся с достоинством перенести наше печальное расставание».

Но когда Жуков приехал в Москву, его не арестовали и не отвезли на Лубянку. Ему было приказано явиться в Кремль на встречу со старым приятелем Сталина по Первой Конной еще со времен Гражданской войны маршалом Климентом Ефремовичем Ворошиловым, который на тот момент занимал пост Народного комиссара обороны. Во время репрессий этот «посредственный, безликий, недалекий» солдат укрепил свое положение, рьяно уничтожая талантливых военачальников. Никита Хрущев, с присущей ему «прямотой», позднее назвал его «самым большим мешком дерьма во всей армии».

Ворошилов приказал Жукову вылететь в Монголию, которая была союзником СССР. Там он должен был принять командование 57-м особым корпусом, в состав которого входили как советские, так и монгольские части, и нанести решающее поражение японской армии. Сталин был очень недоволен тем, что прежний командир корпуса почти ничего не добился. В условиях нависшей угрозы войны, исходившей от гитлеровской Германии, он хотел покончить с провокациями японцев, проводимыми с территории марионеточного государства Маньчжоу-го. Вражда между Россией и Японией имела давние корни еще со времен царизма, и унизительное поражение России в войне 1905 г. определенно не было забыто советским режимом. При Сталине советские силы на Дальнем Востоке были значительно усилены.

Для японских военных угроза большевизма стала навязчивой идеей. С момента подписания в ноябре 1936 г. Антикоминтерновского пакта между Германией и Японией напряженность на монгольской границе между частями Красной Армии и подразделениями японской Квантунской армии резко возросла. Обстановка сильно обострилась в результате целого ряда пограничных столкновений, происшедших в 1937 г., и крупного конфликта в 1938 г., известного как «чжангуфэнский инцидент», или бои у озера Хасан, расположенного в 110 км к юго-востоку от Владивостока.

Японцы также были недовольны тем, что Советский Союз поддерживал их врага, Китай, не только экономически, но также поставками танков Т-26, отправкой в Китай большого штата военных советников и целых эскадрилий летчиков-«добровольцев». В августе 1938 г. командование Квантунской армии стало все более открыто выражать недовольство нежеланием императора Хирохито позволить военным провести крупномасштабную операцию против Советов. Самоуверенность японских военных основывалась на ошибочном предположении, что Советский Союз не сможет нанести ответный удар. Генералы требовали карт-бланш на то, чтобы действовать так, как они считают нужным, во всех будущих пограничных инцидентах. При этом они руководствовались своими собственными интересами. Пограничный конфликт с Советским Союзом заставил бы Токио увеличить Квантунскую армию. В противном случае ряд ее частей и подразделений мог быть переброшен на юг для борьбы с войсками китайских националистов под командованием Чан Кайши.

Определенную поддержку эти агрессивные планы командования Квантунской армии получили также среди офицеров Генерального штаба Императорской армии в Токио. Но командование военно-морского флота и гражданские политики были глубоко озабочены сложившейся ситуацией. Давление со стороны нацистской Германии, целью которого было заставить Японию рассматривать в качестве главного противника Советский Союз, весьма тревожило японцев. Они не хотели ввязываться в войну на севере, на границах Монголии и Сибири. Этот раскол привел к падению правительства принца Фумимаро Коноэ, но дебаты в высшем руководстве страны и армии все не прекращались, а приближение начала войны в Европе становилось все более очевидным. Армия и крайне правые группы раздували и часто преувеличивали количество столкновений на северной границе. А Квантунская армия, не поставив в известность Токио, издала приказ, позволявший командирам на местах действовать по собственному усмотрению в целях возмездия «нарушителям границы». Этот приказ был издан под прикрытием прерогативы так называемой «полевой инициативы», которая позволяла армии в целях безопасности перемещать войска на театре военных действий без консультаций с Императорским генеральным штабом.

Инцидент у горы Номон-Хан, который в Советском Союзе впоследствии стали называть боями на Халхин-Голе – по названию протекающей в этом районе реки – начался 12 мая 1939 г. Полк монгольской кавалерии переправился через реку Халхин-Гол, чтобы дать возможность своим невысоким мохнатым лошадкам спокойно попастись в широкой степи. Затем он продвинулся на расстояние около двадцати километров от реки, считавшейся японцами пограничной, до большой деревни под названием Номон-Хан, которая, по мнению Монгольской Народной Республики, находилась на линии границы. Маньчжурские подразделения Квантунской армии отбросили монгольских кавалеристов обратно к Халхин-Голу, после чего монголы контратаковали. Стычки и перестрелки продолжались около двух недель. Подтянулись подразделения Красной Армии. 28 мая 1939 г. советские и монгольские части уничтожили японское подразделение приблизительно в 200 человек и несколько устарелых бронеавтомобилей. В середине июня бомбардировщики ВВС Красной Армии совершили ряд налетов на японские цели и одновременно с этим советские войска, совершив стремительный бросок, захватили Номон-Хан.

Вслед за этим началась быстрая эскалация конфликта. По настоянию Жукова, прибывшего в зону конфликта 5 июня, части Красной Армии в районе боевых действий были усилены войсками Забайкальского военного округа. Главной проблемой, с которой столкнулись части Красной Армии, было то, что они действовали на расстоянии более 650 км от ближайшей железнодорожной станции. Это создало огромную транспортную проблему, так как грузовикам, перевозившим грузы по грунтовым дорогам, необходимо было целых пять дней на поездку в обе стороны. Однако это существенное препятствие привело и к тому, что японцы недооценили истинную боеспособность подразделений, стянутых Жуковым в этот район.

Японцы выдвинули к Номон-Хану 23-ю дивизию под командованием генерал-лейтенанта Мититаро Комацубара и некоторые подразделения 7-й дивизии. Квантунская армия также потребовала значительно увеличить присутствие японской авиации в воздухе для поддержки своих войск. Это вызвало озабоченность в Токио. Генеральный штаб издал приказ, запрещающий ответные удары, и объявил, что высылает своего офицера, чтобы тот докладывал в Генштаб о происходящем. Эти новости подстегнули командование Квантунской армии начать и попытаться завершить операцию до того, как Генеральный штаб сможет ограничить свободу их действий. Утром 27 июня японская авиация стала бомбить советские базы на территории МНР. В Генеральном штабе в Токио, узнав об этом, были вне себя от ярости, и тут же отправили целую серию приказов, запрещающих какую-либо дальнейшую активность в воздухе.

В ночь на 1 июля японцы с боями переправились через реку Халхин-Гол и захватили стратегическую высоту, создав угрозу для фланга советских войск. Однако в результате тяжелейших трехдневных боев Жуков, контратаковав при поддержке танков, в конце концов, отбросил японцев обратно за реку. Затем он захватил часть восточного берега реки и начал свой большой обманный маневр, называвшийся в Красной Армии «маскировкой». В то время как Жуков тайно готовил крупное наступление, его войска создавали видимость подготовки постоянной линии обороны. В эфир в большом количестве отправляли плохо закодированные радиосообщения, в которых содержались требования стройматериалов для строительства блиндажей, громкоговорители транслировали шум работы строительной техники, распространялось много листовок под названием «Что необходимо знать красноармейцу в обороне» с таким намерением, чтобы часть из них попала в руки врага. Тем временем под покровом темноты Жуков подтягивал танковые подразделения и искусно маскировал их. Водители грузовиков устали до изнеможения, выполняя труднейшую задачу по доставке необходимых для наступления боеприпасов по ужасной дороге от железнодорожной станции.

23 июля японцы атаковали в лоб советскую линию обороны, но не смогли ее прорвать. Их собственные проблемы со снабжением требовали определенного времени для подготовки третьего наступления. Но им не было известно, что силы Жукова к этому моменту возросли уже до 58 тыс. человек при 500 танках и 250 самолетах.

В 5 часов 45 минут утра в воскресенье 20 августа Жуков начал свое неожиданное для японцев наступление, проведя сначала трехчасовую артподготовку, а затем бросив в бой танки, авиацию, пехоту и кавалерию. Стояла ужасная жара. При температуре воздуха свыше 40 градусов пулеметы и орудия, по словам очевидцев, просто заклинивало, а пыль и дым от разрывов снарядов заволокли поле боя.

В то время как советские войска в составе трех стрелковых дивизий и воздушно-десантной бригады упорно сдерживали натиск врага в центре, сковывая основные силы японцев, Жуков послал три танковые бригады и дивизию монгольской кавалерии в обход, нанеся им удар с тыла. Его танки смогли преодолеть вброд приток реки Халхин-Гол и на высокой скорости устремились в тыл противника. Входившие в состав этих бригад танки Т-26 применялись испанскими республиканцами во время Гражданской войны. Они были легкими и быстроходными предшественниками созданного позднее Т-34, лучшего среднего танка Второй мировой войны. Устаревшие японские танки никак не могли противостоять советским Т-26, БТ-5 и БТ-7. У них даже не было бронебойных снарядов.

Японская пехота, несмотря на отсутствие эффективных средств борьбы с танками, сражалась отчаянно. Лейтенант Садакаи атаковал танк, размахивая своим самурайским мечом, пока его не срезала пулеметная очередь. Японские солдаты, заблокированные в своих дзотах, продолжали сражаться и наносили серьезный урон атакующим, вынужденным в некоторых случаях вызывать на помощь танки, вооруженные огнеметами, для их «выкуривания». Жукова не смущали потери в живой силе. Когда командующий Забайкальским фронтом, прибывший наблюдать за ходом битвы, предложил Жукову остановить наступление на некоторое время, тот ответил вежливым, но твердым отказом. Если бы он остановил наступление, а затем бы начал его вновь, утверждал Жуков, то потери советских войск были бы в десять раз больше «из-за нашей нерешительности».

Несмотря на твердую решимость японцев ни при каких обстоятельствах не сдаваться, старомодная тактика и устаревшее вооружение привели Квантунскую армию к унизительному поражению. Войска генерала Комацубара были окружены и почти полностью уничтожены в затянувшейся бойне, в которой погибла 61 тысяча японских солдат. Красная Армия потеряла 7 974 человека убитыми и 15 251 человека ранеными. К утру 31 августа все было кончено. Во время боев на Халхин-Голе в Москве был подписан советско-германский пакт о ненападении. А к тому времени, когда бои завершились, немецкие войска уже сконцентрировались вдоль границ с Польшей, готовые начать войну в Европе. Отдельные стычки продолжались в Маньчжурии до середины сентября 1939 г., но в свете сложившейся международной обстановки Сталин решил, что лучше быть осторожным и согласился на просьбы японцев о прекращении огня.

Жуков, прибывший несколькими месяцами ранее в Москву и опасавшийся тогда ареста, теперь возвратился, чтобы получить из рук Сталина «Золотую Звезду» Героя Советского Союза. Его первая победа, блестящее достижение в страшный для Красной Армии период, имела далеко идущие последствия. Япония была потрясена до самого основания этим неожиданным поражением, в то время как ее китайские враги, как националисты, так и коммунисты, воспрянули духом. В Токио фракция «удара на север», которая стремилась к войне с Советским Союзом, потерпела серьезное поражение. А фракция «удара на юг», во главе которой находилось командование военно-морских сил Японии, с этого момента оказалась на подъеме. В апреле 1941 г. Япония, приведя в полное смятение Берлин, подписала с Советским Союзом пакт о нейтралитете – всего за несколько недель до начала операции «Барбаросса», немецкого вторжения в СССР. Бои на Халхин-Голе, таким образом, оказали большое влияние на последующее решение Японии выступить против колоний Франции, Нидерландов и Британии в Юго-Восточной Азии и даже бросить вызов ВМС США в Тихом океане. Последующий отказ Токио от нападения на Советский Союз зимой 1941 г. с геополитической точки зрения сыграет чрезвычайно важную роль в самый решающий момент войны как на Дальнем Востоке, так и в смертельной схватке Гитлера с Советским Союзом.

Стратегия Гитлера в предвоенный период не была последовательной. Временами он надеялся создать альянс с англичанами, прежде чем осуществить свою конечную цель и напасть на Советский Союз. Затем принимал решение лишить Британию всякого веса на европейском континенте, осуществив превентивный удар по Франции. Чтобы защитить свой восточный фланг на случай, если он все же вначале нанесет удар на западе, Гитлер приказал своему министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу сделать попытку к примирению с Польшей, предложив ей заключить союз. Поляки, хорошо осознавая насколько опасно провоцировать Сталина, а также правильно предполагая, что Гитлер хочет превратить их страну в своего сателлита, повели себя крайне осторожно. Однако польское правительство из чистого оппортунизма совершило очень серьезную ошибку. Когда Германия в 1938 г. заняла Судетскую область, польская армия оккупировала Тешинскую область Чехословакии, население которой, как Польша утверждала еще в 1920 г., состояло в основном из поляков. Кроме того, Польша раздвинула свои границы и в Карпатах. Все это усилило враждебность к ней со стороны СССР и повергло в ужас английское и французское правительства. Самоуверенность Польши оказалась на руку Гитлеру. Польская идея создания центрально-европейского блока, направленного против немецкой экспансии, – «Третья Европа», как они его называли, – оказалась чистой иллюзией.

8 марта 1939 г., незадолго до того как немецкие войска оккупировали Прагу и оставшуюся часть Чехословакии, Гитлер поставил своих генералов в известность о том, что планирует раздавить Польшу. Он заявлял, что Германия в этом случае сможет воспользоваться польскими ресурсами и станет господствующей державой в Центральной Европе. Он решил обеспечить лояльность Польши посредством ее захвата, а не посредством дипломатии, и сделать это до нападения на страны Запада. Он также сказал своим генералам, что намеревается уничтожить «еврейскую демократию» – США.

23 марта 1939 г. Гитлер захватил у Литвы Мемельский край и присоединил его к Восточной Пруссии. Он решил ускорить начало войны, поскольку стал опасаться, что Англия и Франция сравняются с Германией в перевооружении своих армий. Однако он все еще не воспринимал всерьез гарантии, данные Польше Чемберленом во время заседания Палаты общин 31 марта. 3 апреля он отдал своим генералам приказ разработать план операции «Вайс» по вторжению в Польшу. Готовность войск к ее проведению – конец августа.

Чемберлен, не желая иметь дело со Сталиным из-за своего патологического антикоммунизма, а также переоценив военные возможности поляков, не очень спешил создавать против Гитлера оборонительный блок, который бы смог объединить страны Центральной Европы и Балкан. Британские гарантии Польше полностью исключали какое-либо участие Советского Союза. Правительство Чемберлена начало реагировать на эту грубейшую оплошность только тогда, когда до них дошли новости о немецко-советских торговых переговорах. Сталина, который терпеть не мог поляков, глубоко встревожил тот факт, что правительства Англии и Франции были не в состоянии противостоять Гитлеру. Упущенная ими годом ранее возможность включить его в переговорный процесс о судьбе Чехословакии только усилила его возмущение. Он также подозревал, что Англия и Франция хотят втравить его в конфликт с Германией, чтобы самим избежать войны с ней. Он, естественно, предпочитал, чтобы капиталистические государства сами погрязли в войне на взаимное истощение.

18 апреля Сталин решил проверить намерения английского и французского правительств, предложив им заключить союз и подписать пакт с обещанием помощи любому центрально-европейскому государству в случае угрозы со стороны какого-либо агрессора. Англичане не знали, как реагировать на это предложение. Первой реакцией и лорда Галифакса, министра иностранных дел, и сэра Александра Кадогана, постоянного заместителя министра иностранных дел, было подозрение, что советский демарш содержит в себе некий злой умысел. Чемберлен опасался, что соглашение с СССР только вызовет острую ответную реакцию Гитлера. На самом же деле это побудило фюрера начать поиск своего собственного соглашения с советским диктатором. Поляки и румыны относились к Советскому Союзу с подозрением. Они обоснованно опасались, что Советский Союз потребует предоставить свободный проход для войск Красной Армии через их территорию. С другой стороны, французы, еще со времен Первой мировой войны видя в России естественного союзника против Германии, были гораздо сильнее заинтересованы в альянсе с Советским Союзом. Они понимали, что не могут решать этот вопрос без Англии, и поэтому начали давить на Лондон, чтобы заставить англичан согласиться на начало совместных военных переговоров с советским режимом. Сталина абсолютно не впечатлила нерешительная английская позиция, да к тому же у него были свои тайные планы относительно того чтобы отодвинуть советские границы на запад. Он уже «положил глаз» на румынскую Бессарабию, Финляндию, страны Прибалтики, Восточную Польшу, а особенно на те части Украины и Белоруссии, которые Россия была вынуждена уступить Польше после поражения в войне 1920 г. Англия, осознав необходимость заключения пакта с Советским Союзом, начала переговоры, но это случилось только в конце мая. Однако Сталин не без оснований начал подозревать, что английское правительство просто пытается оттянуть время.

Окончательно разочаровал его состав англо-французской военной делегации, которая 5 августа на тихоходном пароходе отплыла в Ленинград. Генерал Думенк и адмирал сэр Реджинальд Дракс не имели никаких полномочий. Они могли только посылать отчеты в Париж и Лондон. Но в любом случае их миссия была обречена на провал по целому ряду других причин. Думенк и Дракс столкнулись с неразрешимой проблемой, состоящей в том, что Сталин настаивал на праве прохода войск Красной Армии через территорию Польши и Румынии. Ни одна из этих стран не дала бы согласия на это. Обе страны патологически боялись коммунистов вообще, а Сталина в первую очередь. Бесценное время уходило, пока тщетные переговоры вяло не перетекли во вторую половину августа. Однако даже французы, отчаянно жаждавшие заключить сделку с Советами, были не в состоянии убедить правительство в Варшаве предоставить Советскому Союзу право прохода его войск через польскую территорию. Главнокомандующий польской армии маршал Эдвард Рыдз-Смиглы сказал, что «с немцами мы рискуем потерять свободу, но с русскими мы потеряем душу».

Гитлер, спровоцированный попытками Англии и Франции вовлечь Румынию в оборонительный пакт, направленный против дальнейшей немецкой агрессии, решил, что пришло время сделать идеологически немыслимый шаг и заключить пакт с Советским Союзом. 2 августа Риббентроп на встрече с советским поверенным в делах в Берлине в первый раз поднял тему новых взаимоотношений между двумя странами. «Между Балтийским и Черным морями нет такой проблемы, – сказал ему Риббентроп, – какую наши две страны не смогли бы решить совместными усилиями».

Риббентроп не скрывал агрессивных намерений Германии по отношению к Польше и намекнул на возможность разделить плоды победы. Двумя днями позже немецкий посол в Москве заявил, что Германия готова рассматривать страны Прибалтики как часть советской зоны влияния. 14 августа Риббентроп предложил нанести визит в Москву, для того чтобы провести там переговоры с советским руководством. Вячеслав Михайлович Молотов, новый нарком иностранных дел Советского Союза, выразил озабоченность немецкой поддержкой Японии, чья армия все еще вела боевые действия против частей Красной Армии по обе стороны реки Халхин-Гол, но тем не менее выразил согласие Советского Союза продолжить переговоры, особенно относительно прибалтийских стран.

Для Сталина выгоды от соглашения с Германией становились все более очевидными. В действительности он начал обдумывать сделку с Гитлером еще с момента Мюнхенского сговора. Приготовления к заключению пакта начались еще весной 1939 г. 3 мая войска НКВД окружили наркомат иностранных дел. Сталин приказал, «очистить НКИД от евреев», «разогнать эту «синагогу»». Ветерана советской дипломатии Максима Максимовича Литвинова заменили на посту наркома иностранных дел Молотовым, а целый ряд сотрудников еврейской национальности арестовали.

Договоренность с Гитлером позволила бы Сталину захватить прибалтийские государства и Бессарабию, не говоря уже о Восточной Польше, в случае немецкого вторжения в эту страну с запада. Зная, что свой следующий ход Гитлер сделает против Англии и Франции, он надеялся увидеть ослабление мощи Германии в результате, как он ожидал, кровопролитной войны с капиталистическим Западом. Такой поворот событий дал бы ему время для усиления Красной Армии, ослабленной и деморализованной его же чистками.

Для Гитлера соглашение со Сталиным дало бы возможность начать войну сначала против Польши, а затем против Англии и Франции, даже не имея никаких союзников. Так называемый Стальной пакт с Италией, подписанный 22 мая, мало что значил, поскольку Муссолини считал, что его страна будет готова к войне не раньше 1943 г. Однако Гитлер все же решил рискнуть, полагаясь на свое предчувствие, что Англия и Франция, несмотря на данные ими гарантии, побоятся вступить в войну после немецкого вторжения в Польшу.

Пропагандистская война нацистской Германии против Польши усилилась. Поляков стали обвинять в подготовке вторжения в Германию. Гитлер предпринял все усилия для того чтобы избежать любых переговоров, поскольку не хотел, чтобы его в очередной раз лишили желанной войны, уступив в самый последний момент.

Чтобы получить поддержку немецкого народа, Гитлер стал эксплуатировать глубокое чувство обиды и негодования немцев по отношению к Польше, которая в соответствии с ненавистным Версальским договором получила Западную Пруссию и часть Силезии. Вольный город Данциг и Польский коридор, созданный для доступа Польши к Балтийскому морю, но отделивший Восточную Пруссию от остального рейха, стали для немцев самыми яркими примерами вопиющей несправедливости Версальского договора.

Однако 23 мая фюрер объявил, что надвигающаяся война будет не за Вольный город Данциг, а за «жизненное пространство» на Востоке. Сообщения о притеснениях поляками восьмисот тысяч проживающих в Польше немцев («фольксдойче») были умышленно преувеличены. Неудивительно, что угрозы Гитлера по отношению к Польше спровоцировали ряд дискриминационных мер в отношении этнических немцев, проживающих на территории Польши, и около 70 тыс. из них были вынуждены в конце августа бежать в рейх. Заявления польских властей перед самым началом конфликта о том, что немцы были замешаны в подрывной деятельности, вряд ли соответствовали действительности. Но в любом случае заявления в нацистской прессе о преследованиях немцев в Польше носили самый зловещий характер.

17 августа во время маневров немецкой армии, проходивших на реке Эльбе, два английских капитана, приглашенных на маневры в качестве наблюдателей, столкнулись с тем, что молодые немецкие офицеры были «крайне самонадеянны и абсолютно уверены в том, что немецкая армия способна справиться с любым противником». Однако их генералы и высокопоставленные чиновники министерства иностранных дел очень нервничали, полагая, что вторжение в Польшу приведет к войне в Европе. Гитлер был убежден, что Англия воевать не станет. В любом случае, рассуждал он, его скорый пакт с Советским Союзом успокоит генералов, которые боялись войны на два фронта. Но 19 августа на случай, если Англия и Франция все же объявят войну, гросс-адмирал Эрих Редер отдал приказ быстроходным тяжелым крейсерам Deutschland и Graf Spee, именуемым также «карманными линкорами», и шестнадцати подводным лодкам выйти в открытое море и взять курс на Атлантику.

Утром 21 августа, в 11 часов 30 минут, министерство иностранных дел Германии на Вильгельмштрассе объявило о том, что идут переговоры о заключении советско-германского пакта о ненападении. Когда новости о согласии Сталина на проведение переговоров дошли до Гитлера в его альпийской резиденции Берхтесгаден, рассказывают, он стиснул кулаки и начал стучать по столу, крича окружающим: «Вот они у меня где! Вот они у меня где!». «Простые немцы в кафе были в восторге от новостей, поскольку думали, что эти новости означают мир», – писал один из сотрудников британского посольства в Берлине. Посол, сэр Невил Хендерсон, вскоре после этого докладывал в Лондон, что «первое впечатление в Берлине – это огромное облегчение… В очередной раз вера немецкого народа в способность господина Гитлера достичь своей цели без войны была вновь подтверждена».

Вся Англия была потрясена новостями из Берлина, но на французов, которые все же намного больше рассчитывали на заключение пакта со своим традиционным союзником Россией, это произвело эффект взорвавшейся бомбы. Ирония состояла в том, что больше всех сложившаяся ситуация поразила диктатора Франко в Испании и руководителей Японии. Они посчитали, что их предали, поскольку не получили никаких предупреждений о том, что организатор Антикоминтерновского пакта искал союза с Москвой. Правительство в Токио рухнуло от полученного шока, но новости о пакте стали серьезным ударом также для Чан Кайши и китайских националистов.

23 августа Риббентроп совершил свой исторический полет в советскую столицу. Во время переговоров, в ходе которых тайным протоколом два тоталитарных режима поделили между собой Центральную Европу, не обнаружилось каких-либо камней преткновения. Сталин, к примеру, потребовал территорию всей Латвии, на что Риббентроп быстро согласился, получив в телефонном разговоре почти мгновенное согласие Гитлера. После того как доступный общественности договор о ненападении и секретные протоколы были подписаны, Сталин предложил тост за Гитлера. Он сказал Риббентропу, что знает, «как сильно немецкая нация любит своего фюрера».

В тот же день сэр Невил Хендерсон, в отчаянной попытке предотвратить войну, отправился на самолете в Берхтесгаден с письмом от Чемберлена. Но Гитлер просто обвинил англичан в том, что они поощряли поляков занять антинемецкую позицию. Хендерсон хоть и являлся ярым сторонником политики попустительства Германии, в конце концов убедился в том, что «ефрейтор в прошлой войне очень желает всем доказать, что он сможет сделать в следующей войне в роли всепобеждающего генералиссимуса». В тот же вечер Гитлер отдал армии приказ готовиться к вторжению в Польшу, которое должно было начаться через три дня.

В 3 часа ночи 24 августа британское посольство в Берлине получило телеграмму из Лондона с кодовым словом «раджа». Дипломаты, некоторые из которых все еще были в пижамах, начали жечь секретные документы. В полдень появилось предупреждение о том, чтобы все британские подданные немедленно покинули страну. Посол, хоть и не выспавшийся после своего путешествия в Берхтесгаден, все же тем вечером сыграл в бридж с сотрудниками посольства.

На следующий день Хендерсон вновь встретился с Гитлером, возвратившимся в Берлин. Фюрер предложил заключить пакт с Англией, после того как займет Польшу, но пришел в ярость, услышав в ответ, что для достижения соглашения с Англией ему необходимо отказаться от своего нападения на Польшу, а также вывести войска из Чехословакии. Гитлер снова заявил, что если войне суждено начаться, то лучше пусть это произойдет сейчас, а не когда ему будет пятьдесят пять или шестьдесят лет. В тот же вечер был официально подписан англо-польский пакт, что вызвало крайнее удивление и шок у Гитлера.

В Берлине британские дипломаты стали готовиться к худшему. «Мы переместили весь наш личный багаж в бальный зал посольства, – писал один из них, – в результате чего зал стал напоминать лондонский вокзал Виктория после прибытия поезда с парома через Ла-Манш». Немецкие посольства и консульства в Англии, Франции и Польше получили указание отдать приказ всем немецким гражданам срочно вернуться в рейх или выехать в нейтральные страны.

В субботу, 26 августа, немецкое правительство отменило празднование двадцать пятой годовщины битвы при Танненберге, подготовка к которой использовалась для прикрытия массовой концентрации войск в Восточной Пруссии. Старый немецкий линкор Schleswig-Holstein бросил якорь неподалеку от Данцига, прибыв якобы с визитом доброй воли, но польское правительство не было поставлено об этом в известность. Его артиллерийские погреба были заполнены снарядами, и он был готов начать обстрел польских позиций на полуострове Вестерплатте, неподалеку от устья реки Висла.

В Берлине на выходных в конце августа горожане наслаждались великолепной погодой. Пляжи на озере Ванзее были заполнены загорающими и купающимися. Казалось, они даже не думали о надвигающейся войне, несмотря на объявление о введении карточной системы. В британском посольстве сотрудники допивали запасы шампанского из винного погреба. Они заметили, что количество солдат на улицах города увеличилось, многие из военных щеголяли в только что выданных желтых сапогах, которые еще не знали ваксы.

Начало вторжения было запланировано на этот день, но Гитлер, озабоченный решимостью Англии и Франции поддержать Польшу, накануне отложил его. Он все еще надеялся увидеть признаки нерешительности англичан. К большому конфузу, подразделение немецких диверсантов, не получившее вовремя отмену приказа о наступлении, вошло на территорию Польши и захватило ключевой мост. Поляки решили, что это была нацистская провокация, а не начало вторжения.

Гитлер, все еще надеясь возложить вину за вторжение в Польшу на Англию, сделал вид, что согласен провести еще один раунд переговоров с Англией, Францией и Польшей. Но это был очередной фарс. Он отказался выдвигать какие-либо условия для обсуждения с польским правительством, не пригласил эмиссара из Варшавы и выдвинул ограничение по времени переговоров, которые должны были закончиться к полуночи 30 августа. Он также отказался от предложения правительства Муссолини выступить посредником в переговорах. 28 августа армии был вновь отдан приказ быть готовой начать вторжение утром 1 сентября.

Риббентроп тем временем стал недоступен ни для британского посла, ни для польского. Это соответствовало его обычной манере смотреть на всех сверху вниз, игнорируя окружающих и как бы давая им понять, что они не достойны разделить с ним его высокие мысли. В конце концов, он согласился принять Хендерсона в полночь 30 августа, когда срок так и не предъявленных условий мирного договора уже истек. Хендерсон потребовал сообщить ему, каковы же были эти условия, выдвинутые Германией. Риббентроп «извлек на свет очень длинный документ, – писал в своем отчете Хендерсон, – который стал зачитывать мне на немецком языке; он даже не читал его, а скорей несвязно бормотал так быстро, как только мог, тоном крайнего раздражения… Как только он закончил читать, я, как и положено, попросил его показать мне документ. Господин фон Риббентроп категорически мне в этом отказал, бросив документ презрительным жестом на стол и сообщив мне, что в любом случае этот документ уже недействителен, поскольку польский эмиссар не прибыл в Берлин для проведения переговоров до наступления полуночи». На следующий день Гитлер издал директиву № 1 для проведения операции «Вайс» – вторжения в Польшу, которая готовилась в течение пяти предыдущих месяцев.

В Париже царило мрачное настроение безысходности, над ним довлела память о более чем миллионе погибших в предыдущей войне. В Англии было объявлено о начале 1 сентября массовой эвакуации детей из Лондона, но большинство населения все еще верило в то, что лидер нацистов все же блефует. Поляки таких иллюзий не питали, однако в Варшаве не было заметно никаких признаков паники, только железная решимость.

Последняя попытка нацистов создать casus belli была поистине очень яркой иллюстрацией присущих им методов. Эта провокация была спланирована и проведена Рейнхардом Гейдрихом, заместителем рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Гейдрих отобрал группу своих самых проверенных людей – членов СС. Они должны были инсценировать нападение на немецкий таможенный пост и радиостанцию неподалеку от пограничного городка Гляйвиц, а затем выйти в эфир на польском языке. Эсэсовцы должны были застрелить нескольких одурманенных наркотиками заключенных из концлагеря Заксенхаузен, одетых в польскую военную форму, и оставить тела на месте нападения в качестве доказательства «польской агрессии».

Во второй половине дня 31 августа Гейдрих позвонил офицеру, назначенному командовать операцией, и дал условный сигнал к началу операции: «Бабушка умерла!». То, что первыми жертвами Второй мировой войны стали узники концентрационного лагеря, убитые ради осуществления такой грязной провокации, было леденящим душу предзнаменованием будущих злодеяний нацистов.

### Глава 2
Полное уничтожение Польши
Сентябрь–декабрь 1939 г.

На рассвете 1 сентября 1939 г. немецкие части изготовились к броску через польскую границу. Для всех, за исключением ветеранов Первой мировой войны, надвигающаяся битва должна была стать первым боевым опытом. Как и большинство солдат во всем мире, они в тишине ночи думали о том, велики ли шансы уцелеть в этом бою и не опозориться. В ожидании команды к запуску моторов, один командир танка на границе Силезии так описал окружающую обстановку: «Темный лес, полная луна и легкий туман, стелящийся по земле, создали фантастическую картину».

В 4 часа 45 минут утра первые выстрелы разнеслись над морем неподалеку от Данцига. Линкор Schleswig-Holstein, ветеран Ютландского сражения 1916 г., выдвинулся в предрассветной темноте на траверс полуострова Вестерплатте и открыл огонь по польской крепости из своих 280-миллиметровых орудий главного калибра. Рота морской пехоты, находившаяся на борту Schleswig-Holstein, после этого попыталась высадиться на берег, но их атака была отбита с большими потерями. В самом Данциге польские добровольцы бросились было на защиту здания центральной почты, расположенного на Хевелиусплац, но оказались бессильны против нацистских штурмовиков, эсэсовцев и немецких регулярных воинских подразделений, которые к этому моменту тайком пробрались в город. После боя почти все уцелевшие поляки были расстреляны нацистами.

На всех общественных зданиях были вывешены нацистские флаги, над городом поплыл звон церковных колоколов, а священники, учителя и другие видные горожане были арестованы вместе с евреями. В результате работы по строительству концентрационного лагеря Штутгоф, расположенного неподалеку, пришлось резко ускорить, чтобы вместить всех арестованных. Позднее, уже в ходе войны, Штутгоф будет снабжать Анатомический институт Данцига телами для экспериментов по производству мыла из человеческого жира.

То, что Гитлер перенес вторжение на шесть дней, дало возможность вермахту мобилизовать и развернуть на двадцать одну пехотную и две моторизованные дивизии больше, чем изначально планировалось. Теперь немецкая армия насчитывала почти три миллиона солдат, 400 тыс. лошадей и 200 тыс. автомобилей. Полтора миллиона солдат немецкой армии выступили к польской границе. У многих из них были только холостые патроны, так как их уверяли, что они выдвигаются на маневры. Но всем стало все ясно, как только они получили приказ заменить холостые патроны боевыми.

Польская же армия, наоборот, не была полностью развернута, поскольку английское и французское правительства предостерегали Варшаву, что преждевременная мобилизация может дать Гитлеру предлог для нападения на Польшу. Поляки откладывали приказ об общей мобилизации до 28 августа, но уже на следующий день после объявления мобилизации вновь отменили его, так как британский и французский послы убедили их быть сдержанными, надеясь в самую последнюю минуту достичь успеха на переговорах с немцами. Приказ о мобилизации, в конце концов, был отдан только 30 августа, но все эти колебания привели к полному хаосу. Только треть из 1,3 миллиона плохо вооруженных польских солдат смогли занять свои позиции к 1 сентября.

Максимум того, на что могли надеяться поляки, – это выстоять до тех пор, пока французы начнут обещанное ими наступление на западе. Генерал Морис Гамелен, главнокомандующий французской армией, 19 мая пообещал полякам, что французская армия сможет выступить своими основными силами не позднее чем на пятнадцатый день после того, как его правительство объявит мобилизацию. Но время и география были против поляков. Немцам не потребовалось много времени, чтобы достичь самого сердца Польши, наступая из Восточной Пруссии на севере, из Померании и Силезии на западе и из подконтрольной Германии Словакии на юге. Не подозревая о существовании секретных протоколов советско-германского пакта, польское правительство не особенно пыталось защитить свою восточную границу. Мысль о двойном вторжении, скоординированном между нацистским и советским правительствами, все еще казалась полным политическим нонсенсом.

Утром 1 сентября в 4 часа 50 минут, когда немецкие войска в ожидании приказа о наступлении затаились на своих позициях, они услышали надвигающийся с запада гул самолетов. И по мере того как волна за волной «юнкерсы», «мессершмитты» и «хейнкели» пролетали над их головами, они все больше и больше приободрялись, понимая, что люфтваффе сейчас нанесут упреждающий удар по польским аэродромам. Немецкие офицеры говорили своим солдатам, что поляки будут применять тактику ударов в спину, используя переодетых в штатское снайперов и активно прибегая к диверсиям. Кроме того, утверждалось, что польские евреи «хорошо относятся к большевикам, а немцев ненавидят».

Основная идея плана вермахта по вторжению в Польшу состояла в том, чтобы атаковать ее одновременно с севера, запада и востока. Наступление должно было быть «стремительным и безжалостным», с использованием танковых колонн и люфтваффе, чтобы не допустить создания поляками прочной линии обороны. Соединения Группы армий «Север» наступали из Померании и Восточной Пруссии. Перед ними была поставлена задача: соединиться через Данцигский коридор и затем развивать наступление на юго-восток, в направлении на Варшаву. Группа армий «Юг» под командованием генерал-полковника Герда фон Рундштедта должна была так же стремительно наступать на Варшаву из Силезии, но более широким фронтом. Цель группы армий «Север» и группы армий «Юг» состояла в том, чтобы отрезать основные силы польской армии к западу от Вислы. Немецкая Десятая армия, наступавшая в центре южной дуги, имела самое большое количество моторизованных подразделений. Справа от нее Четырнадцатая армия наступала в направлении на Краков, в то время как три горнострелковые дивизии, одна танковая и одна моторизованная дивизия, а также три словацкие дивизии вели наступление в направлении на север из Словакии, где фашисты создали марионеточное государство.

Утром того дня, когда началось вторжение в Польшу, подразделения СС выстроились шпалерами вдоль улиц Вильгельмштрассе и Унтер-ден-Линден в самом центре Берлина: Гитлер направлялся из рейхсканцелярии в помещение «Кролль-оперы». Именно там заседал Рейхстаг, после того как в результате печально известного пожара, произошедшего менее чем через месяц после прихода нацистов к власти, здание немецкого парламента сильно выгорело изнутри. Гитлер заявил, что его абсолютно адекватные требования к Польше, которые в действительности он даже и не представлял Варшаве на рассмотрение, были отвергнуты польским правительством. Этот «план мирного урегулирования», состоящий из шестнадцати пунктов, был опубликован в тот же день, став циничной попыткой продемонстрировать всему миру, что именно правительство Польши несет ответственность за развязывание конфликта. Под бурные аплодисменты депутатов Гитлер объявил о возврате Данцига в лоно рейха. Доктор Карл Якоб Буркхардт, Верховный комиссар Лиги Наций по делам Вольного города Данцига, был вынужден покинуть город.

После того как Лондон окончательно убедился в факте немецкого вторжения в Польшу, Чемберлен отдал распоряжение начать всеобщую мобилизацию. В течение предыдущих десяти дней Англия уже предприняла ряд шагов по подготовке к войне. Чемберлен тогда не хотел объявлять всеобщую мобилизацию, так как это могло спровоцировать цепную реакцию по всей Европе, как было в 1914 г. В первую очередь необходимо было привести в состояние боевой готовности противовоздушную и береговую оборону.

Отношение к Германии мгновенно и радикально изменилось, как только стало известно о немецком вторжении. Теперь уже никто не думал, что Гитлер блефует. Настроение в стране и в Палате общин было намного решительнее, чем годом раньше во время Мюнхенского кризиса. Однако при этом кабинету министров и министерству иностранных дел понадобился почти целый день, чтобы составить проект ультиматума Гитлеру с требованием вывести немецкие войска из Польши. И даже после того как проект был готов, он все равно не выглядел как полноценный ультиматум, поскольку в нем не был указан срок выполнения выдвинутых требований.

После того как Совет министров Франции получил донесение о немецком вторжении в Польшу от своего посла в Берлине Робера Кулондра, премьер-министр Эдуар Даладье объявил всеобщую мобилизацию, которая должна была начаться на следующий день. «Само слово «война« так и не было произнесено в ходе заседания», – заметил один из его участников. На нее ссылались исключительно иносказательно. Были также отданы указания по эвакуации детей из Парижа и Лондона. Население очень боялось, что военные действия обязательно начнутся массированными налетами авиации. В обеих столицах с вечера этого дня была введена светомаскировка.

В Париже новости о вторжении в Польшу стали для большинства настоящим шоком, поскольку в предыдущие несколько дней появились надежды, что конфликта в Европе все же удастся избежать. Жорж Бонне, министр иностранных дел Франции и один из самых ярых сторонников политики умиротворения Германии, обвинил поляков в том, что они заняли «тупую и упрямую позицию». Он все еще хотел привлечь к переговорам Муссолини в качестве посредника, чтобы попытаться заключить еще один договор, наподобие ранее заключенной Мюнхенской сделки. Однако всеобщая мобилизация все же шла полным ходом, и заполненные резервистами поезда постоянно отправлялись с Восточного вокзала Парижа по направлению к Мецу и Страсбургу.

Польское правительство в Варшаве с полным основанием начало опасаться того, что союзники вновь лишились силы духа. Даже политики в Лондоне, учитывая слабость своего ультиматума Гитлеру и отсутствие в нем четких временных рамок, начали подозревать, что Чемберлен может попытаться уйти от обязательств, данных Польше. Но на самом деле Англия и Франция просто следовали официальным дипломатическим канонам, как бы нарочито подчеркивая разницу между ними и авторами необъявленного блицкрига.

В Берлине ночь 1 сентября выдалась необычайно жаркой. Теперь только лунный свет падал на затемненные улицы столицы рейха – светомаскировка была введена на случай налетов польской авиации, но кроме светомаскировки была введена и еще одна форма «затемнения». По инициативе Геббельса был принят закон, в соответствии с которым прослушивание иностранного радио стало считаться серьезным преступлением. Риббентроп отказался принять британского и французского послов вместе, поэтому в 21.20 сначала Хендерсон вручил свою ноту, требующую немедленного вывода немецких войск из Польши. Кулондр вручил французскую ноту получасом позже. Гитлер, очевидно ободренный не слишком воинственным текстом ультиматума, все еще был уверен, что оба правительства в самую последнюю минуту дадут задний ход.

На следующий день персонал британского посольства, попрощавшись со своими немецкими служащими, переехал в отель «Адлон», который находился поблизости от посольства. Казалось, что все три столицы одновременно застыли в некоем состоянии неопределенности. В Лондоне кое у кого даже стали возникать подозрения, что английское правительство вновь пойдет на уступки Германии, но в действительности задержка произошла по просьбе французов, заявивших, что им нужно больше времени для мобилизации своих резервистов и эвакуации мирного населения.

Оба правительства были убеждены, что им необходимо действовать сообща, но Жорж Бонне и его сторонники все же попытались оттянуть судьбоносный момент. К большому сожалению, печально известный своей нерешительностью Эдуар Даладье позволил Бонне и дальше носиться со своей идеей относительно созыва международной конференции при участии фашистского правительства в Риме. Бонне связался с Лондоном, пытаясь заручиться поддержкой англичан. Но и лорд Галифакс, министр иностранных дел Великобритании, и сам премьер Чемберлен настаивали на том, что не может быть и речи о каких-либо переговорах, пока немецкие войска находятся на польской территории. Галифакс тогда позвонил по телефону министру иностранных дел Италии графу Чиано, чтобы разрешить все сомнения в этом вопросе.

Отказ от установления четкого срока действия ультиматума привел ближе к вечеру к кризису в английском кабинете министров. Чемберлен и Галифакс объясняли необходимость совместных действий с французами, а это означало, что окончательное решение остается за Парижем. Однако скептики, которых поддержали присутствующие на заседании кабинета начальники штабов, отвергли такую логику. Если Англия не проявит инициативу, считали они, то французы и пальцем не пошевелят. Они считали, что нужно внести в документ срок действия ультиматума. Однако еще больше Чемберлен был потрясен тем приемом, который ему оказали менее чем через три часа после этого в Палате общин. Его объяснение причин задержки в объявлении войны было встречено враждебным молчанием. Затем, когда с ответной речью на трибуну поднялся Артур Гринвуд, замещавший в те дни лидера лейбористской партии, можно было услышать, как даже самые непреклонные консерваторы выкрикивают со своих мест: «Говори от имени всей Англии!». Гринвуд абсолютно четко дал понять, что Чемберлен должен дать Палате общин окончательный ответ не позднее утра следующего дня.

В тот же вечер, когда на улице бушевала гроза, Чемберлен и Галифакс вызвали на Даунинг-стрит французского посла Шарля Корбена. Затем они позвонили в Париж, чтобы переговорить с Даладье и Бонне. Французское правительство все еще не хотело торопить события, хотя несколькими часами ранее Даладье и получил полную поддержку Палаты депутатов в вопросе объявления войны. Самого слова «война» в официальных французских кругах старались из суеверия все еще избегать. Вместо него на протяжении всех дебатов в Бурбонском дворце использовались эвфемизмы, такие как «обязательства, налагаемые международной ситуацией». Поскольку Чемберлен был абсолютно уверен, что его правительство падет на следующее утро, если он не предъявит Германии четкий ультиматум, то и у Даладье не оставалось иного выбора, кроме признания того, что Франция не может больше откладывать такое решение. Он пообещал, что его страна также предъявит на следующий день ультиматум Германии. После этого Чемберлен созвал заседание кабинета министров. Незадолго до того как часы пробили полночь, окончательная версия ультиматума была составлена и согласована. Ультиматум вручит немецкому правительству следующим утром ровно в 09.00 сэр Невил Хендерсон, а через два часа срок действия ультиматума истечет.

Воскресным утром 3 сентября сэр Невил Хендерсон сделал все, что был обязан сделать в строгом соответствии с данными ему инструкциями. Гитлер, которого Риббентроп постоянно уверял в том, что англичане пойдут на уступки, был ошарашен. После того как ему зачитали текст, наступила долгая пауза. Затем он гневно обратился к Риббентропу с вопросом: «И что теперь делать?». Риббентроп, надменный позер, которого даже собственная теща характеризовала не иначе, как «крайне опасного идиота», на протяжении долгого времени уверял Гитлера, что он точно знает, какой будет реакция англичан. Теперь же ему нечего было сказать Гитлеру. После того как Робер Кулондр немного позже вручил французский ультиматум, Геринг сказал переводчику Гитлера: «Да помилует нас Бог, если мы проиграем эту войну».

После ночной грозы утро в Лондоне выдалось ясным и солнечным. Ответа из Берлина на выдвинутый ультиматум к тому времени, когда часы Биг-Бена пробили одиннадцать раз, не последовало. Хендерсон, позвонив из Берлина, также подтвердил, что у него нет никаких новостей.

В 11.15 Чемберлен обратился к народу с речью по радио из резиденции на Даунинг-стрит, 10. По всей стране люди встали, когда в конце речи зазвучал государственный гимн. Некоторые плакали. Премьер-министр говорил просто, но красноречиво, однако многие заметили, насколько печальным и усталым был его голос. Сразу же после того, как закончилась его краткая речь, раздался вой сирены воздушной тревоги. Люди бросились в подвалы и укрытия, ожидая увидеть над головой самолеты с черными крестами, но тревога оказалось ложной, и вскоре последовал сигнал отбоя. На это происшествие большинство лондонцев отреагировало в типично британском духе: они вскипятили чайники и сели пить чай. Однако в целом их реакция была далекой от благодушия, о чем свидетельствуют тогдашние наблюдения социологов. «В первые дни войны ходили слухи о том, что все более или менее крупные города [Англии] подверглись бомбежкам и сильно разрушены, – говорится в их докладе. – Сотни очевидцев своими глазами наблюдали, как падают охваченные огнем [немецкие] самолеты».

По всему городу можно было слышать, как солдаты в трехтонных армейских грузовиках, едущих по городу, поют «Путь далек до Типперери» – песню, которая, несмотря на свою веселую мелодию, напоминала людям об ужасах Первой мировой войны. Лондон начал приобретать вид прифронтового города. В Гайд-парке, напротив казарм Королевской конной гвардии в Найтсбридже, экскаваторы копали землю, ею наполняли мешки для защиты правительственных зданий от воздействия взрывной волны и осколков при бомбежках. Королевская гвардия в Букингемском дворце сменила красные мундиры и медвежьи шапки на полевую форму и стальные каски. Заградительные аэростаты серебристого цвета парили в воздухе над городом, полностью изменив его очертания. На красные почтовые ящики были нанесены полосы специальной желтой краски, чувствительной к отравляющим газам. Стекла были заклеены крест-накрест бумажными полосками, чтобы уменьшить угрозу от разлетающихся осколков стекла. Прохожие также изменились. Теперь можно было видеть намного больше людей в военной форме и гражданских с противогазами в картонных коробках на боку. Вокзалы были забиты отправляющимися в эвакуацию детьми, которые прижимали к себе тряпичных кукол и плюшевых медвежат. У каждого ребенка к одежде был пришит ярлычок с указанием имени и адреса. Ночью, после введения светомаскировки, на улицах почти ничего не было видно. Редкий водитель рисковал ночью выехать в город, двигаясь очень медленно и осторожно, поскольку фары машин также были частично затемнены. Многие просто сидели дома, плотно закрыв окна светомаскировочными шторами, слушая по радио передачи Би-Би-Си.

Австралия и Новая Зеландия в тот день также объявили Германии войну. Аналогичное решение приняло и правительство Британской Индии, которое не удосужилось, однако, посоветоваться с индийскими политическими лидерами. Южная Африка объявила войну тремя днями позже, после того как в стране произошла смена правительства. Неделей позже официально вступила в войну Канада. В ту ночь немецкой подлодкой U–30 был потоплен английский пассажирский пароход Athenia. Из 112 погибших в этой катастрофе 28 были гражданами США. Незамеченным прошло неохотно принятое в тот день Чемберленом решение ввести в состав правительства самого большого критика его политики – Уинстона Черчилля. Возвращение Черчилля в адмиралтейство, которое он возглавлял в начале прошлой войны, побудило Первого морского лорда – главнокомандующего Королевскими военно-морскими силами – передать на все корабли флота сигнал: «Уинстон вернулся!».

В Берлине не испытали радости, когда стало известно об объявлении Англией войны. Большинство немцев было потрясено и удручено этой новостью. Они рассчитывали на удачу, все время сопутствующую Гитлеру, полагая, что она принесет им победу над Польшей, позволив в то же время избежать общеевропейской войны. Затем, несмотря на все попытки Бонне увильнуть, в 17.00 часов истек срок французского ультиматума (текст которого до сих пор не содержал этого ужасного слова – «война»). Хотя преобладающим настроением во Франции было равнодушное il faut en finir – «с этим надо покончить», на самом деле настроенные против войны левые нашли взаимопонимание с пораженцами из правых, которые не хотели «умирать за Данциг». Но еще более тревожным стал тот факт, что некоторые высшие офицеры французской армии стали убеждать себя, будто к войне их подталкивают англичане. «Они хотят поставить нас перед свершившимся фактом, – писал главный офицер связи при французском правительстве генерал Поль де Виллелюм, – потому что англичане боятся, как бы мы не размякли». Девятью месяцами позже именно он внушит пораженческие настроения следующему премьер-министру Франции Полю Рейно.

Новости о двойном объявлении войны вызвали бурную радость в Варшаве. Не ведая о сомнениях, в которых пребывали французы, ликующие поляки собрались перед посольствами двух стран. Государственные гимны трех, теперь уже союзных, стран постоянно звучали по радио. Многие поляки оптимистически надеялись, что обещанное французами наступление быстро повернет ход войны в их пользу.

Но в некоторых местах происходили крайне неприятные события. Часть поляков стала нападать на своих немецких соседей, намереваясь отомстить за вторжение в их страну. В атмосфере страха, ненависти и хаоса, вызванной началом войны, в целом ряде мест этнические немцы подверглись нападениям. 3 сентября в Быдгоще (Бромберге) провокационная стрельба по полякам на улице привела к резне этнических немцев, в результате которой погибли 223 человека, хотя официальная немецкая история считает, что погибла 1 тыс. человек. Оценки числа погибших на всей территории Польши этнических немцев колеблются от 2 до 13 тыс. человек, но самой вероятной является цифра около 6 тыс. человек. Впоследствии Геббельс раздул эту цифру до 58 тыс. человек, пытаясь оправдать немецкую кампанию истребления поляков.

В первый же день европейской войны немецкая Четвертая армия, наступая из Померании, сумела захватить Данцигский коридор в его самой широкой части. Восточная Пруссия была физически воссоединена с остальной территорией рейха. Передовые части Четвертой армии также форсировали Вислу в ее нижнем течении и захватили плацдарм на другом берегу.

Третья армия, наступающая из Восточной Пруссии, продвигалась на юго-восток по направлению к реке Нарев, стремясь обойти с флангов Модлин и Варшаву. Тем временем группа армий «Юг» заставила отступить польские войска в районе Лодзи и Кракова, нанеся им значительные потери в живой силе. Люфтваффе, уничтожив основную часть польской авиации, теперь смогли сосредоточиться на непосредственной поддержке частей вермахта, а также на бомбардировке тыловых польских городов, чтобы дезорганизовать движение на дорогах.

Немецкие солдаты с ужасом и презрением взирали на нищие польские деревеньки, через которые они проходили. Во многих из них, казалось, вообще не было поляков, а одни только евреи. Солдаты говорили, что деревни были «ужасающе грязными и очень отсталыми». Реакция немецких солдат стала еще острее, когда они увидели «восточных евреев» с бородами и в лапсердаках. Их внешность, «хитрые глаза», «заискивающе дружелюбные» манеры, когда они «почтительно снимали шляпы перед немецкими солдатами», казалось, более соответствовали нацистским пропагандистским карикатурам в злобно-антисемитской газете Der Stuermer, чем внешность тех ассимилированных соседей-евреев, с которыми они встречались у себя в рейхе. «Каждый, – писал один ефрейтор, – кто еще не стал беспощадным врагом евреев, обязательно станет таковым здесь». Не только эсэсовцы, но и рядовые солдаты вермахта принялись издеваться над евреями. Они с большим удовольствием избивали их, отрезали бороды у стариков, унижали и насиловали девушек и молодых женщин (и это несмотря на Нюрнбергские законы, запрещающие смешение рас), поджигали синагоги.

Но прежде всего солдаты помнили предупреждения, полученные перед началом вторжения, – об опасностях диверсий и нападения партизан. Если где-то раздавался случайный выстрел, то подозрение тут же падало на всех евреев, которые находились поблизости, хотя нападали, вероятнее всего, поляки. Целый ряд кровавых расправ происходил после того, как перепуганный часовой открывал огонь, а все остальные, бросаясь ему на помощь, тоже начинали стрелять, причем иногда по своим. Офицеры были в ужасе от отсутствия дисциплины при применении оружия и своего бессилия пресечь эти нарушения, которые стали называть Freischaerlepsychose – маниакальным страхом перед партизанами. Но мало кто из офицеров что-нибудь делал, чтобы остановить слепую месть немецких солдат после таких инцидентов. Те бросали гранаты в подвалы, где прятались мирные жители, а не партизаны, и считали такие расправы законной самообороной, а не военным преступлением.

Маниакальный страх немецкой армии перед партизанами привел к тому, что по пути своего следования немцы оставляли кровавый след из расстрелянных без суда и следствия людей и сожженных деревень. В очень немногих воинских частях утруждались юридическими процедурами. Поляки и евреи просто не заслуживали такого внимания к себе. Некоторые воинские части отличались особой жестокостью. Худшей из всех была дивизия СС Leibstandarte Adolf Hitler (дивизия «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер»),костяк которой составляла личная охрана фюрера. Однако большинство убийств все же совершали Einsatzgruppen SS (айнзацгруппы предназначались для проведения политики террора на оккупированных территориях), полицией безопасности и жаждущими мести отрядами так называемой самообороны этнических немцев – «фольксдойче». Это происходило после того как передовые части армии продвигались вперед.

Немецкие источники свидетельствуют, что на протяжении тех пяти недель, которые заняла польская кампания, было расстреляно более 16 тыс. гражданских лиц. Подлинная цифра скорее всего намного выше – к концу года было убито почти 65 тыс. человек. Около 10 тыс. поляков и евреев было расстреляно отрядами этнических немцев в каменном карьере неподалеку от Мнишека и еще 8 тыс. в лесу рядом с Карлсгофом. В качестве коллективного наказания жителей каратели сжигали дома, а нередко и целые деревни. В целом было сожжено дотла более 500 деревень и местечек. В некоторых местах по зареву горящих в ночи деревень и хуторов можно было проследить, где прошла немецкая армия.

Вскоре евреи и поляки стали прятаться с приходом в деревню немецких войск. Это заставляло немецких солдат еще больше нервничать, поскольку теперь им мерещилось, что за ними не только наблюдают изо всех подвалов и чердаков, но и целятся из воображаемого оружия. Временами казалось, что многие солдаты охотно сожгли бы эти полные заразы и враждебные, с их точки зрения, деревни, чтобы зараза не распространилась на соседнюю Германию. Все это, однако, не мешало им грабить при каждом удобном случае – они брали все: деньги, одежду, еду, даже постельное белье. Казалось, та ненависть, с которой они столкнулись в ходе вторжения в Польшу, каким-то образом оправдывала само вторжение, что стало еще одним доказательством причинно-следственной путаницы в умах немецких солдат.

Польская армия, хоть и сопротивлялась немцам, часто проявляя отчаянное мужество, очень страдала не только от того, что имела в основном устаревшее вооружение, но, прежде всего, от недостатка радиостанций. О факте отступления того или иного соединения невозможно было сообщить соседям на флангах, что приводило к катастрофическим последствиям. Маршал Рыдз-Смиглы, главнокомандующий польской армией, был убежден, что война уже проиграна. Даже если бы французы и начали обещанное наступление, то было бы уже поздно. 4 сентября все более уверенный в себе Гитлер сказал Геббельсу, что он уже больше не опасается нападения с запада. На западе он предвидел Kartoffelkrieg – окопную «картофельную» войну.

6 сентября 1939 г. частями немецкой Четырнадцатой армии был взят старинный университетский город Краков. Наступление соединений группы армий «Юг» под командованием Рундштедта шло строго по плану, а польские войска беспорядочно отступали. Но тремя днями позже Главное командование сухопутных войск – OKH, или Oberkommando des Heeres – стало беспокоиться, что польские войска могут избежать запланированного окружения к западу от Вислы. Поэтому два корпуса из состава группы армий «Север» получили приказ повернуть на восток и, если будет необходимо, двигаться до реки Буг и дальше, чтобы замкнуть кольцо окружения вокруг польских войск.

В районе Данцига героические защитники полуострова Вестерплатте, израсходовав боеприпасы, под непрерывной бомбежкой «юнкерсов» и огнем орудий главного калибра линкора Schleswig-Holstein были вынуждены, в конце концов, сдаться 7 сентября. После этого старый линкор направился на север, чтобы поддержать наступление немецких войск на Гдыню, которая смогла продержаться до 14 сентября.

В центральной части страны сопротивление поляков становилось все более отчаянным по мере того как немецкая армия приближалась к столице. Колонна немецких танков из состава 4-й танковой дивизии достигла окраин города 10 сентября, но была вынуждена быстро отступить. Решимость поляков защищать свою столицу можно было оценить по количеству готовой открыть огонь по своему городу артиллерии, которую они сконцентрировали на восточном берегу Вислы. 11 сентября 1939 г. Советский Союз отозвал своего посла и весь дипломатический персонал посольства из Варшавы, но поляки все еще не имели ни малейшего представления об ударе в спину, который готовился им на востоке.

Во многих местах страны немецкая армия, используя свои механизированные части, смогла окружить польские войска, что привело к появлению большого количества военнопленных. 16 сентября немцы начали крупную наступательную операцию по окружению польских войск в восьмидесяти километрах к западу от Варшавы. В «мешок» между реками Бзура и Висла попали две польские армии. Их сопротивление в конце концов было сломлено после массированных ударов люфтваффе. В плен попало в общей сложности около 120 тыс. солдат и офицеров. Отважные летчики польских военно-воздушных сил, в составе которых было всего 159 устаревших истребителей, не имели ни малейшего шанса на победу в бою против самых современных на то время «мессершмиттов».

Все иллюзии, какие поляки еще питали относительно спасительного наступления союзников на западе, вскоре были утрачены. Генерал Гамелен при полной поддержке французского премьер-министра Даладье отказался даже рассматривать возможность каких-либо активных боевых действий до тех пор пока не будет развернут Британский экспедиционный корпус и не будут мобилизованы все резервисты. Он также заявил, что Франции необходимо закупить военное снаряжение в Соединенных Штатах. Но в любом случае, доктрина французской армии была сугубо оборонительной. Гамелен, несмотря на свое обещание, данное Польше, очень опасался начинать крупное наступление, полагая, что прорваться через долину Рейна и немецкую линию обороны под названием «Западный вал» будет невозможно. Англичане были не намного решительнее. Они называли «Западный вал» «линией Зигфрида», на которой, в соответствии с веселой песенкой времен «Странной войны», они собирались сушить свое белье. Англичане полагали, что время на их стороне, и руководствовались странной логикой, что блокада Германии была бы лучшим видом стратегии. Они не учитывали очевидный недостаток этой стратегии – то, что Советский Союз мог дать Гитлеру все необходимое для его военной промышленности.

Многие британцы испытывали чувство стыда за то, что не могли помочь Польше. Королевские ВВС начали осуществлять полеты над Германией, сбрасывая пропагандистские листовки, что вызвало множество шуток типа Mein Pamph («Моя листовка») и «война конфетти». Удар с воздуха по немецкой военно-морской базе в Вильгельмсхафене 4 сентября оказался позорным по своей безрезультатности. Передовые части Британского экспедиционного корпуса высадились во Франции в тот же день, и на протяжении последующих пяти недель Ла-Манш пересекли 158 тыс. английских солдат и офицеров. Но до декабря месяца у них так и не было ни одного боевого столкновения с немцами.

Французы ограничились тем, что продвинулись на несколько километров вглубь немецкой территории неподалеку от Саарбрюккена. Поначалу немцы опасались, что французы начнут крупномасштабное наступление. Гитлер этого крайне опасался, поскольку большая часть немецкой армии в тот момент находилась в Польше. Но крайне ограниченные размеры наступления указывали на то, что это был всего лишь символический жест. Верховное главное командование Вооруженных сил (вермахта) – OKW, или Oberkommando der Wehrmacht, – вскоре вновь успокоилось. Никакие войска не нужно было никуда перебрасывать. Англичане и французы позорно не выполнили своих обязательств, особенно после того как поляки в июле передали Англии и Франции восстановленную ими сверхсекретную немецкую шифровальную машину «Энигма».

17 сентября мученическая судьба Польши была окончательно решена, когда советские войска пересекли весьма протяженную границу между Польшей и СССР – в полном соответствии с секретным протоколом, подписанным месяцем ранее в Москве. Немцы были удивлены, что русские не сделали этого раньше, но Сталин посчитал, что если он начнет вторжение в Польшу слишком рано, то западные союзники могут оказаться в положении, при котором были бы вынуждены объявить войну также и Советскому Союзу. Советы с довольно предсказуемой долей цинизма заявили, что провокации поляков заставили их вмешаться, чтобы защитить проживавших в Польше белорусов и украинцев. В дополнение Кремль заявил, что Советский Союз ввиду прекращения существования польского правительства более не связан с Польшей договором о ненападении. Польское правительство действительно утром того дня покинуло Варшаву, но исключительно для того, чтобы не попасть в руки советских войск. Министры правительства вынуждены были мчаться сломя голову по дороге до румынской границы, прежде чем эта дорога будет перерезана советскими войсками, наступавшими от украинского города Каменец-Подольский.

Перед румынскими пограничными заставами образовались огромные скопления военных и гражданских автомобилей, но ближе к ночи полякам разрешили пересечь границу. Почти все брали с собой горсть земли или камень с польской стороны, прежде чем покинуть страну. Многие плакали. Несколько человек покончили жизнь самоубийством. Простые румыны были добры к изгнанникам, но правительство страны испытывало давление со стороны Германии с требованием передать поляков ей. Взятки спасли большинство этих людей от ареста и интернирования, за исключением тех случаев, когда дело поручалось румынскому офицеру – стороннику фашистской «Железной гвардии». Некоторые поляки бежали небольшими группами. Более крупные партии людей, сформированные польскими ответственными лицами в Бухаресте, грузились на корабли в Констанце и других черноморских портах, чтобы отправиться во Францию. Многие люди бежали из Польши в Венгрию, Югославию и Грецию, в то время как небольшое количество поляков, которые могли столкнуться в этих странах с серьезными проблемами, пробирались на север, в прибалтийские страны, а оттуда в Швецию.

Получив от Гитлера инструкции, OKW немедленно отдало приказ немецким подразделениям, находящимся восточнее реки Буг, подготовиться к отходу. Тесное взаимодействие между Берлином и Москвой привело к тому, что отход немецких войск с территорий, передаваемых, в соответствии с секретным протоколом, Советскому Союзу был скоординирован с наступающими частями Красной Армии.

Первый контакт между такими нелепыми союзниками произошел к северу от Бреста во время церемониального парада. К несчастью для большинства советских офицеров, в нем участвовавших, их контакты с немецкими офицерами сделали их впоследствии отличными мишенями для НКВД.

Поляки все еще продолжали сопротивляться, попавшие в окружение части и соединения пытались из него вырваться, отставшие от своих частей солдаты сбивались в группы, для того чтобы продолжать борьбу в более труднодоступных для немцев лесах, болотах и горах. Дороги на восток были забиты беженцами, которые в своих попытках оказаться как можно дальше от войны использовали любой попавшийся под руку транспорт: крестьянские телеги, полуразвалившиеся автомобили и даже велосипеды. «Враг всегда появлялся вначале в небе, – писал молодой польский солдат, – и даже если они летели очень низко, мы все равно ничего не могли им сделать, стреляя из наших старых винтовок «маузер». Сцены войны довольно быстро стали выглядеть монотонно; день за днем мы видели одно и то же: мирные жители, разбегающиеся во все стороны во время авианалета, рассеянные колонны автомашин, горящие грузовики и телеги. Запах вдоль дороги, оставался все тем же. Это был запах павших лошадей, которых никто не убирал, и это была невыносимая вонь. Мы двигались только ночью и научились спать на ходу. Нам было запрещено курить из-за опасения, что огонек сигарет наведет на нас всемогущие люфтваффе».

Тем временем Варшава оставалась главным бастионом польского сопротивления. Гитлеру не терпелось покорить польскую столицу, поэтому люфтваффе начали ожесточенную бомбежку города. Немцы почти не встречали сопротивления в воздухе, у города не было эффективных средств ПВО. 20 сентября 620 самолетов люфтваффе совершили налеты на Варшаву и Модлин. На следующий день Геринг приказал Первому и Четвертому воздушным флотам начать массированные бомбардировки города. Они велись с максимальной интенсивностью – люфтваффе ввели в бой даже транспортные самолеты «юнкерс» Ю-52, которые сбрасывали тонны зажигательных бомб – до тех пор, пока Варшава не сдалась 1 октября. Трупный запах от тел, погребенных под завалами, и зловоние разлагающихся лошадей, лежащих повсюду на улицах, стали невыносимы. Во время налетов погибли около 25 тыс. мирных жителей и 6 тыс. польских военнослужащих.

28 сентября, когда битва за Варшаву еще не закончилась, Риббентроп вновь прилетел в Москву и подписал со Сталиным дополнительный «договор о дружбе и границе», в котором был сделан ряд поправок по демаркации новых границ. Этот договор давал Советскому Союзу контроль над территорией почти всей Литвы, в обмен на незначительное увеличение попадающей под контроль Германии территории Польши. Этнические немцы, оказавшиеся на оккупированных Советским Союзом территориях, подлежали переселению на территории, находящиеся под контролем нацистов. Сталинский режим также передал Германии многих немецких коммунистов и целый ряд других оппонентов нацистского государства. Затем оба правительства выступили с призывом покончить с войной в Европе, поскольку «польский вопрос» был уже решен.

Нет никаких сомнений относительно того, кто больше выиграл от двух соглашений, сформировавших советско-германский пакт. Германия, над которой нависла угроза морской блокады со стороны английского флота, теперь могла беспрепятственно получать все необходимое для продолжения войны. Кроме всего того, что Советский Союз поставлял Германии сам, включая зерно, нефть, марганец, необходимый для производства стали, он также выступал посредником при покупке для рейха многих других материалов, особенно каучука, который Германия не могла закупать за границей самостоятельно.

Одновременно с проведением переговоров в Москве Советы начали оказывать давление на прибалтийские страны. 28 сентября Эстония была вынуждена подписать с Советским Союзом договор о «взаимопомощи». В течение последующих двух месяцев подписать аналогичные договоры были вынуждены Латвия и Литва. Несмотря на личные заверения Сталина об уважении их суверенитета, все три государства были включены в состав Советского Союза в начале лета следующего года, после чего НКВД тут же депортировал около 25 тыс. «неблагонадежных» граждан.

Хотя нацисты не возражали против захвата Сталиным прибалтийских стран и были согласны даже с захватом Бессарабии, его желание взять под контроль побережье Черного моря и устье Дуная, неподалеку от нефтяных промыслов в Плоешти, они посчитали не просто провокационным, а несущим в себе скрытую угрозу.

Сопротивление поляков в отдельных местах продолжалось еще и в октябре, но масштабы их поражения были чудовищными. По разным оценкам, вооруженные силы Польши в боях с немцами потеряли 70 тыс. человек убитыми, 133 тыс. ранеными и 700 тыс. пленными. Общие потери немецкой армии составили 44 тыс. солдат и офицеров, в том числе 11 тыс. убитыми. Слабая авиация Польши была полностью уничтожена, но и люфтваффе понесли на удивление большие потери – 560 самолетов, преимущественно вследствие авиакатастроф, а также огня польской зенитной артиллерии. А доступные исследователям данные о польских потерях при советском вторжении выглядят ужасающе. Красная Армия, как утверждается, потеряла 996 человек убитыми и 2 002 ранеными, в то время как потери поляков только убитыми составили 50 тыс. человек, а количество раненых неизвестно. Такую несоразмерность можно объяснить только массовыми расстрелами. Скорее всего, сюда входят расстрелы, произведенные весной следующего года, в том числе и в Катынском лесу.

Гитлер не спешил с объявлением о гибели польского государства. В октябре он все еще надеялся принудить Англию и Францию прийти к соглашению. Несостоявшееся наступление союзников на западе в помощь полякам привело его к мысли, что ни англичане, ни особенно французы в действительности не хотят вступать в войну. 5 октября в Варшаве на параде по случаю победы над Польшей рядом с Гитлером стоял генерал-майор Эрвин Роммель. После принятия парада фюрер обратился к иностранным журналистам. «Господа, – сказал он, – вы видели руины Варшавы. Пусть это станет предупреждением для тех политических деятелей в Лондоне и Париже, которые все еще думают о продолжении войны». На следующий день он выдвинул в Рейхстаге «предложение о заключении мира». Но когда оно было отвергнуто правительствами союзников, и когда стало ясно, что Советский Союз решительно настроен не оставить никаких следов польской государственности в своей зоне, Гитлер, в конце концов, решился полностью уничтожить Польшу.

Оккупированная немцами Польша была поделена на генерал-губернаторство, расположенное в центре и на юго-западе бывшей Польши, и на области, включенные в состав рейха (Данциг – Западная Пруссия и Восточная Пруссия на севере, Вартеланд на западе и Верхняя Силезия на юге). Масштабная кампания этнических чисток опустошила те части бывшей Польши, которые должны были войти в состав рейха и подвергнуться «германизации». Эти районы должны были быть заселены Volksdeutsche – немцами из прибалтийских стран, Румынии и некоторых других балканских стран. Польским городам дали немецкие названия. Лодзь переименовали в Лицманштадт, в честь немецкого генерала, который воевал в этих краях во время Первой мировой войны. Городу Познани вернули былое прусское название – Позен. Он стал административным центром области Вартегау.

Жестоким преследованиям подверглась католическая церковь Польши, символ польского патриотизма. Многие из священнослужителей были арестованы и депортированы. Пытаясь уничтожить польскую культуру, а также не допустить появления нового поколения национальных лидеров, немцы закрыли школы и университеты. Полякам разрешалось получать лишь начальное образование – для рабов его было вполне достаточно. В ноябре все профессора и преподаватели Краковского университета были отправлены в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Польских политических заключенных отправляли в бывшие кавалерийские казармы, расположенные в городке Освенцим, переименованном немцами в Аушвиц.

Нацистские чиновники отбирали большое количество поляков для работы в Германии, а также молодых женщин, которым предстояло трудиться в качестве домашней прислуги. Гитлер сказал главнокомандующему сухопутными войсками генералу Вальтеру фон Браухичу, что им нужны «дешевые рабы», а также что необходимо очистить от всего этого «сброда» новообретенные немецкие земли. Детей-блондинов, чья внешность соответствовала арийским идеалам, забирали из польских семей и отправляли в Германию для усыновления. Однако Альберт Ферстер, гауляйтер имперского округа Данциг – Западная Пруссия, привел в ярость крайних сторонников чистоты расы среди нацистов: он разрешил массовое причисление поляков к категории «фольксдойче», т. е. этнических немцев. Для попавших в такую категорию поляков, каким бы унизительным и отвратительным ни было изменение их национальности, только оно давало единственную возможность избежать депортации и потери своего жилища. Но вскоре после этого мужчин начали призывать в ряды вермахта.

4 октября Гитлер издал приказ об амнистии всех солдат и офицеров, которые совершили убийства мирных жителей и пленных. Подобные действия официально объяснялись «чувством гнева на зверства поляков». Многие немецкие офицеры были встревожены тем, что они считали ослаблением военной дисциплины. «Мы были свидетелями ужасающих сцен, в которых немецкие солдаты жгли, грабили и убивали, даже не задумываясь о том, что они делают, – писал командир одной артиллерийской батареи. – Взрослые люди, не осознавая, что они делают, без всяких угрызений совести, действовали вопреки законам, уставам и кодексу чести немецкой армии».

Генерал-лейтенант Йоханнес Бласковиц, командующий Восьмой армией, настойчиво возражал против убийств мирного населения эсэсовцами и их подручными из полиции безопасности и «отрядов самообороны» фольксдойче. Гитлер, выслушав его рапорт, в бешенстве заявил, что «нельзя вести войну, руководствуясь правилами Армии спасения». Любые возражения со стороны армии встречали такую же реакцию. Однако большинство немецких офицеров было уверено, что Польша не имеет права на существование. Против вторжения в Польшу никто из них не возражал по моральным соображениям. Некоторые из офицеров старшего возраста, будучи еще членами фрайкоров во время полного хаоса, наступившего после окончания Первой мировой войны, участвовали в ожесточенных боях с поляками, проходивших в приграничных районах, особенно в Силезии.

Польская кампания и события, последовавшие за ней, во многом стали полигоном для последующей Rassenkrieg – расовой войны против Советского Союза. Было расстреляно около 45 тыс. мирных граждан – поляков и евреев, причем производили эти расстрелы в основном солдаты немецких армейских частей. Айнзатцгруппы СС расстреливали из пулеметов пациентов лечебниц для душевнобольных. Айнзатцгруппа действовала в тылу каждой немецкой армии, осуществляя операцию под кодовым названием «Танненберг». В ходе ее они хватали и даже убивали аристократов, судей, известных журналистов, профессоров и всех тех, кто в будущем мог бы возглавить движение Сопротивления в Польше. 19 сентября обергруппенфюрер СС Гейдрих открыто сказал генералу артиллерии Францу Гальдеру, начальнику Генерального штаба сухопутных войск, что будет проведена «зачистка евреев, интеллигенции, священников и аристократии». Сначала проводимый против мирного населения террор был бессистемным, особенно тот, что осуществлялся отрядами этнических немцев, но уже к концу года он стал приобретать черты системного и хорошо управляемого.

Хотя Гитлер всегда был бескомпромиссным в своей ненависти к евреям, тот конвейер геноцида, который был запущен в 1942 г., поначалу не входил в его планы. Он с восторгом погружался в свой маниакальный антисемитизм, именно он создал нацистский идеологический стереотип, в соответствии с которым Европа должна была быть «очищена» от еврейского влияния. Но его планы перед началом войны не включали в себя полное уничтожение евреев. Он рассчитывал на то, чтобы создать для евреев невыносимые условия, и тем заставить их эмигрировать.

Нацистская политика в «еврейском вопросе» все время менялась. В действительности сам термин «политика» применительно к нацистам может ввести в заблуждение, если принять во внимание тот функциональный хаос, который существовал в Третьем рейхе. Пренебрежительное отношение Гитлера к любому виду администрирования привело к возникновению огромного количества конкурирующих министерств и ведомств. Это соперничество, особенно между гауляйтерами и другими функционерами нацистской партии, между СС и армией приводило к поразительному отсутствию согласованности, что полностью противоречит сложившемуся имиджу режима, якобы обладавшего беспощадной эффективностью. Хватаясь за случайные высказывания фюрера или пытаясь предвосхитить его желания, соперничающие за его благосклонность нацистские функционеры разрабатывали те или иные программы, абсолютно не консультируясь с другими заинтересованными организациями.

21 сентября 1939 г. Гейдрих издал приказ, утвердивший «предварительные меры» обращения с еврейским населением Польши, которое до вторжения насчитывало три с половиной миллиона человек и составляло 10 % всего населения страны – больше, чем в любом другом европейском государстве. Из них в советской зоне оказалось около полутора миллионов человек, но к ним добавилось еще приблизительно 350 тыс. человек, бежавших на восток от наступавших немецких войск. Гейдрих приказал, чтобы те евреи, которые остались на немецкой территории, были сконцентрированы в крупных городах с хорошим железнодорожным сообщением. Предстояло массовое перемещение населения. 30 октября Гиммлер отдал приказ силой отправить всех евреев из Вартегау в генерал-губернаторство. Их дома надлежало передать переселенцам-фольксдойче, которые никогда до этого еще не жили в границах рейха, и чей разговорный немецкий зачастую с трудом можно было понять.

Ганс Франк, властолюбивый и коррумпированный нацистский бандит, который руководил генерал-губернаторством из королевского замка в Кракове, без всякого стеснения набивая собственные карманы, вышел из себя, когда ему приказали подготовить прием сотен тысяч евреев, а также перемещенных поляков. Никаких планов по размещению или снабжению продовольствием жертв этой вынужденной миграции не было, и никто даже и не думал, что с ними делать. Теоретически те из евреев, кто был здоров, должны были использоваться на принудительных работах. Остальных следовало до переселения заключить во временные гетто в крупных городах. Очутившиеся в гетто евреи, лишенные денег, почти без еды, в большинстве случаев были обречены на смерть от голода и болезней. Это еще не было программой полного уничтожения евреев, но знаменовало собой важный шаг в таком направлении. И поскольку переселение евреев во все еще не определенную «колонию» оказалось намного сложнее, чем представлялось вначале, то вскоре стало распространяться мнение: убить всех евреев, вероятно, проще, чем куда-то переселять.

В то время как грабежи, убийства и состояние полного хаоса в оккупированной нацистами Польше превратили жизнь в абсолютный кошмар, положение на советской стороне вновь созданной границы было не намного лучше.

Ненависть Сталина по отношению к Польше длилась еще со времен советско-польской войны и поражения Красной Армии в битве за Варшаву в 1920 г., которое поляки назвали «чудом на Висле». Сталина тогда сильно критиковали за его неблаговидную роль в том, что Первая Конная армия не смогла прийти на помощь войскам Тухачевского. Маршал Тухачевский был расстрелян по ложным обвинениям в 1937 г., в самом начале чисток Красной Армии. В тридцатых годах НКВД арестовало многих поляков, проживавших в Советском Союзе, обвинив их в шпионаже. В основном это были польские коммунисты.

Николай Ежов, глава НКВД во время «Большого террора», был одержим вымышленными польскими заговорами. В рядах НКВД была проведена чистка всех поляков, а в приказе 00 485 от 11 августа 1937 г. поляков открыто назвали врагами государства. Когда Ежов доложил Сталину о проделанной работе после первых двадцати дней арестов, пыток и расстрелов, Сталин сказал: «Очень хорошо! Копай дальше и вычисти всю эту польскую грязь. Уничтожь их во имя интересов Советского Союза». В антипольской кампании во времена «Большого террора» 143 810 человек были арестованы за шпионаж, а 111 091 из них – расстреляны. Шансы поляков быть расстрелянными в то время в сорок раз превышали шансы советских граждан других национальностей.

В соответствии с Рижским мирным договором 1921 г., который положил конец советско-польской войне, победившая Польша включила в свой состав территории Западной Белоруссии и Западной Украины. Затем Польша заселила эти земли большим количеством бывших легионеров маршала Юзефа Пилсудского. После вторжения Красной Армии осенью 1939 г. более пяти миллионов поляков оказались под властью Советов, которые по определению считали польский патриотизм контрреволюцией. НКВД арестовало 109 400 человек, большинство из которых были отправлены в лагеря ГУЛАГа, а 8 513 были расстреляны. Советские органы взяли на учет всех, кто мог бы участвовать в поддержании искры польского национализма, включая землевладельцев, адвокатов, учителей, священников, журналистов и офицеров. Это была преднамеренная политика классовой войны и обезглавливания национального самосознания. Восточная Польша, оккупированная Красной Армией, была разделена на две части и включена в состав Советского Союза. Северную ее часть присоединили к Белоруссии, а южную – к Украине.

Массовые депортации поляков в Сибирь и Среднюю Азию начались в феврале 1940 г. Целые полки НКВД согнали 139 794 мирных польских жителей, тогда как температура на улице была ниже 30 градусов мороза. Польские семьи будили среди ночи криками и ударами ружейных прикладов в двери. Солдаты Красной Армии или бойцы украинской милиции под командованием офицера НКВД врывались в дома и, наведя на безоружных людей винтовки, выкрикивали угрозы. Они переворачивали кровати, рылись в шкафах, говоря, что ищут спрятанное оружие. «Вы польская шляхта, – сказал семье Адамчук офицер НКВД, – вы польские помещики и буржуи. Вы враги народа». Самым распространенным выражением среди сотрудников НКВД было «поляк – значит, кулак».

Польским семьям давали совсем немного времени на то, чтобы собраться в такой долгий и ужасный путь. Они навсегда покидали свои дома и хутора. Большинство людей были буквально парализованы страхом, понимая, что их ожидает. Отцов и детей ставили на колени лицом к стене, в то время как женщинам разрешали собрать в доме необходимые пожитки, такие как швейная машинка, чтобы зарабатывать себе на жизнь на новом месте, кухонные принадлежности, постельное белье, семейные фотографии, детские игрушки и школьные учебники. Некоторые советские солдаты явно были смущены тем, что вынуждены были делать, и бормотали извинения. Некоторым семьям даже позволяли подоить свою корову перед тем, как покинуть дом, и зарезать курицу или поросенка, чтобы взять с собой больше еды в трехнедельное путешествие в товарном вагоне. Все остальное имущество поляки должны были оставить. Так начиналась польская диаспора.

### Глава 3
От «Странной войны» до блицкрига
Сентябрь 1939–март 1940 гг.

Как только стало ясно, что массированные бомбардировки вражеской авиации не состоятся в ближайшем будущем и Лондон и Париж не сровняют с землей, жизнь в обоих городах почти вернулась в нормальное русло. Война находилась в «странном, сомнамбулическом состоянии», как писал один из репортеров о повседневной жизни в Лондоне. Кроме риска удариться о фонарный столб в кромешной тьме, царящей на улицах города в результате введения светомаскировки, самой большой опасностью в Лондоне на тот момент была возможность попасть под колеса автомобиля. Более 2 тыс. пешеходов погибли так в последние четыре месяца 1939 г. Абсолютная темнота в городе привела к тому, что некоторые молодые пары стали заниматься сексом возле темных дверей магазинов – занятие, которое вскоре стало предметом шуток во всех клубах города. Постепенно все кинотеатры и театры вновь открыли свои двери. Пабы Лондона были забиты людьми. Кафе и рестораны Парижа были заполнены посетителями до отказа, и всюду звучала песня Мориса Шевалье «Париж всегда будет Парижем», ставшая на тот момент самой популярной в городе. О трагической судьбе Польши мало кто вспоминал.

В то время как война на земле и в воздухе почти не велась, военные действия на море усилились. Для англичан они начались с трагедии. 10 сентября 1939 г. их подводная лодка Triton потопила другую английскую подводную лодку – Oxley, – приняв ее за немецкую. Первая немецкая подводная лодка была потоплена 14 сентября эсминцами, шедшими в эскорте авианосца Ark Royal. Но 17 сентября немецкая подводная лодка U–29 сумела потопить устаревший английский авианосец Courageous. А еще через месяц королевские ВМС понесли более ощутимую потерю, когда немецкая подлодка U–47,прорвав оборону гавани Скапа-Флоу на Оркнейских островах, потопила линкор Royal Oak.В результате вера англичан в силу своего флота серьезно пошатнулась.

Два немецких «карманных линкора», бороздивших просторы Атлантики, Deutschland и Admiral Graf Spee, получили тем временем разрешение на начало серьезных боевых действий. Но кригсмарине – немецкие военно-морские силы – 3 октября совершили серьезную ошибку, когда Deutschland захватил в качестве трофея американский грузовой корабль. После жестокого вторжения в Польшу этот инцидент помог радикально изменить общественное мнение в Соединенных Штатах по отношению к закону о нейтралитете, запрещавшему продажу оружия воюющим странам. Это дало возможность союзникам закупать оружие в США.

6 октября 1939 г. Гитлер, выступая в Рейхстаге, огласил свои мирные предложения, адресованные Англии и Франции, полагая, что те согласятся с немецкой оккупацией Польши и Чехословакии. На следующий же день, даже не ожидая их ответа, Гитлер начал обсуждать со своими военачальниками наступление на западном направлении. Главное командование сухопутных войск (OKH), получило приказ приступить к разработке плана под кодовым названием «Гельб» для наступления, которое должно было начаться через пять недель. Но высшее руководство армии выдвинуло целый ряд аргументов против такого поспешного решения, указывая на сложности с передислокацией войск и их снабжением, а также указывая на то, что уже наступал неблагоприятный для проведения военных действий сезон года. Все это вывело Гитлера из себя. Но что его, должно быть, окончательно доконало, так это то, что произошло в Берлине 10 октября. В этот день по городу распространились слухи, что англичане согласились на предложенный Германией мир. На улицах Берлина началось спонтанное ликование, которое, однако, быстро перешло в уныние, как только ожидаемая с таким нетерпением речь Гитлера по радио дала всем понять, что это были не более чем желаемые фантазии. Геббельс был вне себя из-за резкого падения энтузиазма по отношению к войне, что стало явным после этих событий.

5 ноября Гитлер согласился принять главнокомандующего сухопутными войсками генерал-полковника фон Браухича. Кадровый военный, которого другие высшие чины немецкой армии убедили обратиться к фюреру и твердо выступить против преждевременного наступления на западе, предупредил Гитлера об опасности недооценки французов. Кроме того, из-за недостатка боеприпасов и снаряжения армии требовалось больше времени на подготовку. Гитлер прервал его презрительным замечанием о французской армии. Браухич же попытался спорить, заявив, что немецкая армия в ходе польской кампании показала себя плохо дисциплинированной и слабо подготовленной. Гитлер взорвался, потребовав примеров. Взволнованный Браухич не смог сразу вспомнить ни одного примера. Гитлер выгнал своего трясущегося от страха и униженного главнокомандующего, бросив ему вдогонку полную угроз фразу, что он знает этот «дух Цоссена (в то время дальнего пригорода Берлина, где располагалось OKH) и собирается его сокрушить».

Гальдер, начальник генштаба сухопутных войск, который вынашивал идею военного переворота с целью отстранения Гитлера от власти, теперь очень боялся, что это высказывание Гитлера намекало на подозрения гестапо о его намерениях. Он уничтожил все документы, которые могли хоть как-то его дискредитировать. Гальдер, который был похож на немецкого профессора девятнадцатого века, с его стрижкой бобриком и пенсне на носу, вынужден будет выносить раздражительность Гитлера, связанную с консерватизмом Генерального штаба.

Сталин тем временем не преминул воспользоваться возможностями, которые предоставлял ему советско-германский пакт. Завершив оккупацию Восточной Польши, Советский Союз начал навязывать прибалтийским государствам договоры о «взаимопомощи». 5 октября финское правительство попросили прислать в Москву правительственную делегацию. Неделей позже Сталин представил финнам список требований, являвшихся частью проекта еще одного договора. Требования включали в себя передачу в аренду полуострова Ханко, передачу Советскому Союзу нескольких островов в Финском заливе, а также части полуострова Рыбачий близ Мурманска и порта Петсамо. Еще одно требование состояло в том, чтобы передвинуть границу между двумя государствами в районе Карельского перешейка, проходившую неподалеку от Ленинграда, на 35 километров севернее. Взамен финнам предложили малозаселенную часть советской Северной Карелии.

Переговоры в Москве продолжались до 13 ноября и закончились ничем. Сталин, убежденный в том, что финны не могут рассчитывать на какую-либо международную поддержку и не хотят воевать, решил напасть на соседнюю страну. Поводом, который он решил использовать для нападения на Финляндию, стал призыв о братской помощи Советского Союза от марионеточного «правительства в изгнании», состоявшего из горстки финских коммунистов. Советские войска спровоцировали пограничный инцидент близ деревни Майнила в Карелии. Финны обратились за помощью к Германии, но нацистское правительство им отказало и посоветовало пойти на уступки.

29 ноября 1939 г. Советский Союз разорвал дипломатические отношения с Финляндией. На следующий день войска Ленинградского военного округа атаковали позиции финской армии, а бомбардировщики Красной Армии совершили налет на Хельсинки. Началась советско-финская война. Советское руководство было уверено в том, что эта кампания будет прогулкой наподобие оккупации Восточной Польши. Народный комиссар обороны Ворошилов намеревался закончить кампанию к шестидесятилетнему юбилею товарища Сталина. 21 декабря Дмитрий Шостакович получил указание написать симфонию по случаю празднования победы над финнами.

Тем временем в Финляндии был возвращен из отставки и назначен на должность главнокомандующего маршал Карл Густав Маннергейм – бывший офицер царской армии и герой войны за независимость против большевиков. Финской армии, в рядах которой было менее 150 тыс. человек, многие из которых были резервистами и подростками, противостояла группировка Красной Армии, насчитывающая более миллиона солдат. Финская линия обороны, проходившая через весь Карельский перешеек к юго-западу от озера Ладога, известная как «линия Маннергейма», состояла в основном из окопов, дзотов и некоторого количества бетонных дотов. Однако финнам помогала природа, поскольку в густых лесах с множеством маленьких озер почти не было дорог, а существующие были тщательно заминированы.

Несмотря на мощную артиллерийскую подготовку, советскую 7-ю армию ждал крайне неприятный сюрприз. Вначале советские стрелковые дивизии увязли в боях с финскими частями прикрытия и многочисленными снайперами вблизи линии границы. Затем, подойдя к минным полям и не располагая достаточным количеством миноискателей, но имея приказ без промедления продвигаться вперед, советские командиры просто послали своих солдат в атаку по покрытым глубоким снегом минным полям, находящимся перед «линией Маннергейма». Солдат Красной Армии постоянно убеждали, что финны встретят их как братьев и освободителей от капиталистических угнетателей, но яростное сопротивление финнов было сильнейшим ударом по их боевому духу. Будучи мастерами зимней маскировки, финны, оставаясь практически незаметными, расстреливали советских солдат из пулеметов, когда те пробирались через минные поля по колено в снегу к укреплениям «линии Маннергейма».

На самом севере Финляндии советские войска, дислоцированные в Мурманске, атаковали горнодобывающие районы страны и порт Петсамо, однако их попытки перерезать Финляндию надвое южнее, наступая с востока, и достичь Ботнического залива потерпели полное фиаско. Сталин, изумленный, что финны не сдались сразу, а начали защищаться, приказал Ворошилову сокрушить их, используя всю мощь Красной Армии. Красные командиры, напуганные продолжающимися чистками в армии, скованные по рукам и ногам косным военным мышлением, которое стало прямым результатом этих чисток, не могли придумать ничего лучше, как только посылать все больше и больше солдат под финские пулеметы на верную смерть. При температуре ниже 40 градусов мороза, советские солдаты, не имея нужного снаряжения, абсолютно не подготовленные к военным действиям в тяжелых условиях зимы, сильно выделяясь на фоне снега своими коричневыми шинелями, еле продвигались вперед под огнем финнов. Среди густого леса и замерзших озер Центральной и Северной Финляндии колонны советских войск могли двигаться лишь по нескольким пригодным для этого дорогам. Там из засады на них со скоростью молнии нападали финские лыжники, вооруженные автоматами «суоми», ручными гранатами и охотничьими ножами, для того чтобы добить свою жертву.

Финны применяли против Красной Армии тактику, называемую ими «рубкой полена»: части отсекались друг от друга, затем перерезались линии снабжения войск продовольствием, отчего советские солдаты начинали умирать от голода. Финские лыжники, появляясь бесшумно из снежного тумана, забрасывали советские танки и артиллерию гранатами и бутылками с зажигательной смесью, а затем так же молниеносно исчезали. Это была полупартизанская война, к которой Красная Армия была абсолютно не готова.

Фермы, коровники, сараи – все было сожжено финнами перед приходом Красной Армии, чтобы лишить ее какой-либо возможности получить крышу над головой в такую лютую зиму. Все дороги были заминированы, и на пути советских войск было множество других минных ловушек. Любой советский солдат, получивший ранение в таких условиях, быстро замерзал до смерти. Советские солдаты стали называть финских лыжников в зимнем камуфляже «белая смерть». 163-я стрелковая дивизия Красной Армии была окружена близ Суомуссалми, а 44-я стрелковая дивизия, идущая ей на помощь, была рассечена на несколько частей в результате целой серии атак и также пала жертвой белых призраков, мелькающих среди деревьев финского леса.

«На протяжении четырех миль, – писала американская журналистка Вирджиния Коулз, которая позднее смогла попасть на поле боя, – на дороге и в лесу валялись тела людей и лошадей, стояли разбитые танки, полевые кухни, грузовики, орудийные лафеты, повсюду были разбросаны карты, книги, одежда. Трупы людей настолько замерзли, что напоминали окаменевшую древесину, а цвет их кожи был ярко-красным. Некоторые тела были сложены горой одно на другое и присыпаны сверху слоем снега, другие опирались на деревья, застыв в гротескных позах. Многие замерзли в тех позах, в которых они пытались согреться. Я видела солдата, зажавшего одной рукой рану в животе, а другой пытавшегося расстегнуть воротник своей шинели».

Подобная судьба постигла и 122-ю стрелковую дивизию, что наступала в юго-западном направлении с Кольского полуострова, пытаясь захватить Кемиярви. Но здесь она попала в ловушку и была полностью разбита финскими войсками под командованием генерала Валлениуса. «Очень странно выглядели тела убитых на дороге солдат, – писал первый иностранный журналист, увидевший последствия сопротивления финнов. – Холод заморозил их в тех позах, в которых они упали. Он также слегка сморщил их тела и черты лиц, придав им как бы искусственное, восковое выражение. Вся дорога напоминала огромную, сделанную из воска панораму какой-то тщательно поставленной битвы… Один солдат облокотился о колесо телеги с куском проволоки в руках, другой вставлял в свою винтовку обойму с патронами».

Международное осуждение советского вторжения в Финляндию привело к тому, что Советский Союз исключили из Лиги Наций. Всенародное возмущение в Лондоне и Париже было, пожалуй, даже больше, чем вызванное вторжением Германии в Польшу. Союзник Сталина Германия также оказалась в непростом положении. С одной стороны, Германия получала большое количество сырья и других материалов из СССР, но с другой стороны, ее крупными поставщиками были и скандинавские страны, особенно Швеция, и теперь Германия опасалась осложнений в отношениях с этими странами. Больше всего нацистское руководство было озабочено звучавшими в Англии и Франции призывами отправить Финляндии военную помощь. Присутствие союзников в Скандинавии могло привести к перебоям в поставках в Германию шведской железной руды, которая была крайне важна для военной промышленности Германии.

Однако на этот раз Гитлер был абсолютно уверен в своей правоте. Он был глубоко убежден, что само провидение на его стороне, что оно хранит его ради достижения великой цели. 8 ноября он произнес свою ежегодную речь в огромном пивном зале «Бюргербройкеллер» в Мюнхене, где в 1923 г. начался провалившийся путч нацистов. Плотник Георг Эльзер смог поместить взрывное устройство в колонну рядом с трибуной для Гитлера. Но именно в этот раз Гитлер сократил свое выступление, поскольку спешил вернуться в Берлин. Через двенадцать минут после того, как он покинул пивной зал, раздался мощный взрыв, который разнес помещение в щепки, убив при этом целый ряд «старых бойцов партии». В Лондоне реакция на эти события, как писал один журналист, «была типично невозмутимо британской: «Вот черт, не повезло», как будто кто-то промахнулся, стреляя в фазана». Неоправданно оптимистически настроенные англичане утешали себя мыслью, что немцы сами избавятся от этого ужасного режима, что это только вопрос времени.

Эльзера арестовали в тот же вечер при попытке пересечь швейцарскую границу. Хотя в ходе расследования и стало очевидно, что он действовал в одиночку, нацистская пропаганда тут же обвинила английскую разведку в совершении покушения на жизнь фюрера. У Гиммлера появилась великолепная возможность воспользоваться происшедшим. Вальтер Шелленберг, эсэсовский специалист по разведке, в то время контактировал с двумя офицерами английской разведки, убедив их в том, что является членом антигитлеровского заговора в рядах вермахта. На следующий день после совершения покушения на Гитлера он предложил им встретиться в голландском городке Венло, расположенном на самой границе с Германией. Шелленберг пообещал им привести на встречу антифашистски настроенного генерала немецкой армии. Но вместо этого англичане напоролись на специальный отряд СС, который их и похитил. Во главе отряда был штурмбанфюрер Альфред Науйокс, который командовал провокационным нападением на немецкую радиостанцию в Глейвице, имевшим место в конце августа и ставшим поводом для нападения на Польшу. Это будет не единственный провал английской разведки в Нидерландах.

Это фиаско скрыли от британской общественности, которая в конце месяца смогла все-таки восстановить свою веру в Королевские военно-морские силы. 23 ноября вооруженный английский пассажирский лайнер Rawalpindi вступил в бой с немецкими линкорами Gneisenau и Scharnhorst. В неравном бою, проявив невиданное мужество, которое сравнивали с подвигом сэра Ричарда Гренвилла, давшего в одиночку на своем корабле Revenge бой целой эскадре испанских галеонов, артиллерийские расчеты Rawalpindi сражались до последнего человека. Затем судно, охваченное огнем от носа до кормы, пошло на дно, но с гордо реющим британским флагом.

После этого, 13 декабря 1939 г., у побережья Уругвая эскадра коммодора Генри Харвуда, в составе которой находились крейсеры Ajax, Achilles и Exeter обнаружила немецкий «карманный линкор» Admiral Graf Spee, который к тому времени уже потопил девять союзных кораблей. Капитана Ганса Лангсдорфа, командира этого корабля, уважали за то, что он хорошо обращался с членами команд потопленных им кораблей. Лангсдорф совершил ошибку: принял английские корабли за эсминцы и потому решил дать им бой, вместо того чтобы уклониться от столкновения, даже обладая более мощной, чем его противник, артиллерией, включая 11-дюймовые орудия главного калибра. Exeter отвлек огонь Graf Spee на себя и получил сильные повреждения, в то время как Ajax и имевший новозеландскую команду Achilles попытались подойти к немецкому линкору на расстояние торпедного выстрела. Несмотря на то, что английская эскадра понесла серьезные потери, Graf Spee, также получивший несколько пробоин, решил выйти из боя под прикрытием дымовой завесы и направился в гавань Монтевидео.

На протяжении последующих нескольких дней англичане смогли ввести Лангсдорфа в заблуждение, что эскадра получила серьезное подкрепление. И вот 17 декабря, высадив на берег пленных и большую часть команды, Лангсдорф вывел Graf Spee в устье реки Ла-Плата и затопил его, а сам застрелился. Англичане праздновали победу в самый нужный для поднятия их упавшего боевого духа момент. Гитлер, опасаясь, что однотипный немецкий корабль под названием Deutschland может постигнуть та же участь, отдал приказ переименовать его в Luetzow. Он не хотел, чтобы однажды заголовки газет по всему миру оповестили человечество о том, что пущен ко дну корабль под названием «Германия». Символика играла огромную роль в жизни фюрера, что станет еще более очевидным позднее, когда ход войны обратится против него.

Зная от министерства пропаганды Геббельса о том, что Германия одержала победу в морском сражении у побережья Уругвая, немцы позже были потрясены сообщением, что Graf Spee затоплен в устье реки Ла-Плата. Нацистские власти сделали все возможное, чтобы эти новости не испортили их «военное Рождество». На праздники были увеличены пайки, а население всячески подталкивали к осознанию величия победы над Польшей. Большинство обывателей были уверены, что вскоре наступит мир, поскольку и Германия, и Советский Союз призывали союзников принять как должное, что Польши больше нет.

Своими кинохрониками, показывающими детей, танцующих вокруг рождественской елки, нацистское министерство пропаганды создало настоящий пир тошнотворной немецкой сентиментальности. Но во многих семьях люди испытывали чувство большой тревоги. Многие немцы стали получать официальные уведомления о том, что ребенок-инвалид или престарелый родственник умер от «воспаления легких» в каком-то учреждении. Это привело к появлению слухов, что на самом деле этих людей отравили в рамках программы, проводимой СС и медицинским персоналом подобных учреждений. Приказ Гитлера об эвтаназии был подписан в октябре, но затем исправлен задним числом с начала войны 1 сентября, чтобы покрыть первые массовые убийства эсэсовцами около 2 тыс. польских пациентов лечебниц для душевнобольных, многих из которых застрелили прямо в смирительных рубашках. Эта тайная кампания нацистских убийств людей, которых они считали «дегенератами», «бесполезными ртами», «судьбами, недостойными жизни», стала первым шагом в преднамеренном уничтожении тех, кого они позднее охарактеризуют словечком «недочеловеки». Гитлер подождал начала войны для того, чтобы прикрыть ею ужасную программу евгеники. Более 100 тыс. психически и физически больных немцев будут убиты таким образом к началу августа 1941 г. Продолжались убийства таких людей и в Польше и, хотя немцы в основном убивали их выстрелом в затылок, начали применяться и другие способы. Людей заталкивали в кузов грузовика, сделанный в виде герметичной будки, куда поступали выхлопные газы работающего двигателя. Обреченные на смерть погибали в страшных муках от удушья. В первый раз нацисты использовали передвижную газовую камеру в городе Позен. Сам Гиммлер прибыл, чтобы понаблюдать за процессом. Кроме недееспособных людей, нацисты в этот период убили также некоторое количество проституток и цыган.

Гитлер, отрекшийся от своей страсти к кинематографу, пока шла война, также отказался и от Рождества. Во время праздников он совершил ряд широко разрекламированных неожиданных визитов, посетив части вермахта и СС, включая полк Grossdeutschland, несколько аэродромов люфтваффе и зенитных батарей, а также полк своей личной охраны СС Leibstandarte Adolf Hitler, отдыхавший после убийств во время польской кампании. В канун Нового года он обратился к нации по радио. Объявив о создании «Нового порядка в Европе», он затем сказал: «Мы заговорим о мире только после того, как выиграем войну. Еврейский мир капитализма не переживет двадцатый век». В этот раз он ни разу не упомянул о «еврейском большевизме». Он только что послал товарищу Сталину поздравления по случаю его шестидесятилетия, в котором пожелал «процветающего будущего народам дружественного Советского Союза». На что Сталин ответил, что «дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть долгой и крепкой». Даже принимая во внимание стандарты лицемерия в крайне неестественных отношениях между двумя странами, фраза «скрепленная кровью», напоминающая о двойном нападение на Польшу, стала высшей точкой бесстыдства и плохим предзнаменованием на будущее.

К концу того года Сталин был не в очень хорошем настроении. Финская армия уже перенесла боевые действия на советскую территорию. Он был вынужден признать, что катастрофические потери Красной Армии в этой войне были в значительной степени результатом некомпетентности его старого приятеля маршала Ворошилова. Унижению Красной Армии в глазах всего мира необходимо было срочно положить конец. К тому же Сталин был очень озабочен поразительной эффективностью тактики немецкого блицкрига во время польской кампании.

Исходя из этого, он решил назначить командующим Северо-Западным фронтом командарма І ранга Семена Тимошенко. Как и Ворошилов, Тимошенко был ветераном Первой Конной, но он, по крайней мере, был более гибким в вопросах военного дела. Войска получили новое оружие и снаряжение, включая винтовки нового типа, мотосани и тяжелые танки КВ. Вместо массированных атак пехоты советские войска стали больше полагаться на массированный огонь артиллерии, взламывающий финские укрепления.

Новое советское наступление на «линию Маннергейма» началось 1 февраля 1940 г. Финские войска дрогнули под силой такого удара. Четырьмя днями позже министр иностранных дел Финляндии вступил в контакт с советским послом в Швеции госпожой Александрой Коллонтай. Англия и особенно Франция все же надеялись, что Финляндия продолжит борьбу. Они даже начали консультации с правительствами Норвегии и Швеции с целью получить право транзита для своих экспедиционных войск, направляемым на помощь Финляндии. Немцы были встревожены таким поворотом событий и также начали изучать возможности послать свои войска в Скандинавию, чтобы предупредить высадку союзных войск.

И английское, и французское правительства также рассматривали возможность оккупировать порт Нарвик в Норвегии и горнодобывающие районы северной Швеции, для того чтобы лишить Германию поставок железной руды. Но и шведское, и норвежское правительства опасались оказаться втянутыми в войну. Они отказали Англии и Франции в их просьбе пересечь их территорию, чтобы прийти на помощь финнам.

29 февраля финны, лишенные какой-либо надежды на помощь извне, решили искать мира с Советским Союзом на основе первоначального советского предложения. 13 марта в Москве был подписан мирный договор. Условия договора для финнов были тяжелыми, но они могли быть гораздо хуже. Финны показали, насколько яростно они готовы защищать свою независимость, но важнее всего было то, что Сталин не хотел продолжать войну, в которую могли втянуться западные союзники. Он также был вынужден признать, что пропаганда Коминтерна была до смешного неправдоподобна, и прекратил деятельность марионеточного правительства финских коммунистов. Красная Армия потеряла в боях с финнами 84 994 человека убитыми и пропавшими без вести, а также 248 090 ранеными и больными. Финны потеряли 25 тыс. человек убитыми.

В это время Сталин дал волю своему желанию отомстить полякам. 5 марта 1940 г. он и Политбюро одобрили план Берии уничтожить всех польских офицеров и других потенциальных лидеров польского народа, которые отказались от всех попыток коммунистического «перевоспитания». Это была часть плана Сталина по уничтожению независимой Польши в будущем. 21 892 жертвы были доставлены грузовиками из тюрьмы на расстрел в пяти местах страны. Самым печально известным местом из этих пяти был Катынский лес неподалеку от Смоленска. Сотрудники НКВД записали адреса семей всех этих людей, когда они писали письма домой. Родственники – 60 667 чел. – были также арестованы и депортированы в Казахстан. Вскоре после этого 65 тыс. польских евреев, бежавших от СС, но отказавшихся принять советское гражданство, были также депортированы в Казахстан и Сибирь.

Французское правительство тем временем хотело продолжать войну как можно дальше от своей территории. Даладье, которого раздражала поддержка французскими коммунистами советско-германского пакта, думал, что союзники смогут ослабить Германию, атаковав ее союзника. Он выступал за бомбежку объектов советской нефтяной промышленности в Баку и других городах Кавказа, но англичане смогли убедить французов отказаться от этой идеи, так как это могло втянуть Советский Союз в войну на стороне Германии. Позднее Даладье ушел в отставку, и его место 20 марта занял Поль Рейно.

Французская армия, которая вынесла на себе основное бремя военных действий союзников во время Первой мировой войны, считалась самой сильной в Европе и способной защитить свою территорию. Однако более внимательные наблюдатели были в этом не так уверены. Еще в марте 1935 г. маршал Тухачевский предсказал, что французская армия будет не в состоянии противостоять немецкому наступлению. С его точки зрения, фатальной слабостью французской армии было то, что она слишком медленно реагировала на атаку противника. Это происходило не только из-за ее сугубо оборонного способа мышления, но и потому, что у нее практически не было радиостанций. К тому же немцы еще в 1938 г. взломали устаревшие радиокоды французов.

Президент Франклин Рузвельт, уделявший большое внимание отчетам, приходившим из американского посольства в Париже, также хорошо осознавал слабости французской армии. Военно-воздушные силы страны только начали заменять свои устаревшие самолеты. Армия, хоть и одна из самых больших в мире, в то время была громоздкой, старомодной и слишком полагалась на оборонительную «линию Мажино», проходившую вдоль границы с Германией. Это обусловило косность мышления командного состава армии. Огромные потери, которые понесла французская армия в Первой мировой войне (только в битве при Вердене погибло 400 тыс. человек), и привели к такому «бункерному» мышлению. К тому же, как отмечали многочисленные журналисты, военные атташе и политические наблюдатели, политические и социальные болезни французского общества после огромного количества скандалов и правительственных кризисов лишили страну какой-либо надежды на единство и решимость в случае национального кризиса.

С присущей ему прозорливостью, достойной восхищения, президент США Рузвельт понимал, что единственной надеждой сохранить демократию, а также защитить долгосрочные интересы Соединенных Штатов, была поддержка Англии и Франции в их борьбе с нацистской Германией. Наконец, 4 ноября 1939 г. одобренный Конгрессом Соединенных Штатов закон о продаже вооружений за наличный расчет (известный в англоязычных странах как «cash and carry» bill), был ратифицирован. Это первое поражение американских сторонников изоляционистской политики позволило двум союзным державам начать закупки оружия в США.

Франция по-прежнему жила в каком-то вымышленном мире. Корреспондент агентства Рейтер во время посещения линии фронта, где ничего не происходило, спросил французских солдат, почему они не стреляют по прогуливающимся невдалеке немецким солдатам, которые были видны как на ладони. Французы были шокированы вопросом. «От них же нет никакого вреда, – нашелся с ответом один из французских солдат, – и потом, если мы начнем стрелять в них, они же начнут стрелять в нас». Немецкие патрули, разведывавшие обстановку вдоль линии фронта, вскоре обнаружили полное отсутствие боеспособности и каких-либо проявлений бойцовских качеств со стороны большинства французских воинских частей. Одновременно с этим немецкая пропаганда продолжала распространять подстрекательские слухи о том, что англичане заставляют французов нести на себе всю тяжесть военного бремени.

Кроме проведения работ по укреплению оборонительных позиций, французская армия также понемногу начала заниматься подготовкой своих войск. Но в основном французская армия занималась одним – она находилась в ожидании. Такая бездеятельность привела к падению боевого духа в армии и к депрессии. Политики все чаще слышали о пьянстве в армии, о самовольных отлучках и неопрятном виде военнослужащих, появляющихся на публике. «Нельзя проводить все время, играя в карты, выпивая и занимаясь писанием писем домой одной и той же жене, – крайне точно выразился один солдат. – Мы все время валяемся на соломе и от нечего делать зеваем, мы даже вошли во вкус ничегонеделанья. Моемся все реже и реже и даже не утруждаем себя бритьем. Мы не убираем там, где живем, и даже не убираем за собой обеденный стол после еды. На нашей военной базе царят скука и грязь».

У Жан-Поля Сартра, служившего на военной метеостанции, оказалось достаточно времени, чтобы написать первый том тетралогии «Дороги свободы», а также часть книги «Бытие и ничто». Той зимой, писал он, была одна забота – «поспать, поесть и не замерзнуть, вот и все». Генерал Эдуар Руби писал: «Любые военные упражнения вызывали недовольство, а любая работа считалась утомительной. После нескольких месяцев такой стагнации никто уже не верил в то, что война идет». Не все офицеры, однако, были настолько благодушны и расслаблены. Прямолинейный полковник Шарль де Голль, ярый сторонник создания танковых дивизий наподобие уже существовавших в немецкой армии, предупреждал, «что быть неготовыми означает быть разбитыми». Но у французских генералов его предупреждение не вызвало ничего, кроме раздражения.

Единственным, что сделало командование французской армии для поддержания в войсках боевого духа, была организация на передовой концертов знаменитых певцов и актеров, таких как Эдит Пиаф, Жозефина Бейкер, Морис Шевалье и Шарль Трене. А в Париже, где были забиты все рестораны и кабаре, самой популярной стала песня «J’attendrai» – «Я подожду». Но наибольшей опасностью для дела союзников были крайне правые, находившиеся на высоких должностях в армии и правительстве и считавшие, что «лучше Гитлер, чем Блюм», имея в виду социалиста – главу правительства Народного фронта в 1936 г. Леона Блюма, который к тому же был евреем.

Жорж Бонне, один из самых ярых сторонников политики умиротворения Германии во французском министерстве иностранных дел, имел племянника, который перед войной служил в качестве канала по передаче нацистских денег для осуществления антибританской и антисемитской пропаганды во Франции. Друг господина министра Бонне Отто Абец (впоследствии ставший представителем МИД Германии при главе немецкой военной администрации в оккупированном Париже) непосредственно занимался передачей этих денег и поэтому был выслан из Франции. Даже новый премьер-министр Поль Рейно, ярый сторонник войны с нацизмом, имел опасную слабость. Его любовница графиня Элен де Порт, «женщина, чьи несколько грубые черты лица выдавали в ней необычайную силу характера и уверенность в себе», полагала, что Франция не обязана была выступать в защиту Польши.

Тем временем Польша в лице своего правительства в изгнании прибыла в Париж. Ее премьер-министром, а также главнокомандующим польскими вооруженными силами был генерал Владислав Сикорский. Обосновавшись в г. Анже, Сикорский принялся за реорганизацию польской армии из тех 84 тыс. человек, которые смогли бежать после разгрома Польши через Румынию. Между тем в самой Польше начало быстро развиваться движение Сопротивления. Как покажет будущее, польское движение Сопротивления окажется самым быстро организованным из всех, что позднее возникнут в оккупированных немцами странах. К середине 1940 г. польская армия в подполье насчитывала более 100 тыс. членов в одном только генерал-губернаторстве. Польша стала одной из очень немногих стран в империи нацистов, где почти не было коллаборационистов.

Французы были решительно настроены не повторить судьбу Польши. И все же большинство населения страны и ее лидеров не смогло осознать того факта, что эта война будет в корне отличаться от всех предыдущих. Нацистов не удовлетворят репарации и сдача одной или двух провинций. Они намеревались перестроить всю Европу по своему бесчеловечному образцу.

### Глава 4
Дракон и Восходящее Солнце
1937–1940 гг.

Массам нищих китайских крестьян было не в новинку страдать и терпеть. Они очень хорошо знали, что такое голод, который всегда наступал в их краях после наводнений, засухи, эрозии почвы и грабежей, которые проводили солдаты того или иного местного феодала. Они жили в полуразваленных глинобитных хижинах, и в их жизни царили болезни, неграмотность, суеверия и безжалостная эксплуатация со стороны местных феодалов, забиравших в уплату за аренду земли от половины до двух третей урожая.

Жители городов, включая даже многих левых интеллектуалов, рассматривали крестьян как нечто такое, что лишь немногим отличается от бессловесных вьючных животных. «Сострадание к людям – вещь абсолютно бесполезная, – сказал переводчик-коммунист бесстрашной американской журналистке Агнес Смедли. – Их слишком много». Сама Смедли сравнивала их жизнь с жизнью «крепостных крестьян в Средние века». Они влачили жалкое существование, живя на крошечном количестве риса, проса и кабачков, приготовленных в железном котле, который был самым ценным их имуществом. Многие ходили босиком даже зимой. Летом, работая в поле, склонившись в три погибели, они носили сделанные из тростника шляпы. Их жизнь была коротка, поэтому в селах редко можно было увидеть старую крестьянку, всю покрытую морщинами, все еще ковыляющую на согнутых ногах. Большинство из них никогда не видели ни автомобиля, ни аэроплана, ни даже электрического света. На территории большей части страны местные князьки и землевладельцы все еще обладали феодальными привилегиями.

Жизнь в городах для бедняков была не лучше, даже для тех, у кого была работа. «В Шанхае, – писал американский журналист, живший в этом городе, – по утрам сбор безжизненных тел детей-рабочих у фабричных ворот является привычным, обыденным делом». Бедняков также угнетали жадные сборщики налогов и бюрократы. В Харбине традиционными причитаниями нищих были такие: «Подайте! Подайте! И вы станете богаты! Вы станете чиновником!».

Иногда эти причитания сменялись другими: «Пусть вы разбогатеете! Пусть вы станете генералом!». Их врожденный фатализм был так глубок, что ни о каких реальных социальных изменениях не могло быть и речи. Революция 1911 г., сокрушившая династию Цин и приведшая к созданию республики доктора Сунь Ятсена, была по сути своей городской революцией среднего класса. Таковым же поначалу был и китайский национализм, порожденный очевидными намерениями Японии воспользоваться слабостью страны.

Ван Цзинвэй, ставший на короткое время лидером Гоминьдана после смерти Сунь Ятсена в 1924 г., был главным соперником находящегося на подъеме генерала Чан Кайши. Чан Кайши, гордый и немного страдающий манией преследования, был крайне амбициозным политическим деятелем, твердо настроенным стать великим китайским лидером. Худой, лысый, с аккуратными, по-военному подстриженными усами, он был очень опытным политическим деятелем, но не всегда хорошим главнокомандующим. Он был руководителем военной академии Вампу, и верные ему ученики назначались на ключевые должности. Однако из-за непрекращающейся внутренней борьбы в рядах Национально-революционной армии, а также вражды между различными союзными полевыми командирами, Чан Кайши старался командовать своими военными формированиями издалека, что приводило к путанице и многочисленным задержкам.

В 1932 г., через год после Мукденского инцидента и захвата Японией Маньчжурии, японцы выдвинули подразделения морских пехотинцев в расположение своей концессии в Шанхае, проявляя при этом показную воинственность. Чан Кайши, осознавая, что назревает более серьезный инцидент, начал готовиться. Генерал Ханс фон Сект, бывший главнокомандующий войсками рейхсвера во времена Веймарской республики, побывавший в Китае в мае 1933 г., выступал в качестве военного советника, пытаясь модернизировать и сделать более профессиональной армию китайских националистов. Фон Сект и его преемник генерал Александр фон Фалькенхаузен выступали за длительную войну на истощение, видя в ней единственный шанс в борьбе против гораздо более подготовленной японской Императорской армии. Практически не имея валютных резервов, Чан Кайши решил обменять китайский вольфрам на немецкое оружие.

В то время Чан Кайши был неутомимым модернизатором, черпавшим вдохновение в подлинном идеализме. На протяжении периода, ставшего известным как Нанкинское десятилетие (1928–1937 гг.), под его руководством были осуществлены программы быстрой индустриализации, строительства дорог, военной модернизации и улучшений в сельском хозяйстве. Он также стремился покончить с психологической и дипломатической изоляцией Китая. Одновременно с этим, хорошо осознавая, насколько еще слаб в военном отношении Китай, он старался избегать войны с Японией так долго, как это будет возможно.

В 1935 г. Сталин через Коминтерн дал указание китайским коммунистам создать общий фронт с националистами против японской угрозы. Китайские коммунисты, и в особенности Мао Цзэдун, не очень приветствовали эту новую политику – ведь в октябре 1934 г. Чан Кайши вынудил их начать Великий поход, чтобы избежать полного уничтожения китайской Красной Армии силами Гоминьдана. В действительности Мао Цзэдуна, крупного мужчину с удивительно высоким голосом, считали в Кремле диссидентом, поскольку он осознавал, что интересы Сталина отличаются от интересов Коммунистической партии Китая. Он верил в теорию Ленина о том, что война подготавливает почву для революционного захвата власти.

Москва, с другой стороны, не хотела войны на Дальнем Востоке. Интересы Советского Союза считались намного более важными, чем победа китайских коммунистов в далекой перспективе. Поэтому Коминтерн обвинил Мао Цзэдуна в непонимании «интернационалистской перспективы». К тому же Мао чуть не стал еретиком, заявив, что марксистско-ленинские принципы верховенства пролетариата не подходят в китайских условиях, где авангардом революции должно было стать крестьянство. Он выступал за повсеместную партизанскую войну и создание подполья в тылу японских войск.

Чан Кайши послал своих представителей на встречу с коммунистами. Он хотел, чтобы воинские части коммунистов вошли в состав армии Гоминьдана. В обмен на это они смогут иметь свою собственную территорию на севере, и он прекратит нападения на них. Мао Цзэдун подозревал, что суть замысла Чан Кайши состояла в том, чтобы вытолкнуть силы коммунистов в ту часть страны, где их легко смогли бы уничтожить японцы, начав наступление из Маньчжурии. Чан Кайши, со своей стороны, хорошо понимал, что коммунисты в долгосрочной перспективе никогда не пойдут на компромисс с другой политической силой. Их главной целью было достижение абсолютной власти для своей партии. «Коммунисты – это болезнь сердца, – сказал он однажды. – А японцы – это заболевание кожи».

Пытаясь справиться с коммунистами на юге и в центральной части страны, Чан Кайши мало что мог сделать против японских вылазок и провокаций на северо-востоке. Квантунская армия, дислоцированная в Маньчжоу-го, спорила с Токио, уверяя правительство, что как раз сейчас не время идти на компромиссы с Китаем. Начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хидэки Тодзио, будущий премьер-министр Японии, заявил, что без устранения «угрозы в тылу» в лице нанкинского правительства подготовка к войне с Советским Союзом была бы «крайне опасной затеей».

В то же время политика чрезмерной осторожности Чан Кайши по отношению к японской агрессии привела к росту народного возмущения и к студенческим демонстрациям в столице. В конце 1936 г. японские войска начали наступление в провинции Суйюань, на границе с Монголией, намереваясь захватить угольные шахты и залежи железной руды, находящиеся в этом регионе. Войска националистов контратаковали и отбросили японцев. Это усилило положение Чан Кайши, а его условия для создания единого фронта с коммунистами стали более жесткими. Тем временем коммунисты вместе с различными полевыми командирами на северо-западе страны атаковали части Гоминьдана с тыла. Чан Кайши принял решение полностью уничтожить коммунистов, несмотря на то, что переговоры с ними все еще продолжались. Но в начале декабря 1936 г. он вылетел в город Сиань для того, чтобы встретиться с двумя высокопоставленными командирами армии Гоминьдана, требовавшими занять более твердую позицию по отношению к японцам и прекратить гражданскую войну против коммунистов. Они захватили и удерживали его на протяжении двух недель, пока он не согласился с их условиями. Коммунисты тут же потребовали, чтобы Чан Кайши предстал перед судом народа.

Чан Кайши был освобожден и вернулся в Нанкин. Он был вынужден изменить свой политический курс. В стране царило подлинное народное ликование, так как теперь появилась перспектива национального единства в борьбе с Японией. К тому же 16 декабря Сталин, очень встревоженный заключением Антикоминтерновского пакта между нацистской Германией и Японией, надавил на Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, более тонкого и дипломатичного соратника Мао, чтобы коммунисты создали единый фронт с националистами. Советский лидер опасался, что если китайские коммунисты продолжат борьбу с националистами на севере страны, то Чан Кайши вступит в союз с японцами против них. А если Чан Кайши отстранят от власти, то его место во главе Гоминьдана может занять Ван Цзинвэй, который вообще не хотел воевать с японцами. Сталин также подталкивал националистов на борьбу с японцами, заставляя их верить, что он может стать на их сторону в случае большой войны с Японией. Он долго держал перед китайскими националистами эту морковку, на самом деле не имея ни малейшего намерения втягивать Советский Союз в войну с Японией.

Соглашение между Гоминьданом и коммунистами все еще не было подписано, когда 7 июля 1937 г. на мосту Марко Поло к юго-западу от Пекина произошло столкновение между китайскими и японскими войсками. Этот инцидент послужил сигналом к началу основной фазы японо-китайской войны. Сам инцидент был откровенным фарсом, продемонстрировавшим всю жуткую непредсказуемость хода событий в такое напряженное время. Во время ночных учений потерялся один-единственный японский солдат. Командир роты, в которой он служил, потребовал, чтобы японским солдатам разрешили войти в китайский город Ваньпин для поисков солдата. Когда ему в этом отказали, он отдал приказ об атаке на Ваньпин. Китайский гарнизон начал отстреливаться. В это же время потерявшийся солдат спокойно сам добрался до своей казармы. Ирония ситуации состояла еще и в том, что на этот раз Генеральный штаб в Токио попытался взять под контроль своих фанатично настроенных офицеров в Китае, ответственных за эту провокацию, в то время как сторонники Чан Кайши оказывали на него давление, требуя не идти больше на компромисс с японцами.

Генералиссимус не совсем понимал намерения японцев и созвал конференцию китайских лидеров. Поначалу разделились мнения и самих японских военных. Квантунская армия в Маньчжурии хотела углубления конфликта, в то время как Генеральный штаб в Токио опасался реакции Красной Армии на северной границе. На реке Амур неделей раньше уже произошло военное столкновение. Однако вскоре руководство японского Генерального штаба все же решило начать полномасштабную войну. Они считали, что смогут разгромить Китай так быстро, что ни Советский Союз, ни западные государства не успеют вмешаться. Подобно Гитлеру, совершившему позднее ошибку в отношении Советского Союза, японские генералы ошиблись, недооценив ту ярость и решимость к сопротивлению, которые вызвало у китайского народа японское вторжение. Им также не пришло в голову, что ответной стратегией Китая станет продолжительная война на истощение.

Чан Кайши, хорошо зная недостатки своей армии и непредсказуемость своих союзников на севере, полностью осознавал огромный риск, который несет с собой война с Японией. Но у него уже не было выбора. Японцы выдвинули и затем повторили ультиматум, который нанкинское правительство отвергло. 26 июля японская армия перешла в наступление. Пекин пал через три дня. Войска националистов и их союзников начали отступление, лишь изредка огрызаясь, по мере того как японские войска продвигались на юг страны.

«Внезапно война разразилась повсюду, – писала Агнес Смедли, переправившаяся на джонке на северный берег реки Хуанхэ у маленького, состоящего из хаотично разбросанных глинобитных домов, городка. – Этот крошечный городишко, в котором мы надеялись найти ночлег, буквально кишел солдатами, беженцами, телегами, мулами, лошадьми и уличными торговцами. В то время как мы шли к городу по дороге, которая представляла собой сплошное месиво грязи, по обе стороны от нее прямо на земле лежали длинные ряды раненых солдат. Их были сотни, и все они были перевязаны грязными, набухшими от крови бинтами, некоторые были без сознания… Возле них не было ни врачей, ни медсестер, ни санитаров».

Несмотря на все попытки Чан Кайши модернизовать войска Гоминьдана, все они, подобно войскам его союзников – различных местных полевых командиров – все же были намного хуже подготовлены и вооружены, чем те японские дивизии, с которыми они сошлись на поле боя. Пехотинцы носили сине-серую хлопковую форму летом, а зимой те, кому повезло, имели подбитые пухом хлопковые бушлаты или монгольские полушубки из овечьей шерсти. Их обувь состояла в основном из матерчатых туфель или соломенных сандалий. Хотя такая обувь и делала все их передвижения абсолютно бесшумными, она не защищала от острых бамбуковых шипов, покрытых экскрементами с целью вызвать заражение крови, которые японцы использовали для защиты своих позиций. Китайские солдаты носили шапки с ушами, завязанными сверху. У них не было стальных касок, кроме захваченных у японцев, которые они носили с большой гордостью. Многие также носили японские мундиры, снятые с убитых японских солдат, что даже стало вносить путаницу во время тяжелых боев. Самым ценным трофеем считались японские пистолеты. Действительно, часто китайским солдатам легче было найти патроны для захваченного ими японского оружия, чем для тех винтовок, которые им выдавали, так как все они были сделаны в разных странах и на разных заводах. Хуже всего обстояло дело с медицинской службой, артиллерией и авиацией.

Главным средством связи в китайских частях был горн. По сигналам горна войска шли в атаку и отступали. Радиосвязь существовала только между штабами крупных соединений и была крайне ненадежной. К тому же японцы с легкостью расшифровывали их радиокоды и таким образом получали всю необходимую информацию о дислокации китайских войск и планах их командования. Китайский военный транспорт состоял из небольшого количества грузовиков, но основная масса подразделений на фронте вынуждена была использовать мулов, которых заставляли двигаться палкой и морем проклятий на их голову, монгольских низкорослых лошадок и повозки, запряженные быками, на тяжелых деревянных колесах. Но и этого транспорта не хватало, а это значило, что китайские солдаты часто не имели никакого продовольствия. Их жалование всегда запаздывало на несколько месяцев, его часто крали офицеры, отчего боевой дух солдат падал еще больше. Но при этом нельзя не отметить храбрость и решимость китайских солдат во время сражения за Шанхай летом того года.

Причины и мотивы, приведшие к этому великому сражению, обсуждаются и по сей день. Классическим объяснением считается предположение, что Чан Кайши, открыв новый фронт в Шанхае, и продолжая одновременно борьбу на севере и в центре страны, хотел расколоть японские силы, чтобы их нельзя было сконцентрировать для последнего решительного удара по китайской армии. Это была его война на истощение, как и советовал генерал фон Фалькенхаузен. Сражение за Шанхай было также призвано заставить коммунистов и других союзников принять более активное участие в борьбе с японцами, даже если и существовал риск того, что эти союзники в любой момент могут отвести свои войска. Ведь союзники Гоминьдана не хотели подвергать свои силы риску разгрома, чтобы в результате не потерять районы своего влияния. Это сражение также обеспечило заявление о поддержке со стороны Советского Союза, который прислал в страну группу военных советников, а также танки, артиллерийские орудия, истребители, пулеметы, грузовики. Китай оплатил все это поставками в СССР различного сырья.

Другая версия, объясняющая причины начала сражения за Шанхай, выглядит намного более интригующе. В действительности Сталин, глубоко обеспокоенный успехами японской армии на севере Китая, хотел переместить центр тяжести боевых действий на юг Китая, т.е. подальше от восточных границ Советского Союза. Ему удалось это сделать, благодаря местному командиру сил Гоминьдана генералу Чжан Чжичжуну, тайному советскому агенту. Несколько раз Чжан Чжичжун пытался убедить генералиссимуса нанести превентивный удар по японскому гарнизону в Шанхае, состоящему из 3 тыс. морских пехотинцев. Чан Кайши приказал ему не совершать никаких действий без его согласия. Наступление на Шанхай было очень рискованным. Город находился всего в 290 км от Нанкина – столицы Китая на тот момент времени, и поражение в этом районе, расположенном так близко к устью реки Янцзы, могло привести к стремительному продвижению японских войск к столице, а также в центр страны. 9 августа 1937 г. Чжан Чжичжун отправил группу отборных бойцов к Шанхайскому аэродрому, где они застрелили японского лейтенанта морской пехоты и сопровождавшего его солдата. По свидетельству самого Чжан Чжичжуна, после этого они застрелили китайского заключенного, приговоренного к смертной казни, для того чтобы представить происшедшее так, будто японцы стреляли первыми. Японцы, также не желавшие начинать боевые действия в Шанхае, поначалу даже никак не отреагировали, разве что вызвали подкрепление. Чан Кайши вновь приказал Чжан Чжичжуну не нападать на японцев. 13 августа японские военные корабли открыли огонь по китайским кварталам Шанхая. На следующее утро две дивизии войск Гоминьдана начали наступление на город. Атаке с воздуха также подвергся флагман Третьего японского флота старый крейсер Izumo, стоявший на якоре в районе набережной Вайтань, в самом центре города. Эта атака стала плохим началом. Огнем своей зенитной артиллерии японский крейсер с легкостью отогнал допотопные самолеты китайцев. Несколько зенитных снарядов попали в бомбодержатели одного из бомбардировщиков в тот самый момент, когда он пролетал над отелем «Палас», расположенным на Нанкинской улице, в самом центре международного района Шанхая. Бомбы упали на толпы собравшихся людей. Таким образом, под бомбами своего самолета погибли и были ранены около 1300 мирных жителей.

Обе противоборствующие стороны начали быстро наращивать свои силы в зоне боевых действий, что вскоре превратило битву за Шанхай в самое крупное сражение японо-китайской войны. 23 августа японцы, усилив свою группировку в самом Шанхае, высадили десант на побережье к северу от города, чтобы обойти позиции националистов с фланга. Японские десантные суда выгрузили на берег танки, а корабельная артиллерия нанесла китайцам серьезный урон, усугубившийся еще и тем, что у националистов практически не было артиллерии для того, чтобы нанести ответный удар. Попытки войск националистов заблокировать реку Янцзы провалились, а у малочисленной китайской авиации не было ни единого шанса побороться за господство в воздухе с превосходящей авиацией японцев.

В период с 11 сентября части националистов при активном участии в руководстве войсками со стороны фон Фалькенхаузена вели бои с японцами, проявляя невиданное мужество и неся при этом огромные потери. Большинство китайских дивизий, особенно элитные формирования Чан Кайши, потеряли более половины личного состава, включая почти 10 тыс. младших офицеров. Чан Кайши, будучи не в состоянии решить, что же делать дальше – продолжать сражение или отойти, – все же послал в бой подкрепления. Таким способом он надеялся привлечь внимание всего мира к неравной борьбе Китая с Японией как раз перед очередным заседанием Лиги Наций.

Всего японцы сосредоточили на Шанхайском фронте почти 200 тыс. человек – больше, чем они дислоцировали на севере Китая. На третьей неделе сентября они смогли прорвать китайскую оборону в нескольких местах, вынудив силы националистов отступить в октябре к реке Юньцзаобинь, представлявшую собой довольно внушительную водную преграду. Отступая, китайцы оставили один батальон защищать помещения промышленных складов, чтобы создать впечатление, будто войска националистов все еще держатся в Шанхае. Этот «один-единственный батальон» стал легендой китайской пропаганды в борьбе против японских захватчиков.

В начале ноября, после ожесточенных боев, японские войска все же смогли, используя маленькие металлические лодки, форсировать в нескольких местах реку Юньцзаобинь и захватить плацдармы на другом берегу. Затем, совершив еще одну высадку, на этот раз на побережье к югу от Шанхая, японцы вынудили войска националистов отступить. Дисциплина и боевой дух, которые в этих тяжелых боях были на высоте, в одночасье рухнули. Солдаты бросали винтовки, а беженцев затаптывали в панике, вызванной налетами японских самолетов. На протяжении трех месяцев боев в районе Шанхая японцы потеряли убитыми более 40 тыс. человек. Потери китайской стороны составили свыше 187 тыс. человек – в четыре с половиной раза больше.

Затем, в неистовом наступлении уже на Нанкин, японские дивизии соревновались друг с другом, кто дойдет до города первым, сжигая все на своем пути. Императорский флот Японии отправил вверх по течению реки Янцзы отряд минных тральщиков и канонерских лодок для обстрела города. Правительство националистов начало покидать Нанкин, отплывая вверх по реке Янцзы в город Ханькоу, который на некоторое время стал столицей Китая. Позднее эту роль возьмет на себя город Чунцин, расположенный в верхнем течении реки Янцзы, в провинции Сычуань.

Чан Кайши никак не мог принять решение – оборонять Нанкин или оставить его без боя. Город оборонять практически было невозможно, но и сдать такой важный для всего народа символ было бы крайне унизительно. Его военачальники также не могли прийти к единому мнению. Они опасались, что оборона города еще больше ожесточит японцев. Японское командование действительно планировало применить горчичный газ и зажигательные бомбы против китайской столицы, в случае если бои достигнут такого же накала, как во время сражения за Шанхай.

Китайцы хорошо знали повадки своего врага, но даже они не могли представить себе той степени жестокости, до которой дошли японцы, овладев городом. 13 декабря китайские войска оставили Нанкин и сразу же неподалеку от города неожиданно попали в окружение. Японские войска вошли в город с приказом расстреливать всех пленных. Одно только подразделение из состава 16-й японской дивизии расстреляло 15 тыс. китайских военнопленных. А одна японская рота перебила 1300 пленных. Немецкий дипломат докладывал в Берлин, что «помимо массовых расстрелов из пулеметов, японцы часто использовали другие, более извращенные способы убийств. Они обливали своих жертв бензином и затем поджигали их». Японцы грабили дома в городе и затем поджигали. Мирное население пыталось скрыться от убийств, насилия и полного хаоса в специально созданной «международной зоне безопасности».

Резня и насилие, учиненные японцами в отместку за неожиданно отчаянное сопротивление презираемых ими китайцев во время сражения за Шанхай, шокировали весь мир. Некоторые китайские источники сообщали, что число жертв среди мирного населения превышало 300 тыс. человек, однако более правдоподобно, что эта цифра – около 200 тыс. человек. Японские военные власти лживо заявляли, что военные убивали только китайских солдат, переодетых в гражданскую одежду, а число убитых не превышало 1 тыс. человек. Сцены резни в Нанкине были ужасны, трупы людей лежали и разлагались на каждой улице и практически в каждом общественном месте города, многие из них были изглоданы озверевшими собаками. Каждый пруд, ручей и река в городе были завалены разлагающимися телами.

Японские солдаты были воспитаны в милитаристском обществе. Целая деревня или городской квартал, оказывая дань уважения воинским ритуалам, обычно высыпала на улицу, чтобы проводить новобранца, отправляющегося на службу в армию. Японские солдаты воевали за честь своей семьи и своей деревни, а не за императора, как думали многие европейцы. Курс молодого бойца, который они проходили, должен был полностью разрушить их индивидуальность. Младшие командиры в японской армии постоянно оскорбляли и избивали новобранцев, чтобы сделать из них крепких солдат, распалить в них ярость, которую впоследствии они должны были выплеснуть на солдат противника и мирных жителей. С начальной школы всех их учили, что по отношению к «божественной расе» японцев китайцы «ниже свиней». По окончании войны один японский военнопленный признался, что хотя он и был в ужасе от пыток, которым на его глазах подвергли пленного китайца, он все же сам вызвался продолжить эти пытки, чтобы отомстить за нанесенные, по его мнению, «оскорбления японскому народу».

В Нанкине японцы закалывали штыками беспомощных раненных китайских солдат. Японские офицеры заставляли пленных становиться на колени в ряд, а затем практиковались в умении владеть самурайским мечом, отрубая головы одному за другим. Японские солдаты также получили приказ учиться пользоваться штыком на китайских военнопленных, которых для этого привязывали к дереву. Тех солдат, которые отказывались принимать участие в этих зверствах, жестоко избивали их командиры. Японская Императорская армия, прибыв в Китай, вывела процесс обесчеловечивания своих солдат на беспрецедентно высокий уровень. Капрал Накамура, призванный в армию против своей воли, писал в дневнике, как он и его товарищи заставили нескольких японских новобранцев смотреть на то, как они замучили до смерти пятерых китайских мирных жителей. Новобранцы были в ужасе от увиденного, но, как писал Накамура, «все новобранцы сначала так себя ведут, но вскоре они будут делать то же самое». Тосио Симада, рядовой второго класса, вспоминает свое «крещение кровью» по прибытии в 226-й полк, дислоцированный в Китае. Китайский военнопленный был привязан за руки и ноги к длинному шесту. Затем почти пятьдесят новобранцев выстроились в шеренгу перед ним, чтобы нанести ему удар штыком. «Мои эмоции, должно быть, парализовало. У меня не было к нему никакой жалости. В конце концов он начал умолять нас: “Давайте. Быстрее!”. Мы не могли попасть в нужное место. Тогда он взмолился: “Ну, быстрее же!” – то есть он хотел умереть как можно быстрее». Симада затем добавил, что его не так-то просто было и убить, поскольку штык застревал в нем, «как в тофу».

Йон Рабе, немецкий предприниматель из фирмы «Сименс», организовавший в Нанкине международную зону безопасности, проявив при этом большое мужество и гуманизм, писал в своем дневнике: «Я поражен поведением японцев. С одной стороны, они хотят, чтобы к ним относились как к великой державе, наравне с великими державами Европы, с другой же, проявляют такую грубость, жестокость и просто зверство, которое невозможно сравнить ни с чем, разве что со зверствами орд Чингисхана». Через двенадцать дней он писал: «У меня замирало дыхание и брала оторопь при виде женских тел с бамбуковыми палками, воткнутыми во влагалище. Даже женщин, которым было за семьдесят, постоянно насиловали».

Коллективный дух в рядах японской Императорской армии, насаждаемый еще во время прохождения курса молодого бойца посредством коллективного наказания, также привел к неофициальной иерархии, разделяющей солдат на старослужащих и новобранцев. Старослужащие организовывали из своих рядов целые банды, чтобы насиловать женщин, – до тридцати человек на одну. Закончив насиловать, женщину обычно убивали. Так вот, новобранцев в такие банды не брали. И только после того, как они становились частью касты старослужащих, их «приглашали» присоединиться к этим зверствам.

Новобранцам также не позволяли посещать «женщин для утешения» в военных борделях. Это были китайские девушки и молодые замужние женщины, которых часто хватали прямо на улице или которых выдавал деревенский староста по строго фиксированной квоте, полученной им от японской военной полиции кэмпэйтай, вызывавшей всеобщий страх. После нанкинской резни японские военные власти потребовали предоставить им еще 3 тыс. женщин «для нужд армии». Более 2 тыс. женщин уже были схвачены в одном только городе Сучжоу, после его взятия японскими войсками в ноябре. Кроме китаянок, захваченных против их воли, японская армия импортировала также большое количество молодых женщин из своей колонии – Кореи. Командир батальона 37-й дивизии даже возил при своем штабе трех китайских женщин в качестве сексуальных рабынь для личного пользования. Чтобы скрыть их присутствие в штабе, головы женщин были обриты наголо, чтобы они походили на мужчин.

Военное командование делало все это с целью уменьшить количество венерических заболеваний среди солдат и сократить количество изнасилований, совершаемых японскими солдатами на глазах местного населения, что могло спровоцировать китайцев на массовое сопротивление. Они предпочитали, чтобы сексуальных рабынь постоянно насиловали в тиши «домов утешения». Но их предположение, что появление «женщин для утешений» в какой-то степени прекратит беспорядочные изнасилования, совершаемые японскими солдатами среди мирного населения, оказалось абсолютно ошибочным. Солдаты явно предпочитали время от времени изнасиловать какую-нибудь китайскую женщину, чем стоять в очереди в «домах утешения», а их офицеры полагали, что изнасилования поддерживают в солдатах боевой дух.

В тех редких случаях, когда японцы были вынуждены оставить город, они убивали всех «женщин для утешения», чтобы отомстить китайцам. К примеру, когда город Сюньчен, расположенный неподалеку от Нанкина, был на время освобожден от японских захватчиков, китайские солдаты обнаружили «здание, в котором лежали обнаженные тела десятков китаянок, убитых японцами, перед тем как их выбили из города. Вывеска над входной дверью в здание гласила: “Дом утешения великой Императорской армии”».

На севере Китая японцы потерпели ряд неудач в боях с войсками националистов. Подразделения коммунистов из состава Восьмой армии, заявлявшие, что их солдаты могут пройти маршем 100 км в день, по приказу Мао старались не ввязываться в бои с японской армией. К концу года части Квантунской армии уже контролировали все города в провинциях Чахар и Суйюань, а также на севере провинции Шаньси. К югу от Пекина японские войска с легкостью овладели провинцией Шаньдун и ее столицей, правда, в основном вследствие трусости местного командующего генерала Хань Фучу.

Генерал Хань, прихватив с собой все содержимое местной казны и серебряный гроб, бежал из города на самолете, но был арестован националистами и приговорен к смертной казни. Его заставили встать на колени, после чего другой генерал, его сослуживец, выстрелил ему в голову. Это было суровым предупреждением командирам китайской армии, вызвавшим широкое одобрение всех политических сил страны и послужившим укреплению единства китайского народа. Японцы все с большей тревогой следили за тем, с каким упорством китайцы продолжали сопротивление, даже потеряв свою столицу и практически всю авиацию. Их бесило, что китайцы умудрялись после сражения за Шанхай избегать решительной битвы, которая могла бы окончательно уничтожить их армию.

В январе 1938 г. японцы начали наступление на север, вдоль железной дороги Нанкин—Сюйчжоу, с целью захватить этот город, являвшийся крупным транспортным узлом и имевшим особо важное стратегическое значение. Это было вызвано тем, что отсюда имелся выход к порту на восточном побережье, и существовала возможность контролировать железную дорогу, идущую на запад страны. Если бы Сюйчжоу пал, то нависла бы угроза над такими крупными промышленными центрами, как Ухань и Ханькоу. Так же как и во время гражданской войны в России, железные дороги в Китае имели огромное значение для перемещения войск и их снабжения. Чан Кайши, понимая, что Сюйчжоу является главной целью японского наступления, сосредоточил в этом районе группировку приблизительно в 400 тыс. человек – как из дивизий националистов, так и из подразделений союзных с ними полевых командиров.

Генералиссимус очень хорошо понимал важность приближающегося сражения. Война в Китае привлекла внимание многих иностранных журналистов и ее считали азиатским аналогом Гражданской войны в Испании. Некоторые из известных писателей, фотографов и кинематографистов, которые уже побывали в Испании, такие как Роберт Капа, Йорис Ивенс, У. Х. Оден и Кристофер Ишервуд, прибыли в Китай для того, чтобы стать свидетелями и летописцами героического сопротивления китайского народа японскому вторжению. Надвигающуюся битву за Ухань сравнивали с обороной республиканцами Мадрида от Африканской армии Франко осенью 1936 г. Врачи, лечившие раненых республиканцев в Испании, вскоре стали прибывать в Китай, чтобы помочь вооруженным силам националистов и коммунистов. Самый известный из них – канадский хирург Норман Бетьюн – умер в Китае от заражения крови.

Сталин также видел определенные параллели с Гражданской войной в Испании, но представитель Чан Кайши в Москве ввел китайское руководство в заблуждение, слишком оптимистично полагая, что Советский Союз вступит в войну против Японии. В то время как боевые действия шли полным ходом, Чан Кайши начал вести переговоры с японцами через немецкого посла, частично для того, чтобы подтолкнуть Сталина к более решительным действиям. Условия, выдвинутые японцами, были слишком тяжелыми, и Сталин, хорошо проинформированный своей разведкой, знал, что националисты не смогут их принять.

В феврале дивизии японской Второй армии, наступавшие с севера, пересекли реку Хуанхэ, намереваясь окружить китайские части. В конце марта японцы ворвались в Сюйчжоу, в городе начались ожесточенные бои. У китайцев практически не было средств для борьбы с японскими танками, но в этот момент начало поступать оружие из Советского Союза. Одновременно с этим китайские войска начали контрнаступление у города Тайерчжуан, расположенного в шестидесяти километрах к востоку от Сюйчжоу, и добились заметных успехов. Японцы спешно подтянули подкрепления из Японии и Маньчжурии. К 17 мая они были абсолютно уверены, что завершили окружение главных сил китайской армии, но более 200 тыс. солдат Чан Кайши смогли мелкими группами прорваться из окружения. 21 мая Сюйчжоу все же был захвачен японскими войсками. В плен попали 30 тыс. китайских солдат и офицеров.

В июле у озера Хасан произошло первое крупное пограничное столкновение между японскими войсками и частями Красной Армии. У националистов вновь появилась надежда на то, что Советский Союз все же вступит в войну, но их надеждам не суждено было сбыться. Сталин молчаливо признал контроль Японии над Маньчжурией. Зная о планах Гитлера в отношении Чехословакии, Сталин был в то время гораздо больше озабочен немецкой угрозой на западе. Все же он принял решение направить в Китай военных советников. Первые советники начали прибывать в страну в июне, как раз перед отъездом из Китая генерала фон Фалькенхаузена и его группы военных советников, получивших приказ Геринга вернуться в Германию.

Как и опасался Чан Кайши, после захвата Сюйчжоу японское командование начало готовить наступление на Ухань. Японцы также приняли решение создать свое собственное китайское марионеточное правительство. Чтобы задержать японское наступление на Ухань, Чан Кайши отдал приказ взорвать плотины на реке Хуанхэ, чтобы, как выразилось командование китайской армии, «использовать воду вместо солдат». Это решение затопить все вокруг задержало продвижение японских войск на пять месяцев, но разрушения и количество жертв среди мирного населения на территории, превышающей 70 тыс. кв. км, были ужасающими. На всей этой территории не осталось ни единого островка земли, на котором хоть как-то могли бы приютиться люди. Официальное количество утонувших, умерших от голода и болезней достигло 800 тыс. человек, а более шести миллионов человек стали беженцами.

Но как только уровень воды упал, японцы возобновили наступление на Ухань. Императорские военно-морские силы уверенно продвигались по реке Янцзы, а части Одиннадцатой армии наступали вслед за ними по обоим берегам. Река, будучи практически недоступной для партизанских вылазок, стала основной линией снабжения японских войск.

Националисты к этому времени получили около 500 советских самолетов и около 150 «добровольцев» – пилотов Красной Армии. Но служили они только по три месяца и сменялись, как только получали необходимый боевой опыт. Одновременно в китайских частях находилось по 150–200 пилотов, а в целом более 2 тыс. советских летчиков воевали в небе Китая. Советские летчики нанесли серьезные потери японцам 29 апреля 1938 г., правильно угадав, что те устроят в этот день большой налет на Ухань в честь дня рождения императора Хирохито. Однако летчики ВМС Японии все же смогли завоевать господство в воздухе над Центральным и Южным Китаем. А китайские пилоты отличались тем, что совершали фантастические атаки на японские военные корабли на абсолютно не пригодных для этой цели самолетах, что приводило их к неизбежным потерям.

В июле японцы бомбили речной порт Цзюцзян, почти наверняка применив химическое оружие, которое они цинично назвали «специальным дымом». 26 июля после взятия города японской армией подразделение спецназа «Намита» учинило в городе ужасную резню среди мирного населения. И все же продвижение японской Одиннадцатой армии замедлилось. Это произошло из-за наступившей жары и ожесточенного сопротивления китайских войск. Большое количество японских солдат умерло от малярии и холеры, эпидемия которых разразилась из-за невероятной жары. Эта задержка дала китайцам время на то, чтобы демонтировать большую часть заводов и отправить оборудование вверх по течению реки Хуанхэ в город Чунцин. 21 октября японская Двадцать первая армия смогла в результате десантной операции захватить крупнейший морской порт Кантон (Гуанчжоу), расположенный на южном побережье Китая. Через четыре дня 6-я дивизия Одиннадцатой армии вступила в Ухань, после того как китайские части оставили город.

Чан Кайши был вне себя от ошибок в работе своего штаба, службы связи и разведки. Штабы дивизий постоянно пытались уклониться от выполнения полученных приказов атаковать противника. Командование никак не могло выстроить глубокую оборону, создавая только одну линию окопов, которую японцы с легкостью прорывали. Штабы все время дислоцировали резервы не там, где эти резервы требовались. Но следующая катастрофа стала во многом результатом ошибки самого Чан Кайши.

После падения Уханя на острие японского наступления оказался город Чанша. 8 ноября японская авиация совершила налет на город. На следующий день Чан Кайши отдал приказ подготовить город к уничтожению – сжечь, если японские войска смогут прорвать китайскую оборону. Он привел в пример то, как русские сожгли Москву в 1812 г. Через три дня по городу распространились слухи, позднее оказавшиеся абсолютно необоснованными, о том, что японская армия прорвала китайскую оборону и что японцы вот-вот войдут в город. Ранним утром 13 ноября, потеряв самообладание, местное командование подожгло город, исполнив, таким образом, приказ Чан Кайши. Чанша горел три дня. Две трети города, включая склады, полные риса и другого зерна, были полностью уничтожены. 20 тыс. человек погибли, включая всех раненых солдат. 200 тыс. человек остались без крова.

Несмотря на все свои победы, японская императорская армия не почивала на лаврах. Ее командование отдавало себе отчет в том, что им не удалось полностью разгромить китайцев. Линии снабжения японских войск стали слишком растянутыми и уязвимыми. Японцы, которые потеряли уже немало своих самолетов в боях с летчиками Красной Армии, также опасались советской военной помощи националистам. Полные мрачных предчувствий, они пытались разгадать планы Сталина в регионе. Все эти опасения вынудили их в ноябре сделать Чан Кайши предложение: Япония полностью отведет свои войска на север, за Великую китайскую стену – при условии, что националисты произведут смену своего правительства, уступят японцам Маньчжурию, позволят им добывать в Китае необходимые природные ресурсы и пойдут на создание единого фронта против коммунистов. Соперник Чан Кайши в правительстве националистов Ван Цзинвэй отправился в декабре в Индокитай, а оттуда в Шанхай, где вступил в контакт с японскими властями. Он полагал, что, являясь лидером фракции мира в правительстве Гоминьдана, станет естественным кандидатом на пост главы правительства вместо Чан Кайши. Но мало кто из китайских политиков последовал за ним после того, как он перешел на сторону врага. Пламенный призыв Чан Кайши к народу объединиться в борьбе с врагом одержал вверх.

После неудачных попыток заключить перемирие японцы перешли от стратегии мощных наступлений с целью быстрейшего разгрома врага к более осторожным действиям. С приближением войны в Европе они подозревали, что вскоре будут вынуждены перебросить часть своих огромных сил, сосредоточенных в Китае, на другие фронты. Они также продолжали довольно упорно верить в то, что смогут привлечь китайское население на свою сторону – и это после всех тех зверств по отношению к мирному населению, которые они совершили. Хоть войска националистов и мирное население Китая и продолжали нести огромные потери – около двадцати миллионов китайцев погибнут до окончания войны в 1945 г. – японская армия в Китае перешла к мелким операциям, направленным в основном на борьбу с партизанами в своем тылу.

Тем временем коммунисты набрали в свои партизанские отряды большое количество местных крестьян – например, в центральной части долины реки Янцзы они сформировали Новую Четвертую армию. Многие из партизан были вооружены только вилами, косами или в лучшем случае бамбуковыми кольями. Но после пленума Центрального комитета партии в октябре 1938 г. Мао дал строжайшую директиву: вступать в бой с японцами только в случае их нападения на подразделения коммунистов. Коммунистам необходимо было беречь свои силы для захвата территорий, находившихся под контролем националистов. Мао Цзэдун дал всем четко понять, что главным противником коммунистов, их «врагом номер один» является Чан Кайши.

Рейды японских войск в сельскую местность сопровождались массовыми убийствами и изнасилованиями, целью которых было запугать местное население. Японцы прежде всего убивали всех молодых мужчин в селе. «Они связывали их веревками, а затем рубили головы самурайскими мечами». После этого они обращали свое внимание на женщин. Капрал Накамура описал в своем дневнике в сентябре 1938 г. налет на деревню Лугочэнь к югу от Нанкина: «Мы захватили деревню и обыскали каждый дом. Девушек старались хватать самых красивых. Охота длилась почти два часа. Ниура застрелил одну из девушек, потому что у нее это было в первый раз, она была некрасива, и остальные солдаты ею побрезговали». Резня в Нанкине, а также бесчисленные зверства японцев в других районах страны вызвали возмущение крестьян и пробудили в них патриотизм. Такое невозможно было себе представить перед началом войны, поскольку крестьяне мало что знали о японцах, да и Китай как единую страну воспринимали с трудом.

Следующее крупное сражение произошло только в марте 1939 г., когда японцы перебросили крупные силы в провинцию Цзянси, чтобы захватить ее столицу Наньчан. Китайцы оказали ожесточенное сопротивление, несмотря на то, что японцы вновь применили отравляющий газ. 27 марта, после ожесточенных уличных боев, город пал. Сотни тысяч новых беженцев отправились в долгий путь на запад, согнувшись под тяжестью узлов, толкая перед собой деревянные тачки, наполненные доверху жалким скарбом – стегаными одеялами, различными инструментами, посудой. Волосы женщин посерели от пыли. Рядом с более молодыми ковыляли старики, с трудом передвигая скрюченные от боли ноги.

Генералиссимус отдал приказ о контрнаступлении с целью отбить Наньчан. Это стало полной неожиданностью для японской армии, и войска националистов в конце апреля даже смогли с боями ворваться в город, но их сил все же не хватило. Несмотря на то, что еще за несколько дней до контрнаступления Чан Кайши угрожал своим командирам расстрелом, если те не возьмут город, он все же был вынужден теперь отступить.

В мае, вскоре после начала советско-японских столкновений на Халхин-Голе, что заставило Сталина направить на должность командующего советскими войсками в Монголии Жукова, главный советский военный советник при штабе Чан Кайши стал склонять генералиссимуса к тому, чтобы начать мощное контрнаступление и отбить у японцев город Ухань. Сталин пытался ввести Чан Кайши в заблуждение относительно своей готовности заключить союз с Великобританией, тогда как в действительности он в это время уже был близок к заключению соглашения с нацистской Германией. Чан Кайши, правильно угадав, что Сталину просто нужно ослабить японское давление на советские приграничные районы, не пошел на решительные действия. К тому же националистов стала тревожить растущая поддержка Сталиным китайских коммунистов. Однако Чан Кайши резонно считал, что поскольку главной целью Сталина все же было удержать режим Гоминьдана в состоянии войны с Японией, то он будет сдерживать и вылазки китайских коммунистов против сил националистов.

Хотя Чанша и был наполовину разрушен катастрофическим пожаром, японцы все же были настроены захватить город из-за его стратегического положения. Заключалось оно в том, что через город проходила железная дорога между Кантоном и Уханем, которые уже были захвачены японскими войсками. Захват Чанша привел бы к окружению сил националистов в их последнем оплоте – провинции Сычуань. Японская армия начала наступление в августе, именно в это время их товарищи из Квантунской армии вели ожесточенные бои с войсками генерала Жукова далеко на севере.

13 сентября, когда немецкие войска уже глубоко продвинулись на территорию Польши, японцы начали наступление на Чанша силами шести дивизий общей численностью до 120 тыс. солдат и офицеров. У националистов вначале был план медленно отходить с боями, затем дать японцам возможность прорваться и наступать на город, а потом нанести неожиданный контрудар по флангам наступающих. Чан Кайши уже заметил тенденцию японцев слишком сильно растягивать свои силы. Соперничающие друг с другом японские генералы в поисках славы рвались вперед, не обращая внимания на положение соседних частей. Программа Чан Кайши по подготовке китайских вооруженных сил с момента потери города Ухань возымела положительный эффект и китайская ловушка сработала. По утверждению китайцев, японские потери составили 40 тыс. человек только убитыми.

Первоочередной задачей Сталина в августе, когда Жуков победно завершал бои на Халхин-Голе, было избежать расширения конфликта с Японией в момент начала секретных переговоров с Германией. Объявление о подписании советско-германского пакта глубоко потрясло японских руководителей. Они не могли поверить в то, что их немецкий союзник пришел к соглашению с коммунистическим дьяволом. Одновременно с этим отказ Сталина от продолжения военных действий против японцев после такой убедительной победы Жукова стал огромным ударом для китайских националистов. Соглашение о прекращении огня на границах с Монголией и Сибирью позволило японцам сконцентрироваться на борьбе с китайцами, не оглядываясь больше через плечо на север, где маячил Советский Союз.

Чан Кайши стал опасаться, что Советский Союз и Япония могут заключить секретный договор по разделу Китая, подобный заключенному в сентябре с Германией, по которому была разделена Польша. Мао Цзэдун, с другой стороны, приветствовал подписание пакта, так как это сильно увеличивало его влияние за счет националистов. Чан Кайши также сильно встревожился после того, как Сталин значительно сократил военные поставки Гоминьдану. Одновременно с этим начало войны в Европе в сентябре означало, что уменьшились шансы получить помощь от Великобритании и Франции.

Для националистов перебои в получении помощи извне стали особенно чувствительными, поскольку они потеряли все свои основные промышленные районы, а также источники налоговых поступлений. Японское вторжение не только представляло собой серьезную военную угрозу – одновременно уничтожались на корню урожай за урожаем и накопленные запасы продовольствия, в стране процветал бандитизм, поскольку многочисленные дезертиры и отставшие от частей солдаты сбивались в вооруженные банды, бродившие по стране. Десятки миллионов беженцев шли на запад, подальше от наступающих японских войск, стремясь хотя бы спасти своих жен и дочерей от жестокости японских солдат. Антисанитарные условия в переполненных беженцами городах привели к вспышкам холеры. В тех районах, где происходила массовая миграция населения, начала распространяться малярия. Но самое главное – это тиф. Он стал царить среди завшивленных толп отступающих войск и бегущих от войны мирных жителей. Врачей было так мало, что несмотря на огромные усилия, предпринятые для улучшения китайской медицины – как гражданской, так и военной – они просто не в состоянии были помочь огромной массе беженцев, страдающих от стригущего лишая, чесотки, трахомы и всех прочих ужасов невероятной нищеты, усугубленных крайним голодом.

Несмотря на все это, вдохновленные своим успехом в битве за Чанша, националисты начали целую серию контрнаступлений по всему центру страны, получивших общее название «зимнего наступления». Они намеревались перерезать линии снабжения оказавшихся в изоляции японских гарнизонов, нарушив движение по реке Янцзы и уничтожив железнодорожные пути. Но как только националисты начали свое наступление, японцы в ноябре высадили морской десант в юго-западной провинции Гуанси. 24 ноября они захватили город Нанинг и угрожали захватом железной дороги, ведущей во Французский Индокитай. Для немногих воинских частей националистов, находившихся в этом районе, десант оказался полной неожиданностью, и они быстро отступили. Чан Кайши тут же прислал подкрепление, и начались ожесточенные бои, длившиеся почти два месяца. По утверждению японцев, только в одном бою китайцы потеряли убитыми 25 тыс. человек. Наступления, предпринятые японцами в ряде районов на севере страны, лишили правительство Гоминьдана крайне важных для него областей, где оно набирало войска и откуда поступало большое количество продовольствия. Японская армия создала в Китае довольно внушительное соединение бомбардировочной авиации, чтобы совершать налеты на глубокий тыл националистов, а также бомбить их новую столицу Чунцин. Коммунисты тем временем тайно пришли к соглашению с японцами в центральном Китае и обязались не нападать на железные дороги, по которым японцы снабжали свои войска, а те взамен обязались не вести боевых действий против Новой Четвертой армии коммунистов.

Международная обстановка на тот момент была крайне неблагоприятной для националистов, поскольку Сталин, оказавшись в союзе с Германией, предупредил Чан Кайши о нежелательности каких-либо договоренностей с Англией и Францией. Советский лидер опасался того, что англичане, как, кстати, и китайские националисты, намереваются втянуть его в войну с Японией. В декабре 1939 г., после начала войны с Финляндией, за что Советский Союз был исключен из Лиги Наций, правительство националистов столкнулось с ужасной дилеммой. С одной стороны, они не хотели раздражать Сталина, но с другой стороны, не могли использовать свое право вето, чтобы не допустить исключения СССР, не накликав на себя гнев стран Запада. Поэтому представитель Китая просто воздержался в ходе голосования. Это все же возмутило Москву, в то же время не удовлетворив ни англичан, ни французов. После этих событий поставки советские военные поставки в Китай значительно сократились и не доходили до прежнего уровня на протяжении почти целого года. Чтобы оказать давление на Сталина с целью добиться возобновления поставок в полном объеме, Чан Кайши сделал вид, что пытается начать мирные переговоры с японцами.

Однако теперь главные надежды на помощь извне националисты все больше возлагали на Соединенные Штаты, которые начали осуждать японскую агрессию и укреплять свои военные базы на Тихом океане. Но к этому времени Чан Кайши столкнулся еще с двумя внутренними проблемами. Коммунистическая партия Китая под руководством Мао Цзэдуна крепла и увеличивала свое влияние на территориях за линией фронта с японцами. Она заявляла, что разгромит силы Гоминьдана по окончании японо-китайской войны. А 30 марта 1940 г. японцы объявили о создании в Нанкине «национального правительства» под руководством Ван Цзинвэя. Вошедшие в него политики именовали себя «реформированным Гоминьданом». Настоящие националисты называли Вана просто «бандитом и изменником», но они опасались, что этот режим могут признать не только Германия и Италия, единственные европейские союзники Японии, но и другие европейские государства.

### Глава 5
Норвегия и Дания
Январь–май 1940 г.

Сначала Гитлер хотел начать свое вторжение во Францию и страны Бенилюкса в ноябре 1939 г., как только можно будет перебросить немецкие войска из Польши. Прежде всего Гитлер хотел захватить порты и аэродромы на побережье Франции, чтобы нанести удар по Англии, которую считал своим самым опасным врагом. Он очень спешил добиться решающей победы на Западе, до того как Соединенные Штаты примут решение вмешаться в конфликт.

Однако немецкие генералы тревожились. Им казалось, что численность французской армии слишком велика, что может привести к позиционной войне, как в Первую мировую войну. А для ведения длительной войны Германия не обладала ни достаточными запасами топлива, ни запасами сырья. Некоторые из генералов также были против нападения на нейтральные Бельгию и Голландию, но подобная щепетильность сразу была с гневом отвергнута Гитлером, как и немногочисленные протесты против расстрелов гражданского населения в Польше войсками СС. Он, однако, впал в еще большую ярость, когда ему сказали, что вермахт испытывает острую нехватку боеприпасов, особенно авиабомб, и в армии недостаточно танков для такого крупного наступления. Даже короткая военная кампания в Польше сильно истощила резервы боеприпасов немецкой армии, а также показала несостоятельность немецких танков Т-I и Т-II.

Гитлер обвинил во всех этих недостатках существующую систему снабжения армии и поэтому вскоре привлек к ее управлению доктора Фрица Тодта, своего главного строителя. Затем, в свойственной ему манере, Гитлер принял решение использовать все запасы имеющегося сырья, «не заботясь о будущем, как бы за счет последующих военных лет». Эти запасы можно будет пополнить, уверял он, как только вермахт захватит угольные и железорудные районы Нидерландов, Бельгии, Франции и Люксембурга.

Однако наступившие поздней осенью 1939 г. сильные туманы заставили Гитлера прислушаться к тому, что люфтваффе из-за этого будут не в состоянии оказать поддержку наземным войскам, столь необходимую для успеха кампании (очень хотелось бы поразмышлять о том, как бы все повернулось, если бы Гитлер все же начал свое вторжение тогда, а не на шесть месяцев позже). Затем фюрер отдал приказ составить план вторжения в нейтральную Голландию в середине января 1940 г. Очень странно, но и голландское, и бельгийское правительства получили предупреждение о планах Германии в отношении их стран от министерства иностранных дел Италии. Это произошло из-за того, что многие итальянцы, и особенно министр иностранных дел страны граф Чиано, очень нервничали и были возмущены тем, что Германия так быстро начала войну в Европе, напав в сентябре на Польшу. Итальянцы боялись, что английские военные корабли станут нападать на итальянские суда в Средиземном море. Информацию о возможном нападении на свою страну получил и голландский военный атташе в Берлине. Его предупредил об этом немецкий антифашист, полковник абвера (немецкой военной разведки) Ганс Остер. Затем, 10 января 1940 г., немецкий связной самолет, потерявшись в густом тумане, был вынужден сесть на бельгийской территории. Штабной офицер, находившийся на борту самолета, имел при себе план нападения на Голландию, который он попытался сжечь. Но бельгийские солдаты, довольно быстро прибывшие на место вынужденной посадки, успели спасти часть документов.

Парадоксально, но именно это событие стало причиной катастрофических неудач союзных армий. Предположив, что немецкое вторжение вот-вот начнется, дислоцированные на северо-востоке Франции союзные войска, в задачу которых входила оборона Бельгии, выступили к границе, тем самым выдав немцам планы союзников. Гитлер и Верховное главное командование вермахта, естественно, были вынуждены из-за всех этих событий пересмотреть свои стратегические планы. На смену им пришел гениальный план, составленный генерал-лейтенантом Эрихом фон Манштейном. Суть его состояла в том, чтобы нанести мощный танковый удар через Арденны и пробиться к французскому побережью, наступая в тылу английских и французских войск, готовящихся к немецкому наступлению на Бельгию. Все последующие отсрочки даты нападения только усыпили бдительность томящихся от безделья близ французской границы войск союзников. Многие солдаты и даже высокопоставленные офицеры министерства обороны, ответственные за планирование военных действий, пришли к мнению, что у Гитлера никогда не хватит смелости напасть на Францию.

Гросс-адмирал Редер, в отличие от командования сухопутных сил, полностью поддерживал агрессивную политику Гитлера. Он пошел даже дальше фюрера, предложив ему включить в свои планы вторжение в Норвегию, для того чтобы дать германским ВМС возможность нападать на английский флот с фланга. Редер также аргументировал свое предложение необходимостью захватить находящийся на севере Норвегии порт Нарвик, чтобы обезопасить поставки в Германию необходимой для немецкой военной промышленности шведской железной руды. Он устроил приезд в Германию Видкуна Квислинга, норвежского профашистского политического деятеля, для встречи с Гитлером, во время которой он помог Редеру убедить фюрера в том, насколько важна немецкая оккупация Норвегии. Квислинга тревожила существующая угроза англо-французской интервенции в Норвегии как часть операции по оказанию помощи финнам. А если бы англичане смогли обеспечить присутствие своих военно-морских сил на юге Норвегии, то они вообще смогли бы перекрыть все Балтийское море. У Гиммлера тоже были свои виды на Скандинавию в качестве места, где он мог бы набирать кадры для своих эсэсовских частей. И все же попытки нацистов внедриться в скандинавские страны были не столь успешны, как они ожидали.

Нацисты не знали, что Черчилль сначала хотел пойти намного дальше, чем просто перекрыть Балтийское море. Воинственно настроенный Первый лорд адмиралтейства вначале хотел вообще перенести весь ход войны на Балтику, послав туда надводный флот, но, к счастью для Королевских ВМС, эта операция была отменена. Черчилль также намеревался прекратить поставки шведской железной руды в Германию, проходившие через норвежский порт Нарвик, но Чемберлен и военный кабинет были категорически против нарушения норвежского нейтралитета.

Тогда Черчилль взял на себя строго рассчитанный риск. 16 февраля английский эсминец Cossack перехватил в норвежских водах немецкое судно Altmark, занимавшееся снабжением линкора Graf Spee, чтобы освободить находившихся на борту пленных матросов английского торгового флота. Знаменитая фраза одного матроса из абордажной команды: «Это – Королевские ВМС», – адресованная пленным англичанам, находившимся на борту немецкого корабля, привела в полный восторг широкую публику в Британии: люди терпели лишения, но им так не хватало драматичности войны. В ответ на это германские ВМС увеличили свое присутствие в открытом море. Но 22 февраля два немецких эсминца были атакованы немецкими же бомбардировщиками «Хейнкель-111», так как люфтваффе не были вовремя проинформированы о присутствии немецких военных судов в этом районе. Эсминцы получили серьезные повреждения и к тому же еще наскочили на мины. Оба судна затонули.

После этого инцидента немецкие суда были отозваны в свои гавани, однако совсем по другой причине. 1 марта Гитлер отдал приказ начать подготовку к вторжению в Данию и Норвегию – операции, которая требовала участия в ней всех имевшихся у немцев военных кораблей. Решение фюрера напасть на эти две страны встревожило командование сухопутных войск Германии и люфтваффе. Они считали, что перед ними уже поставлена и без того сложная задача по вторжению во Францию. Отвлечение на проведение операции в Норвегии могло обернуться для вермахта катастрофой. Особенно возмущался Геринг, но, правда, больше от ущемленного самолюбия. Он считал, что с ним не посоветовались должным образом.

7 марта Гитлер подписал соответствующую директиву. Дело принимало все более серьезный оборот, так как воздушная разведка доложила, что Королевские ВМС начали концентрировать свои силы в гавани Скапа-Флоу. Немцы решили, что англичане готовят высадку в Норвегии. Однако несколькими днями позже новости о заключении советско-финского мирного договора привели немецкое Верховное главное командование в замешательство. Даже командование военно-морского флота, больше всех настаивавшее на вторжении в Норвегию, теперь полагало, что напряженность спала, поскольку ни у Англии, ни у Франции не было больше предлога для высадки в Скандинавии. Но Гитлер и другие, включая гросс-адмирала Редера, посчитали, что подготовка к вторжению зашла уже так далеко, что оно все же должно состояться. Немецкая оккупация Норвегии стала бы очень эффективным способом оказывать давление на Швецию с целью продолжения поставок железной руды в Германию. Гитлеру также хотелось иметь морские базы, которые находились бы напротив восточного побережья Британии и обеспечивали доступ к северной Атлантике.

Одновременное вторжение в Норвегию (кодовое название «Везерюбунг-Норд») силами шести дивизий и в Данию (кодовое название «Везерюбунг-Зюйд») силами двух дивизий и одной моторизованной бригады было назначено на 9 апреля. Транспортные суда под охраной военных кораблей должны были высадить десант в нескольких пунктах одновременно, в том числе в Нарвике, Тронхейме и Бергене. Десятый авиакорпус люфтваффе должен был обеспечить высадку воздушного десанта в других районах страны, прежде всего в Осло. Копенгаген и семь других крупных городов Дании планировалось захватить ударом с суши и моря. Верховное главное командование вермахта подозревало, что немецкая армия участвует в гонке с английскими вооруженными силами относительно Норвегии, но, как выяснилось позже, немцы намного опередили англичан.

Чемберлен, не имея информации о немецких планах, после подписания советско-финского мирного договора отменил состояние боевой готовности англо-французского экспедиционного корпуса для Норвегии и Финляндии. Он сделал это по совету начальника Имперского генерального штаба генерала сэра Эдмунда Айронсайда. Чемберлен, боявшийся, что война может перекинуться на нейтральную Скандинавию, надеялся только на то, что пути Германии и Советского Союза теперь уж точно разойдутся. Но бездействие союзников и их трепетная вера в то, что они смогут вести эту войну в соответствии с правилами Лиги Наций, ни на кого не могло произвести большого впечатления.

Даладье, тогда еще занимавший пост премьер-министра Франции, выступал за более жесткую стратегию, правда, при условии, что все военные действия будут проходить вдали от территории Франции. Помимо идеи бомбардировать Баку и другие нефтепромыслы на Кавказе, которая привела Чемберлена в ужас, Даладье также предлагал оккупировать угольный бассейн в районе Петсамо на севере Финляндии, неподалеку от советской военно-морской базы в Мурманске. К тому же он очень настаивал на высадке десанта на побережье Норвегии и полном контроле над всей акваторией Северного моря, чтобы помешать поставкам шведской железной руды в Германию. Англичане, однако, подозревали, что таким образом Даладье хочет перенести войну в Скандинавию и уменьшить шансы немецкого вторжения во Францию. Они так считали потому, что Даладье, с другой стороны, упорно возражал против английского предложения сбросить с воздуха мины в Рейн и заблокировать судоходство по этой реке. Но 20 марта Даладье был вынужден подать в отставку с должности премьер-министра. Новым премьер-министром страны стал Поль Рейно, а Даладье вскоре занял пост военного министра.

Дрязги между союзниками относительно военных планов, противоречивших друг другу, привели тогда к потере столь ценного времени. Даладье заставил Рейно продолжить политику отказа от минирования Рейна, на чем так настаивали англичане. Они, однако, согласились с предложением французов заминировать воды вокруг Нарвика, что и было сделано 8 апреля. Черчилль хотел, чтобы войска для высадки в Норвегии были приведены в полную боевую готовность, он был уверен в том, что немцы немедленно отреагируют на действия союзников. Но Чемберлен занял крайне осторожную позицию.

Однако 7 апреля крупные силы немецкого военно-морского флота с десантом пехоты на борту вышли из немецкого порта Вильгельмсхафен в направлении Тронхейма и Нарвика на севере Норвегии, что стало полной неожиданностью для союзников. Линкоры Gneisenau и Scharnhorst шли в сопровождении тяжелого крейсера Admiral Hipper и четырнадцати эсминцев. Еще четыре группы немецких судов направились к норвежским портам, расположенным на юге страны.

Английская авиация обнаружила главную ударную группировку немецкого флота, идущую под командованием вице-адмирала Гюнтера Лютьенса. Королевские ВВС тут же атаковали немецкий флот, но не смогли записать на свой счет ни одного попадания. Флот обороны побережья Британии под командованием адмирала флота сэра Чарльза Форбса немедленно вышел в море из Скапа-Флоу, значительно отставая от немцев. Единственной силой в море, способной перехватить идущий на полных парах немецкий флот, был линейный крейсер Renown и группа эсминцев сопровождения, которые ставили мины в районе Нарвика. Один из этих эсминцев, Glowworm, обнаружив немецкий эсминец, погнался за ним, но Лютьенс тут же выслал Admiral Hipper, который потопил Glowworm в тот момент, когда английский эсминец попытался протаранить немецкий крейсер.

Командование Королевских ВМС, преисполненное решимости дать немцам бой, решило сосредоточить для такого сражения все свои силы и поэтому отдало приказ перегрузить всю пехоту на другие суда, готовящиеся к отплытию в Нарвик и Тронхейм. Однако английский флот уже не успевал перехватить ударную группировку немцев. Это дало Лютьенсу время, чтобы его эсминцы смогли подойти к Нарвику первыми, но здесь, на рассвете 9 апреля, немцы обнаружили Renown. Английский крейсер точным огнем в условиях волнения на море нанес большой урон Gneisenau и повредил Scharnhorst,заставив Лютьенса отступить, чтобы провести экстренный ремонт поврежденныхкораблей.

Однако немецкие эсминцы, потопив два небольших норвежских военных судна, все же смогли высадить десант и захватить Нарвик. В тот же день 9 апреля Admiral Hipper и сопровождающие его эсминцы высадили десант в Тронхейме, а еще один десант был высажен в Бергене. Парашютистами и двумя батальонами пехоты, доставленными на самолетах, был захвачен Ставангер. Но вот взять Осло оказалось не так просто, хотя командование немецкого флота и послало для выполнения этого задания новый тяжелый крейсер Bluecher и «карманный линкор» Luetzow (в прошлом носивший название Deutschland). Норвежская береговая артиллерия своим огнем потопила Bluecher,а Luetzow отошел, получив серьезные повреждения.

На следующее утро пять английских эсминцев смогли незаметно войти в фиорд у Нарвика. Сильный снегопад скрыл их от заслона немецких подводных лодок, патрулировавших в прибрежной зоне. В результате они смогли абсолютно неожиданно напасть на пять немецких эсминцев, которые в этот момент не спеша занимались дозаправкой топливом. Британцы успели потопить два вражеских эсминца до того, как тем на помощь подоспели немецкие эсминцы из соседних фиордов. Два английских эсминца были потоплены, а третий получил сильные повреждения. Не в состоянии вырваться из плотного кольца немецкого окружения, англичане держали оборону до 13 апреля, когда им на помощь подошел линкор Warspite и девять эсминцев, потопившие все находившиеся в фиорде немецкие суда.

В других сражениях, происходивших вдоль норвежского побережья, были потоплены немецкие крейсеры Koenigsberg и Karlsruhe. Первый потопили бомбардировщики с авианосца, а второй – английская подводная лодка. Получивший сильные повреждения Luetzow пришлось отбуксировать в Киль. Но частичные успехи Королевских ВМС не смогли предотвратить переброску более чем 100 тыс. немецких солдат и офицеров в Норвегию в течение апреля месяца.

Намного легче прошла для немцев оккупация Дании. Они смогли высадить войска в Копенгагене еще до того, как береговая артиллерия была поднята по тревоге. Правительству Дании пришлось принять условия, продиктованные из Берлина. Однако норвежцы отвергли любой намек на «мирную оккупацию» Германией. Король, сумевший эвакуироваться со всем правительством из Осло 9 апреля, объявил всеобщую мобилизацию. Хотя немецкие войска и смогли захватить многие военные базы во время своего первоначального молниеносного удара, они все же находились в изоляции, до тех пор пока не получили значительных подкреплений.

Из-за решения Королевских ВМС снять пехоту со своих кораблей 9 апреля, первые корабли союзников вышли в море на два дня позже. Ситуация также осложнялась тем, что нетерпеливый Черчилль, непрерывно меняя свои решения, постоянно вмешивался в оперативные вопросы, выводя из себя генерала Айронсайда и командование флота. Тем временем норвежские войска смело атаковали части 3-й немецкой горнострелковой дивизии. Немцы к этому времени уже надежно укрепились в Нарвике и Тронхейме, в связи с чем англо-французские войска пришлось высаживать на флангах. Атаковать в лоб захваченные немцами гавани посчитали слишком опасным мероприятием. И только 28 апреля английские войска, два батальона французского Иностранного легиона и польская пехотная бригада смогли высадиться в Норвегии. Они захватили Нарвик и разрушили порт, но полное превосходство люфтваффе в воздухе привело к тому, что все действия союзников с самого начала были обречены на неудачу. В следующем месяце вторжение Германии в страны Бенилюкса и Францию заставят союзников эвакуировать свои войска, вследствие чего норвежская армия будет вынуждена капитулировать.

Норвежская королевская семья и правительство страны отправятся в Англию, чтобы продолжить войну. Однако одержимость Редера Норвегией, которой он заразил и Гитлера, сослужила нацистской Германии не очень хорошую службу. На протяжении всего хода войны командование немецкой армии жаловалось, что в Норвегии приходилось держать слишком большое количество войск, которые можно бы было использовать на других фронтах. С точки зрения союзного командования, норвежская кампания обернулась для него полной катастрофой. Хотя Королевские ВМС потопили половину всех имевшихся у немцев эсминцев, совместная войсковая операция стала худшим примером взаимодействия различных родов войск. Многие английские военачальники также считали, что большой энтузиазм Черчилля, часто направляемый не в то русло, стал результатом его тайного желания вычеркнуть из памяти организованную им катастрофическую экспедицию в Дарданеллах во время Первой мировой войны. Ответственность за норвежскую катастрофу, как позднее признал в частной беседе сам Черчилль, больше лежала на нем, нежели на Чемберлене. Однако жестокая ирония политики состояла в том, что это поражение привело к замене Чемберлена Черчиллем на посту премьер-министра Великобритании.

На французской границе «ненастоящая война», или как ее называли французы drфle de guerre («странная война»), а немцы Sitzkrieg («сидячая война»), продлилась намного дольше, чем планировал Гитлер. Он был крайне низкого мнения о французской армии и не сомневался в том, что голландская армия вообще не окажет никакого сопротивления и сразу капитулирует. Все что нужно было фюреру – новый план военной кампании, взамен оказавшегося в руках бельгийцев и переданного союзникам. Большинству высокопоставленных армейских чинов не нравился смелый план генерала фон Манштейна, и они выступили против него. Но когда Манштейн, в конце концов, получил доступ к фюреру, то смог его убедить, что немецкое вторжение в Голландию и Бельгию заставит союзников перебросить свои силы с франко-бельгийской границы. А потом эти войска можно будет отрезать от основных сил противника броском через Арденны и реку Маас по направлению к устью реки Сомма и к Булони. Гитлер ухватился за этот план, так как ему нужен был удар наповал. Что характерно, впоследствии он всегда заявлял, что с самого начала это был исключительно его план.

Британский экспедиционный корпус силами четырех своих дивизий в октябре предыдущего года занял позиции во Франции на границе с Бельгией. К маю 1940 г. корпус был увеличен до десяти пехотных и одной танковой дивизий под командованием генерала лорда Горта. Несмотря на то, что под его командованием находились довольно крупные силы, он должен был подчиняться командующему французских сил на северо-востоке страны генералу Альфонсу Жоржу и крайне неуверенному в себе главнокомандующему французской армией генералу Морису Гамелену. Общего союзного командования, наподобие существовавшего во времена Первой мировой войны, создано не было.

Самой большой проблемой, с которой столкнулись Горт и Жорж, было упрямое нежелание Брюсселя нарушать нейтралитет Бельгии, несмотря на то, что бельгийское правительство знало о планах Германии вторгнуться в их страну. В связи с этим Горт и соседние с ним французские войска вынуждены были дождаться, когда немецкая армия все-таки вторгнется в Бельгию: только после этого могли бы выдвинуться навстречу противнику через франко-бельгийскую границу. Голландцы, сумевшие сохранить нейтралитет во время Первой мировой войны, были еще более решительно настроены не провоцировать Германию, вступая в союз с Францией или Бельгией. Одновременно с этим они не теряли надежды, что войска союзников придут на помощь их небольшой и плохо вооруженной армии, если война все же начнется. Великое Герцогство Люксембургское, хоть и относилось с симпатией к союзникам, решило, что в сложившейся ситуации оно сможет закрыть свои границы и в случае немецкого вторжения указать Германии на то, что она нарушает нейтралитет Люксембурга.

В военных планах французов имелся еще один роковой недостаток. Французская оборонительная «линия Мажино» тянулась в действительности только от границы со Швейцарией до самой южной точки границы с Бельгией, прямо напротив Арденн. Ни французам, ни англичанам не могло прийти в голову, что немцы попытаются нанести удар через Арденны, поскольку это была очень труднопроходимая местность. Бельгийцы предупредили французов о возможной опасности, но надменный Гамелен не обратил на это никакого внимания. Рейно, называвший Гамелена «философом без нервов», хотел отправить его в отставку, но Даладье, занимавший на тот момент пост военного министра, настоял, чтобы его оставили. Как видно из этого эпизода, паралич воли достигал самых верхних эшелонов власти.

Едва ли можно было скрыть отсутствие во Франции общественной поддержки продолжавшейся войны. Немецкие заявления о том, что это Англия втянула Францию в войну и теперь оставит наедине с Германией, возложив на нее всю тяжесть ведения войны, крайне отрицательно влияла на французов. Даже французский Генеральный штаб под руководством генерала Гамелена демонстрировал мало энтузиазма в отношении продолжения боевых действий. Абсолютно неадекватный жест в виде крайне ограниченного наступления французских войск в районе Саарбрюккена в сентябре 1939 г. был едва ли не оскорбителен для поляков.

Оборонительный менталитет Франции повлиял и на ее военных. Большая часть французских танковых подразделений, технически находившихся не в худшем состоянии, чем немецкие, была из рук вон плохо подготовлена к военным действиям. За исключением трех механизированных дивизий – четвертую, под командованием полковника Шарля де Голля, спешно сформировали перед самым вторжением – все французские танки были разбросаны между пехотными частями. Ни французские, ни английские войска не имели достаточного количества противотанковых орудий – английскую двухфунтовую пушку обычно называли «горохострелялкой», средства связи союзных войск были также крайне примитивны. В новой, мобильной войне полевые телефоны и наземные линии связи были уже почти бесполезны.

В плачевном состоянии находилась французская авиация. Еще во время чехословацкого кризиса генерал Вильмен предупреждал Даладье, что люфтваффе смогут очень быстро расправиться с его эскадрильями. С того времени французы, однако, смогли достичь крайне незначительных улучшений. Поэтому французы ожидали, что основную ношу в воздушной войне смогут взять на себя Королевские ВВС, но командующий истребительной авиацией Великобритании главный маршал авиации сэр Хью Даудинг категорически возражал против размещения британских самолетов на французской территории. Главной задачей английской истребительной авиации считалась защита Великобритании с воздуха, и к тому же французские аэродромы не имели эффективной системы противовоздушной обороны. В дополнение ни Королевские ВВС, ни французская авиация не были готовы к поддержке своих наземных войск. Союзники так и не усвоили этот урок польской кампании, да и многие другие: умение люфтваффе наносить упреждающие удары по аэродромам противника, а также способность немецкой армии, нанося внезапные танковые удары, полностью дезориентировать находящиеся в обороне войска.

После нескольких дополнительных задержек, происшедших из-за военной кампании в Норвегии и частично из-за прогнозов плохой погоды в последние несколько дней, была назначена окончательная дата немецкого вторжения в Западную Европу. «Днем Х» должна была стать пятница 10 мая. Гитлер, со свойственной ему скромностью, предсказал «величайшую победу в истории человечества».

### Глава 6
Наступление на западе
Май 1940 г.

В четверг, 9 мая 1940 г., на большей части Северной Европы выдался прекрасный весенний день. Военный корреспондент наблюдал за тем, как бельгийские солдаты сеяли анютины глазки возле своих казарм. Ходили слухи о близком немецком наступлении, поступали донесения о том, что немцы собирают понтонные мосты неподалеку от границы, но в Брюсселе категорически не обращали на это никакого внимания. Многие думали, что Гитлер собирается нанести следующий удар на юге Европы, на Балканах, а не на западе. Но в любом случае мало кому могла прийти в голову мысль, что он нападет на четыре страны – Голландию, Бельгию, Люксембург и Францию – одновременно.

В Париже жизнь шла своим чередом. Столица редко выглядела настолько прекрасной. Появилась листва на каштанах. Городские кафе были переполнены людьми. Песенка «J’attendrai» продолжала оставаться хитом сезона. На ипподроме Отей, как всегда, проходили скачки, а самые роскошные женщины города все так же толпились в гостинице «Риц». Однако самым заметным в жизни города стало присутствие на улицах большого количества солдат и офицеров. Генерал Гамелен только что снова разрешил отпуска для военных. По довольно любопытному совпадению Поль Рейно, премьер-министр Франции, подал утром того дня заявление президенту Альберу Лебрену о своей отставке, поскольку Даладье в очередной раз отказался уволить главнокомандующего французской армией.

В АнглииБи-Би-Си объявила в новостях о том, что вечером предыдущего дня тридцать три депутата-консерватора проголосовали против правительства Чемберлена в Палате общин после проведения напряженных дебатов относительно фиаско в Норвегии. Речь Лео Эмери, в которой он нападал на Чемберлена, оказалась фатальной для премьер-министра. Он закончил свое выступление словами Кромвеля, разогнавшего «Долгий парламент» в 1653 г.: «Я говорю: уйдите, оставьте нас. Уходите, ради Бога!». Парламент бурлил, депутаты кричали: «Уходи, уходи, уходи!». Потрясенный Чемберлен покинул помещение парламента, с трудом пытаясь скрыть переполнявшие его эмоции.

На протяжении всего четверга политики в Вестминстере и в клубе Сент-Джеймс либо полушепотом, либо на повышенных тонах обсуждали следующий шаг. Кто заменит Чемберлена на посту премьер-министра: Черчилль или министр иностранных дел лорд Галифакс? Для большинства консерваторов Эдуард Галифакс был абсолютно очевидным выбором. Многие все еще не доверяли Черчиллю, считая его опасным, даже беспринципным политиком. Однако и Чемберлен не сдавался. Он начал переговоры с лейбористской партией, предложив им создать коалицию, но те довольно резко ответили, что не готовы оказаться под руководством такого лидера, как он. Вечером того же дня он был вынужден взглянуть фактам в лицо и признать, что ему необходимо уйти в отставку. За день до начала немецкого наступления Англия оказалась в политическом тупике.

В Берлине Гитлер продиктовал завтрашнее обращение к войскам Западного фронта. Оно заканчивалось словами: «Сражение, которое начнется сегодня, решит судьбу немецкого народа на следующую тысячу лет». С приближением начала наступления фюрер становился все более уверенным, особенно после успеха норвежской кампании. Он предсказал, что Франция капитулирует через шесть недель после начала наступления. Однако больше всего его мысли будоражил план дерзкого планерного десанта немецкой армии на главную бельгийскую крепость Эбен-Эмаэль, расположенную неподалеку от голландской границы. Специальный поезд Гитлера Amerika отправился днем в новую ставку фюрера под названием Felsennest (Гнездо на утесе), расположенную в густых лесах Айфеля неподалеку от Арденн. В 21.00 во все группы армий было разослано кодовое слово «Данциг». Метеорологические прогнозы подтвердили, что погода на следующий день обеспечит великолепную видимость для люфтваффе. Секретность поддерживалась так тщательно, что после всех переносов даты наступления некоторые офицеры оказались вне своих частей, когда пришел приказ выступать.

На севере немецкая Восемнадцатая армия, занявшая позиции по обе стороны реки Рейн, была готова начать наступление на Голландию с нанесением главных ударов в направлении Амстердама и Роттердама. Одновременно немецкие войска должны были нанести удар севернее Тилбурга и Бреды в направлении морского побережья. Южнее Восемнадцатой армии дислоцировалась Шестая армия генерал-полковника Вальтера фон Рейхенау. Ее задачей был захват Антверпена и Брюсселя. Группа армий A под командованием генерал-полковника Рундштедта, в которую входили сорок четыре дивизии, располагала главными танковыми силами вермахта. Четвертая армия под командованием генерал-полковника Гюнтера фон Клюге должна была нанести удар по Бельгии в направлении городов Динан и Шарлеруа. Вторжение немецких армий в страны Бенилюкса с востока должно было заставить англо-французские войска срочно выдвинуться на север, на соединение с голландской и бельгийской армиями. В этот момент и должен был вступить в действие план Манштейна по окружению союзников. Двенадцатая армия генерал-полковника Вильгельма Листа должна была в этот момент начать наступление через северный Люксембург и бельгийские Арденны, переправиться через реку Маас к югу от Живе и неподалеку от Седана – места, где Франция потерпела катастрофическое поражение в 1870 г.

После переправы через реку Маас танковая группа под командованием генерала кавалерии Эвальда фон Клейста должна была наступать в направлении Амьена, Аббевиля и устья Соммы. Таким способом немцы намеревались отрезать от основных сил Британский экспедиционный корпус, французские Седьмую, Первую и Девятую армии. Одновременно с этим немецкая Шестнадцатая армия должна была наступать через южную часть Люксембурга, чтобы прикрыть уязвимый левый фланг Клейста. Группа армий C под командованием генерал-полковника Вильгельма фон Лееба в составе двух армий, должна была сохранять давление на «линию Мажино» в южной части Западного фронта, чтобы французы не смогли перебросить отсюда на север часть сил в помощь своим войскам, попавшим в «мешок» во Фландрии.

План «удара слева» Манштейна стал зеркальным отражением немецкого плана «удара справа» Шлиффена, реализованного немецкой армией в 1914 г. – а именно повторения такого удара и ожидали французы. Руководитель абвера адмирал Вильгельм Канарис провел весьма успешную кампанию дезинформации, распространив в Бельгии и других странах слухи о том, что именно так немцы и собираются поступить. Манштейн был уверен, что Гамелен пошлет большую часть своих моторизованных войск в Бельгию, потому что французы подтянули их к бельгийской границе сразу, как только им в руки попал – после аварии немецкого самолета связи – тот злополучный план. Впоследствии многие высокопоставленные офицеры союзных армий полагали, что эта авария самолета на самом деле была подстроенной немцами ловушкой. Но это был действительно несчастный случай, что подтверждает неописуемая ярость Гитлера, когда он узнал о происшедшем. Кроме всего прочего, план Манштейна завлечь силы союзников в Бельгию сработал еще по одной причине: генерал Гамелен, подобно многим своим соотечественникам, предпочитал вести боевые действия на территории Бельгии, а не во французской части Фландрии, где в результате ожесточенных боев времен Первой мировой войны произошли колоссальные разрушения.

Гитлер также настаивал на активном участии в будущей кампании воздушно-десантных войск и подразделений диверсантов. Еще в октябре предыдущего года он вызвал к себе в рейхсканцелярию генерал-лейтенанта Курта Штудента и приказал ему начать формирование специальных отрядов для захвата крепости Эбен-Эмаэль и основных мостов через Альберт-канал, которые Гитлер планировал захватить посредством высадки десанта на планерах. Часть немецких диверсантов из полка «Бранденбург», переодетых в голландскую военную форму, должна были захватить все мосты в Люксембурге, в то время как другие должны были попасть в Люксембург под видом туристов еще до начала вторжения. Но главной десантной операцией кампании должна была стать высадка парашютистов 7-й и 22-й воздушно-десантных дивизий под командованием генерал-майора графа Ганса фон Шпонека на три аэродрома, расположенных в районе Гааги. Их целью был захват города, а также пленение голландского правительства и членов королевской семьи.

Немцы наделали много шума, распространяя различные слухи о том, что свои основные силы они сосредоточили против Бельгии и Голландии, о том, что планируется наступление на «линию Мажино» и даже о том, что можно обойти ее с юга, нарушив нейтралитет Швейцарии. Гамелен был уверен, что именно Бельгия и Голландия станут направлением главного удара немецкой армии. Он не обращал никакого внимания на участок фронта в Арденнах, полагая, что эта труднопроходимая холмистая местность является практически недоступной для продвижения крупных воинских соединений. Однако имевшиеся там дороги, а также лесные тропы оказались достаточно широкими для прохода немецких танков, в то время как листва густых арденнских лесов обеспечила группе Клейста идеальную маскировку.

Специалист по воздушной фоторазведке, прикомандированный к штабу генерал-полковника Рундштедта, уверил генерала в том, что оборонительные позиции французов на реке Маас абсолютно не готовы. В отличие от люфтваффе, которые постоянно проводили фоторазведку оборонительных позиций союзников, французская авиация отказывалась посылать свои самолеты на немецкую территорию. Но собственная разведка Гамелена – Второе бюро – смогла получить невероятно точные данные о планах немецкого наступления. Они обнаружили основную массу немецких танковых дивизий в Айфеле, непосредственно за Арденнами, а также узнали, что немцев интересуют возможные маршруты передвижения между Седаном и Аббевилем. Французский военный атташе в Берне, получив информацию от очень опытной разведслужбы Швейцарии, 30 апреля предупредил штаб Гамелена, что немецкая армия начнет наступление между 8 и 10 мая, и что именно Седан будет находиться на острие их главного удара.

Гамелен и другие высокопоставленные французские военачальники, однако, все еще не верили в надвигающуюся угрозу. «Франция – это не Польша», – так они тогда заявляли. Генерал Шарль Юнцер, чья Вторая армия отвечала за сектор обороны в районе Седана, имел на этом участке фронта всего три второсортных дивизии. Он хорошо знал, как плохо были подготовлены его резервисты, насколько низок был их боевой дух. Юнцер умолял Гамелена выделить ему еще четыре дивизии, так как его оборона была слишком слаба, но Гамелен ему в этом отказал. Однако некоторые донесения того времени указывают на полную халатность самого Юнцера и говорят о том, что генерал Андре Корап, командующий соседней Девятой армии, гораздо лучше осознавал надвигающуюся опасность. Но в любом случае даже амбразуры железобетонных укреплений на реке Маас, построенных гражданскими подрядчиками, смотрели не туда, куда надо. Минные поля и заграждения из колючей проволоки были крайне малоэффективными, а предложение устроить завалы из деревьев на лесных дорогах на восточном берегу реки было отвергнуто, так как они помешали бы возможному наступлению французской кавалерии.

Ранним утром в пятницу 10 мая весть о немецком вторжении дошла до Брюсселя. По всему городу начали звонить телефоны. Полицейские бегали от гостиницы к гостинице, приказывая ночным портье будить всех военных, которые ночевали в их гостинице. Отовсюду выбегали офицеры, еще натягивающие свои мундиры, в поисках любого транспорта, чтобы вернуться в свои полки и штабы. На рассвете в небе появились самолеты люфтваффе. У бельгийских истребителей, устаревших бипланов, поднявшихся в воздух на перехват, не было ни одного шанса в бою с немецкими самолетами. Мирное население Брюсселя было в то утро разбужено стрельбой зениток.

Донесения о продвижении вражеских войск также поступили ранним утром и в штаб Гамелена, но их проигнорировали, посчитав преувеличенными, после большого количества ложных тревог. Главнокомандующего не будили до 6.30 утра. Его огромный Генеральный штаб, расположенный в средневековой крепости Венсенн на восточной окраине Парижа, находился далеко от поля боя, но близко к центру власти. Гамелен был скорее политиком, чем воином, и умел отстаивать свои позиции в поистине византийской атмосфере Третьей республики. В отличие от занимавшего крайне правые позиции генерала Максима Вейгана, которого он сменил на посту главнокомандующего французской армией в 1935 г., ловкий Гамелен сумел избежать репутации человека антиреспубликанских взглядов.

Еще будучи талантливым молодым офицером генштаба, Гамелен прославился разработкой плана битвы на Марне в 1914 г. Теперь же он был невысоким привередливым человеком шестидесяти восьми лет в безупречно сшитых бриджах. Многие обращали внимание на его очень слабое, почти безвольное рукопожатие. Он любил наслаждаться утонченной атмосферой обсуждения вопросов искусства, философии, литературы и других интеллектуальных тем со своими любимыми штабными офицерами, словно играя в какой-нибудь французской пьесе из жизни высшего общества, доступной пониманию немногих и напрочь оторванной от реальной жизни. Поскольку Гамелен не верил в радиосвязь и не имел таковой, приказ о подготовке выступления в Бельгию был передан по телефону. Главнокомандующий французской армией в то утро источал абсолютную уверенность в том, что вот теперь немцы действительно попались. Один штабной офицер потом вспоминал, как Гамелен, напевая какой-то военный марш, бодрым шагом ходил туда-сюда по коридору.

Известие о вторжении дошло также до Лондона. Один из членов кабинета министров отправился в шесть часов утра в адмиралтейство, чтобы встретиться с Уинстоном Черчиллем, и нашел его курящим сигару и одновременно жующим яичницу с беконом. Черчилль уже в шесть утра сидел и ждал результатов переговоров Чемберлена с различными политическими деятелями. Чемберлен, раз уж ему предстояло уйти в отставку, хотел, так же как и король, и многие политические гранды консервативной партии, чтобы его на посту премьер-министра заменил лорд Галифакс. Но Галифакс, обладающий глубоким чувством долга, понимал, что из Черчилля выйдет лучший военный лидер, чем он, и поэтому отказался от поста премьер-министра. В общем, драма политических перемен в Англии в тот день затмила собой более серьезные события, происходившие по другую сторону Ла-Манша.

В соответствии с планом Гамелена, Седьмая армия генерала Анри Жиро, занимавшая левый фланг, должна была стремительно двинуться вдоль побережья, минуя Антверпен, чтобы соединиться с частями голландской армии в районе города Бреда. Это дополнение к плану вступления основных французских сил в страны Бенилюкса станет одним из главных элементов той катастрофы, которая вскоре постигнет союзные войска, поскольку Седьмая армия была единственным резервом Гамелена на северо-востоке Франции. Голландцы, с другой стороны, ожидали гораздо более существенной помощи, но это было уж слишком оптимистично с их стороны, после того как они отказались координировать свои военные планы с силами союзников, а также принимая во внимание то расстояние, которое предстояло преодолеть союзным войскам от французской границы.

В соответствии с так называемым планом D, разработанным Гамеленом, бельгийские войска в количестве двадцати двух дивизий должны были занять оборону по реке Дейле от Антверпена до Лувена. Британский экспедиционный корпус в составе девяти пехотных и одной танковой дивизии должен был соединиться с бельгийскими войсками и занять оборону по реке Дейле восточнее Брюсселя, от Лувена до Вавра. На южном фланге Британского экспедиционного корпуса Первая французская армия генерала Жоржа Бланшара должна была закрыть брешь между Вавром и Намюром, в то время как Девятая армия генерала Корапа должна была занять оборону по реке Маас, к югу от Намюра, до участка западнее Седана. Так вот, немцы знали каждую деталь всех этих планов союзников, поскольку с легкостью раскрыли все шифры французской армии.

Гамелен посчитал, что бельгийские войска, оборонявшие Альберт-канал от Антверпена до Маастрихта, будут в состоянии сдерживать немцев, до того как подойдут силы союзников и займут заранее подготовленные для них позиции. На бумаге план обороны по реке Дейле выглядел более или менее удовлетворительно, но в действительности он совершенно не учитывал ту стремительность, целеустремленность и маскировку, с какими осуществлял свои операции вермахт. Уроки польской кампании так и не были усвоены.

Люфтваффе, как и прежде, нанесли на рассвете упреждающие удары по аэродромам в Голландии, Бельгии и Франции. «Мессершмитты» безнаказанно расстреливали на аэродромах стоящие в ряд французские самолеты. Польские летчики пришли в ужас от «французского безразличия» и полного отсутствия желания вступать в бой с противником. Эскадрильи Королевских ВВС смогли быстро подняться в воздух, но, оказавшись в небе, абсолютно не имели представления, куда лететь. Без радаров наземная служба поддержки была практически бесполезной. Но даже в таких условиях в первый день немецкого наступления английские «харрикейны» смогли сбить более тридцати немецких бомбардировщиков. Так получилось потому, что им не пришлось сражаться с истребителями сопровождения – немцы в тот день их не выслали. Однако люфтваффе больше никогда не повторят такую ошибку.

Самыми храбрыми в тот день оказались пилоты устаревших английских легких бомбардировщиков «фэйри бэттл», которых послали атаковать колонну немецких войск, наступавших через Люксембург. Тихоходные и слабо вооруженные, они были легкой добычей для немецких истребителей и очень уязвимыми для огня зенитной артиллерии. Тринадцать из тридцати двух самолетов, вылетевших на это задание, были сбиты, а все остальные получили повреждения. Французы потеряли в первый день немецкого наступления пятьдесят шесть самолетов из 879, а Королевские ВВС – сорок девять из 384. Голландские ВВС потеряли утром того дня половину своих самолетов. Но битва в воздухе ни в коем случае не была односторонним избиением. Люфтваффе потеряли 126 машин, большинство из которых были транспортные «Юнкерс» Ю-52.

Основной удар люфтваффе нанесли по Голландии в надежде быстро вывести ее из войны, а также с целью укрепить впечатление, что направление главного удара немецких войск – именно здесь, на севере. Все это было частью тактического плана по заманиванию мобильных сил Гамелена в ловушку, позднее названного военным аналитиком Бэзилом Лидделом Гартом «плащ матадора».

Новым словом в развитии военного дела стала высадка десанта транспортными самолетами «Юнкерс» Ю-52, летевшими в сопровождении «мессершмиттов». Однако осуществление главной цели операции – захват Гааги подразделениями 7-й и 22-й воздушно-десантных дивизий – с треском провалилось. Большое количество тихоходных транспортников было сбито по пути к цели, и только меньше половины десантников смогли добраться до трех аэродромов, расположенных вокруг Гааги. Подразделения голландских войск оказали немецким парашютистам яростное сопротивление, и те понесли серьезные потери, а в это время голландское правительство и королевская семья смогли покинуть город. Другим подразделениям из состава этих двух немецких дивизий все же удалось захватить аэродром в Ваалхафене неподалеку от Роттердама, а также ряд важных мостов. Но на востоке голландские войска среагировали очень быстро и взорвали все мосты вокруг Маастрихта, до того как их смогли захватить переодетые в голландскую форму немецкие диверсанты.

Говорили, что Гитлер, находившийся в своей ставке в Фельзеннесте, заплакал от радости, когда узнал о том, что союзники начали переброску своих войск в бельгийскую ловушку. Он также пришел в полный восторг, узнав, что десантный отряд на планерах сумел приземлиться точно у крепостного рва крепости Эбен-Эмаэль, расположенной в месте слияния реки Маас и Альберт-канала. Находившийся в крепости крупный гарнизон попал в ловушку, в которой немецким парашютистам удалось его удержать до подхода частей Шестой армии вечером следующего дня. Другие подразделения десантников захватили мосты через Альберт-канал, и немецкие войска быстро прорвали первую линию обороны бельгийских войск. Даже при том, что главная десантная операция в Гааге потерпела неудачу, высадка немецких парашютистов в глубине голландской территории породила страшную панику и суматоху. Пошли невероятные слухи о парашютистах, якобы переодетых в монахинь, о сброшенных отравленных конфетах для детей и о «пятой колонне», подающей немцам сигналы с чердаков. Похожие слухи вскоре распространятся в Бельгии, Франции, а затем и в Англии.

В тот же день, 10 мая, в Лондоне прошли по крайней мере три заседания военного кабинета. Вначале Чемберлен, пытаясь удержаться на посту премьер-министра, настаивал на том, что пока по другую сторону Ла-Манша идет битва, менять правительство нельзя. Когда же лейбористы отказали ему в поддержке, Чемберлену стало ясно, что у него уже нет другого выхода, кроме как подать в отставку. Галифакс вновь отказался от поста премьер-министра, после чего Чемберлену пришлось ехать в Букингемский дворец, где он посоветовал королю Георгу VІ назначить главой правительства Черчилля. Иного выбора и не было у короля, расстроенного отказом своего друга Галифакса возглавить кабинет.

После того как Черчилль был утвержден в должности премьер-министра, он, не теряя времени, переключил все свое внимание на ход войны и вступление Британского экспедиционного корпуса в Бельгию. 12-й Королевский уланский полк на бронетранспортерах вступил туда первым в 10.20 – в качестве головного дозора. Большинство других английских частей и соединений вошло в Бельгию на протяжении дня 10 мая. Головная колонна 3-й дивизии была остановлена еще ничего не знающим о немецком вторжении бельгийским пограничником, который потребовал у англичан «разрешение на въезд в Бельгию». Английский военный грузовик просто снес пограничный шлагбаум. Почти все дороги Бельгии были заполнены колоннами военной техники, направляющейся на север к оборонительной линии, проходящей по реке Дейле. Первыми до нее добрался 12-й уланский полк в 18.00.

То, что люфтваффе вначале нанесли свой удар по аэродромам, а затем по Голландии, уберегло войска союзников, продвигающиеся по Бельгии, от нападений с воздуха. Французская армия намного отстала от англичан. Многие французские части смогли выступить только к вечеру. Это запаздывание усугубилось тем, что дороги очень быстро оказались забитыми беженцами, двигающимися в противоположном направлении. С другой стороны французская Седьмая армия очень быстро продвигалась вдоль побережья Ла-Манша по направлению к Антверпену, но вскоре, когда она достигла юга Голландии, ее части подверглись ожесточенным атакам люфтваффе.

В этот жаркий день вдоль всех дорог из многочисленных кафе выходили бельгийцы, чтобы предложить марширующим солдатам, изнывающим от жары, кружку холодного пива. Эти щедрые подношения были не по душе офицерам и сержантам. Некоторые английские подразделения проехали через Брюссель уже в сумерках. «Бельгийцы на улицах приветствовали англичан, – писал один из очевидцев тех событий, – и солдаты в грузовиках и бронетранспортерах тоже махали им руками. У всех солдат была сирень для маскировки: на шлемах, в дулах винтовок, на маскировочных сетках. Они все улыбались и показывали бельгийцам поднятый вверх большой палец руки – жест, который поначалу поверг бельгийцев в шок, так как в Бельгии он имел очень грубое значение, но который, как они вскоре поняли, означал у британцев знак веселой уверенности. Это было великолепное зрелище, которое могло вызвать слезы на глазах. Было интересно наблюдать, как эта военная махина двигалась вперед во всей своей силе, эффектно, спокойно, с английскими военными полицейскими, регулирующими ее движение на каждом перекрестке, как будто они регулировали движение транспорта в час пик в Лондоне».

Однако исход великой битвы решался в это время далеко на юго-востоке, в Арденнах, силами Группы армий А генерала Рундштедта. Огромные колонны его войск скрытно двигались через густые леса Арденн, укрывающие их от авиации союзников. В небе постоянно находились «мессершмитты» прикрытия, готовые в любой момент атаковать любой вражеский бомбардировщик или самолет-разведчик, появившийся над этим районом. Любой грузовик или танк, вышедший из строя, сталкивали с дороги. Нужно было строго придерживаться графика движения войск и, несмотря на страхи многих штабных офицеров, система сработала намного лучше, чем того ожидали. Все машины танковой группы Клейста были помечены буквой «К», написанной мелом спереди и сзади, что давало им абсолютный приоритет в движении. Пехотинцы на марше и все другие транспортные средства должны были уступать им дорогу.

В 4.30 генерал танковых войск Гейнц Гудериан, командир XIX корпуса, был в частях 1-й танковой дивизии, когда она пересекла границу Люксембурга. Диверсанты из полка «Бранденбург» уже захватили некоторые важные перекрестки дорог и мосты. Люксембургские жандармы, перед тем, как их взяли в плен, только и смогли указать солдатам вермахта, что они нарушили нейтралитет их страны. Великий герцог Люксембургский с семьей едва успел ускользнуть из рук немецких диверсантов, не узнавших его.

К северу XLI танковый корпус наступал в направлении города Монтерме на реке Маас. А справа от него, еще дальше к северу, XV танковый корпус под командованием генерала танковых войск Германа Гота продвигался к городу Динан. В авангарде корпуса наступала 7-я танковая дивизия генерал-майора Эрвина Роммеля. Однако несколько танковых дивизий, к ужасу Гудериана и Гота и глубокой озабоченности Клейста, вынуждены были сильно замедлить свое продвижение вперед из-за взорванных бельгийскими саперами мостов.

11 мая, с первыми лучами солнца, 7-я дивизия Роммеля вместе с частями 5-й танковой дивизии, наступающими сзади и справа от него, совершила еще один бросок и дошла до реки Урт. Французский кавалерийский заслон едва успел взорвать мост перед тем, как подошли немецкие танки, и после недолгой перестрелки отступил. Однако инженерные подразделения дивизии быстро возвели понтонный мост, и немецкое наступление в сторону Мааса продолжилось. Роммель обратил внимание на то, что во время столкновений его дивизии с французами немцы быстро брали верх, если сразу открывали огонь из всех видов оружия.

На юге XLI танковый корпус генерал-лейтенанта Георга Ханса Райнхардта, наступающий на Бастонь и дальше на Монтерме, вынужден был приостановить движение: путь ему пересекли части Гудериана. В XIXкорпусе Гудериана тоже имели место хаос и путаница, отчасти вызванные противоречивыми приказаниями. Французский кавалерийский заслон, в состав которого, кроме кавалеристов, входили легкие танки, также находился в состоянии замешательства. Несмотря на то, что немецкое наступление в направлении на Маас уже ясно обозначилось, французская авиация не совершила еще ни одного боевого вылета. Королевские ВВС выслали восемь «фэйри бэттлов». Семь из них были сбиты огнем зенитной артиллерии.

Авиация союзников, атаковавшая мосты у Маастрихта и на Альберт-канале к северо-западу, также понесла большие потери, но все попытки уничтожить мосты оказались тщетными и запоздалыми. Немецкая Восемнадцатая армия к этому времени уже далеко продвинулась в глубь территории Голландии, а сопротивление голландских войск таяло на глазах. Шестая армия Рейхенау также успела переправиться через Альберт-канал и обошла Льеж, один ее корпус наступал на Антверпен.

Британский экспедиционный корпус, занявший к этому моменту позиции вдоль слишком узкой реки Дейле, и подразделения французских войск, направляющиеся к своим позициям, почти не подвергались ударам люфтваффе. Это стало беспокоить наиболее сообразительных офицеров, заподозривших, что их заманивают в ловушку. Однако самую большую обеспокоенность вызывало очень медленное продвижение французской Первой армии: ее тормозило большое количество беженцев-бельгийцев на дорогах. И судя по то тем сценам, которые можно было наблюдать в Брюсселе, беженцев должно было стать намного больше. «Они шли пешком, ехали на машинах, на повозках, даже на ослах, их везли в инвалидных колясках и даже на тачках. Молодые люди на велосипедах, старики, грудные дети, крестьянки, повязавшие голову платком, едущие на деревенских телегах, нагруженных доверху матрасами, мебелью, горшками. Длинная вереница монахинь с красными от пота лицами под белыми чепчиками поднимала целый столб пыли своими длинными серыми одеяниями… Железнодорожные станции были похожи на рисунки времен революции в России: спящие на полу, сидящие у стен усталые люди, женщины с вопящими младенцами, бледные и вконец утомленные мужчины».

12 мая газетные статьи и в Париже, и в Лондоне создавали впечатление, что немецкое наступление было остановлено. Заголовок в Sunday Chronicle гласил: «Отчаяние в Берлине». Но к этому моменту немецкая армия уже прошла всю Голландию и вышла к морю. Остатки голландских войск отступили в район треугольника Амстердам—Утрехт—Роттердам. Седьмая французская армия генерала Жиро, добравшись, наконец, до юга Голландии, несла большие потери от сильных атак люфтваффе.

В Бельгии кавалерийский корпус генерала Рене Приу, идущий в авангарде так сильно запоздавшей Первой армии, сумел отбить атаку слишком растянувшихся немецких танковых частей на участке реки Дейле. Но вновь авиация союзников, пытаясь разбомбить мосты и нанести удар по наступающим колоннам немцев, понесла тяжелые потери под огнем немецких счетверенных 20-миллимитровых зенитных установок.

К легкому раздражению немецких солдат, в этот момент пытавшихся с боями форсировать реку Маас, немецкие информационные агентства сообщали только о боях в Голландии и северной Бельгии. Почти ничего не сообщалось о боях на главном направлении удара на юге. Это было частью специального плана, чтобы отвлечь внимание союзников от участков фронта у Седана и Динана. Гамелен до сих пор отказывался признать существование угрозы в районе верхнего течения Мааса, несмотря на несколько уже полученных предупреждений о нависшей опасности. Однако генерал Альфонс Жорж, командующий Северо-восточным фронтом, старый генерал с печальным лицом, вызывавший восхищении у Черчилля, вмешался в ход событий и предоставил максимально возможное прикрытие с воздуха участку обороны генерала Юнцера в районе Седана. Гамелен ненавидел Жоржа, который так никогда и не смог полностью оправиться от тяжелого ранения в грудь – его тяжело ранил убийца, совершивший в 1934 г. покушение на короля Югославии Александра.

Положение дел также осложнялось запутанной иерархией командования во французской армии – эту сложную иерархию придумал Гамелен, стремившийся ослабить позиции своего заместителя Жоржа. Но даже генерал Жорж слишком поздно среагировал на немецкую угрозу. Французские соединения к северо-востоку от реки Маас были вынуждены отступить за реку, причем некоторые просто беспорядочно бежали. 1-я танковая дивизия Гудериана вошла в Седан почти без боя. Отступающие французские войска, по крайней мере, смогли взорвать мосты в районе Седана, но немецкие инженерные подразделения тут же продемонстрировали свое умение и необыкновенную быстроту при наведении понтонных переправ.

Во второй половине того же дня 7-я танковая дивизия Роммеля дошла до города Динан в нижнем течении Мааса. Хотя бельгийский арьергард и успел взорвать главный мост через реку, пехотинцы из 5-й танковой дивизии обнаружили старую плотину близ деревни У. Ночью, под прикрытием повисшего над рекой густого тумана, несколько рот немецких пехотинцев форсировали реку и захватили плацдарм на другом берегу. Девятая армия генерала Корапа не смогла вовремя подтянуть войска для обороны этого участка фронта.

13 мая солдаты Роммеля начали переправу через Маас еще в двух местах, но попали под сильный огонь с хорошо укрепленных французских позиций. Роммель лично отправился к месту переправы в своем четырехосном бронеавтомобиле, чтобы оценить ситуацию. Обнаружив, что у танков на этом участке не оказалось снарядов дымовой завесы, он отдал приказ поджечь несколько домов выше по течению. Затем подтянул более тяжелые танки Т-IV, которые должны были прикрыть своим огнем переправу пехоты через реку в резиновых лодках. «Как только первые лодки были спущены на воду, вокруг нас разверзся настоящий ад, – писал офицер разведывательного батальона немецкой 7-й танковой дивизии. – Огонь снайперов и тяжелой артиллерии обрушился на беззащитных солдат в лодках. Мы попытались огнем наших танков и артиллерии нейтрализовать противника, но его позиции были слишком хорошо укреплены. Атака пехоты захлебнулась».

Этот день положил начало легенде о Роммеле. Его офицерам казалось, что он был повсюду: он взбирался на танки, чтобы корректировать огонь, он был среди разведчиков, он сам форсировал реку. Его энергия и отвага поддерживали боевой дух солдат в тот самый момент, когда казалось, что атака вот-вот захлебнется. В какой-то момент он даже взял на себя командование пехотным батальоном на вражеском берегу реки, когда перед его позициями появились французские танки. Возможно, это всего лишь часть легенды, но он приказал своим солдатам, у которых не было никаких противотанковых средств, стрелять по танкам сигнальными ракетами. Французские танкисты, подумав, что это бронебойные снаряды, поспешно отступили. Немцы понесли в этом бою тяжелые потери, но к вечеру Роммелю все же удалось захватить два плацдарма на другом берегу реки: один у деревни У, другой неподалеку от перекрестка дорог рядом с Динаном. Ночью немецкие саперы навели понтонные мосты через реку, и танки пошли вперед.

Гудериан, готовивший в это время свои переправы выше и ниже Седана, разругался со своим начальником, генерал-полковником фон Клейстом. Гудериан взял на себя риск и через голову командующего убедил люфтваффе поддержать свой план с помощью массированных бомбардировок, в которых были задействованы главные силы II и VIII воздушных корпусов. VIIIкорпусом командовал генерал-майор Вольфрам фон Рихтгофен, младший двоюродный брат известнейшего аса Первой мировой войны по прозвищу «Красный барон», а также бывший командир немецкого легиона «Кондор», уничтожившего испанский город Гернику. Именно «штукасы» (пикирующие бомбардировщики «юнкерс» Ю-87) Рихтгофена с ужасным воем сирены, получившей название «иерихонская труба», сломили боевой дух французских войск, оборонявших район Седана.

Непостижимо, но французская артиллерия, перед которой было сосредоточено много немецких грузовиков и солдат, представлявших собой отличную цель, получила приказ ограничить огонь ради экономии боеприпасов. Командир французской дивизии, занимавшей здесь оборону, счел, что немцам понадобится еще как минимум два дня, чтобы подтянуть свою полевую артиллерию, и только потом они смогут начать форсирование реки. Он все еще не понял, что именно «штукасы» уже стали летающей артиллерией немецких танковых клиньев. Они атаковали позиции его артиллерии с невероятной точностью. В то время как Седан был охвачен огнем в результате ожесточенного артиллерийского обстрела и массированных налетов авиации, немецкие пехотинцы под сильным огнем противника бросились форсировать реку на надувных лодках. Они понесли большие потери, но в конце концов немецкие саперы, сумев переправиться первыми, уничтожили бетонированные доты французов, используя огнеметы и мощные заряды взрывчатки.

С наступлением сумерек среди перепуганных французских резервистов пошел абсолютно дикий слух о том, что немецкие танки уже переправились на французский берег реки, и вот-вот отрежут их от основных частей французской армии. Связь между частями была прервана в результате многочасовых бомбежек, порвавших почти все провода полевых телефонов. Первой начала отступать французская артиллерия, а за ней и сам командир дивизии со своим штабом. Верх в дивизии одержал принцип sauve qui peut («спасайся, кто может»). Склады тех самых боеприпасов, которые еще вчера не давали артиллеристам в целях экономии, попали в руки немцев без боя. Пожилые резервисты, которым приклеили прозвище «крокодилы», прошедшие Первую мировую войну, вовсе не желали погибнуть, как они считали, в бессмысленном и неравном бою. Антивоенная пропаганда французских коммунистов также сыграла свою роль, но самой эффективной все же была немецкая пропаганда, утверждавшая, что это англичане втянули французов в войну. Заверения, данные Рейно в марте английскому правительству, что Франция никогда не пойдет на сепаратный мир с Германией, только усилило подозрения в отношении англичан.

Французских генералов, живших воспоминаниями о своей великой победе в 1918 г., ход событий застал врасплох. Генерал Гамелен во время своего визита в тот день в штаб генерала Жоржа все еще продолжал считать, будто главный удар немецкая армия нанесет в Бельгии. И только к вечеру он узнал о том, что немецкие войска уже форсировали реку Маас. Он отдал приказ Второй армии генерала Юнцера начать контрнаступление, но пока генерал передислоцировал свои войска, было уже слишком поздно начинать контрнаступление, можно было только атаковать противника на отдельных разрозненных участках.

В любом случае Юнцер не сумел разгадать замыслы Гудериана. Он считал, что целью немецкого прорыва будет «линия Мажино», то есть Гудериан намеревался, как полагал Юнцер, нанести удар на юг и обойти «линию Мажино» сзади. В результате он начал укреплять свой правый фланг, в то время как Гудериан нанес удар по его более слабому левому флангу. Падение Седана, с его эхом капитуляции Наполеона III перед прусскими войсками в 1870 г., повергло в ужас командование французской армии. Ранним утром следующего дня, 14 мая, в штаб генерала Жоржа прибыл генерал Думенк в сопровождении своего адъютанта капитана Андре Бофра. «В штабе царила атмосфера, как на похоронах, – писал позднее Бофр. – Наш фронт у Седана рухнул! – сказал Жорж собравшимся офицерам. – Там полный крах». После чего измученный генерал рухнул на стул и расплакался.

После того как немецкая армия захватила три плацдарма: в районах Седана, Динана и самый маленький – между ними, у Монтерме, где XLI танковый корпус под командованием генерала Райнхардта после тяжелых боев начал догонять другие немецкие части, – в обороне французской армии образовалась брешь протяженностью почти 80 км. Если бы французское командование реагировало быстрее, то оно поначалу имело неплохие шансы разгромить прорвавшиеся немецкие войска. На участке фронта у города Седан командир 55-й дивизии генерал Пьер Лафонтен уже получил подкрепление в виде двух пехотных полков и двух батальонов легких танков, но и после этого он еще девять часов тянул с приказом на контрнаступление. Танковые батальоны застряли на дороге, забитой бегущими солдатами 51-й дивизии. На протяжении всей ночи немцы не теряли времени и смогли переправить через Маас еще больше танков. В конце концов, ранним утром французские танки все же пошли в атаку, но большинство из них было подбито. Тем временем паника, охватившая 51-ю дивизию, распространилась и на соседние части.

Авиация союзников в то утро выслала 152 бомбардировщика и 250 истребителей, чтобы уничтожить понтонные переправы через Маас. Но цели оказались слишком мелкими, и поэтому попасть в них было трудно, небо кишело истребителями люфтваффе, а немецкая зенитная артиллерия вела убийственный огонь по самолетам союзников. Королевские ВВС понесли самые большие потери в своей истории: было сбито сорок бомбардировщиков из вылетевших на задание семидесяти одного. Тогда французы, будучи в полном отчаянии, послали в бой свои самые устаревшие бомбардировщики, и немецкие истребители их буквально растерзали. Генерал Жорж бросил в бой не имевшую боевого опыта, наспех сколоченную танковую дивизию и одну моторизованную дивизию под командованием генерала Жана Флавиньи. Но они сильно задержались, так как у них не оказалось нужного количества топлива. Флавиньи получил приказ атаковать немецкий плацдарм у Седана с юга, поскольку Жорж, как и Юнцер, полагал, что основная немецкая угроза – это удар по правому флангу.

Еще одну контратаку предприняла на севере 1-я танковая дивизия против плацдарма Роммеля. И вновь медлительность оказалась фатальной для французов. Бельгийские беженцы заполонили все дороги, и бензозаправщики просто были не в состоянии добраться до передовых французских частей. На следующее утро, 15 мая, передовой отряд Роммеля смог абсолютно неожиданно для французов атаковать их тяжелые танки В1 во время заправки топливом. В последовавшем довольно бестолковом бою французские танкисты оказались в очень тяжелом положении. Тем временем Роммель, оставив 5-ю танковую дивизию добивать французов, устремился вперед. Если бы французские танкисты были готовы к отражению атаки, то, скорее всего, смогли бы полностью разбить немцев. Однако вышло иначе: хотя 1-я танковая дивизия французской армии и смогла в тот день подбить почти сотню немецких танков, она сама была полностью уничтожена к концу дня – преимущественно огнем немецких противотанковых орудий.

Союзные войска в странах Бенилюкса все еще имели очень смутное представление об угрозе своему тылу. 13 мая кавалерийский корпус генерала Приу с боями отошел на линию обороны, проходившую по реке Дейле, где занимали позиции и остатки Первой армии генерала Бланшара. Хотя танки «Сомуа» в корпусе генерала Приу и имели очень хорошую броню, немецкая артиллерия и немецкая маневренность оказались намного лучше, а вот отсутствие радио во французских танках стало серьезным недостатком. Потеряв почти половину личного состава в результате тяжелых боев, корпус Приу вынужден был отойти. Он определенно не был в состоянии нанести удар на юго-восточном направлении по прорвавшимся в Арденнах немецким войскам, как того требовал Гамелен.

Седьмая французская армия после безуспешного наступления на Бреду начала отходить по направлению к Антверпену, чтобы соединиться с оказавшимися в изоляции голландскими войсками. Будучи абсолютно неподготовленными и плохо вооруженными, голландцы все же смело сражались против 9-й немецкой танковой дивизии и с боями прорывались к Роттердаму. Командующий немецкой Восемнадцатой армией был раздражен их сопротивлением, но в конце концов немецкие танки вечером прорвали оборону голландцев.

На следующий день голландское командование достигло с немцами соглашения о сдаче Роттердама, но немецкий командующий не поставил об этом в известность люфтваффе. В результате немецкая авиация нанесла по городу мощный удар. Более 800 мирных жителей погибло под немецкими бомбами. Министр иностранных дел Голландии заявил о 30 тыс. погибших, что вызвало ужас в Париже и Лондоне. После этого генерал Генри Винкельман, главнокомандующий голландской армией, принял решение об общей капитуляции вооруженных сил страны, чтобы избежать дальнейших жертв. Получив эти известия, Гитлер тут же отдал приказ провести на улицах Амстердама парад с участием подразделений дивизии СС Leibstandarte Adolf Hitler и 9-й танковой дивизии.

Гитлера и развеселила, и рассердила телеграмма от бывшего кайзера Германии Вильгельма II, который все еще жил в изгнании в Голландии неподалеку от города Дорн. «Мой фюрер, – говорилось в телеграмме, – я поздравляю вас с победой и надеюсь, что под вашим мудрым руководством немецкая монархия будет полностью восстановлена». Гитлер был изумлен надеждами старого кайзера на то, что фюрер будет играть в Бисмарка. «Ну и идиот!» – бросил он своему камердинеру Линге.

Французская контратака против восточной части Седанского выступа, запланированная на 14 мая, была поначалу отложена, а затем и вовсе отменена командиром XXI корпуса генералом Флавиньи. Затем он принял катастрофическое решение разделить 3-ю танковую дивизию на части, чтобы создать линию обороны между Шемери и Стонном. Юнцер все еще пребывал в убеждении, что немецкие войска направятся на юг, чтобы выйти в тыл «линии Мажино». Поэтому он развернул свои войска, чтобы преградить немцам путь на юг. Этим он добился лишь того, что открыл немецкой армии путь на запад.

Генерал фон Клейст, получив разведданные о прибытии французских подкреплений, приказал Гудериану остановить наступление, пока не подойдут дополнительные немецкие части, которые смогут обезопасить его фланги. Однако после очередной ужасной ссоры Гудериан все же смог убедить фон Клейста продолжить наступление силами 1-й и 2-й танковых дивизий при условии, что он пошлет свою 10-ю танковую дивизию и пехотный полк Grossdeutschland («Великая Германия») под командованием графа фон Шверина в наступление на деревню Стонн, которая стояла на господствующей высоте. Ранним утром 15 мая, не дожидаясь подхода 10-й танковой дивизии, полк Grossdeutschland пошел в атаку на деревню. Танкисты Флавиньи упорно отражали немецкие атаки, и деревня в течение дня несколько раз переходила из рук в руки, при этом обе стороны понесли тяжелые потери. На узких улочках деревни противотанковые орудия Grossdeutschland в конце концов подбили почти все тяжелые французские танки В1, а на помощь выбившимся из сил немецким пехотинцам подошли моторизованные подразделения 10-й танковой дивизии. Полк Grossdeutschland потерял в этом бою 103 человека убитыми и 459 ранеными. Это были самые тяжелые потери немецкой армии за всю кампанию.

Генерал Корап начал отводить свою Девятую армию, но это привело к быстрому развалу французской обороны и еще больше расширило брешь в ней. Танковый корпус Райнхардта на центральном участке фронта не только догнал к 15 мая два других немецких танковых корпуса, но его 6-я танковая дивизия даже смогла вырваться на 60 км вперед в направлении города Монкорне. Это рассекло несчастную французскую 2-ю танковую дивизию надвое. Именно данный прорыв немецких войск так глубоко во французский тыл и убедил генерала Робера Тушона, пытавшегося собрать новую Шестую армию, чтобы заткнуть образовавшуюся на фронте брешь, в том, что французам уже ничего не удастся сделать. Он приказал вверенным ему частям отступать на юг от реки Эна. Между наступающими немецкими танками и побережьем Ла-Манша теперь уже почти не оставалось французских войск.

Гудериан получил приказ приостановить наступление, пока достаточное количество немецких пехотных дивизий не будет переправлено через Маас. Все вышестоящие военачальники: Клейст, Рундштедт и Гальдер – очень нервничали по поводу чрезмерно растянутого танкового клина, который стал слишком уязвимым для сильного французского контрудара с юга. Даже Гитлер, осознавая риск, начал опасаться за судьбу немецких танкистов. Но Гудериан видел, что французские войска полностью деморализованы. Ему жаль было упускать такую великолепную возможность. Таким образом, то, что впоследствии по ошибке назвали «стратегией блицкрига», в действительности оказалось в большей степени импровизацией на месте.

Немецкий танковый клин продолжил наступление, его разведывательные батальоны на четырехосных бронеавтомобилях и мотоциклах с колясками шли впереди танков. Мосты захватывали так стремительно, что французы просто не успевали их взорвать. Одетые в черную форму немецкие танкисты выглядели ужасно грязными, небритыми и абсолютно выбившимися из сил. Роммель не давал танкистам 5-й и 7-й танковых дивизий времени не то что на отдых, а даже на то, чтобы устранить неполадки в танках. Большинство немецких танкистов держались на таблетках метамфетамина и опьянения от такой грандиозной победы. Все французские солдаты, попадавшиеся на их пути, были настолько ошеломлены происходящим, что тут же сдавались без единого выстрела. Немецкие танкисты приказывали им сдать оружие и просто идти к ним в тыл, где подтягивающиеся пехотные части разберутся, что с ними делать дальше.

Во втором эшелоне наступления, непосредственно за танковыми частями, шла мотопехота. Александр Штальберг, на тот момент лейтенант 2-й мотопехотной дивизии, а впоследствии адъютант Манштейна, в изумлении смотрел на «останки разгромленной французской армии: изрешеченные пулями грузовики, разбитые и сгоревшие танки, брошенные пушки, бесконечную череду разрушений». Немецкие солдаты проходили через пустые, брошенные деревни, они шли вперед, не боясь нападений врага, как будто это были маневры, а не война. Сильно отстав от ушедших далеко вперед танковых частей, в пешем строю маршировала пехота. Ноги в сапогах горели, так как офицеры все время подгоняли солдат. «Марш, марш. Вперед. Вперед на запад, – писал один из пехотинцев в своем дневнике. – Даже наши лошади смертельно устали».

Успех при Седане был поистине чудом для немецкой армии, у которой к тому времени почти закончились боеприпасы. У люфтваффе было бомб только на четырнадцать дней боевых действий. Довольно уязвимыми были немецкие танковые и моторизованные части. Тяжелых танков Т-III и Т-IV, способных на равных противостоять французским и английским танкам, тогда в немецкой армии было мало. Армия также нуждалась в переподготовке, особенно офицерский состав, поскольку она слишком быстро выросла со 100 тыс. солдат и офицеров до 5,5 миллионов. То, что дата начала операции «Гельб» переносилась двадцать девять раз, позволило вермахту пополнить свои резервы и тщательно подготовиться к началу кампании. Если бы, как того хотел Гитлер, вторжение во Францию началось предыдущей осенью, то почти наверняка оно закончилось бы полным разгромом немецкой армии.

В Лондоне 14 мая даже военный кабинет имел довольно смутное представление о том, что происходит к западу от реки Маас. По случайному стечению обстоятельств Энтони Иден, министр иностранных дел, объявил в тот день о создании местных добровольческих отрядов обороны (вскоре переименованных в войска местной обороны). Меньше чем за неделю в их ряды записалось около 250 тыс. человек. Однако ближе к вечеру 14 мая, когда пришло срочное послание от Рейно из Парижа, правительство Черчилля начало осознавать масштабы кризиса. В послании французский премьер требовал, чтобы Англия предоставила еще десять эскадрилий истребителей для защиты французских войск от атак немецких бомбардировщиков. Он сообщил, что немцы прорвались к югу от Седана и, как он полагал, планирует наступление на Париж.

Генерал Айронсайд, начальник Имперского генерального штаба, приказал выслать офицера связи в штаб или Жоржа, или Гамелена. У англичан было очень мало информации о происходившем, поэтому Айронсайд решил, что Рейно пребывает «немного в истерике». Но Рейно вскоре понял, что ситуация даже более катастрофична, чем он полагал. Даладье, министр обороны, только что получил донесение от Гамелена, которого новости о развале Девятой армии, наконец, вывели из состояния благодушия и спокойствия. Поступили и донесения о том, что танковый корпус Райнхардта захватил Монкорне. Поздним вечером Рейно собрал в министерстве внутренних дел совещание, на котором присутствовали Даладье и военный комендант Парижа. Если немцы действительно планировали начать наступление на Париж, то необходимо было обсудить меры по предотвращению паники и поддержанию порядка и законности в городе.

На следующее утро в 7.30 Черчилля разбудил телефонный звонок от Рейно. «Мы потерпели поражение», – выпалил Рейно. Черчилль, все еще не проснувшись, ответил не сразу. «Нас разбили; битва проиграна», – в отчаянии сказал Рейно.

«Послушайте, но ведь это не могло произойти так быстро», – ответил, наконец, Черчилль. «Фронт прорван у Седана; немцы вводят в прорыв крупные силы с большим количеством танков и бронеавтомобилей». Как вспоминал впоследствии Ролан де Маржери, советник Рейно по вопросам внешней политики, после этого Рейно добавил: «Дорога на Париж открыта. Пошлите нам всю авиацию и все войска, какие только можете».

Черчилль решил тут же вылететь в Париж, чтобы поддержать Рейно и укрепить в нем решимость, но вначале созвал совещание военного кабинета, для того чтобы обсудить просьбу французов о посылке им десяти эскадрилий истребителей. Черчилль был решительно настроен сделать все, чтобы помочь Франции. Однако главный маршал авиации Даудинг, командующий истребительной авиацией, был категорически против посылки каких-либо дополнительных английских самолетов во Францию. После крайне бурных дебатов Даудинг встал, и, обойдя стол, положил перед Черчиллем лист бумаги, на котором были указаны предположительные потери самолетов, подсчитанные на основе текущих потерь. Еще десять дней таких потерь – и ни во Франции, ни в Англии не останется ни одного «харрикейна». Военный кабинет был потрясен этим аргументом, но все же склонился к тому, чтобы послать во Францию четыре эскадрильи.

Военный кабинет в тот день принял еще одно решение. Английская бомбардировочная авиация должна была наконец-то начать бомбить территорию Германии. В отместку за уничтожение Роттердама англичане совершили налет на Рур. Не многие английские бомбардировщики во время этого налета смогли поразить свои цели, но то был первый шаг на пути к началу стратегических бомбардировок Германии.

Глубоко озабоченный тем, что Франция может вот-вот рухнуть перед лицом наступающих немецких войск, Черчилль послал телеграмму президенту Рузвельту в надежде на то, что шок от происходящего сможет заставить его выступить в поддержку союзников. «Как вам, без сомнения, известно, тучи сгустились слишком быстро. Если будет необходимо, мы продолжим войну в одиночку, и мы не боимся этого. Но я полагаю, вы понимаете, господин президент, что голос и мощь Соединенных Штатов не будут иметь большого веса, если их скрывать слишком долго. Вы можете оказаться лицом к лицу с полностью покоренной нацистами Европой, что может произойти поразительно скоро, и это бремя может оказаться непосильным как для нас, так и для вас». Ответ Рузвельта был теплым, но не содержал в себе никаких обязательств поддержать союзников. Черчилль тут же составил еще одно послание, которое подчеркивало решимость его страны «держаться до самого конца, каков бы ни был исход великой битвы, происходящей во Франции». Черчилль вновь просил США оказать союзникам безотлагательную помощь.

Учитывая, что Рузвельт все же не понимает, насколько серьезной стала ситуация в Европе, Черчилль 21 мая написал президенту Соединенных Штатов еще одно письмо, которое он некоторое время даже боялся посылать. В нем он писал о том, что его правительство никогда не согласится на капитуляцию перед Германией, но может возникнуть другая опасность. «Если наше правительство рухнет и посреди руин войны к власти придут другие люди, то вы должны хорошо понимать, что единственным оставшимся аргументом в борьбе с нацистами будет наш флот. И если Соединенные Штаты в это время бросят нашу страну на произвол судьбы, то нельзя будет после этого винить тех, кто будет ответственным на тот момент за судьбу страны, в том, что они ради спасения уцелевших жителей страны пойдут на сделку с Гитлером. Простите меня, г-н президент, за то, что я откровенно говорю о таких кошмарных вещах. Я думаю, должно быть абсолютно очевидно, что я не смогу отвечать за действия моих преемников, которые, будучи в полном отчаянии и беспомощности, могут склониться перед волей Германии».

Черчилль все же отправил это письмо, но, как он позднее понял, его шоковая тактика, с намеками на то, что Германия может овладеть кораблями Королевских ВМС и таким образом бросить вызов самим США, оказалась контрпродуктивной. В итоге вера Рузвельта в то, что Англия сможет в одиночку продолжить борьбу против Германии, сильно пошатнулась, и президент начал обсуждать со своими советниками возможность перевода английского флота в Канаду. Он даже связался с премьер-министром Канады Уильямом Макензи Кингом, чтобы обсудить такое развитие событий. Всего через несколько недель ошибка Черчилля приведет к трагическим последствиям.

Во второй половине дня 16 мая Черчилль прилетел в Париж. Он не знал о том, что Рейно незадолго до его прилета позвонил Гамелен, сообщив, что немцы могут быть в Париже уже к вечеру. Они подходили к городу Лан, находящемуся меньше чем в ста двадцати километрах от Парижа. Военный комендант Парижа советовал всему правительству покинуть город и как можно быстрее. Во дворах министерств развели костры и начали сжигать документы. Чиновники подбрасывали из окон все новые кипы бумаг.

«Порывы ветра, – писал Ролан де Маржери, – разносили пепел и обрывки бумаг, которые вскоре покрыли собой весь квартал». Он также упомянул и пораженчески настроенную любовницу Рейно, графиню де Порт, которая задала ядовитый вопрос: «Какой идиот отдал этот приказ?». Начальник канцелярии кабинета министров ответил, что это был сам господин Рейно: «C’est le President du Conseil, Madame». Но в самый последний момент Рейно все же решил, что правительство должно остаться в Париже. Было, однако, уже поздно, поскольку слухи разнеслись по всему городу. Население Парижа, находившееся до этого – в результате введения строжайшей цензуры – в полном неведении о надвигающейся катастрофе, охватила безумная паника. В городе началось La grande fuite – «великое бегство». Машины, груженые под завязку, даже с баулами на крыше, начали массами выезжать из города через Орлеанские и Итальянские ворота.

Черчилль в сопровождении генерала сэра Джона Дилла, нового начальника Имперского генерального штаба, и генерал-майора Гастингса Исмея, секретаря военного кабинета, приземлившись в Париже на своем самолете «Фламинго», обнаружил, что «положение намного хуже, нежели можно было даже вообразить». В здании министерства иностранных дел на Кэ д’Орсэ состоялась встреча между Черчиллем и его генералами с одной стороны, Рейно, Даладье и Гамеленом с другой. Атмосфера встречи была настолько тяжелой, что никто из присутствующих даже не присел. «У всех на лице было выражение полной подавленности», – писал впоследствии Черчилль. Гамелен стоял у большой карты, на которой был показан немецкий выступ у Седана, и пытался объяснить текущую обстановку на фронте.

«Где находятся стратегические резервы? – спросил Черчилль и затем повторил вопрос еще раз на своем специфическом французском: – «Ou est la masse de manoeuvre?»

Гамелен повернулся к нему и, «покачав головой, печально пожав плечами», ответил: «Aucune» – «Их нет». Краем глаза Черчилль увидел дым, поднимающийся за окнами. Выглянув в одно из них, он увидел сотрудников МИДа, снующих с тачками, заполненными документами, которые они бросали в большие костры, устроенные во дворе здания. Черчилля буквально потрясло то, что Гамелен не предусмотрел в своих военных планах крупных резервов на случай прорыва вражеских войск. Он также пребывал в состоянии крайнего шока, вызванного собственным непониманием размеров нависшей угрозы, и того, как невероятно плохо было поставлено взаимодействие между союзниками.

Когда Черчилль спросил Гамелена, готов ли тот нанести немцам контрудар, главнокомандующий французской армией только беспомощно пожал плечами. Французская армия была наголову разбита. Теперь французы надеялись только на англичан. Ролан де Маржери тихим голосом предупредил Черчилля, что в действительности ситуация еще хуже, чем в изложении Даладье и Гамелена. А когда он добавил, что французским войскам, возможно, придется отступить до реки Луары или даже продолжить войну из Касабланки в Северной Африке, то Черчилль посмотрел на него «avec stupeur», в состоянии ступора.

Рейно поинтересовался теми десятью эскадрильями истребителей, которые он просил ранее. Черчилль, у которого в памяти еще были свежи предупреждения Даудинга, объяснил, что если Англия лишится авиационного прикрытия, это может привести к катастрофе. Он напомнил о тех страшных потерях, которые понесли Королевские ВВС, пытаясь разбомбить переправы через реку Маас. Затем Черчилль сообщил о решении перебросить во Францию четыре эскадрильи, в то время как остальные английские истребители будут действовать над территорией Франции со своих баз в Британии. Эти новости еще больше расстроили французское руководство. Вечером того же дня Черчилль направил из британского посольства послание военному кабинету с просьбой прислать еще шесть эскадрилий. В целях безопасности, так как для передачи сообщения были вынуждены использовать открытую линию связи, послание было продиктовано генералом Исмэем на языке хинди, а перевел его на английский уже в Лондоне британский офицер, раньше служивший в Индии. Получив поздно вечером согласие военного кабинета на переброску английских истребителей во Францию, Черчилль тут же отправился сообщить об этом Рейно и Даладье, чтобы хоть как-то поднять их боевой дух. Рейно принял Черчилля в халате и тапочках.

Дополнительные истребители базировались на аэродромах в Англии и ежедневно совершали боевые вылеты во Францию, каждый раз пересекая Ла-Манш. При таком быстром продвижении немецкой армии на территории, все еще находящейся в руках союзников, оставалось слишком мало аэродромов, и к тому же на них не хватало мастерских по ремонту и обслуживанию самолетов. Почти 120 «харрикейнов», получивших повреждения в боях и базировавшихся на французских аэродромах, пришлось бросить во время отступления. Английские летчики полностью выбились из сил. Многие из них совершали до пять боевых вылетов в день: из-за того что французские истребители были намного хуже немецких «мессершмиттов» Ме-109, именно эскадрильи «харрикейнов» несли на себе основную тяжесть этой неравной воздушной войны.

Поступали все новые донесения о развале французской армии и падении дисциплины в войсках. Командование пыталось заставить солдат сражаться, расстреляв нескольких офицеров, дезертировавших из своих частей. Повсюду началась шпиономания. Многих солдат и офицеров застрелили свои же солдаты, испугавшись, что перед ними переодетые во французскую форму немцы. Чуть что, начиналась паника из-за абсолютно невероятных слухов о секретном немецком оружии или преувеличенных страхов перед «пятой колонной». Предательство – это, казалось, единственное, чем можно было объяснить такое сокрушительное и абсолютно неожиданное поражение. Повсюду раздавались крики: «Nous sommes trahis!» – «Нас предали!».

Хаос усиливался по мере того, как на дорогах северо-восточной Франции становилось все больше беженцев. Считая с бельгийцами и голландцами, около восьми миллионов человек покинули свои дома тем летом – голодные, усталые, изнемогающие от жажды, богатые на машинах, остальные кто как: кто на деревенских телегах, кто на велосипеде, кто толкал перед собой детские коляски, нагруженные доверху жалким скарбом. «Это душераздирающее зрелище, – писал генерал-лейтенант сэр Алан Брук, командир II армейского корпуса из состава британских экспедиционных сил во Франции в своем дневнике, – прихрамывающие из-за натертых в долгой дороге ног женщины, маленькие дети, смертельно уставшие, но крепко обнимающие своих кукол, множество стариков и калек, с трудом ковыляющих вместе с другими беженцами». Судьба Роттердама вселила страх во многих. Большая часть населения города Лилль покинула его по мере приближения немецкой армии. Хотя доказательств того, что командование люфтваффе отдало приказ своим летчикам-истребителям обстреливать с бреющего полета колонны беженцев, не существует, солдаты войск союзников говорят, что неоднократно были свидетелями таких случаев. Французская армия, которая целиком полагалась на стратегию позиционной обороны, была почти не в состоянии реагировать на неожиданные маневры немецкой армии, поскольку все дороги были забиты перепуганными беженцами.

### Глава 7
Падение Франции
Май–июнь 1940 г.

Боевой дух немецких войск в это время был чрезвычайно высок. Экипажи немецких танков, одетые в черную форму, продвигаясь по внезапно опустевшей сельской местности в сторону Ла-Манша, с энтузиазмом приветствовали своих командиров при встрече. Они заправлялись горючим на брошенных бензозаправках и из топливохранилищ французской армии. Их собственные линии снабжения были совершенно не защищены. Единственное, что сдерживало стремительное продвижение немецких войск, так это разбитые французские грузовики и колонны беженцев на дорогах.

В то время как танки Клейста быстро продвигались в сторону Ла-Манша, Гитлера все более беспокоило то, что французы могли нанести им удар с юга во фланг. Азартный игрок по натуре, Гитлер не мог поверить в такой удачный поворот событий. Воспоминания о 1914-м годе, когда вторжение во Францию было остановлено контрударом во фланг, не давало покоя и немецким генералам старшего поколения. Генерал-полковник фон Рундштедт согласился с Гитлером и 16 мая отдал Клейсту приказ остановить танки, пока к ним не подтянется пехота. Но генерал Гальдер, горячо поверивший в смелые планы Манштейна, настаивал на дальнейшем продвижении. На следующий день Клейст и Гудериан снова поспорили, при этом Клейст все время ссылался на приказ Гитлера. После этого они все же достигли компромисса, чтобы «самые боеспособные разведывательные подразделения» начали прощупывать территорию в направлении побережья, а штаб XIX корпуса остался на месте. Гудериан, таким образом, получил долгожданный шанс. В отличие от Гитлера, находившегося далеко от фронта в своей ставке Фельзеннест, Гудериан видел, что французы парализованы дерзким ударом Германии. Оставались лишь отдельные очаги сопротивления, и только остатки некоторых французских дивизий продолжали вести активные боевые действия, несмотря на неизбежность предстоящего полного поражения.

По чистому совпадению в тот же день, когда танковые части были остановлены на время и получили давно заслуженную возможность отдохнуть и привести в порядок свои машины, французы все же предприняли контратаку с юга. В тот момент командиром так называемой 4-й танковой дивизии как раз назначили полковника де Голля. Во французской армии он был главным поборником боевых действий с участием бронетанковых войск, чем восстановил против себя генералов старшего поколения – сторонников позиционной войны. Благодаря горячей приверженности де Голля теории механизированной войны, он получил прозвище «Полковник Мотор». Но 4-я танковая дивизия представляла собой лишь наспех сколоченный набор разношерстных танковых батальонов, с незначительной поддержкой пехоты и почти без артиллерии. Генерал Жорж, дав необходимые указания, напутствовал его словами: «Вперед, де Голль! Человеку, который уже давно придерживается взглядов, применяемых сейчас нашим противником на практике, представилась возможность действовать». Де Голль очень хотел атаковать немцев, будучи наслышан о наглости немецких танкистов. Продвигаясь вперед по дорогам мимо французских войск, они просто приказывали им сложить оружие и идти на восток. Их небрежно бросаемая на прощание фраза «у нас нет времени брать вас в плен» оскорбляла патриотические чувства де Голля.

Он решил нанести удар из Лана на северо-восток в направлении Монкорне – важного транспортного узла, находящегося на маршруте снабжения войск Гудериана. Неожиданное наступление 4-й танковой дивизии застало немцев врасплох, французы едва не захватили штаб 1-й немецкой танковой дивизии. Но немцы отреагировали очень быстро, бросив в бой несколько недавно отремонтированных танков и самоходок. Была запрошена поддержка люфтваффе, и потрепанные части де Голля, не имевшие зенитных орудий и прикрытия с воздуха, были вынуждены отступить. Гудериан, естественно, не уведомил штаб армейской группы Рундштедта о боевых действиях, происходивших в тот день.

Для командования Британского экспедиционного корпуса, отражавшего атаки немецкой армии в своем секторе обороны, проходившем по реке Дейле, стала потрясением услышанная вечером 15 мая новость о том, что генерал Гастон Бийот, командующий Первой группой армий, собирается отвести французские войска к реке Эско. Это означало, что союзникам придется оставить Брюссель и Антверпен. Бельгийские генералы узнали об этом решении только на следующее утро и были глубоко возмущены тем, что их об этом даже не предупредили.

Штаб Бийота был полностью деморализован, многие офицеры плакали. Начальник штаба Британского экспедиционного корпуса был в ужасе от новостей, доставленных английским офицером связи. Он немедленно позвонил в военное министерство в Лондоне и предупредил, что в какой-то момент английские войска, возможно, придется эвакуировать. Для англичан 16 мая стало началом отступления с боями. Батареи Королевской артиллерии, на вооружении которых были 25-фунтовые орудия, заняли позиции на горном кряже неподалеку от Ватерлоо, к югу от Брюсселя. В тот день жерла орудий были направлены в сторону Вавра, откуда в 1815 году на помощь англичанам пришли прусские войска. Но к вечеру следующего дня немецкая армия уже входила в столицу Бельгии.

В тот же день Рейно отправил послание генералу Максиму Вейгану в Сирию с просьбой прилететь во Францию и принять на себя верховное командование французской армией. Он решил избавиться от Гамелена, что бы ни говорил по этому поводу Даладье. Кроме того, он намеревался сменить некоторых своих министров. Министром внутренних дел должен был стать Жорж Мандель, правая рука Жоржа Клемансо в бытность того премьер-министром, человек, решительно настроенный бороться до конца. Сам Рейно принял на себя военное министерство, а его протеже Шарль де Голль, получивший временное звание бригадного генерала, должен был стать заместителем военного министра. Рейно утвердился в своем решении, когда на следующий день узнал от писателя Андре Моруа, служившего в то время офицером связи, что англичане, хотя и сражавшиеся хорошо, совершенно потеряли веру во французскую армию, особенно в ее командование.

Однако при этом Рейно совершил фатальную ошибку, возможно, под влиянием капитулянтских настроений своей любовницы Элен де Порт. Он отправил своего представителя в Мадрид, чтобы убедить маршала Филиппа Петена, в то время посла Франции во франкистской Испании, стать заместителем премьер-министра. Престиж Петена как победителя в битве при Вердене придавал ему статус героя Франции. Но восьмидесятичетырехлетний маршал, как и Вейган, был больше обеспокоен угрозой революции и распада французской армии, нежели перспективой поражения. Как и многие другие правые политики, он полагал, что Франция оказалась несправедливо втянутой в эту войну по воле Великобритании.

Утром 18 мая 1940 г., всего через восемь дней, после того как Черчилль стал премьер-министром, над Британским экспедиционным корпусом на севере Франции нависла угроза окружения. В этот день Рандольф Черчилль навестил своего отца. Во время посещения премьер-министр брился и попросил сына почитать ему газету, пока он закончит. Вдруг он сказал: «Кажется, я понял, что нужно делать», – и продолжил бриться. Потрясенный сын спросил: «Ты понял, как мы можем избежать поражения. или победить этих негодяев?» Черчилль положил бритву и обернулся: «Конечно, я имею в виду, что мы можем победить их». «Я, естественно, хочу этого всей душой, но не понимаю, как ты можешь это сделать?» – спросил Черчилль-младший. Его отец вытер лицо и очень энергично сказал: «Я втяну в это Соединенные Штаты».

По случайному совпадению именно в этот день, по настоянию Галифакса, правительство отправило в Москву убежденного социалиста сэра Стаффорда Криппса с поручением найти способ наладить отношения с Советским Союзом. Черчилль понимал, что Криппс – неудачная кандидатура, поскольку Сталин ненавидел социалистов едва ли не больше, чем консерваторов. Кроме того, Черчилль считал, что благородный Криппс вряд ли был тем человеком, который сможет найти общий язык с грубым, подозрительным, расчетливым циником, каким был Сталин. Тем не менее Криппс в некоторых отношениях оказался значительно прозорливее премьер-министра. Он уже тогда предсказал, что война положит конец Британской империи и повлечет за собой глубокие социальные изменения.

19 мая немецкий танковый клин, получивший название «танкового коридора», уже форсировал Северный канал. Танковым экипажам Гудериана и Роммеля был необходим отдых, но последний убедил своего командира корпуса, что необходимо в этот вечер дойти до Арраса. Контингент Королевских ВВС во Франции к этому времени оказался уже полностью отрезанным от своих сухопутных войск, поэтому было принято решение вернуть 66 оставшихся во Франции «харрикейнов» в Великобританию. Французы, естественно, восприняли этот шаг как предательство, но потеря аэродромов и крайняя усталость летчиков делали такой шаг неизбежным в любом случае. Королевские ВВС к тому времени уже потеряли четверть своих самолетов.

Значительно южнее Первая немецкая армия генерала Эрвина фон Вицлебена в тот же день пробила первую брешь в «линии Мажино». Это было сделано с целью предотвратить переброску войск к южному флангу «танкового коридора», при том что этот фланг уже начали прикрывать подтягивающиеся немецкие пехотные дивизии, измотанные форсированным маршем.

Полковник де Голль в этот же день предпринял еще одно наступление на севере силами 150 танков в направлении Креси-сюр-Сер. Ему пообещали прикрытие французских ВВС для защиты от «юнкерсов», но из-за плохой связи истребители запоздали. Наступление провалилось, и де Голлю с остатками его потрепанных войск пришлось отойти за реку Эна.

Взаимодействие между союзными армиями так и не было налажено, вследствие чего французы стали подозревать, что Британский экспедиционный корпус уже готовится к эвакуации. Генерал лорд Горт не исключал такой возможности, но на данном этапе еще не начал к ней готовиться. Он не мог получить прямого ответа от генерала Бийота об истинном положении дел к югу от позиций английских войск и о том, какими резервами располагают французы. В Лондоне генерал Айронсайд обратился в адмиралтейство, чтобы выяснить, какое количество малых судов имеется в наличии.

Хотя простые англичане имели довольно туманные представления о серьезности сложившейся ситуации, в стране вдруг стали быстро распространяться панические слухи. Говорили о том, что король с королевой отсылают принцесс Элизабет и Маргарет в Канаду, что Италия уже вступила в войну, и ее армия вошла в Швейцарию, о выброске немецкого десанта, и о том, что «Лорд Гав-Гав» (прозвище пронацистского ведущего радиопередач Уильяма Джойса) в своих радиопередачах из Берлина дает секретные указания немецким агентам в Великобритании.

В то воскресенье, оказавшееся последним днем командования генерала Гамелена, французское правительство посетило службу в соборе Нотр-Дам и молилось о божественном вмешательстве. Американский посол Уильям Буллит, франкофил, плакал во время церемонии.

Генерал Вейган, маленький, энергичный, с морщинистым лицом, чем-то похожий на лису, настаивал на том, что должен отоспаться после длительного перелета из Сирии. Выбор этого монархиста во многих отношениях вызывал удивление, поскольку он терпеть не мог Рейно, назначившего его на должность главнокомандующего. Но Рейно, находясь в отчаянном положении, пытался обратиться к победоносным символам времен Первой мировой в лице Петена и Вейгана – последний был в 1918 г. заместителем маршала Фердинанда Фоша, а ныне служил живым напоминанием о триумфе Франции.

В первый день командования Вейгана, понедельник 20 мая, 1-я немецкая танковая дивизия дошла до Амьена, который накануне подвергся массированной бомбардировке. Батальон Королевского Суссекского полка, единственное подразделение войск союзников, обреченно оборонявшее город, был полностью уничтожен. Подразделения Гудериана также захватили плацдарм на берегу реки Сомма и были готовы к следующему этапу наступления.

После этого Гудериан направил 2-ю танковую дивизию, состоявшую из австрийцев, к Аббевилю, который был взят в тот же вечер. А несколькими часами позже один из ее батальонов дошел до побережья. Замысел Манштейна был реализован. Гитлер был вне себя от радости, он с трудом верил в поступавшие сообщения. Все произошло так неожиданно, что командование немецкой армии не могло решить, что ему делать дальше.

На северной стороне «танкового коридора» 7-я танковая дивизия Роммеля наступала на Аррас, но была остановлена батальоном Уэльского гвардейского пехотного полка. Тем вечером генерал Айронсайд добрался до штаба Горта с приказом Черчилля прорваться через «танковый коридор» немцев для соединения с французами на его южной стороне. Однако Горт указал на то, что основная часть его дивизий держит оборону вдоль реки Шельда, и на данном этапе их нельзя было перебрасывать на другие участки фронта. Готовя свое наступление на Аррас силами двух дивизий, он не имел никакой информации о планах французов.

После этого Айронсайд отправился в штаб Бийота. Великан Айронсайд нашел французского генерала абсолютно подавленным, схватил его за лацканы кителя и встряхнул. Бийот в конце концов согласился начать одновременно с англичанами контрнаступление силами двух французских дивизий. Горт в это не очень поверил, и оказался прав. Как утверждал французский офицер связи, генерал Рене Альтмайер, командир V французского корпуса, получив приказ поддержать англичан, просто разрыдался, упав на кровать. На помощь войскам Горта пришли только незначительные силы кавалерийского корпуса генерала Приу.

Целью контрнаступления англичан в районе Арраса был захват участка к югу от города, чтобы отрезать головные части Роммеля от основных сил. Для наступления насобирали 74 танка «матильда» из 4-го и 7-го Королевских танковых полков, два батальона Даремского легкого пехотного полка, несколько подразделений Нортумберлендского стрелкового полка и броневики 12-го уланского полка. И снова обещанные артиллерийская поддержка и авиационное прикрытие так и не были обеспечены. На глазах у Роммеля его пехота и артиллеристы спасались бегством, а только что прибывшая моторизованная дивизия СС Totenkopf («Мертвая голова») ударилась было в панику, но он быстро подтянул и ввел в бой противотанковые и зенитные орудия, которые сразу открыли огонь по неуклюжим танкам «матильда». Сам Роммель едва не погиб в ходе боя, но опасность, которой он подверг себя, действуя в качестве обычного пехотного офицера, фактически спасла немцев от разгрома.

Другая английская колонна добилась большего успеха, несмотря на то, что большинство ее танков вышло из строя еще до начала боя. Немецкие противотанковые снаряды отскакивали от брони тяжелых «матильд», но многие танки вскоре вышли из боя вследствие технических неполадок, успев, однако, нанести значительный урон немецким механизированным частям. При всей храбрости англичан, их контрнаступлению просто не хватило ни войск, ни огневой поддержки, чтобы достичь поставленной цели. Неспособность французов (за исключением доблестной кавалерии Приу) поддержать их убедила английское командование в том, что французская армия потеряла волю к борьбе. Франко-британский союз, к великому разочарованию Черчилля, был обречен на постепенный развал, и дело шло к взаимным подозрениям и обвинениям. Французы предприняли еще одно контрнаступление в направлении Камбре, но оно также не дало заметных результатов.

В то утро основные силы Британского экспедиционного корпуса подверглись сильной атаке вдоль берегов реки Эско, но англичане отразили атаку с большим мужеством. В тот день сразу два человека удостоились награждения Крестом Виктории. Немцы не могли допустить такие потери в живой силе при следующей атаке на позиции англичан, поэтому подвергли английские позиции обстрелу из артиллерийских орудий и минометов. Весь фронт союзников уже трещал по швам и мог в любой момент рухнуть из-за плохого взаимодействия и отсутствия взаимопонимания между командующими, когда во второй половине дня Вейган созвал в Ипре совещание. Он хотел, чтобы англичане отвели свои войска, а потом организовали более мощное наступление через немецкий коридор в направлении реки Сомма. Однако связаться с Гортом не смогли, поэтому он прибыл с большим опозданием. Договоренность Вейгана с королем Бельгии Леопольдом III о том, что его войска не покинут бельгийскую территорию, привела к катастрофе. Все осложнялось еще и гибелью генерала Бийота – его штабной автомобиль врезался в грузовик с беженцами. Генерал Вейган и некоторые другие высокопоставленные французские офицеры позднее высказывали мнение, что Горт специально не приехал на совещание в Ипре, уже тогда тайно готовясь к эвакуации Британского экспедиционного корпуса, хотя доказательств этого утверждения нет.

«Лицо войны ужасно, – писал домой 20-го мая немецкий солдат 269-го пехотного полка. – Города и деревни полностью разрушены, везде разграбленные магазины, ценные вещи вдавлены в землю коваными солдатскими сапогами, повсюду натыкаешься на брошенный скот, а между домами печально бродят собаки… Во Франции мы живем, как боги. Если нам нужно мясо, режем корову и выбираем только лучшие куски, выбрасывая остальное. Спаржа, апельсины, салат, орехи, какао, кофе, масло, ветчина, шоколад, шампанское и вино, коньяк, пиво, табак, сигары и сигареты – всего этого полно. Из-за длинных переходов на марше мы отбиваемся от своих частей – тогда с винтовками в руках мы вламываемся в дома и утоляем голод. Ужасно, да? Но человек привыкает ко всему. Слава Богу, что дома у нас такого не бывает».

«На обочинах дорог стоит огромное количество разбитых и сожженных французских танков и грузовиков, – писал своей жене ефрейтор-артиллерист. – Конечно, среди них есть немного и немецких, но все же таких на удивление очень мало». Некоторые солдаты жаловались на то, как мало у них было работы. «Здесь очень, очень много дивизий, которые не произвели ни одного выстрела, – писал ефрейтор 1-й пехотной дивизии, – а на фронте враг бежит от нас. Французы и англичане, которые были равными нам противниками в Первой мировой войне, сейчас отказываются принять наш вызов. Наши самолеты полностью господствуют в небе. Мы не видели ни одного вражеского самолета, в небе только наши. И представьте себе: такие важные позиции, как Амьен, Лан, высоты Шмен-де-Дам мы заняли за считанные часы. А в прошлую войну за них приходилось драться годами».

В этих торжествующих письмах на родину не упоминались происходившие время от времени кровавые расправы над английскими и французскими военнопленными и даже мирными жителями. Не говорилось там и о более частых массовых расстрелах захваченных в плен солдат французских колониальных войск, особенно сенегальских стрелков, которые своей храбростью приводили в ярость расистски настроенных немецких солдат. Немецкие соединения, включавшие в себя части дивизии СС Totenkopf, 10-й танковой дивизии и полка Grossdeutschland расстреливали их иногда по пятьдесят или сто человек за раз. По общим оценкам, до 3 тыс. солдат колониальной армии были расстреляны сразу после взятия в плен во время Битвы за Францию.

Порт Булонь в тылу английских и французских войск находился в состоянии хаоса; часть моряков его гарнизона была мертвецки пьяна, другие же уничтожали береговые батареи. Для участия в обороне города здесь высадились батальоны Ирландского и Уэльского гвардейских полков. Когда 2-я немецкая танковая дивизия 22 мая подходила к порту с севера, она попала в засаду, устроенную подразделением 48-го полка французской армии. В это подразделение входили в основном солдаты, служившие при штабе. У них на вооружении были противотанковые орудия, с которыми они, к сожалению, не очень умели обращаться. Эти французские солдаты отважно защищали свои позиции, что сильно отличалось от позорных сцен, происходивших в это время в самой Булони, но их сопротивление вскоре было сломлено, и 2-я танковая дивизия продолжила свое наступление на порт.

Два преграждавших им путь британских гвардейских батальона имели слишком мало противотанковых орудий и вскоре были вынуждены отступить в город, а затем на внутренний периметр порта. Когда стало ясно, что Булонь удержать не удастся, эсминцы Королевского флота начали эвакуацию английских тыловых подразделений. Это произошло 23 мая. Необычный бой завязался между немецкими танками и английскими военными кораблями, когда те вошли в порт. Они открыли огонь по немецким танкам из орудий главного калибра. Французский начальник гарнизона, получивший приказ сражаться до последнего человека, был вне себя. Он обвинил англичан в дезертирстве, что привело к дальнейшему ухудшению отношений между союзниками. Все эти события заставили Черчилля принять решение во что бы то ни стало отстоять Кале.

Этот город, несмотря на усиление обороны четырьмя батальонами и некоторым количеством танков, имел мало шансов выстоять, хотя приказ гласил, что «во имя солидарности союзников» эвакуации не будет. 25 мая 10-я танковая дивизия Гудериана при поддержке авиации и тяжелой артиллерии начала обстреливать старую часть Кале, куда отступили оставшиеся союзные войска. Оборона города длилась весь следующий день. Пламя горящего Кале можно было видеть из Дувра. Французские войска сражались, пока у них не закончились боеприпасы. Французский командующий ВМС в этом районе принял решение сдаться. Англичане, которые понесли серьезные потери, вынуждены были сделать то же самое. Оборона Кале, хотя и была обречена на поражение, все же задержала продвижение 10-й танковой дивизии к Дюнкерку.

В Великобритании настроение гражданского населения было стабильным – в значительной степени благодаря тому, что люди не знали о положении на континенте. Но брошенная Рейно фраза: «Только чудо может спасти Францию», – просочившаяся в прессу 22 мая, вызвала большую тревогу. Страна вдруг стала просыпаться. Все приветствовали Закон о чрезвычайных полномочиях, как и арест сэра Освальда Мосли, возглавлявшего Британский союз фашистов. Институт социальных исследований Mass Observation отмечал, что в целом настроение было более решительным в деревнях и сельской местности, чем в крупных городах, и что женщины отличались значительно меньшей уверенностью, чем мужчины. Представители среднего класса также были настроены более панически, чем представители рабочего класса. Было принято говорить: чем белее воротничок, тем меньше в нем уверенности. Самой высокой доля пораженцев была среди богатых людей и представителей высших слоев общества.

Многие были уверены в том, что нелепые слухи, например, о том, что генерал Гамелен был расстрелян как предатель или совершил самоубийство, специально распространялись некоей «пятой колонной». Однако Mass Observation сообщил министерству информации, что «имеющиеся в настоящее время свидетельства говорят о том, что слухи передаются праздными, напуганными и подозрительно настроенными людьми».

23 мая генерал Брук, командир II корпуса, записал в своем дневнике: «Ничто, кроме чуда, не может теперь спасти Британский экспедиционный корпус, и конец уже близок!» Но, к счастью Британского экспедиционного корпуса, неудавшееся контрнаступление под Аррасом все же сделало немцев более осторожными. Рундштедт и Гитлер настаивали на том, что необходимо вначале закрепиться на захваченной территории, а уж только потом начинать новое наступление. Задержка же 10-й танковой дивизии в Булони и Кале означала, что Дюнкерк в тылу англичан еще не был захвачен.

Вечером 23 мая генерал-полковник фон Клюге приостановил наступление тринадцати немецких дивизий вдоль «линии канала» (как называли оборону побережья англичане), на западной стороне складывающегося котла окружения вокруг Дюнкерка. Он простирался чуть более чем на пятьдесят километров от Ла-Манша вдоль реки Аа и отходящего от нее канала через Сент-Омер, Бетюн и Ла-Бассе. Двум танковым корпусам Клейста были срочно необходимы техническое обслуживание и ремонт машин. Его танковая группа уже потеряла половину своих танков и бронеавтомобилей. За три недели 600 немецких танков были подбиты или имели серьезные неисправности, а это составляло чуть более шестой части общей численности танков вермахта на всех фронтах.

Гитлер одобрил приказ Клюге на следующий день, но это не было, как часто полагают, его личным вмешательством в руководство войсками. Главнокомандующий сухопутными войсками Германии генерал-полковник фон Браухич, которого поддержал Гальдер, вечером 24 мая отдал приказ продолжать наступление, но Рундштедт при поддержке Гитлера настоял на том, что сначала нужно подтянуть пехоту. Они хотели сохранить свои танковые силы для наступления через реки Сомма и Эна, которое должно было состояться раньше, чем основная часть французской армии сможет провести перегруппировку. Наступление через каналы и болота Фландрии представлялись им неоправданным риском, в то время как Геринг пообещал, что его люфтваффе смогут предотвратить любую попытку англичан эвакуировать свои войска. Хотя немецкие пехотные дивизии и продвигались вперед довольно быстрыми темпами, прилагая все усилия, чтобы не отстать от танковых формирований, они все же сильно отстали. Поразительно, но факт: Британский экспедиционный корпус и большинство частей французской армии имели в своем распоряжении гораздо больше автомобилей, чем подразделения немецкой армии, в которой только шестнадцать из 157 дивизий были полностью моторизованными. Остальным же приходилось полагаться на конную тягу для транспортировки артиллерии и грузов.

Англичанам вновь улыбнулась удача. В засаду попал немецкий штабной автомобиль с документами, в которых говорилось, что следующее немецкое наступление начнется на востоке, под Ипром, между позициями бельгийской армии и левым флангом англичан. Генерал Брук убедил лорда Горта в необходимости перебросить одну из его дивизий, дислоцированных для нового контрнаступления на этом участке, чтобы закрыть брешь.

Узнав о том, что французы не в состоянии нанести удар через Сомму, Энтони Иден как военный министр вечером 25 мая дал указания Горту о том, что спасение Британского экспедиционного корпуса должно стать «первостепенной задачей во всех отношениях». Поэтому Горт должен отвести английские части к побережью Ла-Манша для последующей эвакуации. Военный кабинет был вынужден теперь посмотреть правде в глаза. Французская армия не могла оправиться от разгрома, и военному кабинету было необходимо рассмотреть все возможности ведения войны против Германии в одиночку. Горт уже предупредил о том, что Британский экспедиционный корпус может потерять все свое снаряжение. Он также опасался, что эвакуировать удастся лишь небольшую часть личного состава корпуса.

Иден еще не знал, что на издерганного Рейно повели атаку маршал Петен и генерал Вейган. Петен поддерживал контакты с Пьером Лавалем – политиком, ненавидевшим англичан и ожидавшим своего часа, чтобы сменить Рейно на его посту. Лаваль вошел в контакт с итальянским дипломатом, чтобы прозондировать возможность ведения переговоров с Гитлером через Муссолини. Вейган как главнокомандующий обвинял политиков в «преступном недостатке благоразумия», что проявилось в их вступлении в войну. Поддерживаемый Петеном, он требовал отозвать гарантии со стороны Франции не заключать сепаратного мира. Их главной задачей было сохранение армии для поддержания порядка. Рейно согласился на следующий день лететь в Лондон для проведения консультаций с английским правительством. Надежды Вейгана, что можно убедить Муссолини не втягиваться в войну, пообещав ему дать больше колоний, или что с ним можно вести мирные переговоры, были совершенно необоснованными. Заявление Гитлера об одержанной им победе спровоцировало ранее колебавшегося Муссолини на заявление немцам и своему собственному Генеральному штабу о том, что Италия вступит в войну после 5 июня. И сам Муссолини, и его генералы знали, что Италия совершенно не способна вести успешные наступательные операции. Тем не менее они рассматривали возможность нападения на Мальту, но затем решили, что в этом нет необходимости, поскольку они смогут завладеть островом вскоре после падения Великобритании. В один из последующих дней Муссолини якобы заявил: «На этот раз я объявлю войну, но вести ее я не буду». Главной жертвой этой чудовищной по своим последствиям уловки должна была стать его из рук вон плохо оснащенная опереточная армия. В свое время Бисмарк со свойственным ему сарказмом заметил, что у Италии очень хороший аппетит, но очень плохие зубы. Это замечание во всей своей полноте трагически подтвердилось во время Второй мировой войны.

Утром в воскресенье 26 мая, когда английские войска отходили к Дюнкерку в сильную грозу – «удары грома смешивались с грохотом артиллерии» – военный кабинет собрался в Лондоне, еще не зная о намерениях Муссолини. Лорд Галифакс высказал мнение о том, что правительство должно рассмотреть возможность найти подходы к дуче, чтобы узнать, на каких условиях Гитлер был бы готов принять предложение мира. Он даже в частном порядке встретился накануне с послом Италии, чтобы выяснить этот вопрос. Галифакс был убежден, что без перспективы помощи со стороны США в обозримом будущем Великобритании не хватит сил в одиночку сопротивляться Гитлеру.

Черчилль считал, что свобода и независимость Великобритании превыше всего. Он использовал документ, подготовленный начальниками штабов всех родов войск, который был озаглавлен «Британская стратегия при некоторых возможных обстоятельствах» – эвфемизм, означающий капитуляцию Франции. Этот проект документа предусматривал вероятность того, что Британии придется воевать в одиночку. Некоторые предположения, как потом показал ход событий, оказались неоправданно пессимистичными. В документе предполагалось, что основная часть Британского экспедиционного корпуса во Франции будет утрачена. Адмиралтейство не надеялось эвакуировать из Франции более 45 тыс. человек, а начальники штабов опасались, что люфтваффе смогут разрушить авиазаводы в центральной части Англии. Другие предположения были слишком оптимистичны. Например, начальники штабов прогнозировали, что военная промышленность Германии будет ослаблена из-за недостатка сырья. Странное предположение, если учесть, что под контролем Германии должна была оказаться большая часть Западной и Восточной Европы. Но главный вывод состоял в том, что Великобритания, очевидно, сможет выстоять против агрессии при условии, что удастся сохранить Королевские ВВС и ВМС. Это был основной довод в поддержку позиции Черчилля против позиции Галифакса.

Черчилль отправился в здание адмиралтейства на деловой завтрак с только что прилетевшим в Лондон Рейно. Из беседы с Рейно стало ясно, что весьма положительная оценка ситуации генералом Вейганом всего пару дней назад на данный момент сменилась полным пораженчеством. Французы уже рассматривали возможность сдачи Парижа. Рейно даже сказал, что он никогда не подписал бы сепаратный мир, но его могут заменить таким политиком, который это сделает. На него уже оказывали давление с целью убедить англичан подписать – «ради пропорционального уменьшения нашей собственной контрибуции» – условия передачи Гибралтара и Суэца итальянцам.

Когда Черчилль возвратился в военный кабинет и передал содержание беседы с Рейно, Галифакс снова предложил попытаться наладить контакты с правительством Италии. Черчиллю нужно было разыгрывать свои карты осторожно, поскольку его собственная позиция была не слишком надежной. Он не мог рисковать открытым разрывом с Галифаксом, к которому лояльно относились слишком многие консерваторы. К счастью, Черчилля начал поддерживать Чемберлен, относившегося к нему с большим уважением и радушием, несмотря на существовавшую между ними ранее вражду.

Черчилль утверждал, что Великобритания, даже если она будет искать мирного соглашения, не должна быть привязана к Франции. «Мы не должны быть втянуты в такое положение прежде, чем будем в состоянии серьезно бороться». Нельзя было принимать никакого решения, пока не будет ясно, какую часть экспедиционных сил удастся спасти. В любом случае условия Гитлера препятствовали бы «завершению нашего перевооружения». Черчилль справедливо полагал, что Гитлер предложил бы Франции значительно более мягкие условия, чем Великобритании. Но министр иностранных дел настаивал на том, чтобы не отказываться от идеи ведения переговоров. «Если бы мы пришли к позиции обсуждения условий, не требующих уничтожения нашей независимости, с нашей стороны было бы глупостью не принять их». И снова Черчиллю пришлось делать вид, что он соглашается с идеей установления контактов с Италией, хотя на самом деле он старался выиграть время. Если бы основная часть Британского экспедиционного корпуса была спасена, его собственное положение и положение его страны значительно упрочилось бы.

В тот вечер Энтони Иден послал Горту сигнал, подтверждающий, что тот должен «отступить к побережью… вместе с французской и бельгийской армиями». Тогда же вечером вице-адмирал Бертрам Рамсей в Дувре получил приказ начать операцию «Динамо» – эвакуацию Британского экспедиционного корпуса морским путем. К сожалению, в послании Черчилля Вейгану, подтверждавшем отступление к портам Ла-Манша, ничего не говорилось об эвакуации. Просто без должных оснований предположили, что при сложившихся обстоятельствах это уже будет очевидным. Этот факт серьезно ухудшит отношения между Великобританией и Францией.

Приостановка продвижения немецких танковых дивизий дала возможность штабу Горта подготовить новый периметр обороны, создав линию укрепленных деревень при одновременном отходе основных сил Британского экспедиционного корпуса. Но французское командование во Фландрии было вне себя, узнав, что англичане планируют начать эвакуацию. Горт полагал, что Лондон сообщил об этом генералу Вейгану тогда же, когда он сам получил распоряжение отвести войска к побережью. Он был уверен, что французы также получили приказ производить посадку, и был потрясен, узнав, что все обстояло иначе.

С 27 мая 2-й батальон Глостерширского полка и один батальон Оксфордского и Бакингемширского легкого пехотного полка обороняли Кассель, находящийся к югу от Дюнкерка. На удаленных фермах англичане повзводно держались против значительно превосходящих сил противника, в некоторых случаях в течение трех дней. К югу от них мощным атакам подвергалась английская 2-я дивизия, переброшенная для обороны участка побережья Ла-Манша от Ла-Бассе до Эра. Когда у измученного боями и сильно поредевшего 2-го Королевского Норфолкского полка закончились снаряды для противотанковых орудий, солдаты просто выскакивали из окопов и бросали ручные гранаты под гусеницы танков. Оставшихся в живых солдат батальона окружили и взяли в плен эсэсовцы из дивизии Totenkopf. В тот вечер они убили девяносто семь пленных. На участке, где оборону держала бельгийская армия, солдаты 255-й немецкой дивизии отомстили за понесенные ими потери у селения Винкт, расстреляв 78 мирных жителей якобы за то, что некоторые из них «были вооружены». На следующий день солдаты Leibstandarte-SS Adolf Hitler под командованием гауптштурмфюрера Вильгельма Монке расстреляли в городке Ворму около девяноста английских военнопленных, в основном солдат Королевского Уорикширского пехотного полка, отступавшего в арьергарде английской армии. Так кровавая война против Польши отозвалась эхом на Западном фронте, который принято было считать цивилизованным.

К югу от Соммы английская 1-я танковая дивизия предприняла контратаку против захваченного немцами плацдарма. И снова не было ни французской артиллерии, ни авиационной поддержки. В результате 10-й гусарский полк и 2-й драгунский полк потеряли 65 танков, подбитых преимущественно немецкими противотанковыми орудиями. Более удачное контрнаступление провела 4-я танковая дивизия де Голля против немецкого плацдарма под Аббевилем, но и эту атаку немцы отразили.

27 мая в Лондоне военный кабинет собирался трижды. Второе совещание, проведенное после полудня, отражало, пожалуй, самый критический момент войны, когда нацистская Германия могла одержать победу. Именно тогда усиливавшееся противостояние Галифакса и Черчилля перешло в открытую форму. Галифакс был еще более настроен на то, чтобы использовать Муссолини в качестве посредника и узнать, какие условия Гитлер может предложить Франции и Великобритании. Он считал, что в случае промедления предложенные условия могут быть только хуже.

Черчилль решительно выступал против такой слабой позиции и настаивал на продолжении войны. «Даже если бы нас победили, – говорил он, – мы не были бы в худшем положении, чем то, в котором мы окажемся, прекратив борьбу. Поэтому давайте противиться тому, чтобы нас стащили вниз по скользкому склону вместе с Францией». Он понимал, что, вступив в переговоры, они не смогут «вернуться назад» и снова поднять в народе дух сопротивления. Черчилль имел скрытую поддержку Клемента Эттли и Артура Гринвуда – двух руководителей Лейбористской партии, как и сэра Арчибальда Синклера – руководителя Либеральной партии. Главный довод Черчилля убедил и Чемберлена. Во время этого бурного совещания Галифакс ясно дал понять Черчиллю, что уйдет в отставку, если его позиция не будет принята, но Черчиллю все-таки удалось его успокоить.

Еще один удар пришелся на вечер того же дня. После прорыва бельгийской линии обороны по реке Лис король Леопольд IIІ решил капитулировать. На следующий день немецкая Шестая армия приняла его безоговорочную капитуляцию. Генерал-полковник фон Рейхенау и его начальник штаба генерал-лейтенант Фридрих Паулюс продиктовали условия в своей ставке. Следующая капитуляция с участием Паулюса окажется его собственной, в Сталинграде, меньше чем через три года после этих событий.

Французское правительство внешне резко осуждало «предательство» короля Леопольда ІІІ, но в душе ликовало. Один из капитулянтов выразил эти настроения, заявив: «Наконец-то у нас есть козел отпущения!» Но англичане вряд ли были удивлены падением Бельгии. Горт, действуя по совету генерала Брука, предусмотрительно отвел свои войска за линию фронта, которую удерживали бельгийцы, чтобы воспрепятствовать прорыву немцев между Ипром и Комином на восточном фланге.

Генерал Вейган, теперь уже официально проинформированный о том, что англичане решили вывести свои войска, пришел в бешенство из-за отсутствия искренности с их стороны. К сожалению, он только через день отдал своим войскам приказ об эвакуации, и в результате французы вышли к побережью гораздо позже, чем англичане. Маршал Петен заявил, что отсутствие поддержки со стороны англичан должно привести к пересмотру подписанного Рейно в марте договора о том, что стороны обязуются не заключать сепаратный мир.

28 мая днем военный кабинет снова собрался на совещание. На этот раз, уже по требованию премьер-министра, совещание прошло в Палате общин. Вновь разгорелась борьба между Галифаксом и Черчиллем, при этом премьер еще решительнее протестовал против переговоров в какой-либо форме. Он доказывал, что даже если бы англичане встали и ушли из-за стола переговоров, «мы бы увидели, что от всей той решимости, на которую мы сейчас опираемся, ничего не осталось».

Сразу же после окончания совещания военного кабинета Черчилль созвал заседание кабинета министров в полном составе. Он сообщил, что рассматривал вопрос о ведении переговоров с Гитлером, но убежден, что условия Гитлера низведут Великобританию до положения «порабощенного государства», управляемого марионеточным правительством. Кабинет выразил Черчиллю свою самую горячую поддержку, и преимущество над Галифаксом было достигнуто. Великобритания была готова бороться до конца.

Гитлер, не желая использовать свои поредевшие танковые части, ограничил их наступление на Дюнкерк. Они должны были остановиться сразу же после того, как немецкая артиллерия сможет начать обстрел порта. Артиллерийский обстрел и бомбардировка города развернулись в полную силу, но этого было недостаточно, чтобы помешать операции «Динамо», т. е. эвакуации. Бомбардировщики люфтваффе, все еще летавшие, как правило, со своих баз в Германии, не имели надежной поддержки истребителей, и их часто перехватывали эскадрильи английских «спитфайров», взлетавшие с расположенных значительно ближе аэродромов в графстве Кент.

Английские военные, которым пришлось ждать в дюнах или забитом людьми городе своей очереди на погрузку, проклинали летчиков Королевских ВВС, не понимая, что английские истребители перехватывали немецкие бомбардировщики еще на подходе к побережью. Люфтваффе, несмотря на хвастливые заявления Геринга, нанесли англичанам сравнительно небольшие потери. Мягкие дюны также снижали убойную силу бомб и снарядов. Гораздо больше солдат союзников было убито на берегу истребителями, которые обстреливали их на бреющем полете.

К тому времени, когда наступление немецких войск возобновилось с участием пехоты, сильная оборона англо-французских войск предотвратила их прорыв. Те немногие солдаты, которым удалось выбраться из деревень, превращенных в опорные пункты обороны, были измучены, страдали от голода и жажды, многие из них были ранены. Солдат с более серьезными ранениями приходилось оставлять. Немцы находились со всех сторон, и отступление было очень напряженным, ведь невозможно было определить, где наткнешься на вражеские войска.

Эвакуация началась 19 мая, когда вывезли раненых и тыловые части, но к основной части операции приступили только в ночь на 26 мая. После обращения, переданного по Би-Би-Си, адмиралтейство связалось с добровольцами – владельцами небольших судов: яхт, речных баркасов, прогулочных катеров. Им было назначено место сбора – сначала в районе Ширнесса, а затем близ Рамсгита. В операции «Динамо» были задействованы около 600 судов, и почти все они имели в экипажах моряков-любителей, которые дополнили силы более чем 200 кораблей Королевских ВМС.

Дюнкерк можно было без труда заметить с большого расстояния как с моря, так и со стороны суши. Из горящего города, который немецкая авиация подвергла жестокой бомбардировке, поднимались в небо столбы дыма. Пылали нефтяные цистерны, испуская густые клубы черного дыма. Все дороги, ведущие в город, были забиты брошенными и неисправными военными автомобилями.

Отношения между английскими и французскими старшими офицерами, особенно в штабе адмирала Жана Абриаля, командующего французским Северным флотом, становились все более враждебными. Не могли улучшить ситуацию и грабежи, устраиваемые в Дюнкерке и английскими, и французскими войсками, причем каждая из сторон винила в них другую. Водопровод не работал, поэтому многие военные утоляли жажду вином, пивом или более крепкими напитками, напиваясь допьяна.

Пляжи и порт были заполнены войсками, выстроившимися в очередь на погрузку. При каждом налете люфтваффе, когда завывали сирены заходивших на бомбежку, как «стая огромных дьявольских чаек», «юнкерсов», солдаты спасались бегством. Стоял оглушительный грохот, многоствольные зенитные установки стоявших у мола эсминцев, палили изо всех сил. Как только налет заканчивался, солдаты бросались назад, боясь потерять свое место в очереди. Некоторые не выдерживали напряжения, но помочь им было практически нечем.

Ночью солдаты стояли в море по плечи в воде, ожидая пока их подберут спасательные шлюпки и лодки. Большинство из них были так измотаны и беспомощны в промокшем обмундировании и ботинках, что морякам приходилось с ругательствами втаскивать их через борт за ремни военной формы.

Королевские ВМС пострадали ничуть не меньше, чем спасаемые ими солдаты. 29 мая, когда Геринг под напором Гитлера бросил на Дюнкерк свои главные силы, десять эсминцев и множество других судов были потоплены или серьезно повреждены. Эти потери заставили адмиралтейство отвести от Дюнкерка крупные эскадренные миноносцы, которые были совершенно необходимы для защиты юга Англии. Но уже на следующий день их вернули, потому что эвакуация резко замедлилась, а каждый такой эсминец мог забрать до тысячи солдат за один раз.

В этот же день Гренадерский гвардейский, Колдстримский гвардейский и Королевский Беркширский полки 3-й пехотной дивизии вели тяжелые оборонительные бои на внутреннем периметре обороны. Им едва удавалось сдерживать атаки немецких войск, которые в случае успеха положили бы конец дальнейшей эвакуации. Французские войска 68-й дивизии продолжали удерживать западный и юго-западный секторы по периметру Дюнкерка, но напряжение внутри англо-французского союза возросло до крайности.

Французы не сомневались, что англичане при эвакуации отдадут предпочтение своим солдатам и офицерам, и из Лондона действительно поступили на этот счет противоречивые приказы. Французские военнослужащие часто подходили к пунктам погрузки англичан, но им не разрешали садиться на корабли, что, естественно, приводило к ужасным сценам. Солдаты-англичане, раздраженные тем, что французы несли с собой какие-то тюки, когда им было приказано оставить все личные вещи, сталкивали их с ограждений гавани в море. Известен эпизод, связанный с тем, что английские военные внезапно отправили от берега судно, предназначенное для французов. При этом немало французских солдат, пытавшихся взобраться на борт, оказались сброшенными в море.

Даже всем известное обаяние генерал-майора Гарольда Александера, командира 1-й дивизии, не могло смягчить гнев генерала Робера Фагальда, командира французского XVI корпуса, и адмирала Абриаля, когда те услышали от него, что ему приказано обеспечить погрузку максимально возможного числа англичан. Они предъявили письмо от лорда Горта, в котором тот заверял, что три английские дивизии будут оставлены на берегу, чтобы удержать периметр порта. Адмирал Абриаль даже пригрозил закрыть порт Дюнкерка для английских войск.

Сообщения об этом столкновении были отправлены в Лондон и Париж, где Черчилль совещался с Рейно, Вейганом и адмиралом Франсуа Дарланом, главкомом французских ВМС. Вейган признал, что Дюнкерк не может держаться до бесконечности. Черчилль настаивал на том, что эвакуация должна проходить на равных условиях, но Лондон не разделял его надежду на сохранение духа союзничества. Там была принята не высказываемая вслух идея, что Великобритания должна позаботиться о себе, поскольку Франция, очевидно, собирается сдаться. Непросто сохранить дружеские отношения между союзниками в дни побед, но в час поражения неизбежно возникают неимоверные взаимные обвинения.

30 мая казалось, что половина Британского экспедиционного корпуса останется во Франции. Но на следующий день Королевские ВМС и «малые суда» выступили во всей своей мощи: эсминцы, минные тральщики, яхты, колесные пароходы, буксиры, спасательные шлюпки, рыбацкие шхуны и прогулочные суда. Многие небольшие суда переправляли солдат с берега на более крупные корабли. Одна из яхт, «Санфлауэр», принадлежала коммандеру К. Х. Лайтоллеру, старейшему из выживших офицеров «Титаника». Чудо Дюнкерка стало возможно благодаря тому, что в самые главные дни и ночи эвакуации море было спокойно.

На борту эсминцев матросы Королевских ВМС раздавали измученным и голодным солдатам чашки с какао, банки говяжьей тушенки и хлеб. Но добраться до корабля во время все более назойливых атак люфтваффе, усиливавшихся всякий раз, когда в прикрытии английских истребителей возникала хотя бы малая брешь, еще не означало попасть в тихую гавань. Трудно было забыть вид ужасных ранений, полученных во время атак с воздуха, людей, утонувших на потопленных кораблях, их крики о помощи. А условия для раненых, оставшихся внутри периметра обороны Дюнкерка, были намного хуже: вспомогательный медицинский персонал и врачи почти ничего не могли сделать, чтобы облегчить страдания умирающих. Даже те, кому удалось эвакуироваться, не находили особого облегчения, когда прибывали в Дувр. Массовая эвакуация намного превышала возможности государственной машины. Военно-санитарные поезда развозили раненых в разные концы страны. Один раненый солдат, вышедший живым из ада Дюнкерка, не мог поверить своим глазам, увидев из окна поезда мужчин в белых фланелевых костюмах, играющих в крикет так, как будто Великобритания еще не воевала. У многих раненных, когда их, наконец, начинали лечить, в ранах под первичными повязками обнаруживались личинки насекомых. Другие страдали от гангрены, и им приходилось ампутировать конечности.

Утром 1 июня арьергард в Дюнкерке, в состав которого входила 1-я гвардейская бригада, был вынужден отступить перед мощным натиском немцев, форсировавших канал Берг-Фюрне. Некоторые солдаты и даже целые взводы просто падали от усталости, но за храбрость, проявленную в тот день, один из военнослужащих был награжден Крестом Виктории, а несколько других получили медали. Эвакуацию в дневное время теперь пришлось прекратить из-за тяжелых потерь Королевских ВМС и утраты двух плавучих госпиталей, из которых один был потоплен, а другой получил серьезные повреждения. Последний корабль прибыл в район Дюнкерка ночью 3 июня. Генерал-майор Александер на моторной лодке в последний раз проплыл вдоль берега и гавани туда и обратно, окликая солдат, которые еще могли там остаться. Незадолго до полуночи сопровождавший генерал-майора офицер флота капитан Билл Теннант смог отправить адмиралу Рамсею в Дувр сообщение о том, что поставленная перед ними задача выполнена.

Вместо 45 тыс. солдат и офицеров, которых предполагало спасти адмиралтейство, английские военные корабли и различные гражданские суда вывезли около 338 тыс. солдат и офицеров союзных войск, из которых 193 тыс. были британцами, а остальные – французами. Приблизительно 80 тыс. солдат, в основном французов, остались на захваченной территории из-за нерешительности командиров и неразберихи при отходе. За время кампании в Бельгии и северо-восточной Франции потери Великобритании составили 68 тыс. человек. Почти все оставшиеся танки и автотранспорт, основную часть артиллерийских орудий и огромное количество складов пришлось уничтожить. Польские соединения, находившиеся во Франции, тоже переправились в Великобританию, оправдав придуманное для них Геббельсом презрительное прозвище «туристы Сикорского».

В Великобритании реакция на эти события была разной: преувеличенные страхи смешивались с чувством облегчения от того, что Британский экспедиционный корпус спасен. Министерство информации было озабочено тем, что настроения в народе были «пожалуй, даже чересчур хороши». Вместе с тем в сознание людей начинала проникать возможность немецкого вторжения. Ходили слухи о немецких парашютистах, переодетых монахинями. Некоторые люди действительно верили, что в Германии «умственно неполноценные, психически больные люди были завербованы в отряды самоубийц» и что «немцы прокопали туннель под Швейцарией и вышли из-под земли в Тулузе». Угроза вторжения не могла не вызвать безотчетного страха перед находящимися в Англии иностранцами. Mass Observation после эвакуации из Дюнкерка отмечал, что французов встречали тепло, а голландских и бельгийских беженцев сторонились.

Немцы же, не теряя времени, перешли к следующему этапу своей кампании. 6 июня они атаковали позиции вдоль рек Сомма и Эна, имея значительное численное преимущество в живой силе и полное господство в воздухе. Французские дивизии, оправившись от первоначального шока поражения, сражались с большой храбростью, но было уже слишком поздно. Черчилль, получивший от Даудинга предупреждение, что тот не располагает достаточным количеством истребителей для обороны Великобритании, ответил отказом на просьбы Франции прислать на континент новые истребители. К югу от Соммы все еще находились английские войска численностью около 100 тыс. человек, включая 51-ю Хайлендскую дивизию, которая вскоре вместе с 41-й французской дивизией оказалась в окружении в районе Сен-Валери.

Пытаясь предотвратить выход Франции из войны, Черчилль отправил через Ла-Манш другие экспедиционные войска под командованием сэра Алана Брука. Перед отправкой Брук предупредил Идена, что, осознавая дипломатические требования этой миссии, правительство должно признать невозможность достижения военного успеха. Некоторые французские части сражались хорошо, однако другие все же старались скрытно отойти с позиций и присоединиться к колоннам беженцев, двигавшихся в юго-западную часть Франции. Слухи об отравляющих газах и зверствах немцев сеяли панику.

Автомобили богачей, казалось, подготовившихся заранее, сплошным потоком шли в тыл. То, что они выехали раньше всех, позволяло им скупать по пути следования таявшие запасы бензина. За ними двигались представители среднего класса в более скромных автомобилях, с привязанными к крышам матрасами, а внутри машин находились самые ценные вещи, в том числе собака или кошка, или клетка с канарейкой. Более бедные семьи передвигались пешком, используя для перевозки своих вещей велосипеды, ручные тележки, лошадей и коляски. Заторы на дорогах тянулись на сотни километров, поэтому зачастую автомобили двигались приблизительно с той же скоростью, что и бредущие пешком люди. Двигатели закипали на жаре, и каждый раз, трогаясь, они проезжали всего несколько метров и вновь замирали в заторе.

Эти испуганные люди, почти восемь миллионов человек, сплошным потоком движущиеся на юго-запад, вскоре обнаружили, что невозможно достать не только бензин, но и продукты питания. Бегущие от немцев в огромном количестве горожане, скупавшие все бакалейные товары, до последнего батона хлеба, скоро заставили забыть о сочувствии к себе. Вместо этого у местного населения, которое воспринимало их как стаю саранчи, возникло возмущение, несмотря на многих раненых при налетах и бомбежках немецкой авиации, на забитые людьми дороги. И снова именно женщины стойко держали удар, они переживали это бедствие самоотверженно и спокойно. Мужчины же плакали от отчаяния.

10 июня Муссолини объявил войну Франции и Великобритании, отдавая себе отчет в том, что его страна крайне слаба и в военном, и в материальном отношении. Он был решительно настроен не упустить свой шанс, и получить новые территории прежде, чем будет заключен мир. Но наступление итальянской армии в Альпах, о котором не проинформировали немцев, обернулось полным провалом. Французы потеряли чуть более 200 человек. Потери итальянцев составили 6 тыс. убитыми и ранеными, включая более 2 тыс. случаев серьезного обморожения.

Приняв решение, которое только усилило неразбериху, французское правительство переехало в долину Луары. Министерства и военные штабы разместили в различных шато. 11 июня Черчилль прилетел в город Бриар на берегу Луары, где он должен был встретиться с лидерами Франции. Его самолет, эскортируемый эскадрильей «харрикейнов», приземлился на опустевшем аэродроме, распложенном недалеко от города. Черчилля сопровождали сэр Джонн Дилл, на тот момент уже начальник Генерального штаба, генерал-майор Гастингс Исмей, секретарь военного кабинета, и генерал-майор Эдвард Спирс, личный представитель Черчилля при французском правительстве. Их отвезли в Шато де Мюге, временную штаб-квартиру генерала Вейгана.

В темной столовой их ждал Поль Рейно, мужчина маленького роста, с четко обрисованными дугами бровей на «опухшем от усталости лице». Рейно был на грани нервного истощения. Его сопровождали раздражительный Вейган и маршал Петен. За ними стоял ставший заместителем военного министра генерал де Голль – бывший протеже Петена, пока их отношения не испортились перед началом войны. Пирс отметил, что, несмотря на вежливый прием Рейно, английской делегации дали почувствовать себя «бедными родственниками на поминках».

Вейган описал катастрофу в самых мрачных тонах. Черчилль в тот жаркий день был одет в плотный черный костюм, но это никак не помешало ему вести доброжелательную и очень энергичную беседу на его неповторимой смеси английского и французского. Не зная о том, что Вейган уже отдал приказ сдать немцам Париж, Черчилль отстаивал план партизанской войны и обороны каждого здания в городе. Эти идеи привели в ужас и Вейгана, и Петена, который решил нарушить свое молчание и сказал: «Но это значит погубить страну!» Их главной заботой было сохранение достаточного числа войск для подавления революционных беспорядков. Их мучила навязчивая идея, что в оставленном ими Париже власть могут захватить коммунисты. Вейган, стараясь переложить на других ответственность за то, что сопротивление французской армии рухнуло, потребовал еще больше английских истребителей, зная, что англичане будут вынуждены ответить отказом. Всего несколькими днями ранее он обвинял в поражении Франции не генералов, а Народный фронт и школьных учителей, которые «отказались развивать в детях чувство патриотизма и жертвенности». Оценки Петена были такими же. «Эта страна, – сказал он Спирсу, – испорчена политиками». Возможно, в этом высказывании было много правды. Францию раздирали противоречия, и обвинения в измене не могли не прозвучать.

Черчилль и его спутники улетели в Лондон, не питая больше никаких иллюзий, хотя им и удалось добиться обещания, что соглашение о перемирии не будет подписано без консультаций с Англией. Основным вопросом, с точки зрения англичан, было будущее французского флота, а также вопрос о том, будет ли правительство Рейно продолжать вести войну из французской части Северной Африки. Но Вейган и Петен были решительно против этого, будучи уверенными, что в отсутствие правительства Франция будет ввергнута в хаос. Вечером следующего дня, 12 июня, Вейган на совещании кабинета министров, членом которого он не был, открыто потребовал заключения перемирия. Рейно попытался напомнить ему, что Гитлер был не пожилым джентльменом типа Вильгельма I образца 1871-го года, а новым Чингисханом. Этот шаг оказался последней попыткой Рейно повлиять на своего главнокомандующего.

Париж почти полностью опустел. Огромный столб черного дыма поднимался с нефтеперегонного завода «Стандард Ойл», который подожгли по требованию французского генштаба и посольства США, чтобы бензин не попал в руки к немцам. В 1940-м году франко-американские отношения были очень теплыми. Французское руководство настолько доверяло послу США Уильяму Буллиту, что его временно назначили мэром и попросили вести переговоры о сдаче столицы немцам. После того как немецкие офицеры под флагом парламентеров были застрелены у заставы Сен-Дени на северной окраине Парижа, генерал-полковник Георг фон Кюхлер, командующий немецкой Десятой армией, отдал приказ бомбить Париж. Буллит вмешался, и ему удалось спасти Париж от разрушения.

13 июня, когда немцы уже готовились войти в Париж, Черчилль вылетел в Тур на новую встречу. Его худшие опасения подтвердились. По подсказке Вейгана, Рейно спросил, могут ли англичане освободить Францию от ее обязательства не заключать сепаратный мир. Лишь очень немногие, в том числе Жорж Мандель, министр внутренних дел, и очень молодой генерал де Голль были настроены бороться любой ценой. Рейно, хотя и соглашался с ними, был, по словам Спирса, как будто спеленат пораженцами и стал парализованной мумией.

Столкнувшись с требованием сепаратного мира со стороны французов, Черчилль сказал, что понимает их положение. Пораженцы произвольно истолковали его слова как согласие, что он горячо отрицал. Он не был готов освободить французов от их обязательства, до тех пор пока англичане не будут уверены, что немцы никоим образом не смогут захватить французский флот. Флот в руках противника сделал бы перспективу вторжения в Великобританию значительно более реальной. Он требовал, чтобы Рейно вступил в контакт с президентом США Рузвельтом с целью проверить, будут ли готовы США помочь Франции в экстремальных обстоятельствах. Каждый день продолжавшегося сопротивления Франции увеличивал шансы Великобритании подготовиться к наступлению немцев.

В тот же вечер в Шато-де-Канже состоялось заседание Совета министров. Вейган, настаивавший на заключении перемирия, заявил, что коммунисты захватили власть в Париже, а их руководитель Морис Торез взял под контроль Елисейский дворец, что было просто бредом. Мандель тут же позвонил в столицу префекту полиции, и тот подтвердил, что это абсолютно не соответствует действительности. Хотя Вейгану таким образом и закрыли рот, маршал Петен достал из кармана документ и начал читать. Он не только настаивал на перемирии, но и не допускал мысли о том, что правительство уедет из страны. «Я останусь с французским народом, чтобы разделить с ним его боль и страдания». Петен, прервавший теперь свое обычное молчание, объявил о решении содействовать порабощению Франции. Рейно, имевшему поддержку достаточного числа министров и глав Палаты депутатов и Сената, все же не хватило смелости уволить его. Губительный компромисс был достигнут. На следующий день участники соглашения ждали ответа от президента Рузвельта, прежде чем принять окончательное решение о перемирии. Еще через день правительство уехало в Бордо, и начался последний акт трагедии.

Худшие опасения генерала Брука сбылись вскоре после того, как он приземлился в Шербуре. Вечером 13 июня он уже был в штабе Вейгана под Бриаром, но сам Вейган в это время находился на заседании Совета министров в Шато-де-Канже. Брук встретился с ним на следующий день. Вейгана заботил не столько крах армии, сколько то, что его военная карьера не завершилась на высокой ноте. Брук позвонил в Лондон и сообщил, что не согласен с полученным приказом оборонять Бретань силами Второго британского экспедиционного корпуса. Этот план вынашивали де Голль и Черчилль. Генерал Дилл сразу понял, что происходит. Он приостановил отправку во Францию подкреплений. Они с Бруком пришли к согласию о том, что все английские войска, остававшиеся на северо-западе Франции, должны быть отведены в порты Нормандии и Бретани для эвакуации.

Вернувшись в Лондон, Черчилль пришел в ужас от решения Брука. Брук целых полчаса раздраженно объяснял ему по телефону сложившуюся ситуацию. Премьер-министр настаивал на том, что Брук был направлен во Францию, чтобы дать французам почувствовать поддержку со стороны англичан. Брук ответил, что «невозможно заставить труп чувствовать, а французская армия в сущности мертва». Продолжать поддерживать Францию «означало просто бесцельно загубить хорошие войска». Брука рассердило предположение, что он «струсил», и он не отступил от своей точки зрения. В конце концов Черчилль признал, что другого выхода нет.

Немецкие войска все еще были озадачены такой готовностью большинства французских солдат сдаться. «Мы были первыми из тех, кто вступил в один из городов, – писал солдат 62-й пехотной дивизии. – Французские солдаты сидели в барах два дня, ожидая, когда их возьмут в плен. Вот так это было во Франции, и такой была знаменитая “великая нация”».

16 июня маршал Петен заявил, что он подаст в отставку, если правительство немедленно не попытается заключить перемирие. Его убедили дождаться ответа из Лондона. Полученный от президента Рузвельта ответ на отправленный ранее призыв Рейно был полон сочувствия, но не содержал никаких обещаний. Из Лондона генерал де Голль прочитал по телефону предложение, впервые выдвинутое Жаном Монне, которого позднее стали считать отцом идеи общеевропейского единства. В то время он отвечал за закупки вооружений. Великобритания и Франция, предлагал он, должны сформировать объединенное государство с единым военным министерством. Черчилля увлекал этот план, позволявший удержать Францию в войне, Рейно тоже был настроен оптимистично. Но едва он представил этот план на рассмотрение кабинета министров, у большинства план вызвал возмущение и негодование. Петен определил его как «брак с трупом», а другие опасались, что «вероломный Альбион» пытается поглотить их страну и колонии, переживающие момент крайней слабости.

Глубоко удрученный Рейно отправился к президенту Лебрену и вручил прошение об отставке. Он находился на грани нервного срыва. Лебрен пытался убедить его остаться, но Рейно утратил все надежды на возможность сопротивляться заключению перемирия. Он даже порекомендовал предложить маршалу Петену сформировать правительство для заключения перемирия. Лебрен, будучи на стороне Рейно, все же решил поступить так, как он предложил. В 23.00 Петен стал председателем нового Совета министров. Третья Республика была фактически мертва. Некоторые историки, приводя при этом определенные подтверждения, отстаивают тезис, что Третья республика погибла еще в результате внутреннего военного переворота, устроенного Петеном, Вейганом и адмиралом Дарланом, и успешно завершенным 11 июня в Бриаре. Роль Дарлана состояла в том, чтобы сделать невозможным использование французского флота для эвакуации правительства и войск в Северную Африку для продолжения войны.

В тот вечер де Голль вернулся в Бордо на самолете, предоставленном ему по распоряжению Черчилля. Прибыв туда, он обнаружил, что его патрон ушел в отставку, а сам он больше не входит в состав правительства. В любой момент он мог получить от Вейгана приказы, которым как офицер французской армии не имел права не подчиниться. Стараясь не выделяться, что было непросто при его росте и запоминающемся лице, он отправился к Рейно и заявил ему, что имеет намерение вернуться в Англию, чтобы продолжать там борьбу. Рейно выделил ему 100 тыс. франков из секретного фонда. Спирс пытался убедить Жоржа Манделя уехать с ними, но тот отказался. Будучи евреем, он не хотел выглядеть дезертиром, но при этом недооценил возрождавшийся в его стране антисемитизм. В конечном счете это стоило ему жизни.

Де Голль, его адъютант и Спирс вылетели с аэродрома, забитого выведенными из строя самолетами. Пока они через Нормандские острова летели в Лондон, Петен по радио сообщил французам новость об усилиях по заключению перемирия. Франция потеряла 92 тыс. человек убитыми и 200 тыс. ранеными. Почти два миллиона французов попали в плен. Французская армия, расколотая изнутри, частично из-за коммунистической пропаганды и пропаганды крайне правого крыла, подарила Германии легкую победу, не говоря уже о значительном количестве автотранспорта, который немцы через год использовали для нападения на Советский Союз.

В Великобритании люди буквально онемели от шока, вызванного новостью о капитуляции Франции. Правительство усугубило эти настроения, сообщив, что впредь в церквах не будут звонить в колокола, а исключением может стать лишь предупреждение о вторжении. В официальных брошюрах, которые почтальоны разносили по всем домам, жителей предупреждали, что в случае высадки немецкого десанта следует оставаться дома. Если люди побегут, создавая заторы на дорогах, летчики люфтваффе будут расстреливать их из пулеметов.

Генерал Брук спешил с эвакуацией еще оставшихся во Франции английских войск, и это было абсолютно необходимо, поскольку после заявления Петена они оказались в незавидной ситуации. К утру 17 июня из общего числа в 124 тыс. английских военных, еще находившихся во Франции, 57 тыс. смогли выбраться оттуда. Развернулась широкомасштабная морская операция, целью которой было вывезти максимально возможное количество еще остававшихся военнослужащих из Сен-Назера в Бретани. По имеющимся оценкам, в тот день пассажирский лайнер Lankastria, принадлежавший компании «Кунард» принял на борт более 6 тыс. английских военнослужащих и гражданских лиц. Немецкие самолеты потопили судно, и более 3500 его пассажиров считаются погибшими, включая многих находившихся в нижних помещениях судна. Эта катастрофа стала самой страшной трагедией на море в истории Великобритании. Несмотря на эту катастрофу, во время второй эвакуации в Англию возвратились еще 191 тыс. человек из союзных войск.

Черчилль тепло принял де Голля в Лондоне, стараясь не показать своего разочарования тем, что не прилетели ни Рейно, ни Мандель. 18 июня, на следующий день после своего прибытия, де Голль обратился к народу Франции по радио. Этому дню суждено будет войти в историю и запомниться надолго (по случайному совпадению он оказался еще и 125-й годовщиной битвы при Ватерлоо, хотя сам де Голль тогда этого не знал). Дафф Купер, министр информации и франкофил, столкнулся с тем, что министерство иностранных дел было категорически против выступления де Голля. Оно боялось спровоцировать администрацию Петена в тот момент, когда будущее французского флота было еще неясно. Но Купер, поддержанный Черчиллем и военным кабинетом, дал распоряжение Би-Би-Си выпустить передачу в эфир.

Для своего знаменитого обращения, хотя оно и было услышано тогда лишь очень немногими французами, де Голль воспользовался радио, чтобы «поднять флаг» свободных французов, то есть «Сражающейся Франции» – la France combattante. Не имея возможности выступить против администрации Петена напрямую, де Голль активно призвал к оружию, хотя в более поздней редакции этот призыв звучал так: «Франция проиграла битву! Но Франция не проиграла войну!»

Признав поражение Франции в новой, по форме ведения, войне – современной и механизированной, он предсказал, что промышленная мощь США круто повернет вал событий, становившихся мировой войной. Таким образом, он подсознательно отвергал мнение капитулянтов о том, что Великобритания потерпит поражение в течение трех недель и что Гитлер будет диктовать условия мира всей Европе.

Черчилль в «свой звездный час», в произнесенной им в тот же день речи в Палате общин, также упоминал, что США должны вступить в войну на стороне свободы. Битва за Францию действительно закончилась, а Битва за Британию должна была вот-вот начаться.

### Глава 8
Oперация «Морской лев» и Битва за Британию
Июнь–ноябрь 1940 г.

18-го июня 1940 г. Гитлер встретился в Мюнхене с Муссолини и изложил ему условия перемирия с Францией. Он не хотел навязывать Франции жесткие условия, и поэтому Италии не будет позволено завладеть французским флотом или колониями, хотя Муссолини на это очень надеялся. Итальянцы даже не будут присутствовать на церемонии подписания перемирия. Тем временем Япония поторопилась воспользоваться поражением Франции. Правительство Токио предупредило Петена о необходимости немедленно прекратить военные поставки силам националистов в Китае через Индокитай. Вторжения во Французский Индокитай можно было ожидать в любой момент. Французский губернатор колонии поддался нажиму со стороны японцев и разрешил им разместить свои войска и авиацию в Тонкине.

21 июня подготовка к заключению перемирия была завершена. Гитлер, давно мечтавший о наступлении этого момента, приказал доставить из музея в Компьенский лес железнодорожный вагон маршала Фоша – тот самый, в котором представители Германии в 1918 г. подписали капитуляцию. Фюрер мечтал отомстить за унижение, не дававшее ему покоя многие годы. Устроившись в вагоне, Гитлер ожидал делегацию генерала Юнцера. Вместе с ним в вагоне находились Риббентроп, заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, Геринг, Редер, Браухич и генерал-полковник Вильгельм Кейтель, начальник штаба Верховного главного командования вермахта. Офицер СС Отто Гюнше, адъютант Гитлера, взял с собой пистолет на тот случай, если кто-нибудь из делегатов-французов попытается напасть на Гитлера. Пока Кейтель зачитывал условия перемирия, Гитлер хранил молчание. Затем он ушел и позвонил Геббельсу. «Теперь позор смыт, – записал Геббельс в своем дневнике. – Ощущение, будто родился заново».

Юнцеру сообщили о том, что вермахт оккупирует северную половину Франции и Атлантическое побережье. Правительству маршала Петена оставят две пятых территории страны и разрешат держать армию численностью в 100 тыс. человек. Франция должна будет оплачивать расходы немцев на оккупацию, причем устанавливался фантастически выгодный курс рейхсмарки по отношению к французскому франку. Германия, однако, обязалась не претендовать на французский флот и колонии. Гитлер понимал, что именно от этих двух пунктов не откажутся даже Петен и Вейган. Он хотел оторвать Францию от Великобритании и иметь гарантию, что французский флот не будет передан бывшему союзнику. Он даже отверг настойчивые пожелания ВМС Германии завладеть французским флотом, чтобы «продолжить войну против Великобритании».

Генерал Юнцер, подписав условия перемирия по указанию Вейгана, чувствовал угрызения совести. Он якобы сказал, что «если в ближайшие три месяца Великобританию не поставят на колени, мы войдем в историю как величайшие преступники». Перемирие официально вступило в силу ранним утром 25 июня. Гитлер выступил с официальным заявлением, в котором объявил о «самой великой победе всех времен». В Германии было приказано на десять дней вывесить государственные флаги и в течение недели звонить в колокола. Затем, рано утром 28 июня, Гитлер совершил экскурсию по Парижу, в сопровождении скульптора Арно Брекера и архитекторов Альберта Шпеера и Германа Гизлера. По иронии судьбы, в его свите был и генерал-майор Ханс Шпайдель, которому спустя четыре года предстояло стать главным во Франции заговорщиком против Гитлера. Париж не произвел на Гитлера особого впечатления. Он предполагал, что планируемая им новая столица Великой Германии будет гораздо величественнее. Он вернулся в Германию, где разработал план своего триумфального въезда в Берлин и рассмотрел обращенный к Великобритании призыв принять условия мира, выдвигаемые Германией – этот призыв должен был утвердить рейхстаг.

Вместе с тем Гитлера беспокоил произошедший 28 июня захват Советским Союзом Бессарабии и Северной Буковины, принадлежавших Румынии. Амбиции Сталина в этом регионе угрожали дельте Дуная и месторождениям нефти в Плоешти, имевшим жизненно важное значение для Германии. Через три дня после этого события правительство Румынии отказалось от англо-французских гарантий по обеспечению ее границ и направило своих эмиссаров в Берлин. «Ось» должна была вот-вот приобрести еще одного союзника.

Черчилль, как и ранее, настроенный на продолжение борьбы, пришел к жесткому решению. Он, безусловно, жалел о телеграмме, направленной им Рузвельту 21 мая, в ней он поднимал вопрос о возможном поражении Великобритании и потере Королевского флота. В тот момент ему нужен был жест, который показал бы США и всему свободному миру его непреклонную готовность к сопротивлению. Поскольку вопрос французского флота, который мог попасть в руки Германии, волновал Черчилля больше всего, он решил раз и навсегда избавиться от этой проблемы. Он не получил ответа на свое послание, направленное новому французскому правительству, в котором настаивал на переходе французских военных кораблей в английские порты. Предыдущие заверения адмирала Дарлана уже не могли успокоить Черчилля, особенно учитывая то, что адмирал тайно присоединился к капитулянтам. Гарантии же Гитлера в рамках перемирия могли быть легко отброшены, как и все его прежние обещания. Французский флот был бы неоценим для немцев при вторжении в Великобританию, особенно после потерь, понесенных немецкими ВМС у берегов Норвегии. Вступление же в войну Италии представляло собой угрозу для господства Королевского флота на Средиземном море.

Нейтрализация очень сильных французских ВМС была, вне сомнений, задачей нереальной. «Вам поручается одна из самых неприятных и тяжелых задач, которые когда-либо приходилось решать английскому адмиралу, – писал Черчилль в секретном приказе адмиралу сэру Джеймсу Сомервиллу, когда его Соединение «Н» вышло в море из Гибралтара вечером 2 июля. Сомервилл, как и большинство английских морских офицеров, был категорически против того, чтобы применить силу по отношению к флоту союзников, с которым он тесно сотрудничал на основе взаимопонимания. Он обратился по спецсвязи в адмиралтейство за разъяснениями относительно операции «Катапульта» и получил в ответ весьма необычные указания. Французам предоставлялся выбор: они могли присоединиться к англичанам и продолжать войну против Германии и Италии, могли отплыть в любой порт, принадлежащий Британии, в любой порт Французской Вест-Индии (например, на Мартинику) или в США, либо затопить свои корабли в течение шести часов. Если же французы не примут ни одного из указанных вариантов, то адмирал, по «приказу Правительства Его Величества обязан применить силу в любой форме с целью не допустить, чтобы французские корабли попали в руки Германии или Италии».

Перед рассветом 3 июля англичане начали операцию. Французские военные корабли, находившиеся в портах южной Англии, были захвачены вооруженными абордажными командами, почти без людских потерь. В Александрии был использован более джентльменский подход: адмирал сэр Эндрю Каннингем блокировал французскую эскадру в гавани. Но во французской Северной Африке, в порту Мерс-эль-Кебир (неподалеку от Орана), где в былые времена находилась база берберских пиратов, разыгралась настоящая трагедия.

Британский эсминец Foxhound появился в районе порта на рассвете и, как только рассеялась утренняя дымка, представитель Сомервилла капитан Седрик Холланд подал сигнал о том, что он желает встретиться с французским командующим. Адмирал Марсель Жансуль, под командованием которого находились линкоры Strasbourg, Bretagne и Provence и небольшой отряд быстроходных эсминцев, отказался принять Холланда на своем флагмане Dunkerque. Холланд тогда предпринял безуспешную попытку провести переговоры через одного из хорошо знакомых ему офицеров-артиллеристов, служившего на Dunkerque. Жансуль твердо стоял на том, что корабли французских ВМС никогда не перейдут под контроль немцев или итальянцев. Если же англичане будут продолжать свои угрозы, его эскадра применит силу против силы. Поскольку Жансуль по-прежнему отказываться принять Холланда, тот переслал ему письменный ультиматум с изложением имеющихся вариантов. Возможность отплытия на Мартинику или в США, которая даже адмиралом Дарланом рассматривалась как приемлемый вариант, редко упоминается во французском изложении этого события, возможно, из-за того что Жансуль в своих сообщениях Дарлану об этом даже не упомянул.

День становился все жарче. Холланд не оставлял своих попыток, но Жансуль категорически отказывался уступать. В 15.00, когда истек срок ультиматума, Сомервилл приказал самолетам «сордфиш» с авианосца Ark Royal сбросить магнитные мины у входа в гавань. Он надеялся этим убедить Жансуля в том, что не блефует. Наконец, Жансуль согласился встретиться с Холландом лично, и срок ультиматума был продлен до 17.30. Французы старались выиграть время, но Сомервилл, крайне отрицательно относившийся к полученному им приказу, был согласен пойти на такой риск. Поднимаясь на борт Dunkerque, Холланд, несомненно, задумался о таком неудачном совпадении названий. Он не мог не отметить, что французские команды заняли места по боевому расписанию, а буксиры стояли наготове, чтобы отвести четыре линкора от пирсов.

Жансуль предупредил Холланда о том, что если англичане откроют огонь, то это будет «равносильно объявлению войны». Он затопит свои корабли лишь в том случае, если немцы попытаются захватить их. Но Сомервилл находился под давлением адмиралтейства, которое требовало быстро завершить дело: к Мерс-эль-Кебиру, как следовало из данных радиоперехвата, приближалась эскадра французских крейсеров с базы в порту Алжир. Английский адмирал отправил Жансулю сообщение, в котором настаивал на том, что в случае отказа немедленно принять один из вариантов, он будет вынужден, как и предупреждал, в 17.30 открыть огонь. Холланду пришлось срочно покинуть французский корабль. Сомервилл прождал еще почти полчаса сверх второго, продленного срока ультиматума – в надежде, что французы изменят свое решение.

В 17.54 линейный крейсер Hood и линкоры Valiant и Resolution открыли огонь из 15-дюймовых орудий главного калибра. Dunkerque и Provence получили серьезные повреждения, а Bretagne взорвалась и, опрокинувшись, затонула. Другие корабли по счастливой случайности не пострадали, но Сомервилл прекратил огонь, чтобы дать Жансулю еще один шанс. Он не увидел, что Strasbourg и два из трех эскадренных миноносцев, прячась в густом дыму, сумели выйти в открытое море. Когда самолет-разведчик оповестил английского адмирала об их уходе, он не поверил донесению, считая, что поставленные мины должны были не позволить кораблям выйти из порта. В конце концов Hood отправился в погоню, а с Ark Royal взлетели самолеты «сордфиш» и «скьюе», но были перехвачены французскими истребителями, взлетевшими с аэродрома в Оране. Тем временем на побережье Северной Африки быстро опускалась ночь.

Потери на борту получивших повреждения в Мерс-эль-Кебир кораблей, были очень велики, особенно среди тех, кто был заперт в машинных отделениях. Многие задохнулись от дыма. Французских моряки потеряли 1297 человек убитыми и 350 ранеными. Большинство погибших были с Bretagne. Королевские ВМС справедливо считали операцию «Катапульта» наиболее бесславной из всех, которые им когда-либо доводилось выполнять. Однако это сражение произвело необычайный эффект во всем мире, продемонстрировав, что Великобритания готова сражаться настолько беспощадно, насколько это потребуется. Рузвельт, в частности, был после этого уверен, что англичане не сдадутся. В Палате общин Черчилля приветствовали по той же причине, но не из ненависти к французам за их желание заключить перемирие.

Неистовая англофобия администрации Петена, шокировавшая американских дипломатов, превратилась после Мерс-эль-Кебира в крайнюю форму ненависти по отношению к англичанам. Но даже Петен и Вейган понимали, что объявление войны не принесет ничего хорошего. Они просто разорвали дипломатические отношения с Великобританией. Для Шарля де Голля это был, конечно, крайне трудный период. Очень немногие французские матросы и солдаты, оказавшиеся на английской территории, были готовы влиться в его зарождающуюся армию, в которой на тот момент насчитывалось всего несколько сот человек. Вместо этого большинство из них, испытывая тоску по родине, стремилось вернуться во Францию.

Гитлеру, который готовился с триумфом вернуться в Берлин, тоже пришлось задуматься над этими событиями. Он собирался предложить Англии «мир» сразу после своего возвращения, но теперь его стали одолевать сомнения.

Многие немцы, боявшиеся новой кровавой бани во Фландрии и Шампани, не могли прийти в себя от потрясающей победы. На этот раз они были уверены в том, что войне придет конец. Как и французские капитулянты, они думали, что Англия ни за что не выстоит в одиночку, а «партия мира» добьется смещения Черчилля. В субботу 6 июля юные особы в форме Союза немецких девушек, женского аналога гитлерюгенда, посыпали цветами всю дорогу от вокзала «Анхальтер Банхоф», куда прибывал поезд фюрера, до рейхсканцелярии. Огромные толпы народа стали собираться за шесть часов до его прибытия. Накал эмоций был необычайно высок, особенно после на удивление сдержанной реакции в Берлине на весть о взятии Парижа. Сейчас восторг немцев был куда больше, чем после присоединения Австрии. Даже противников режима захватил бурный прилив радости от победы. На этот раз он был еще сильнее от ненависти к Англии – единственному препятствию, оставшемуся на пути к установлению германской гегемонии над всей Европой.

Триумфу Гитлера в стиле римских императоров не хватало лишь пленных в цепях и рабов, которые шептали бы ему на ухо, что он все еще остается смертным. День его приезда был солнечным, это тоже казалось подтверждением чуда «погоды фюрера» по случаю знаменательных для Третьего рейха событий. Путь следования был заполнен «тысячами восторженных людей, кричавших и плакавших, доведенных до состояния исступления». Когда кортеж Гитлера из шестиколесных «мерседесов» достиг рейхсканцелярии, восторженные вопли представительниц Союза немецких девушек смешались с ревом толпы, призывавшей фюрера появиться на балконе.

Несколькими днями позже Гитлер принял решение. Обдумав все возможные варианты стратегии войны против Англии и обсудив с главнокомандующими видами вооруженных сил возможность вторжения, он издал «Директиву №16 о подготовке к операции по высадке в Англии». Первый такой план действий под названием Studie Nordwest был составлен еще в декабре предыдущего года. Однако и до того, как немецкий военно-морской флот понес серьезные потери в норвежской кампании, гросс-адмирал Редер настаивал на том, что вторжение можно предпринять лишь при условии полного господства люфтваффе в воздухе. Гальдер как представитель сухопутных войск считал, что вторжение должно быть крайним средством.

Перед немецким флотом стояла почти невыполнимая задача собрать достаточное количество судов для переброски через Ла-Манш первых 100 тыс. солдат и офицеров вместе с танками, автотранспортом и снаряжением. Приходилось также считаться с безусловным превосходством Королевских ВМС над немецкими. Верховное главное командование немецких вооруженных сил выделило в качестве армий вторжения Шестую, Девятую и Шестнадцатую армии, дислоцированные вдоль побережья Ла-Манша от Шербурского полуострова до Остенде. Затем эти силы были сокращены до двух армий – Девятой и Шестнадцатой, – которым предстояло высадиться в районе между Уэртингом и Фолкстоном.

Пререкания между различными видами вооруженных сил по поводу нерешенных проблем делали маловероятным проведение операции до начала осени с ее неустойчивой погодой. Единственным подразделением нацистской администрации, которое, судя по всему, всерьез воспринимало перспективу оккупации Великобритании, было РСХА (Главное управление имперской безопасности) Гиммлера, включавшее в себя гестапо и СД (Службу безопасности). Управление контрразведки, которым руководил Вальтер Шелленберг, представило необычайно подробные (и местами до смешного неточные) отчеты о Великобритании, вместе со «Специальным розыскным списком» на 2820 человек, которых гестапо намеревалось арестовать сразу после оккупации страны.

Гитлер был очень осторожен в отношении Англии по целому ряду других причин. Он опасался того, что в результате распада Британской империи ее колониями завладеют США, Япония и Советский Союз. Поэтому фюрер принял решение провести операцию «Морской лев» только в том случае, если люфтваффе Геринга, получившего к тому времени звание рейхсмаршала, сумеют поставить Британию на колени. В итоге в высших кругах нацистов оккупация Британии никогда не рассматривалась как первоочередная задача.

Но люфтваффе не были готовы к подобной роли. Геринг предположил, что после поражения Франции англичане будут сами обязательно искать мира. Его же воздушным армиям требовалось время на переоснащение. Потери немецкой авиации в странах Бенилюкса и Франции были намного выше, чем предполагалось. В общей сложности люфтваффе потеряли 1248 самолетов, в то время как потери Королевских ВВС составили 931 самолет. Больше времени, чем предполагалось, ушло и на то, чтобы перебросить в северную часть Франции эскадрильи немецких истребителей и бомбардировщиков. В течение первой половины июля люфтваффе просто сосредоточили свое внимание на судоходстве в Ла-Манше, устье Темзы и Северном море. Они называли это «Войной в канале». Атаки немецких пикирующих бомбардировщиков и быстроходных торпедных катеров «S-Boote» (которые англичане называли «E-boats») фактически закрыли Ла-Манш для английских транспортных судов.

19 июля Гитлер выступил с большой речью перед членами рейхстага и генералитетом на помпезной церемонии, проходившей в здании «Кролль-оперы». Поздравив своих генералов и «возликовав» по поводу военных успехов Германии, он перешел к Англии, заклеймил Черчилля как поджигателя войны и обратился с «призывом к здравому смыслу», который был тут же отвергнут британским правительством. Гитлер никак не мог понять, что позиция Черчилля, являвшая собой яркий пример непоколебимой решимости, теперь стала неуязвимой.

Раздражение Гитлера особенно усилилось после его триумфа в железнодорожном вагоне в Компьенском лесу и последовавшего за этим роста могущества Германии. Оккупация вермахтом северных и западных районов Франции предоставляла также и доступ к сырью Испании и военно-морским базам вдоль атлантического побережья. Эльзас, Лотарингия и Великое Герцогство Люксембургское, а также территория Эйпен-Мальмеди на востоке Бельгии вошли в состав рейха. Под контролем итальянцев находилась часть юго-восточной территории Франции, а остальная часть южной и центральной Франции – «свободная зона» – была оставлена «французскому государству» маршала Петена, правительство которого находилось в курортном городе Виши.

10 июля, через неделю после событий в Мерс-эль-Кебире, Национальное собрание Франции открыло свое заседание в Гран-казино города Виши. Оно проголосовало за предоставление маршалу Петену всех полномочий, при этом против высказались лишь восемьдесят из 649 депутатов. Третья республика прекратила свое существование. Новое французское государство – Etat Francais, – которое претендовало на то, чтобы воплощать такие традиционные ценности, как «труд, семья, отечество», символизировало на деле полную моральную и политическую деградацию, сутью которой стали ксенофобия и репрессии. Его деятели так никогда и не согласились признать, что своей политикой помогали нацистской Германии, ибо неоккупированная часть Франции проводила угодную нацистам политику.

Франции пришлось не только оплачивать свою собственную оккупацию, но и возместить Германии пятую часть расходов на ведение войны. Сильно завышенные цифры и несправедливый обменный курс рейхсмарки, установленный Берлином, не подлежали обсуждению. Это было огромным бонусом для оккупационной армии. «Теперь мы можем здесь столько всего купить на немецкие деньги, – писал один из солдат, – и все стоит буквально копейки. Мы разместились в большой деревне, но местные магазины уже почти совсем опустели». В Париже магазины были опустошены прежде всего стараниями немецких офицеров, находившихся в увольнении. Кроме того, нацистскому правительству удалось завладеть всеми запасами необходимого для военной промышленности сырья, а захваченные трофеи в виде оружия, автотранспорта и лошадей год спустя удовлетворили значительную часть потребностей вермахта при его нападении на Советский Союз.

Тем временем французская промышленность перестраивалась, чтобы служить нуждам завоевателей, а французское сельское хозяйство помогало немцам жить лучше, чем когда-либо со времен Первой мировой войны. Французам пришлось уменьшить ежедневное потребление мяса, жиров и сахара примерны до половины того, что получали немцы. Последние считали это справедливым возмездием за голодные годы, пережитые ими после Первой мировой войны. Французам же предлагали утешаться мыслью, что как только Англия примет предложенные ей условия, состояние всеобщего мира улучшит положение всех и каждого.

После Дюнкерка и капитуляции Франции англичане были в состоянии шока, подобного тому, который испытывает раненый, не чувствующий боли. Они знали, что положение является критическим или даже катастрофическим, а почти все вооружение и автотранспорт армии оказались брошенными на другом берегу Ла-Манша. И все же, внимая призывам Черчилля, они были почти рады полной ясности своей судьбы. Появилась утешительная мысль, что хотя англичанам никогда не удавалось успешно вести войну в начале, они обычно «выигрывали решающее сражение», даже если ни у кого не было ни малейшего представления о том, как же этого добиться. Многие британцы, в том числе и король, открыто признавали, что им стало легче от того, что французы больше не являются их союзниками. Главный маршал авиации Даудинг позднее признался, что услышав о капитуляции Франции, он опустился на колени и возблагодарил Бога за то, что больше не придется рисковать своими истребителями, летая через Ла-Манш.

Англичане ожидали, что после завоевания Франции немцы вскоре предпримут вторжение и в Англию. Генерал Алан Брук, на тот момент ответственный за оборону южного побережья, был более всего обеспокоен нехваткой оружия, бронетехники и слабой боевой подготовкой вверенных ему войск. Начальники штабов видов вооруженных сил все еще очень опасались угрозы для авиационных заводов, от которых зависело пополнение Королевских ВВС самолетами взамен потерянных во Франции. Но люфтваффе требовалось время, чтобы подготовиться к нападению на Британию, и это давало англичанам жизненно важную передышку.

У англичан, возможно, и было на тот момент не более 700 истребителей, но немцы не учли, что их противник был способен производить по 470 самолетов в месяц – вдвое больше, чем их собственная военная промышленность. В люфтваффе также были убеждены, что их летчики и самолеты значительно лучше английских. Королевские ВВС потеряли во Франции 136 летчиков, которые погибли или были захвачены в плен. Даже при условии пополнения из других стран летчиков все равно не хватало. Летные училища готовили максимально возможное число пилотов, но свежеиспеченные авиаторы имели все шансы быть сбитыми в первом же бою.

Самый крупный иностранный контингент военнослужащих авиации – более 8 тыс. человек – составляли поляки. Только у них был боевой опыт, но их интеграция в состав Королевских ВВС проходила медленно. Переговоры с генералом Сикорским, желавшим создания самостоятельных польских ВВС, проходили сложно. Однако, войдя в состав добровольческого резерва Королевских ВВС, первые группы польских летчиков сразу же показали свое мастерство. Английские летчики часто называли своих новых польских товарищей «сумасшедшими поляками» за храбрость и пренебрежение к вышестоящему начальству. Поляки довольно скоро продемонстрировали свое раздражение бюрократией, царившей в Королевских ВВС, хотя при этом признавали, что командование английских ВВС было все же намного лучше, чем в ВВС Франции.

Проблемы возникали из-за недисциплинированности польских летчиков. Причиной отчасти служило то, что польские пилоты все еще кипели гневом по отношению к своему собственному командованию за то состояние военной авиации, в каком она оказалась на момент немецкого вторжения в Польшу. Тогда они горели желанием в бою помериться силами с люфтваффе, глубоко убежденные, что все равно победят благодаря своему умению и храбрости, хотя их старые самолеты Р-11 и уступали немецким самолетам в скорости и вооружении. Но люфтваффе просто раздавили их своим количественным и техническим превосходством. Этот горький опыт, не говоря уже о том ужасном режиме, который создали в Польше Гитлер и Сталин, вызывал жгучее желание отомстить, особенно теперь, когда у них появились современные истребители. Командование Королевских ВВС поначалу совершило грубую ошибку, приняв решение пересадить польских истребителей на бомбардировщики, высокомерно полагая, что польские летчики «деморализованы» своим поражением в сентябре 1939 г.

Потрясением для поляков стали принятые в Англии манеры, как и продукты питания. Почти все они с неприязнью вспоминали о сэндвичах с рыбной пастой, которые им предложили по прибытии в Англию, и об ужасной английской кухне, будь то переваренная баранина с капустой или неизменный заварной крем, вызывавший отвращение и у французов. Это еще больше усиливало ностальгию. Но вместе с тем их потряс теплый прием большинства англичан, приветствовавших их криками «Да здравствует Польша!». Польские летчики, выглядевшие бравыми героями, впервые получили такую степень свободы и оказались в центре внимания целых толп молодых англичанок. На танцевальных площадках без знания языка обходиться было легче, чем в воздухе.

Репутация польских летчиков как безрассудных храбрецов оказалась обманчивой. Они несли меньшие потери, чем английские летчики, отчасти благодаря своему опыту, но еще и потому, что в небе они постоянно следили за готовыми подкрасться немецкими истребителями. Поляки были, безусловно, эгоистичны, и они с презрением относились к устаревшей тактике английских ВВС летать сомкнутым клиновидным строем из трех самолетов. Только через какое-то время, понеся много напрасных потерь, Королевские ВВС начали копировать систему полетов парами, или, как говорили, «четырех пальцев», которую немцы отработали во время Гражданской войны в Испании.

К 10 июля в рядах Королевских ВВС уже было сорок польских летчиков, и их число постоянно увеличивалось по мере того, как все больше польских летчиков, попавших в Британию из Франции, проходили переподготовку для службы в британской авиации. К моменту кульминации Битвы за Британию поляки составляли уже около 10 % всех летчиков-истребителей на юго-востоке. 13 июля была сформирована первая польская эскадрилья. В течение месяца британское правительство пошло на уступки и согласилось с требованием Сикорского о создании польских военно-воздушных сил со своими собственными истребительными и бомбардировочными эскадрильями, но подчиненных командованию Королевских ВВС.

31 июля Гитлер собрал своих генералов в Бергхофе, над долиной Берхтесгаден. Он все еще был удивлен тем, что Англия отвергает его мирные предложения. Учитывая крайне малую вероятность вступления в войну США в обозримом будущем, он почувствовал, что Черчилль рассчитывает на Советский Союз. Это сыграло главную роль в его решении претворить в жизнь самый масштабный из своих проектов – уничтожение «еврейского большевизма» на востоке. Он пришел к заключению, что только разгром Советского государства путем массированного вторжения заставит Англию признать себя побежденной. Таким образом, решимость Черчилля продолжать борьбу в одиночестве, проявленная в конце мая, имела более далеко идущие последствия, чем только определение судьбы Британских островов.

«Когда мы раздавим Россию, – сказал Гитлер своим военачальникам, – Англия лишится своей последней надежды. И тогда Германия станет хозяйкой в Европе и на Балканах». На этот раз, в отличие от нервной реакции перед началом оккупации Франции, его генералы проявили удивительную решимость в отношении нападения на Советский Союз. Даже не имея непосредственного приказа от Гитлера, Гальдер поручил офицерам своего штаба начать разработку общих планов операции.

В эйфории от победы над Францией и полного пересмотра унизительного Версальского договора высшие чины вермахта приветствовали фюрера как «первого солдата рейха», который обеспечит будущее Германии на все времена. Две недели спустя Гитлер, в душе насмехаясь над тем, как легко ему удается подкупить своих генералов повышением в чинах, орденами и деньгами, устроил вручение двенадцати фельдмаршальских жезлов покорителям Франции. Директива Верховного главного командования вермахта предписывала люфтваффе сосредоточить свои усилия на уничтожении Королевских ВВС, «наземной инфраструктуры ВВС и военной промышленности Англии», а также ее портов и военных кораблей. Геринг предсказывал, что это не займет и одного месяца. Боевой дух его летчиков был на высоте, благодаря победе над Францией и их численному превосходству. Люфтваффе во Франции имели 656 истребителей «мессершмитт» Ме-109, 168 двухмоторных истребителей «мессершмитт» Me-110, 769 бомбардировщиков «дорнье», «хейнкель» и «юнкерс» Ю-88, а также 316 пикирующих бомбардировщиков «юнкерс» Ю-87. У Даудинга было лишь 504 самолета «харрикейн» и «спитфайр».

До начала главных ударов в первых числах августа два немецких авиакорпуса в Северной Франции занимались разведкой аэродромов английских ВВС. Они совершили множество вылетов на разведку, чтобы спровоцировать англичан и сбить как можно больше самолетов еще до начала основных воздушных сражений. Люфтваффе также атаковали расположенные вдоль побережья английские радиолокационные станции. Наличие радиолокационных станций в совокупности со службой воздушного наблюдения и налаженной системой связи с командными пунктами означало, что английским летчикам не было необходимости тратить время на патрулирование над Ла-Маншем. Эскадрильи можно было поднять в воздух по тревоге, имея достаточно времени для набора высоты, но при этом также экономя топливо и обеспечивая пребывание самолетов в воздухе максимально возможное времени. К счастью для англичан, нанести точный удар по радарным вышкам было крайне сложно, и даже в случае повреждения их можно было быстро восстановить.

Даудинг удерживал про запас эскадрильи «спитфайров» во время битвы за Францию, сделав исключение лишь для эвакуации из Дюнкерка. И в этот раз он экономил силы, разгадав тактику немцев. Можно было подумать, что Даудинг держался отчужденно и был замкнут после смерти своей жены в 1920 году, но он очень переживал за своих «таких дорогих ему мальчишек-истребителей», которые в свою очередь платили ему искренней преданностью. Он хорошо представлял себе, с чем им придется столкнуться. Он также позаботился о том, чтобы иметь соответствующего командира 11-й авиагруппы, прикрывавшей Лондон и юго-восточную часть Англии. Маршал авиации Кэйт Парк, по происхождению новозеландец, сбил двадцать немецких самолетов во время предыдущей войны. Как и Даудинг, он был готов прислушиваться к своим летчикам и позволял им игнорировать довоенную тактику, применяя взамен свою собственную.

В то памятное лето английская истребительная авиация стала интернациональной. Из 2917 летчиков, находившихся на службе во время Битвы за Британию, собственно британцами были 2334. Остальные – это 145 поляков, 126 новозеландцев, 98 канадцев, 88 чехов, 33 австралийца, 29 бельгийцев, 25 южноафриканцев, 13 французов, 11 американцев, 10 ирландцев и несколько летчиков других национальностей.

Первая решительная схватка состоялась еще до официального начала регулярных налетов немцев. 24 июля Адольф Галланд во главе группы из сорока истребителей «мессершмитт» Ме-109 и восемнадцати бомбардировщиков «дорнье» Дo-17 нанес удар по каравану судов в устье Темзы. Для отражения нападения в воздух поднялись три эскадрильи «спитфайров», и хотя они сбили лишь два немецких самолета, а не официально объявленные шестнадцать, Галланд был потрясен решимостью численно уступавших немцам английских летчиков. Он отругал своих пилотов за трусость после их возвращения и понял, что предстоящая битва окажется не такой легкой, как предполагал рейхсмаршал Геринг.

С типичной для немцев напыщенностью они дали немецкому наступлению кодовое название Adlerangriff («Нападение орла»). День начала операции получил название Adlertag («День орла»). Он несколько раз переносился, и наконец был назначен на 13 августа. После некоторой неразберихи с прогнозами погоды соединения немецких бомбардировщиков и истребителей поднялись в воздух.

Самая большая группа должна была совершить налет на военно-морскую базу в Портсмуте, а остальные – нанести удары по британским аэродромам. Но, несмотря на все проведенные немцами разведывательные операции, данные люфтваффе оказались недостоверными. В основном ударам подверглись вспомогательные аэродромы или базы, не относившиеся к истребительной авиации. Когда после полудня небо прояснилось, радарные станции на южном побережье обнаружили около 300 самолетов, направлявшихся в сторону Саутгемптона. Восемьдесят британских истребителей поднялись в воздух – количество, которое в предыдущие недели невозможно было даже представить. Истребителям 609-й эскадрильи удалось прорваться к группе «юнкерсов» и сбить шесть из них.

Всего самолеты Королевских ВВС сбили в этом бою сорок семь самолетов противника, потеряв при этом тринадцать своих машин и трех летчиков убитыми. Потери же среди немецких летчиков были значительно выше: восемьдесят девять убитыми и пленными. Ла-Манш начал работать в пользу английских ВВС. Во время Битвы за Францию летчики, возвращавшиеся домой на поврежденных самолетах, боялись, что им придется совершить вынужденную посадку на воду или разбиться при посадке. Теперь такая опасность грозила немцам. Перед ними маячила также перспектива оказаться в плену, если придется прыгать с парашютом над территорией Англии.

Геринг, глубоко разочарованный итогами «Дня орла», 15 августа начал еще более масштабное наступление – в воздух поднялись 1790 истребителей и бомбардировщиков, атаковавших Британию со стороны Норвегии, Дании и с севера Франции. Соединения немецкого Пятого воздушного флота в Скандинавии потеряли тогда почти 20 % своего состава, и больше уже не участвовали в Битве за Британию. Люфтваффе потом назовет этот день «черным четвергом», но у Королевских ВВС тоже было мало оснований для радости. Их собственные потери были немалыми, а численное превосходство люфтваффе означало, что немцы и дальше будет пытаться сломить английские ВВС.

Постоянные атаки на аэродромы приводили к тому, что гибли или получали ранения авиамеханики, специалисты по сборке, вестовые и даже водители и топографы Женской вспомогательной службы Королевских ВВС. 18 августа 43-я эскадрилья отомстила немцам: ее истребители напали на группу «юнкерсов», которые, входя в пике, бомбили радарную станцию. На счету английских летчиков оказалось восемнадцать сбитых хищников, еще до того как сопровождавшие их «мессершмитты» Ме-109 успели прийти на помощь.

Новые пилоты, прибывавшие на пополнение, спешили расспросить обо всем побывавших в боях ветеранов. Новичков приучали к существующему распорядку дня. Вестовые их будили до рассвета, и, выпив чашку чая, они отправлялись на рассредоточенные пункты, там получали завтрак и затем ожидали восхода солнца. Погода в течение большей части августа и сентября в том году, к большому сожалению британских летчиков-истребителей, была очень хорошей: безоблачное небо было на руку люфтваффе.

Труднее всего было переносить ожидание. Летчики ощущали сухость во рту и металлический привкус страха. Затем они слышали своего рода сигнал тревоги – резкий звук полевого телефона – и команду: «Эскадрилья, на взлет!» Тогда они с тяжелыми парашютами на спине бежали к самолетам. Солдаты подразделений аэродромного обслуживания помогали пилотам взобраться в кабину самолета, где проверялось, все ли в порядке. Когда двигатели «мерлин» начинали реветь, тормозные колодки убирались, и истребители выруливали на старт. Им нужно было позаботиться о многих вещах, и времени бояться просто не оставалось, по крайней мере, в тот момент.

Набирая высоту, двигатели натужно гудели. Поднявшись в воздух, новички должны были не забывать постоянно оглядываться по сторонам. Вскоре становилось понятно, что опытные летчики носят шелковые шарфы совсем не из желания покрасоваться. Постоянно поворачивая голову, летчики натирали себе шею о форменные воротнички и галстуки. Им внушали необходимость «все время держать глаза широко открытыми». Те, кто выжил во время первого боевого вылета (а это случалось далеко не со всеми), возвращались на базу и снова ждали, перекусывая сэндвичами с говядиной и запивая их чаем. Пока самолеты заправлялись горючим, пока пополнялся боекомплект, летчики тут же укладывались на землю или на лежаки и мгновенно засыпали от усталости.

Когда они снова отправлялись на боевое задание, центр управления сектора направлял их в сторону соединений «бандитов». Сообщение по радио: «Внимание, противник», – означало, что в воздухе найдена группа черных точек. Тогда летчик включал зеркальный прицел, и напряжение усиливалось. Самое главное – справиться с чувством страха, иначе быстрая гибель была неизбежна.

Первейшая задача состояла в том, чтобы разбить строй бомбардировщиков до того как могли вмешаться истребители прикрытия. Если к вражеским самолетам центр управления направлял сразу несколько эскадрилий, то самые быстрые, «спитфайры», навязывали бой вражеским истребителям, а медлительные «харрикейны» атаковали бомбардировщики. Уже через несколько секунд в небе был настоящий хаос: самолеты ныряли, совершали фигуры высшего пилотажа, стараясь занять лучшую позицию, чтобы дать внезапную очередь, и при этом летчикам приходилось следить за тем, что происходит у них за спиной. Чрезмерная сосредоточенность на цели давала возможность вражескому истребителю зайти сзади незамеченным. Некоторые летчики-новички, попадая в первый раз под огонь, как бы впадали в паралич. Если им не удавалось выйти из состояния «ступора», это был конец.

Если был поврежден мотор, вытекающие из него гликоль или масло могли залить лобовое стекло кабины. Самой большой опасностью для летчиков был риск распространения огня на заднюю часть кабины. Из-за высокой температуры могло заклинить колпак кабины. Но когда летчику удавалось его открыть и расстегнуть привязные ремни, приходилось переворачивать самолет вверх шасси, чтобы иметь возможность выпрыгнуть. Для многих летчиков бой был таким потрясением, что они просто теряли ориентацию в пространстве. Им необходимо было специально сосредоточиться на том, чтобы не забыть потянуть кольцо вытяжного троса парашюта. Если, падая вниз, они ухитрялись посмотреть по сторонам, то видели, что небо, ранее заполненное самолетами, вдруг опустело, и они находятся в полном в одиночестве.

Если прыгать приходилось не над Ла-Маншем, английские летчики хотя бы знали, что приземлятся на своей территории. Поляки и чехи учитывали, что, несмотря на их форму, слишком бдительные местные жители или члены отрядов местной обороны могут принять их за немцев. Парашют одного из польских летчиков, Чеслава Тарковского, зацепился за ветви дуба. «Ко мне подбежали люди с вилами и дубинами, – вспоминал он, – один из них, вооруженный обрезом, кричал “Hдnde hoch!”. Я ему ответил: “А пошел ты…”, старательно выговаривая английские слова. Хмурые лица сразу же просветлели, и все в один голос закричали: “Да это наш!”». Другой польский летчик однажды днем приземлился на территории очень престижного теннисного клуба. Его записали как гостя, дали ему ракетку, одолжили белый фланелевый костюм и пригласили принять участие в матче. К моменту прибытия автомобиля ВВС, который должен был забрать летчика, его противники были полностью побеждены и доведены до изнеможения.

Кое-кто из летчиков мог честно признаться, что чувствовал «дикий, первобытный восторг», наблюдая, как падает подбитый им вражеский самолет. Польские летчики, которых англичане инструктировали, что не следует стрелять по спускающимся на парашютах немецким летчикам, в некоторых случаях пролетали над куполом парашюта, в результате чего он сжимался в воздушном потоке от винта, и враг камнем падал вниз. Другие летчики испытывали какое-то чувство сострадания, когда им напоминали, что они убивали или калечили человека, а не просто уничтожали самолет.

Сочетание предельной усталости и страха создавало опасные уровни стресса. Многих каждую ночь мучили кошмары, некоторые летчики не могли перенести такое напряжение. Почти у каждого на каком-то этапе случались «припадки нервного возбуждения», но они заставляли себя держаться. Вместе с тем было немало летчиков, старавшихся избежать участия в боевых вылетах, делая вид, что у них неисправен двигатель. Это замечали после того, как ситуация пару раз повторялась. На принятом в английских ВВС официальном языке это определялось как «неустойчивое моральное состояние», и летчика переводили на обслуживание вылетов.

Большинство английских летчиков-истребителей было не старше двадцати двух лет. Им приходилось очень быстро взрослеть, даже если они все еще могли позволить себе давать друг другу прозвища и шуметь в столовой, как школьники, приводя в изумление своих товарищей постарше. Но когда напор люфтваффе на Англию усилился, а жертвы среди мирных жителей стали множиться, главным чувством у летчиков стала злость.

Немецкие летчики тоже страдали от стресса и крайней усталости. Взлетая с импровизированных и неровных аэродромов Па-де-Кале, они часто становились жертвами аварий. Самолет Me-109 был отличной машиной для опытных летчиков, но для тех, кого спешно выпустили из училища, он представлял собой трудно управляемое чудовище. В отличие от Даудинга, заботившегося о смене и отдыхе для своих эскадрилий, Геринг был безжалостен к летным экипажам, боевой дух которых начал падать из-за все возраставших потерь. Члены экипажей немецких бомбардировщиков жаловались, что «мессершмитты» разворачивались и уходили, оставляя их без прикрытия, но это происходило просто потому, что по расчету горючего немецкие истребители могли находиться в воздухе над Англией не более тридцати минут, а в условиях тяжелого воздушного боя и того меньше.

Летчики же двухмоторных истребителей «мессершмитт» Me-110 несли значительные потери и хотели, чтобы их сопровождали Me-109. Английские летчики, обладавшие стальными нервами, обнаружили, что наилучшим методом ведения боя с этими самолетами является лобовая атака. Разъяренному Герингу даже пришлось отстранить пикирующие бомбардировщики от основных боевых операций после бойни 18 августа. Однако при этом рейхсмаршал, взбодренный необоснованно оптимистичными заявлениями своего начальника разведки, был уверен, что Королевские ВВС вот-вот падут. Он отдал распоряжение усилить атаки на аэродромы. При этом его собственные летчики были подавлены постоянными заверениями в том, что английские ВВС находятся при последнем издыхании, в то время как при каждом боевом вылете они встречали яростное сопротивление противника.

Даудинг предвидел такие изматывающие бои, и главной его заботой был ущерб, наносимый аэродромам. Хотя английские ВВС почти ежедневно сбивали больше немецких самолетов, чем теряли сами, у них на самом деле было меньше самолетов, чем у немцев. Одним из способов решения проблемы было существенное увеличение выпуска истребителей, но потери среди летчиков продолжали беспокоить Даудинга сильнее всего. Его летчики были настолько измотаны, что засыпали во время еды и даже посреди разговора. Эскадрильям истребителей был отдан приказ для снижения уровня потерь не преследовать немецкие самолеты над Ла-Маншем и не реагировать на атаки с бреющего полета небольших групп «мессершмиттов».

Истребительная авиация также страдала от разногласий по поводу тактики. Маршал авиации Траффорд Ли Мэллори, командующий 10-й авиагруппой, дислоцированной к северу от Лондона, был сторонником тактики «большого крыла», которая требовала сосредоточения большого числа самолетов. Такой подход поначалу поддерживал и подполковник Дуглас Бейдер, смелый, но упрямый офицер, прославившийся тем, что возвратился в истребительную авиацию после потери обеих ног в довоенной аварии. Однако и Кэйт Парк, и Даудинг были совершенно не согласны с тактикой «большого крыла». К тому моменту, когда 10-я авиагруппа могла собрать такое формирование в воздухе, немецкие самолеты обычно уже успевали улететь.

Ночью 24 августа более сотни немецких бомбардировщиков не попали по намеченным целям и по ошибке сбросили бомбы на восточную и центральную части Лондона. Тогда Черчилль отдал приказ нанести ряд ответных бомбовых ударов по Германии. Последствия этого для жителей Лондона были достаточно серьезными, но они также подтолкнули Геринга к фатальному решению перенести удары с аэродромов на города. Именно это спасло истребительную авиацию Англии на решающем этапе сражения.

Под давлением со стороны Геринга немецкие удары в конце августа и в первую неделю сентября еще более усилились. В течение только одного дня английская истребительная авиация потеряла сорок машин, девять летчиков погибли, а восемнадцать получили серьезные ранения. Все были в ужасном напряжении, но боевой дух летчиков укрепляло осознание того, что эти бои действительно представляли собой войну не на жизнь, а на смерть, и что атаки истребительной авиации наносили люфтваффе все более ощутимые потери.

Днем 7 сентября, когда Геринг прибыл на наблюдательный пункт на скалах Па-де-Кале, люфтваффе начали массированный налет с участием более тысячи самолетов. Королевские ВВС подняли в воздух одиннадцать истребительных эскадрилий. На всей территории графства Кент фермеры и деревенские жители напряженно всматривались в небо, наблюдая за следами самолетов в воздухе и за ходом боя. Невозможно было определить, чьи истребители были в воздухе, но каждый раз, когда бомбардировщик, изрыгая дым, падал вниз, жители графства ликовали. Основная часть немецких бомбардировщиков направлялась к докам Лондона. Этот удар был ответом Гитлера на налет англичан на Германию. Дым от сильных пожаров, вызванных зажигательными бомбами, наводил последующие группы бомбардировщиков на цель. Лондон получил первый из многих серьезных ударов, более 300 мирных жителей погибли, а 1300 получили ранения. Но вера Геринга в то, что английская истребительная авиация почти уничтожена, как и его решение наносить последующие удары ночью и по городам, свидетельствовали о том, что люфтваффе не удалось выиграть Битву за Британию.

Тем временем британцы все еще опасались, что в любой момент может раздаться колокольный звон, извещающий о немецком вторжении. Английские бомбардировщики продолжали бомбить баржи, которые немцы собирали в портах Ла-Манша. Никто не знал о сомнениях самого Гитлера, решившего отложить операцию «Морской лев», если Королевские ВВС не будут разгромлены до середины сентября. Геринг, прекрасно понимая, что в неспособности уничтожить английские ВВС обвинят только его, припомнив ему хвастливые обещания сделать это, отдал приказ о новом массированном налете, назначенном на воскресенье, 15 сентября.

В тот день Черчилль решил посетить 11-ю авиагруппу, дислоцированную в Аксбридже. Он стоял на командном пункте рядом с Парком и неотрывно наблюдал за информацией, поступавшей с радарных станций и от службы наблюдателей, а автоматический координатный самописец превращал на специальных картах поступающие сообщения в немецкие самолеты. К полудню Парк, которому интуиция подсказывала, что нынешний налет будет очень мощным, поднял в воздух двадцать три эскадрильи истребителей. На этот раз эскадрильи «спитфайров» и «харрикейнов» заранее получили предупреждение и успели набрать нужную высоту. И когда «мессершмитты» сопровождения вынуждены были повернуть назад, так как у них заканчивалось топливо, немецкие бомбардировщики оказались один на один с английскими истребителями, от которых, как их уверяли, уже ничего не осталось.

Во второй половине дня все повторилось, и Парк вызвал подкрепления из 10-й и 12-й авиагрупп, базировавшихся в западной части Англии. К концу дня Королевские ВВС уничтожили пятьдесят шесть самолетов противника, потеряв при этом двадцать девять истребителей и двенадцать летчиков убитыми. Через несколько дней налеты повторились, но по размаху их уже нельзя было сравнить с предыдущими. Несмотря на все это, 16 сентября начальник разведки Геринга, неисправимый оптимист, все же убедил его в том, что в английской истребительной авиации осталось всего лишь 177 машин.

Опасность вторжения сохранялась, но 19 сентября Гитлер решил отложить операцию «Морской лев» на неопределенный срок. Военно-морские силы и Главное командование сухопутных сил вермахта проявляли еще меньше энтузиазма в отношении вторжения в Великобританию, после того как стала очевидной неспособность люфтваффе уничтожить английскую истребительную авиацию.

С приближением войны на Западе к тупиковой точке признаки ее превращения во всемирный конфликт проявлялись все ярче. Японцы незадолго до того были захвачены врасплох коммунистическими военными формированиями, совершившими целый ряд нападений в северной части Китая. Японо-китайская война разгоралась, грозя перерасти в очередной этап жестоких столкновений. 27 сентября в Берлине был подписан Тройственный пакт, направленный, вне всяких сомнений, против США. Президент Рузвельт незамедлительно созвал своих военных советников для обсуждения возможных последствий, а через два дня после этого Великобритания снова открыла Бирманскую дорогу для поставок материалов военного назначения националистическим силам Китая.

Битва за Британию должна была закончиться до конца октября, когда люфтваффе планировали сосредоточиться на ночных бомбардировках Лондона и промышленных объектов центральных графств Англии. Если посмотреть статистику за август и сентябрь, на которые пришелся самый пик боевых действий, то окажется, что Королевские ВВС потеряли 723 самолета, а люфтваффе – более 2000. Неоправданно большая доля потерь была вызвана не «действиями вражеской стороны», а «особыми обстоятельствами», т. е. в основном авариями. В октябре британские ВВС сбили 206 немецких истребителей и бомбардировщиков, в то время как общие потери люфтваффе за тот же период составили 375 самолетов.

Так называемый блиц против Лондона и других городов продолжался всю зиму. 13 ноября британская бомбардировочная авиация по приказу Черчилля нанесла ответный удар по Берлину. Это было вызвано тем, что накануне в Берлин на переговоры прибыл министр иностранных дел СССР Молотов. Сталина беспокоило присутствие немецких войск в Финляндии и влияние нацистской Германии на Балканах. Он также хотел получить от Германии гарантию на право прохождения советских судов из Черного моря в Средиземное через Дарданеллы. Многим показалось странным исполнение оркестром вермахта «Интернационала» в момент прибытия Молотова на железнодорожный вокзал Берлина, украшенный советскими красными флагами.

Встреча закончилась неудачно, вызвав лишь взаимное раздражение. Молотов требовал ответов на конкретные вопросы. Он спрашивал о том, остается ли в силе заключенный годом ранее советско-германский пакт. Услышав ответ Гитлера о том, что, естественно, пакт остается в силе, Молотов указал на то, что немцы установили тесные отношения с врагами русских – финнами. Риббентроп подталкивал Советы к войне на юге, в направлении Индии и Персидского залива, чтобы разделить то, что останется от Британской империи. Предложение Советскому Союзу присоединиться вместе с Италией и Японией к Тройственному пакту не было воспринято Молотовым всерьез. Не был он готов и согласиться с Гитлером, который, прибегнув к своим любимым монологам, убеждал его вместе с Риббентропом в том, что Британия уже фактически побеждена. И когда завыли сирены воздушной тревоги и Молотова проводили вниз, в бункер на Вильгельмштрассе, он не удержался от того, чтобы не сказать нацистскому министру иностранных дел: «Вы говорите, что Британия побеждена. Тогда почему же мы сидим здесь, в бомбоубежище?»

На следующую ночь люфтваффе совершили налет на Ковентри, но он не был ответным, его планировали заранее. Гитлеровские летчики нанесли мощные удары по двенадцати военным заводам и разрушили древний собор. При налете погибло 380 мирных жителей. Но ночные бомбежки не смогли сломить волю англичан, даже несмотря на то, что к концу года 23 тыс. мирных жителей погибло и 32 тыс. получили тяжелые ранения. Многие люди жаловались на сирены воздушной тревоги, вой которых, по выражению Черчилля, был похож на «долгие вопли сказочных привидений-плакальщиц». Вскоре эти сигналы стали подавать реже, только в случае непосредственной опасности, чтобы дать жителям городов возможность поспать. «Сигналы сирен раздаются каждый вечер примерно в одно и то же время, и в более бедных районах перед бомбоубежищами заранее выстраивались очереди людей с одеялами, термосами и детьми на руках». На заколоченных досками окнах магазинов, стекла в которых были выбиты взрывами бомб, были вывешены объявления «Открыто, как обычно», а в лондонском Ист-Энде жители разрушенных домов положили на кучи щебня, в которые превратились их дома, сделанные из бумаги национальные флаги «Юнион Джек».

«Хуже тех томительных для нас дней, – писал Питер Кеннел, сотрудник министерства информации, – были лишь неудобства тех тревожных ночей. Зачастую нам приходилось работать посменно. Часы, отведенные на сон, долго тянулись в духоте бомбоубежища, под затасканными ворсистыми одеялами. Потом – долгие часы на своих рабочих местах за столами, где мы сидели, согнувшись, или засыпали прямо на полу во время затишья, готовые к тому, что нас может разбудить пожилой посыльный и принести очередную жуткую новость – скажем, о прямом попадании бомбы в переполненное бомбоубежище, – что должно будет послужить сердцевиной очередного нашего сообщения. Но привычка у человека формируется удивительно быстро, и мы легко приспособились к необычному образу жизни, а то, что представлялось раньше необходимым, начали воспринимать как излишества».

Несмотря на то, что жители Лондона переносили лишения значительно лучше, чем можно было ожидать, проявляя «дух блица» в убежищах на станциях метро, страх перед появлением немецких десантников оставался, прежде всего, у женщин, живших за пределами Лондона. Слухи о вторжении распространялись чуть ли не каждую неделю. Но 2 октября операция «Морской лев» была окончательно отложена до весны следующего года. Эта операция сыграла двойную роль. Угроза немецкого вторжения помогла Черчиллю объединить страну и закалить ее для длительной войны. Но Гитлер проводил коварную политику, психологически поддерживая угрозу вторжения еще долгое время после того, как сам он отказался от этой идеи. Это заставило англичан держать в метрополии значительно большие силы, чем было необходимо на самом деле.

В Берлине нацистское руководство смирилось с тем, что даже бомбардировки вряд ли смогут поставить Великобританию на колени. «Сейчас преобладает мнение, – писал 17 ноября в своем дневнике Эрнст фон Вайцзеккер, статс-секретарь министерства иностранных дел Германии, – что самое действенное оружие против англичан – это вызванный блокадой голод, а не попытки выкурить англичан». Слово «блокада» несло в себе эмоциональное напоминание о мести немцев, которые не могли избавиться от тяжелых воспоминаний о Первой мировой войне, когда Королевские ВМС подвергали блокаде Германию. Теперь немецким подводным лодкам предстояло применить ту же стратегию против самой Англии.

### Глава 9
Последствия
Июнь 1940–февраль 1941 гг.

Падение Франции летом 1940 г. привело ко многим прямым и косвенным последствиям во всем мире. Сталин был глубоко озабочен сложившейся ситуацией, так как его надежды на то, что мощь гитлеровской Германии сильно ослабеет в результате изнурительной войны против Англии и Франции, совершенно не оправдались. Наоборот, Германия теперь значительно усилилась, учитывая тот факт, что большая часть вооружений и автотранспорта французской армии попали в руки вермахта абсолютно целыми и исправными.

На Востоке падение Франции означало серьезный двойной удар для Чан Кайши и китайских националистов. После потери Нанкина они переместили свою промышленную базу в юго-западные провинции Юньнань и Гуанси, вблизи границы с Французским Индокитаем. Считалось, что там безопаснее всего, и к тому же имеется связь с внешним миром. Однако вишистский режим маршала Петена в июле уступил требованиям Японии и согласился на размещение японского военного контингента в Ханое. Так были перерезаны линии снабжения сил националистов через Индокитай.

Наступление японской Одиннадцатой армии в долине реки Янцзы летом 1940 г. рассекло китайскую армию пополам и привело к огромным потерям в живой силе. Сильным ударом для националистов стало падение крупного речного порта Ичжан 12 июня 1940 г. Оно привело также к полной изоляции их столицы Чунцина и позволило корабельной авиации японцев начать постоянные бомбардировки города. В это время года над рекой почти не было туманов, видимость была отличной, чем не преминули воспользоваться японские летчики. Они бомбили не только города и деревни, расположенные вдоль реки, но и плывшие вверх по реке через великие пороги Янцзы пароходы и баржи с ранеными и беженцами.

Агнес Смедли расспрашивала о сложившемся положении одного врача Красного Креста. Тот ответил, что на Центральном фронте из 150 госпиталей осталось только пять. «А как же раненые?» – спросила Смедли. «Доктор промолчал, но я уже догадалась, каким будет ответ на этот вопрос». Смерть была повсюду. «Каждый день, – писала она, – мы видели вздувшиеся трупы людей, медленно плывущие вниз по реке. Иногда они ударялись о борт баржи, и матросы отталкивали их длинными палками».

Когда Смедли добралась до Чунцина, расположенного на высоких скалах в месте слияния рек Янцзы и Цзялин, ей пришлось вздрагивать от частых взрывов. Но это были не разрывы японских авиабомб, это китайские саперы взрывами пробивали туннели в скалах, чтобы оборудовать в них бомбоубежища. Она заметила, что за время ее отсутствия очень многое в городе изменилось и к лучшему, и к худшему. Провинциальная столица, в которой раньше проживало всего 200 тыс. человек, разрослась почти до миллиона жителей. Весьма радовал бурный рост промышленных кооперативов, но крайне правые, чье влияние в Гоминьдане постоянно усиливалось, видели в кооперативах скрытую опору коммунистов. Значительные изменения к лучшему произошли в военно-медицинской службе. В находившихся под контролем националистов районах открывались бесплатные клиники, однако боссы Гоминьдана опять же стремились взять здравоохранение под свой контроль, преимущественно ради собственного обогащения.

Наиболее зловещим из всего происходящего был резкий взлет к вершинам власти начальника службы безопасности генерала Тай Ли, который, предположительно, имел под своим началом 300 тыс. человек – как носивших форму, так и переодетых в штатское. Власть его была так велика, что, по слухам, он давал указания даже самому генералиссимусу Чан Кайши. Генерал Тай Ли подавлял не только любое проявление инакомыслия, но и всякую свободу слова. Китайская интеллигенция спасалась бегством в Гонконг. В таких условиях были запрещены даже самые безобидные с политической точки зрения организации – например, Ассоциация молодых христианских женщин (YWCA).

Находившиеся в Чунцине иностранцы, по словам Смедли, смотрели на китайскую армию с презрением. «Китай, – говорили они, – не в состоянии вести войну; генералы погрязли в коррупции; солдаты – безграмотные кули, а то и просто дети; народ совершенно невежествен; системы медицинской помощи просто не существует». Некоторые из этих обвинений были справедливыми, некоторые несправедливыми, но почти все они были основаны на нежелании признать, что Китай нес на себе чудовищную тяжесть ведения такой изнурительной войны. И европейцы, и американцы абсолютно не понимали, что поставлено на карту, и почти не помогали Китаю. Существенную помощь стране оказывали только китайцы, проживающие за границей. Китайцы из Малайи, с Явы, из США и многих других стран мира присылали большое количество медикаментов для страны. Размеры их пожертвований были огромны. В 1941 г. японские оккупанты заставят их заплатить высокую цену за эту помощь своим собратьям.

Чан Кайши продолжал свои бессмысленные мирные переговоры с японцами в надежде оказать давление на Сталина и заставить его возобновить военную помощь на прежнем уровне. Но в июле 1940 г. смена правительства в Токио привела к тому, что новым военным министром стал генерал Хидеки Тодзио. Он тут же прекратил ведение этих переговоров и решил лишить китайцев всех возможных источников получения материальной помощи извне. Он старался укрепить отношения с Советским Союзом, а также перерезать все существовавшие на тот момент пути поступления помощи. Военное руководство в Токио стало поглядывать на юг, в сторону Тихого океана, и на юго-запад – в сторону британских, французских и голландских владений по берегам Южно-Китайского моря. Их захват должен был обеспечить Японию рисом и лишить националистический Китай всех поставок извне, но больше всего Япония хотела овладеть нефтяными промыслами Голландской Ост-Индии. Любой возможный компромисс с Соединенными Штатами, который бы включал в себя уход из Китая, казался режиму в Токио просто немыслимым, после того как в ходе «китайского инцидента» погибло 62 тыс. японских солдат.

Во второй половине 1940 г. Коммунистическая партия Китая, получив инструкции из Москвы, перешла в наступление на севере страны силами почти в 400 тыс. бойцов. Оно вошло в историю под названием «Битва ста полков». Целью наступления было сорвать переговоры между Чан Кайши и японцами – они не знали, что переговоры уже прекращены, да и вообще никогда не велись всерьез. Коммунисты сумели потеснить японские войска во многих местах, перерезали железную дорогу Пекин–Ханькоу, разрушили много угольных шахт и даже совершили несколько рейдов в Маньчжурию. В результате такой масштабной военной операции китайские коммунисты потеряли 22 тыс. бойцов, что стало для них тяжелой утратой.

В Европе Гитлер демонстрировал поразительную лояльность по отношению к Муссолини, часто к большому огорчению своих генералов. Но дуче, в прошлом наставник фюрера, лез из кожи вон, чтобы не выглядеть его подчиненным. Фашистский лидер Италии хотел вести свою собственную «параллельную войну», отдельно от нацистской Германии. Муссолини не предупредил Гитлера о своих планах захвата Албании в апреле 1939 г. Он просто притворился, что сделал это за компанию с гитлеровским захватом Чехословакии, состоявшимся в марте. Нацистское руководство Германии также неохотно делилось своими секретами с итальянцами, однако всего через месяц после оккупации Албании подписало с итальянцами «Стальной пакт».

Подобно крайне неосмотрительным любовникам, в надежде получить выгоду от существующих взаимоотношений, оба политических лидера вводили друг друга в заблуждение, и оба чувствовали себя обманутыми. Гитлер не поставил Муссолини в известность о том, что планирует сокрушить Польшу, но в то же время ожидал от Муссолини поддержки в противоборстве с Англией и Францией. А дуче полагал, что в Европе не будет никаких крупных конфликтов на протяжении как минимум еще двух лет. После немецкого вторжения в Польшу в сентябре 1939 г. Муссолини отказался вступить в войну на стороне Германии, чем сильно разочаровал Гитлера. Дуче знал, что его страна не готова к войне, и, чтобы не ввязываться в нее, в обмен на свою поддержку потребовал от Гитлера такое количество военного снаряжения, какого Германия позволить себе не могла.

Однако Муссолини все же собирался вступить в войну, но в удобный для него момент, чтобы завоевать колонии и сделать Италию великой державой. Он не хотел упускать возможности, открывшиеся в результате сокрушительного поражения двух великих колониальных держав – Англии и Франции – летом 1940 г. Та невероятная стремительность, с которой Германия провела военную кампанию против Франции, и широко распространенное мнение о том, что Англия будет вынуждена вскоре согласиться на немецкие условия, привели Муссолини в состояние лихорадочной неопределенности. Будущее Европы станет диктовать Германия, почти наверняка став доминирующей силой на Балканах, в то время как Италия рисковала остаться на обочине. Чтобы этого не произошло, Муссолини отчаянно пытался получить право на участие в мирных переговорах. Он счел, что несколько тысяч итальянских солдат, убитых во время кампании против Франции, помогут ему получить заветное место за столом переговоров.

Нацистский режим не возражал против вступления Италии в войну, пусть это и произошло перед самым концом кампании. Однако Гитлер сильно переоценил военный потенциал Италии. Муссолини хвастал тем, что у него восемь миллионов штыков, в то время как на самом деле его вооруженные силы имели в своем составе менее 1.7 миллиона солдат, у многих из которых не было даже винтовки, к которой можно было бы примкнуть штык. Стране катастрофически не хватало денег, сырья и автотранспорта. Чтобы увеличить количество дивизий, Муссолини уменьшил количество полков в них с трех до двух. Из семидесяти трех дивизий полностью оснащены были только девятнадцать. В действительности итальянская армия была вооружена хуже, чем в 1915 г., когда вступила в Первую мировую войну.

Гитлер поступил крайне опрометчиво, поверив басням Муссолини о силе итальянской армии. У дуче был очень узкий военный кругозор, основанный на разрисованных картах в ставке фюрера, где дивизия считалась дивизией, насколько бы неполной, плохо вооруженной и неподготовленной она ни была. Муссолини совершил летом 1940 г. фатальную ошибку, посчитав, что война практически закончилась, в то время как она только начиналась. Ему не могло даже в голову прийти, что вся эта риторика Гитлера о «жизненном пространстве» на востоке когда-либо превратится в конкретные планы. 10 июня 1940 г. Муссолини объявил войну Англии и Франции. В напыщенной речи, произнесенной с балкона Палаццо Венециав Риме, он с большим пафосом заявил, что «молодые и плодовитые нации» сокрушат обессилевшие демократии. Толпа преданных чернорубашечников неистовствовала на площади, но большинство итальянцев было совсем не радо такому развитию событий.

Немцы тоже не пришли в восторг от попыток Муссолини искупаться в лучах славы вермахта. Статс-секретарь рейхсканцелярии видел в союзнике по «Оси» «циркового клоуна, скатывающего красную дорожку после выступления акробата и пытающегося сорвать все аплодисменты». Многие сравнивали объявление войны Муссолини уже почти побежденной Франции с поведением шакала, пытающегося отхватить часть добычи, убитой львом. Оппортунизм дуче был поистине бесстыдным, но за ним скрывалось нечто намного худшее. Муссолини сделал свою страну заложником и жертвой своих собственных амбиций. Он понял, что ему не удастся избежать союза с Гитлером, где последний будет играть главенствующую роль. И все же он продолжал в своем воображении питать иллюзии, что Италия сможет вести политику, направленную на колониальную экспансию, в то время как вся остальная Европа будет втянута в смертельный конфликт. На деле же слабость Италии приведет эту страну к полной катастрофе и принесет много проблем для Германии.

27 сентября 1940 г. Германия подписала Тройственный пакт с Италией и Японией. Отчасти целью заключения этого пакта было удержать США от вступления в войну, которая находилась в стадии затишья после неудачной попытки поставить на колени Англию. Во время встречи Гитлера и Муссолини, которая состоялась 4 октября на перевале Бреннер в Альпах, Гитлер заверил дуче в том, что ни Москва, ни Вашингтон никак не среагировали на заключение Тройственного пакта. Гитлер хотел добиться от Муссолини заключения континентального альянса Германии и Италии для борьбы против Англии.

Фюрер сначала намеревался оставить Средиземноморье в сфере интересов Италии, но вскоре после падения Франции понял, что это не так-то просто. Он был вынужден балансировать между противоречащими друг другу интересами Италии, вишистской Франции и франкистской Испании. Франко хотел получить Гибралтар, а также Французское Марокко и некоторые другие африканские территории, принадлежащие Франции. Но Гитлер не хотел провоцировать недовольство «Французского государства» маршала Петена и верных ему войск в колониальных владениях. С его точки зрения было бы намного лучше, если бы вишистская Франция сама поддерживала порядок в интересах Германии как внутри страны, так и в своих североафриканских колониях до тех пор, пока не закончится война.

После окончания войны он спокойно смог бы отдать французские колонии либо Италии, либо Испании. Но Гитлер, несмотря на свою, казалось, безграничную власть, которую он получил после поражения Франции, так и не сумел убедить своего должника Франко, своего вассала Петена и своего союзника Муссолини поддержать стратегию создания континентального блока против Англии.

22 октября бронированный спецпоезд Гитлера «Америка», имевший в своем составе два паровоза и две платформы с зенитками, остановился на станции Монтуар-сюр-ле-Луар. Здесь состоялась встреча между Гитлером и заместителем Петена Пьером Лавалем, который пытался получить гарантии определенного статуса для режима Виши. Гитлер в ходе встречи ушел от предоставления каких-либо гарантий, одновременно с этим пытаясь убедить режим Виши присоединиться к антибританской коалиции.

Блестящие вагоны «Америки» продолжили свой путь к границе Испании, где на следующий день в пограничном городишке Андай состоялась встреча между Гитлером и Франко. Поезд каудильо задержался в пути из-за плохого состояния испанских железных дорог, и долгое ожидание вывело Гитлера из себя. Два диктатора обошли строй почетного караула, состоявшего из солдат личного эскорта фюрера Fuhrerbegleitkommando, который выстроился на перроне станции. Одетые в черную форму, огромного роста немецкие солдаты горой возвышались над невысоким пузатым Франко, у которого с лица не сходила самодовольная и одновременно заискивающая улыбка.

Когда Гитлер и Франко начали переговоры, словесный поток каудильо не дал фюреру возможности даже открыть рот. К такому положению дел Гитлер абсолютно не привык. Франко говорил об их братстве по оружию во время Гражданской войны в Испании и благодарил за все, что Гитлер сделал для Испании. Он взывал к alianza espiritual («духовному союзу») между двумя странами. Затем он выразил свое глубочайшее сожаление по поводу того, что Испания не в состоянии немедленно вступить в войну на стороне Германии из-за царившей в стране крайней нищеты. Большую часть встречи, длившейся три часа, Франко бессвязно распространялся о своей жизни и прошлом. По окончании встречи Гитлер сказал, что он лучше вырвет три, а то и четыре зуба, чем еще раз встретится с испанским диктатором.

В конце концов Гитлеру удалось прервать поток слов каудильо и сказать, что Германия уже выиграла войну. Англия висит на тоненькой ниточке надежды, что ее спасут или Советский Союз, или Соединенные Штаты, но американцам понадобится как минимум полтора или два года, чтобы подготовиться к войне. Единственная угроза, которую еще представляла Англия, заключалась в том, что она могла захватить острова в Атлантическом океане или с помощью де Голля вызвать беспорядки во французских колониях. Именно поэтому он и хочет создать «широкую коалицию» против англичан.

Гитлер хотел захватить Гибралтар, этого же хотели Франко и его генералы, но мысль о том, что операцией будут командовать немцы, не вызывала у них энтузиазма. Франко также опасался, что англичане в отместку захватят Канарские острова. Он был потрясен настойчивыми требованиями немцев отдать им один из Канарских островов и базы в Испанском Марокко. Гитлера также интересовали Азорские острова и острова Зеленого Мыса, принадлежавшие Португалии. Азорские острова не только представляли собой великолепное место для базы немецкого флота в Атлантике. Как гласила сделанная позднее запись в журнале Верховного главного командования вермахта: «Фюрер видит ценность Азорских островов в двух аспектах. Он хочет использовать их для нападения на Америку и хочет обладать ими после окончания войны». Гитлер уже мечтал о новом поколении «бомбардировщиков с дальностью полетов в 6 тыс. км», чтобы иметь возможность нанести удар по Восточному побережью Соединенных Штатов.

Ожидания Франко, что Французское Марокко и Оран будут обещаны ему еще до вступления в войну на стороне Германии, поразили Гитлера как неописуемое нахальство, и это еще мягко выражаясь. Говорят, Гитлер даже распространялся относительно Франко, что тот вел себя как «еврей, который торгуется за самое святое, что у него есть». Затем, во время новой вспышки гнева в присутствии своего окружения, уже по возвращении в Германию, он назвал Франко «иезуитской свиньей». Правительство Франко с новым пронацистским министром иностранных дел Рамоном Серрано Суньером, горячо желающим вступить в войну, все же опасалось раздражать Англию, хотя и было идеологически близким к Германии. Жизнеспособность Испании зависела от импорта, часть которого поступала из Англии, но прежде всего Испания зависела от импорта зерна и нефти из США. После трех лет опустошительной Гражданской войны страна находилась в ужасном состоянии. На улицах испанских городов часто можно было увидеть людей, падающих в голодный обморок. Англичане, а за ними и американцы, умело применяли экономическое давление на Испанию, хорошо понимая, что Германия абсолютно не в состоянии оказать ей какую-либо экономическую помощь. Поэтому, когда стало ясно, что Англия не собирается идти на соглашение с немцами, правительство Франко, находившееся в критическом положении из-за острой нехватки в стране топлива и продовольствия, могло разве что выразить странам «Оси» свою моральную поддержку и пообещать вступить в войну позднее, когда-нибудь. Это, однако, не мешало Франко обдумывать возможность собственной «параллельной войны» – вторжения в Португалию, которая была традиционным союзником англичан. К счастью, этому плану так и не суждено было осуществиться.

После встречи в Андае спецпоезд фюрера вновь направился в Монтуар, где Гитлера уже ожидал сам Петен. Он приветствовал фюрера так, словно они были равными по статусу политическими деятелями, что Гитлеру сразу не понравилось. Старый маршал выразил надежду на то, что отношения с Берлином будут строиться в духе сотрудничества, но его требование о том, чтобы Германия предоставила гарантии целостности колониальных владений Франции, было сразу отвергнуто без всяких церемоний. «Это Франция начала войну против Германии, – ответил Гитлер, – и теперь ей придется заплатить за это “и деньгами, и территорией”». Фюрер, которого Петен раздражал гораздо меньше, чем Франко, оставил вопрос открытым. Он все еще хотел, чтобы вишистская Франция присоединилась к его антибританскому альянсу. Но в конце концов Гитлер пришел к выводу, что на «латинские» страны рассчитывать нельзя, если речь идет о создании континентального блока.

Гитлер колебался относительно продолжения войны против Англии на Средиземном море после того как его военные стратеги пришли к выводу, что шансы на успех при вторжении в Южную Англию будут ничтожны. Теперь все его мысли сосредоточились на вторжении в Советский Союз, хотя и здесь он колебался и склонялся к тому, чтобы отложить начало операции. На всякий случай в начале ноября Верховное главное командование вермахта подготовило план захвата Гибралтара и островов в Атлантике, получивший кодовое название операции «Феликс».

Осенью 1940 г. Гитлер надеялся отрезать Британию от остального мира и изгнать из Средиземного моря Королевские ВМС, а уже после этого начать самую важную военную операцию своей жизни – вторжение в Советский Союз. Он был убежден, что самый простой способ вынудить англичан пойти на переговоры – это нанести поражение Советскому Союзу. Для немецких военно-морских сил настали печальные времена, поскольку с этого момента приоритет в вопросах вооружения перешел к сухопутным войскам и люфтваффе.

Гитлер определенно был готов помочь итальянцам в их планах начать наступление из своей колонии Ливии на английские соединения, дислоцированные в Египте и в районе Суэцкого канала. Это могло связать определенную часть британской армии и таило угрозу регулярным связям Англии с Индией, Австралией и Азией. Однако итальянцы, которые с удовольствием готовы были принять помощь люфтваффе, были не очень рады видеть в своей зоне боевых действий наземные силы вермахта. Они знали, что немцы тут же захотят взять на себя все руководство событиями.

Гитлера особенно интересовали Балканы, поскольку они представляли собой основание его южного фланга для вторжения в Россию. После оккупации Советским Союзом Бессарабии и Северной Буковины Гитлер, не желая в то время нарушать советско-германский пакт, посоветовал румынскому правительству «принять все как есть, до поры до времени». Затем он решил послать в Румынию военную миссию и войска, чтобы обезопасить нефтепромыслы в Плоешти. Единственное, чего Гитлер не хотел, так это чтобы Муссолини взорвал Балканы своим вторжением в Югославию или Грецию из оккупированной итальянцами Албании. Фюрер оказался в этом вопросе не на высоте, понадеявшись на инертность итальянцев.

Поначалу все выглядело так, будто Муссолини вообще ничего не собирался предпринимать. Итальянский военно-морской флот, несмотря на прежние воинственные заявления, даже не выходил в открытое море, разве что сопровождал транспортные караваны, идущие в Ливию. Не желая вступать в бой с англичанами на море, итальянцы просто дали возможность своей авиации иногда бомбить Мальту. А в Ливии генерал-губернатор маршал Итало Бальбо не предпринимал никаких действий, настаивая на том, что перейдет в наступление, как только немцы начнут вторжение в Англию.

Англичане в Египте не преминули померяться силами со своим итальянским противником. Вечером 11 июня, сразу же после объявления Муссолини войны, 11-й гусарский полк английской армии на своих устаревших бронетранспортерах «роллс-ройс» двинулся на запад и с наступлением темноты пересек ливийскую границу. Они направились к фортам «Маддалена» и «Капуццо» – двум главным пограничным узлам обороны. Устроив засады в нескольких местах, англичане захватили семьдесят пленных.

Итальянцы пали духом. Никто даже не удосужился поставить их в известность о том, что их правительство объявило войну Англии. 13 июня оба форта были захвачены и разрушены. Через два дня солдаты все того же 11-го гусарского полка взяли в плен на дороге между Бардией и Тобруком еще почти сотню итальянцев. Среди них оказался толстый итальянский генерал, ехавший в штабной машине Lancia в сопровождении «подруги» на последних месяцах беременности, которая не была ему женой. Это вызвало настоящий скандал в Италии. Но намного важнее для англичан было то, что генерал вез с собой все схемы обороны Бардии.

Маршал Бальбо не долго командовал в Ливии. 28 июня бравые итальянские зенитчики, слишком рьяно выполнявшие свои обязанности, сбили по ошибке самолет маршала над Тобруком. Менее чем через неделю назначенный вместо Бальбо маршал Родольфо Грациани пришел в ужас, получив от Муссолини приказ начать 15 июля наступление на Египет. Дуче считал поход на Александрию уже «решенным вопросом». Нетрудно предугадать, что Грациани сделал все, что было в его силах, чтобы перенести дату начала операции. Вначале он заявил, что не может начать наступление в самый разгар лета, а затем – что у него не хватает нужного снаряжения.

В августе герцог д’Аоста, вице-король Итальянской Восточной Африки, одержал легкую победу, вступив из Абиссинии в Британское Сомали и вынудив немногочисленных защитников этой колонии отступить через залив в Аден. Но д’Аоста хорошо понимал, что его положение безнадежно, пока маршал Грациани не завоюет Египет. Зажатый с запада Англо-египетским Суданом и Британской Кенией, в условиях, когда Королевские ВМС полностью контролировали Красное море и Индийский океан, он понимал, что не сможет наладить снабжение своих войск до тех пор, пока итальянская армия не захватит Египет.

Муссолини потерял всякое терпение, а Грациани все тянул с началом наступления. В конце концов, 13 сентября итальянская армия перешла в наступление. Она имела явное численное превосходство над англичанами, располагая пятью дивизиями против трех дивизий неполного состава английских войск и войск стран Британского содружества. 7-я английская танковая дивизия «Крысы пустыни» имела всего 70 танков на ходу.

Итальянцы умудрились заблудиться еще до того, как дошли до границы с Египтом. В соответствии с планом, британские войска осуществляли отход с боем и даже оставили Сиди-Баррани, но тут итальянцы прекратили наступление. Муссолини настаивал на том, чтобы Грациани продолжал наступать вдоль прибрежной дороги, тянувшейся до города Мерса-Матрух. Но в это время началась подготовка к вторжению в Грецию, и войска Грациани не получили топлива и боеприпасов, необходимых для продолжения наступления.

Немцы несколько раз предостерегали Муссолини от нападения на Грецию. 19 сентября дуче заверил Риббентропа, что не начнет вторжение в Грецию или Югославию, не завоевав сначала Египет. Казалось, итальянцы согласились с тем, что их главной мишенью должна стать Англия. Но затем, 8 октября, Муссолини, узнав, что Германия направила свои войска в Румынию, посчитал, что немцы относятся к нему с пренебрежением. Его министр иностранных дел граф Чиано просто забыл ему сказать, что Риббентроп упоминал об этом во время своего визита в Италию. «Гитлер постоянно ставит меня перед свершившимися фактами, – сказал дуче 12 октября Чиано. – На этот раз я отвечу ему тем же».

На следующий день Муссолини отдал приказ Верховному командованию вооруженных сил начать разработку планов немедленного вторжения в Грецию с территории Албании, уже оккупированной итальянцами. Ни у кого из высокопоставленных офицеров итальянской армии, и в первую очередь у командующего итальянской армией в Албании генерала Себастьяно Висконти Праска, не хватило смелости предупредить дуче об огромных проблемах с транспортом и снабжением, которые могут возникнуть во время проведения зимней кампании в горах Эпира. Приготовления шли в полном беспорядке. По экономическим причинам большая часть итальянской армии была демобилизована. Те подразделения, в которых не хватало солдат, нужно было переформировать. В соответствии с планом, для проведения кампании было необходимо двадцать дивизий, но для переправки такого количества войск через Адриатическое море требовалось не менее трех месяцев. Муссолини же хотел начать наступление 26 октября, меньше чем через две недели.

Немцы знали об этих приготовлениях, но полагали, что итальянцы не начнут наступление в Греции, пока не продвинутся в Египте и не возьмут Мерса-Матрух. Гитлер узнал о надвигающемся вторжении в Грецию, когда в своем бронированном поезде возвращался в Германию после встреч с Франко и Петеном. Вместо того чтобы проследовать до Берлина, спецпоезд фюрера повернул обратно. Гитлер отправился во Флоренцию, а министерство иностранных дел Германии срочно попросило Муссолини встретиться там с фюрером.

Ранним утром 28 октября, незадолго до начала встречи с Муссолини, Гитлеру сообщили о том, что вторжение в Грецию только что началось. Фюрер был в ярости. Он догадался, что дуче завидует немецкому влиянию на Балканах, но Гитлер предвидел и то, что итальянцев на Балканах может ожидать большой сюрприз. Больше всего Гитлер опасался того, что такой поворот событий может привести к появлению в Греции английских войск и баз бомбардировщиков, которые смогут оттуда нанести удар по нефтепромыслам в Плоешти. Безответственность Муссолини могла даже поставить под угрозу начало операции «Барбаросса». Но фюрер смог совладать со своей яростью к тому времени, когда спецпоезд остановился на платформе во Флоренции, где его ожидал Муссолини. На состоявшейся в Палаццо Веккьо встрече вопрос вторжения в Грецию лидеры двух стран едва затронули, разве что Гитлер предложил помощь одной авиадесантной и одной парашютно-десантной дивизий, чтобы предотвратить захват англичанами острова Крит.

В 3 часа утра того же дня итальянский посол в Афинах предъявил греческому диктатору генералу Иоаннису Метаксасу ультиматум, срок которого истекал через три часа. Метаксас ответил одним словом: «Нет». Но фашистский режим не интересовал его ответ, будь он положительным или отрицательным. Вторжение, в котором участвовало 140 тыс. солдат и офицеров, началось через два с половиной часа.

Итальянские войска начали наступление под проливным дождем. Они не смогли далеко продвинуться. Дождь шел двое суток подряд не переставая. Потоки воды и вышедшие из берегов реки снесли почти все мосты, а те, что не были смыты водой, взорвала греческая армия, которая хорошо знала о надвигающемся вторжении, которого в Риме не скрывали. Грунтовые дороги превратились в непроходимые болота.

Греки, обеспокоенные тем, что вторжение в их страну могут начать и болгары с северо-востока, вынуждены были оставить четыре дивизии в Восточной Македонии и Фракии. Греческая линия обороны проходила от озера Преспа на границе с Югославией через горы Граммос и затем вдоль быстрой речки Тиамис до морского побережья напротив южной оконечности острова Корфу. У греков было очень мало танков и противотанковых орудий, почти не было современных самолетов. Но их самым главным преимуществом была всеобщая, полная ненависти к врагу, решимость отразить нападение презираемых ими «макаронников», как они называли итальянцев. Даже греческая община в Александрии была охвачена патриотическим порывом. Около 14 тыс. человек отправились из Александрии в Грецию, чтобы вступить в бой с итальянцами, а средства, собранные александрийскими греками, превысили оборонный бюджет всего Египта.

5 ноября итальянцы возобновили наступление, но смогли прорвать греческую оборону только на побережье и к северу от города Коница, где дивизия альпийских стрелков Julia смогла продвинуться больше чем на двадцать километров. Но Julia, одно из лучших соединений итальянской армии, не получив никакой поддержки, вскоре очутилась практически в окружении. Вырваться из него смогла только часть дивизии, и генерал Праска отдал приказ своим войскам перейти к обороне на всем протяжении фронта в 140 километров. Верховное командование итальянской армии в Риме вынуждено было отложить начало наступления в Египте и перебросить войска для усиления армии в Албании. Заявления Муссолини, что он оккупирует Грецию за пятнадцать дней, оказались пустым хвастовством, однако он все еще не сомневался, что его армия все же добьется победы. Гитлера абсолютно не удивило такое унижение его союзника, ведь он уже предсказывал, что греки – лучшие солдаты, чем итальянцы. Генерал Александрос Папагос, начальник Генерального штаба греческой армии, уже подтягивал резервы, готовя контрнаступление.

Еще один удар по итальянской гордости был нанесен в ночь на 11 ноября, когда английский флот нанес удар по итальянской военно-морской базе в Таранто с помощью самолетов «фэйри сордфиш», базировавшихся на авианосце Illustrious, а также силами эскадры, состоявшей из четырех крейсеров и четырех эсминцев. Три итальянских линкора: Littorio, Cavour и Duilio,– были поражены торпедами, в ответ на что итальянцы смогли сбить только два английских самолета. Cavour был потоплен. Адмирал сэр Эндрю Каннингем, главнокомандующий британскими силами в Средиземном море, мог быть спокоен – ему больше незачем было опасаться итальянского флота.

14 ноября генерал Папагос начал контрнаступление, зная, что имеет численное превосходство на албанском фронте, пока к итальянцам не подошли подкрепления. Его солдаты, обладая большим мужеством и выносливостью, продвигались вперед. К концу года греки оттеснили итальянскую армию обратно в Албанию, заставив ее даже отступить на пятьдесят-семьдесят километров от границы вглубь страны. Итальянские подкрепления, увеличившие армию до 490 тыс. солдат и офицеров, ничего не решили. В апреле следующего года, к тому времени, когда Гитлер начал свое вторжение в Грецию, итальянская армия потеряла почти 40 тыс. убитыми и еще 114 тыс. человек получили ранения, заболели или обморозились. Претензии Италии на статус великой державы лопнули, как мыльный пузырь. Какие-либо мысли о «параллельной войне» у дуче в дальнейшем никогда не возникали. Муссолини больше не был союзником Гитлера – он стал его подчиненным.

Хроническая военная слабость Италии вскоре стала очевидной и в Египте. Генерал сэр Арчибальд Уэйвелл, главнокомандующий британскими войсками на Ближнем Востоке, имел внушительный список обязанностей, отвечая за Северную Африку, Восточную Африку и Ближний Восток в целом. Он начал кампанию, имея под своим командованием в Египте всего 36 тыс. солдат и офицеров, которым противостояла Ливийская армия итальянцев, насчитывающая 215 тыс. человек. На юге герцог д’Аоста имел под своим началом почти четверть миллиона солдат, большинство из которых, правда, составляли туземные войска. Но вскоре на помощь Уэйвеллу стали прибывать и англичане, и войска стран Британского Содружества.

Уэйвелл, молчаливый, очень образованный и любящий поэзию человек, не внушал Черчиллю доверия. Драчливому премьер-министру нужен был человек-огонь, особенно здесь, на Ближнем Востоке, где итальянцы были так уязвимы. Черчиллю не терпелось. И к тому же он недооценивал все сложности ведения войны в пустыне. Уэйвелл опасался, что Черчилль будет вмешиваться в его планы, и поэтому не сказал ему, что готовит контрнаступление под кодовым названием операция «Компас». Он сказал об этом Энтони Идену, находившемуся в то время с визитом в Египте, и то лишь тогда, когда его попросили помочь грекам оружием, которого у них так не хватало. Говорят, что когда Черчилль, по возвращении Идена в Лондон, услышал о планах Уэйвелла, «он мурлыкал от удовольствия, как шесть кошек сразу». Он тут же начал подталкивать Уэйвелла начать наступление как можно раньше, не позднее текущего месяца.

Командиром оперативной армейской группы в Западной пустыне был генерал-лейтенант Ричард О’Коннор. Жесткий и решительный человек невысокого роста, О’Коннор имел под своим командованием 7-ю танковую и 4-ю индийскую дивизии, развернутые приблизительно в сорока километрах к югу от главных итальянских позиций в Сиди-Баррани. Небольшое подразделение, отряд «Селби», выдвинулся по прибрежной дороге из Мерса-Матрух, чтобы нанести удар по Сиди-Баррани с запада. Корабли английского флота находились неподалеку от побережья, готовые в любой момент оказать артиллерийскую поддержку. О’Коннор уже создал на пути наступления замаскированные склады боеприпасов и топлива.

Поскольку было известно, что у итальянцев в Каире множество тайных агентов, включая людей в окружении короля Фарука, сохранять полную секретность было крайне сложно. Поэтому, чтобы создать впечатление, что он не планирует никаких активных действий, генерал Уэйвелл накануне наступления отправился вместе с женой и дочерьми на скачки в Гезире, а затем устроил вечеринку в клубе.

Когда ранним утром девятого декабря началась операция «Компас», англичане поняли, что им удалось достичь полной неожиданности. Индийская дивизия, на острие атаки которой шли танки «матильда» 7-го Королевского танкового полка, заняла главную оборонительную линию итальянцев на краю Сиди-Баррани менее чем за 36 часов. Подразделение 7-й танковой дивизии, наступающее в северо-западном направлении, перерезало прибрежную дорогу между Сиди-Баррани и Букбуком. Одновременно главные силы дивизии атаковали дивизию Catanzaro, занявшую позиции перед Букбуком. 4-я индийская дивизия овладела Сиди-Баррани к концу дня 10 декабря, после чего четыре итальянские дивизии, дислоцированные в этом районе, сдались на следующий день. Букбук также был захвачен британскими войсками, а дивизия Catanzaro разгромлена. И только дивизия Cirene, дислоцированная в сорока километрах к югу, смогла уйти от поражения, быстро отступив к перевалу Халфайя.

Войска О’Коннора одержали ошеломляющую победу. Потеряв всего 624 человека, они взяли в плен 38 тыс. солдат и офицеров противника, захватили 237 орудий и 73 танка. О’Коннор хотел продолжать наступление, но ему пришлось остановиться. Большую часть 4-й индийской дивизии пришлось перебросить в Судан, чтобы помочь отразить атаки войск герцога д’Аоста в Абиссинии. Взамен 4-й индийской дивизии О’Коннор получил 16-ю австралийскую пехотную бригаду, которая была передовым соединением прибывшей позднее 6-й австралийской дивизии.

Главной целью наступления англичан была Бардия – портовый город в Ливии, у границы с Египтом. По личному приказу Муссолини маршал Грациани сосредоточил вокруг Бардии шесть дивизий. Пехота О’Коннора перешла в наступление 3 января 1941 г. при поддержке оставшихся «матильд». После трех дней боев итальянцы сдались частям 6-й австралийской дивизии. В плен было взято 45 тыс. солдат и офицеров противника, захвачено 462 полевых орудия и 129 танков. Командующему итальянскими войсками в этом регионе генералу Аннибале Бергонцоли, прозванному за пугающую растительность на лице Электрические Усы, удалось бежать на запад. Британские войска потеряли всего 130 человек убитыми и 326 ранеными.

Тем временем английская 7-я танковая дивизия наступала с целью отрезать от основных сил противника город Тобрук. Две австралийские бригады спешили ей на помощь из Бардии. Тобрук также сдался. В руки британцев попало еще 25 тыс. военнопленных, 208 орудий, 87 бронетранспортеров и 14 проституток итальянской армии, которых отправили в монастырь в Александрии, где они были вынуждены томиться до самого окончания войны.

О’Коннор был крайне обеспокоен, когда услышал, что Черчилль предложил Греции послать ей на помощь британские войска и авиацию, что ставило под вопрос продолжение наступления в Ливии. К счастью, Метаксас отказался. Он считал, что любая помощь меньше чем в девять дивизий несла в себе риск вмешательства в конфликт немцев, не давая никакой надежды сдержать их.

Тем временем в Восточной Африке продолжался развал итальянской колониальной империи. 19 января 1941 г., когда 4-я индийская дивизия в полной боевой готовности уже находилась в Судане, части генерал-майора Уильяма Платта начали наступление на попавшую в окружение неповоротливую армию герцога д’Аоста в Абиссинии. Двумя днями позднее в сопровождении майора Орда Уингейта в страну вернулся император Хайле Селассие, чтобы участвовать в ее освобождении. На юге, с территории Кении, началось наступление британских войск под командованием генерал-майора Алана Каннингема, младшего брата адмирала Каннингема. Итальянская армия, страдающая от крайне плохого снабжения, была не в состоянии долго оказывать сопротивление.

В Ливии О’Коннор принял решение пойти ва-банк и окружить основную часть итальянских войск на прибрежном выступе Киренаики. С этой целью он направил 7-ю танковую дивизию напрямую через выступ к заливу Сидра, расположенному к югу от Бенгази. Но многие английские танки на марше вышли из строя из-за поломок, а ситуация со снабжением войск была тяжелейшей, поскольку линии снабжения растянулись почти на 1300 километров от Каира. Перед сильно укрепленными позициями итальянцев в районе Мечили, к югу от горного массива Джебель-Ахдар, О’Коннор приказал дивизии на время остановиться. Но высланные в разведку броневики, а также самолеты Королевских ВВС обнаружили признаки массового отступления итальянцев. Маршал Грациани начал эвакуировать итальянские войска из Киренаики.

4 февраля гонка, которую английские кавалеристы назвали «скачки с препятствиями в Бенгази», развернулась в полную силу. 7-я танковая дивизия, в первом эшелоне которой шел 11-й гусарский полк, продвигалась вперед через труднопроходимую местность, чтобы не позволить остаткам Десятой итальянской армии выскользнуть из окружения. 6-я австралийская дивизия преследовала отступающего противника вдоль побережья и 6 февраля вошла в Бенгази.

Узнав о том, что итальянцы приступили к эвакуации Бенгази, командир 7-й танковой дивизии генерал-майор Майкл Крейг выслал вперед летучий отряд, чтобы перерезать итальянцам дорогу к отступлению у городка Беда-Фомм. Этот отряд в составе 11-й гусарского полка, 2-го батальона стрелковой бригады и трех батарей Королевской конной артиллерии добрался до дороги в самый нужный момент. По ней двигались 20 тыс. итальянцев, отчаянно пытавшихся вырваться из окружения. Англичане боялись, что эта волна итальянцев, намного превосходящая их по численности, просто сметет все со своего с пути. Но в тот самый момент, когда казалось, что их вот-вот захлестнет эта людская масса, появились легкие танки 7-го гусарского полка. Они атаковали левый фланг итальянских войск, вызвав среди них страшную панику и хаос. Бой продолжался до заката.

Сражение разгорелось с новой силой на рассвете следующего дня, когда к итальянцам подошли танки. Но британский летучий отряд тоже начал получать подкрепления, по мере того как подтягивались части 7-й танковой дивизии. Более восьмидесяти итальянских танков были уничтожены, когда пытались прорвать кольцо окружения. В это время австралийцы, наступающие из Бенгази, начали давить на итальянцев сзади. После того как последняя попытка прорваться провалилась утром 7 февраля, генерал Бергонцоли сдался подполковнику Джону Комбу из 11-го гусарского полка. Электрические Усы был самым старшим по званию офицером, оставшимся в Десятой армии.

Сколько хватало глаз, повсюду на земле, съежившись под дождем, сидели одной огромной толпой обессиленные и жалкие итальянские солдаты. Когда одного из подчиненных Комба запросили по радио, сколько пленных взял 11-й гусарский полк, говорят, он ответил с подлинно кавалерийской бесшабашностью: «О, я думаю несколько акров».

Через пять дней после этих событий в Триполи приземлился самолет, на борту которого находился Эрвин Роммель. За ним следовали передовые части того, что впоследствии войдет в историю как немецкий Африканский корпус.

### Глава 10
Балканская война Гитлера
Март–май 1941 г.

После того как Гитлер осознал, что все его попытки разгромить Британию провалились, он сконцентрировался на главной цели своей жизни. Но перед тем как начать вторжение в Советский Союз, принял решение обезопасить свои фланги. Он начал вести переговоры с Финляндией, но Балканы на юге были намного важнее. Нефтепромыслы Плоешти должны были снабжать топливом его танковые дивизии, а румынская армия маршала Иона Антонеску должна была стать поставщиком живой силы. Поскольку Советский Союз также рассматривал юго-восточную Европу как принадлежащую к своей сфере интересов, Гитлер понимал, что здесь ему нужно действовать очень осторожно, чтобы не спровоцировать Сталина раньше времени.

Крайне неудачное вторжение Муссолини в Грецию привело именно к тому, чего Гитлер опасался больше всего, – к военному присутствию англичан в юго-восточной Европе. В апреле 1939 г. Англия дала Греции гарантию своей поддержки в случае конфликта, и теперь генерал Метаксас, в соответствии с этой договоренностью, попросил о помощи. Англия предложила свои истребители – первые эскадрильи Королевских ВВС переправились в Грецию на второй неделе ноября 1940 г., а британские войска высадились на Крите и таким образом высвободили дислоцированные там греческие войска для переброски на албанский фронт. Гитлер, все больше опасаясь, что британцы смогут использовать греческие аэродромы для налетов на нефтепромыслы в Плоешти, попросил болгарское правительство дать Германии возможность создать наблюдательные посты раннего предупреждения вдоль ее границы. Но Метаксас настоял на том, чтобы англичане не бомбили нефтепромыслы в Плоешти, что могло бы спровоцировать нацистскую Германию. Его страна еще была в состоянии справиться с итальянцами, но не с вермахтом.

Однако в это время Гитлер размышлял, не вторгнуться ли самому в Грецию – отчасти чтобы покончить с унижением Италии, которое отрицательно сказывалось на единстве и престиже стран «Оси» в целом, но прежде всего для того, чтобы обезопасить Румынию. 12 ноября он отдал приказ Главному командованию сухопутных сил подготовить план вторжения через Болгарию, с целью захвата северного побережья Эгейского моря. Этот план получил кодовое название операции «Марита». Люфтваффе и кригсмарине вскоре убедили его включить в план операции всю материковую Грецию.

Операция «Марита» должна была последовать за операцией «Феликс» – нападением на Гибралтар весной 1941 г. и оккупацией северо-западной Африки силами двух немецких дивизий. Опасаясь того, что французские колонии могут переметнуться в лагерь противника, Гитлер на случай чрезвычайной ситуации отдал также приказ подготовить план по захвату французских владений и французского флота под кодовым названием операции «Аттила». Все эти планы, в случае оказания сопротивления, должны были выполняться с крайней жестокостью.

Гибралтар был ключом к британскому присутствию на Средиземном море, поэтому Гитлер принял решение послать адмирала Канариса, главу абвера, на встречу с Франко. Он должен был получить согласие на транзит немецких войск в феврале через всю страну к средиземноморскому побережью Испании. Но уверенность Гитлера в том, что Франко в конце концов вступит в войну на стороне стран «Оси», оказалась слишком оптимистичной. Каудильо дал четко понять, что «вступит в войну только тогда, когда Англия окажется на грани поражения». Гитлер был решительно настроен не отказываться от этого проекта, но потерпев временные неудачи в западном Средиземноморье, он решил сконцентрировать свое внимание на южном фланге «Барбароссы».

5 декабря 1940 г. Гитлер заявил, что планирует послать только два соединения люфтваффе на Сицилию и в южную Италию, для того чтобы бороться с английским флотом в восточном Средиземноморье. На этом этапе он был против посылки сухопутных войск в Ливию в помощь итальянцам. Но к середине января 1941 г. поразительный успех наступления англичан под командованием О’Коннора заставил Гитлера призадуматься. Его абсолютно не интересовала Ливия, но если бы в результате поражения в Ливии итальянцы свергли Муссолини, это стало бы тяжелым ударом для стран «Оси» и ободрило бы врагов.

Присутствие люфтваффе на Сицилии было увеличено: X воздушный корпус в полном составе, а 5-я легкая дивизия вермахта получила приказ готовиться к отправке в Северную Африку. Но к 3 февраля, после решительной победы О’Коннора, стало ясно, что Триполитания оказалась под угрозой. Гитлер отдал приказ отправить в Ливию экспедиционный корпус под командованием генерал-лейтенанта Роммеля, которого хорошо знал по военной кампании в Польше и Франции. Это соединение получило название Deutsches Afrika Korps (немецкий Африканский корпус), а сам проект получил кодовое наименование операции «Подсолнух».

У Муссолини не было иного выхода, кроме как согласиться и вручить Роммелю командование итальянскими войсками в Северной Африке. После ряда встреч в Риме, которые состоялись 10 февраля, Роммель вылетел в Триполи. Он тут же порвал и выбросил все итальянские планы обороны города. Фронт нужно было удерживать намного дальше от Триполи, у Сирта, пока не высадятся немецкие войска, что, как он вскоре понял, потребует намного больше времени, чем предполагалось вначале. 5-я легкая дивизия не будет готова вступить в бой до самого начала апреля.

Тем временем X воздушный корпус на Сицилии приступил к ожесточенным бомбардировкам острова Мальта, особенно аэродромов и военно-морской базы в столице острова Валлетте. Немцы также нападали на английские морские караваны, посмевшие бросить им вызов в Средиземном море. Командование кригсмарине попыталось убедить итальянцев атаковать Средиземноморский флот англичан, но их доводы не смогли убедить Италию вплоть до конца марта.

Подготовка к началу операции «Марита» – вторжению в Грецию, длилась первые три месяца 1941 г. Части Двенадцатой армии генерал-фельдмаршала Вильгельма Листа выдвинулись через территорию Венгрии в Румынию. Обе эти страны имели антикоммунистические режимы и стали союзниками стран «Оси» в результате энергичной дипломатии Германии. Необходимо было также привлечь на свою сторону и Болгарию, для того чтобы немецкие войска имели возможность пройти по ее территории. Сталин наблюдал за всем этим с глубоким подозрением. Его абсолютно не убедили заверения немцев в том, что их присутствие в регионе направлено исключительно против англичан, но тогда он ничего не мог предпринять.

Англичане были очень хорошо проинформированы о сосредоточении немецких войск в нижнем течении Дуная и поэтому решили действовать. Черчилль для поддержания престижа Британии и доверия к ней, а также в надежде произвести впечатление на американцев, приказал Уэйвеллу отказаться от дальнейшего продвижения в Триполитании и послать вместо этого три дивизии в Грецию. Метаксас недавно умер, а новый премьер-министр страны Александрос Коризис, столкнувшись с реальной немецкой угрозой, был готов принять любую помощь, сколь бы скромной она ни была. Ни мрачный Уэйвелл, ни адмирал Каннингем не считали, что такой экспедиционный корпус будет в состоянии сдержать наступление немцев. Но поскольку Черчилль полагал, что на карту поставлена честь Британии, и Иден также был абсолютно уверен в том, что это верный для Англии внешнеполитический шаг, то 8 марта 1941 г. Уэйвеллу и Каннингему пришлось уступить. В действительности больше половины из 58 тыс. солдат и офицеров экспедиционного корпуса, посланных во исполнение британских гарантий в Грецию, были австралийцами и новозеландцами. Их части в тот момент просто оказались под рукой, но впоследствии это вызовет бурю негодования в английских доминионах.

Командующим экспедиционных сил назначили генерала сэра Мэйтланда Уилсона, прозванного за огромный рост и чрезвычайную полноту «Джамбо». Уилсон не питал никаких иллюзий относительно предстоящих сражений. После крайне оптимистичного инструктажа со стороны британского посла в Афинах он сказал следующее: «Ну, я не знаю, что из этого получится. Но я уже заказал карты Пелопоннеса». Пелопоннес, самая южная оконечность материковой Греции, был тем районом, где его войскам в случае поражения пришлось бы садиться на английские корабли для эвакуации. Греческая авантюра представлялась многим высокопоставленным британским офицерам «второй Норвегией». Младшие же офицеры австралийских и новозеландских частей, определенных для высадки в Греции, с энтузиазмом изучали карты Балкан, составляя планы наступления через Югославию с последующим захватом Вены.

Части Уилсона подготовились к отражению немецкого вторжения из Болгарии. Они заняли оборонительные позиции на «линии Альякмон», которая частично тянулась вдоль одноименной реки и затем по диагонали – от югославской границы до побережья Эгейского моря. 2-я новозеландская дивизия под командованием генерал-майора Бернарда Фрейберга стояла на правом фланге, а 6-я австралийская дивизия – на левом. Английская 1-я танковая бригада находилась в центре, в качестве заслона. Солдаты союзных войск впоследствии вспоминали эти дни ожидания как полную идиллию. Хотя ночи и были еще холодными, погода была великолепная, на склонах гор буйно цвели дикие цветы, а греческие крестьяне были так щедры и приветливы.

В то время как соединения англичан и войск из доминионов ожидали в Греции немецкого вторжения, командование кригсмарине начало давить на итальянский флот с целью заставить его атаковать английские корабли и тем отвлечь внимание от транспортов, перевозящих войска Роммеля в Северную Африку. Итальянцев, которых должен был поддерживать Xвоздушный корпус люфтваффе из южной Италии, немцы подталкивали к тому, чтобы отомстить за бомбардировку Генуи Королевскими ВМС.

26 марта итальянский флот вышел в море. В его составе были линкор Vittorio Veneto, шесть тяжелых крейсеров, два легких крейсера и тринадцать эсминцев. Каннингем, получивший посредством перехвата сообщений люфтваффе информацию о надвигающейся угрозе, развернул имеющиеся у него силы таким образом: оперативно-тактическое соединение А под его непосредственным командованием, в составе линкоров Warspite, Valiant и Barham,а также авианосца Formidable и девяти эсминцев; соединение B – четыре легких крейсера и четыре эсминца.

28 марта итальянский гидросамолет с Vittorio Veneto обнаружил крейсеры из соединения «Б». Эскадра адмирала Анжело Иакино немедленно начала преследование. Адмирал понятия не имел о присутствии кораблей Каннингема к востоку от Крита и к югу от мыса Матапан. Самолеты-торпедоносцы с борта авианосца Formidable атаковали Vittorio Veneto и нанесли ему серьезные повреждения, однако итальянцам все же удалось уйти. Вторая волна английских торпедоносцев повредила тяжелый крейсер Pola, заставив его остановиться. Другие корабли итальянской эскадры получили приказ идти на помощь и тут уж англичане воспользовались предоставленным им шансом. Сокрушительный огонь палубной артиллерии англичан потопил три тяжелых крейсера, включая Pola, и два эсминца. Хотя Каннингем и был очень расстроен тем, что Vittorio Veneto удалось уйти, сражение у мыса Матапан все же стало большой психологической победой Королевских ВМС.

Немецкое наступление в Греции планировалось на начало апреля, но неожиданно в Югославии начался политический кризис. Гитлер пытался привлечь на свою сторону эту страну, и особенно регента князя Павла, в рамках своего дипломатического наступления по овладению Балканами перед началом операции «Барбаросса». Однако в самой Югославии росло недовольство Германией, в основном из-за бесцеремонных действий немцев по захвату добываемого в стране сырья. Гитлер подталкивал белградское правительство к тому, чтобы страна присоединилась к Тройственному пакту. 4 марта фюрер и Риббентроп оказали на князя Павла сильное давление.

Югославское правительство тянуло с ответом, понимая, что в стране растет оппозиция в отношении союза с немцами, но требования из Берлина становились все более настойчивыми. 25 марта в Вене князь Павел и представители югославского правительства в конце концов подписали пакт. Через два дня после этого сербские офицеры взяли власть в Белграде в свои руки. Князь Павел был низложен, на престол возвели молодого короля Петра II. В Белграде начались антигерманские демонстрации, во время одной из которых нападению подвергся автомобиль посла Германии. Гитлер, со слов его переводчика, пришел в ярость и «потребовал возмездия». Он был уверен, что переворот организовали англичане. Тут же вызвали Риббентропа, который прервал встречу с японским министром иностранных дел, во время которой он предлагал Японии захватить Сингапур. Гитлер приказал Верховному главному командованию вермахта начать подготовку к вторжению. Не будет никакого ультиматума, никакого объявления войны. Люфтваффе должны нанести удар по Белграду и как можно скорее. Операцию назвали Strafgericht – «Возмездие».

Гитлер увидел в Белградском перевороте 27 марта «окончательное доказательство сговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны с евреями в штабе московских большевиков». Он даже сумел убедить самого себя в том, что это было вероломным нарушением советско-германского пакта о дружбе, который он, кстати, уже планировал нарушить.

Хотя югославское правительство и объявило Белград открытым городом, операция «Возмездие» началась с бомбежки Белграда в Вербное воскресенье 6 апреля. На протяжении последующих двух дней большая часть города была разрушена бомбами Четвертого воздушного флота люфтваффе. Жертвы среди мирного населения невозможно было даже подсчитать. По разным оценкам, погибло от 1500 до 30 тыс. человек. Наиболее вероятное число жертв было, очевидно, средним между этими двумя цифрами. Югославское правительство спешно подписало пакт с Советским Союзом, но Сталин ничего не сделал из опасения спровоцировать Гитлера.

В то время как почти 500 немецких самолетов бомбили Белград, утром того же воскресного дня немецкий посол в Афинах проинформировал греческого премьер-министра о том, что силы вермахта вынуждены будут вторгнуться в Грецию из-за присутствия на ее территории британских войск. Коризис ответил, что Греция будет защищаться. Перед самым рассветом 6 апреля Двенадцатая армия Листа нанесла одновременные удары на юг – против Греции и на запад – против Югославии. «В 05.30 утра началось наступление на Югославию, – записал в своем дневнике ефрейтор 11-й танковой дивизии. – Взревели танки. Легкая артиллерия открыла огонь, затем вступила тяжелая артиллерия. В небе появились разведывательные самолеты, потом 40 «юнкерсов» начали бомбить вражеские позиции, загорелись казармы… Великолепное зрелище на заре нового дня».

Ранним утром того же дня известный свой заносчивостью генерал авиации Вольфрам фон Рихтгофен, командир VIII авиакорпуса, отправился наблюдать за атакой 5-й горнострелковой дивизии у перевала Рупель, неподалеку от югославской границы, чтобы увидеть свои «юнкерсы» в действии. «04.00 утра. Я на КП, – писал он в своем дневнике. – С первыми лучами солнца артиллерия открыла огонь. Мощный фейерверк. Начали падать бомбы. У меня начинает закрадываться мысль, не льстим ли мы грекам таким мощным ударом». Но вскоре 5-я горнострелковая дивизия получила крайне неприятный сюрприз, попав по ошибке под бомбы самолетов Рихтгофена. Греки оказались более стойкими, чем ожидал генерал.

У наспех мобилизованной югославской армии, не имевшей ни зенитной, ни противотанковой артиллерии, не было ни единого шанса противостоять люфтваффе и танковым дивизиям вермахта. Немцы обратили внимание на то, что сербские части оказывали намного более решительное сопротивление, чем хорваты или македонцы, которые часто сдавались в плен при первой же возможности. Одна колонна пленных из 1500 человек по ошибке подверглась бомбардировке «юнкерсами» и понесла «чудовищные потери». «Это война!» – отреагировал Рихтгофен.

Вторжение в Югославию создало неожиданную опасность для «линии Альякмон». Если бы немцы решили подойти с юга, через Монастирское ущелье неподалеку от Флорины, как, вероятнее всего, они бы и сделали, то позиции союзных войск оказались бы обойдены с фланга. Для того чтобы избежать такой угрозы, войска необходимо было немедленно отводить с «линии Альякмон».

Гитлер хотел отрезать экспедиционный корпус союзников в Греции от основных сил и уничтожить его. Он не знал, что у генерала Уилсона было одно тайное преимущество. Впервые радиоперехваты, осуществленные в Блетчли-Парке в рамках операции Ultra, дали возможность командующим на передовой получать всю информацию о планах вермахта. Но больше всего командование греческих и британских войск обескуражил невероятно быстрый развал югославской армии, части которой в ходе всей кампании смогли уничтожить только 151 немецкого солдата.

Греческие войска, оборонявшие «линию Метаксаса» у болгарской границы, сражались отважно, но части немецкого XVIII горнострелкового корпуса в конце концов прорвали фронт через юго-восточную оконечность Югославии и открыли себе путь на Салоники. Утром 9-го апреля Рихтгофен получил «потрясающие новости» о том, что 2-я танковая дивизия вошла в пригород Салоник. Однако греки продолжали контратаковать у перевала Рупель, что заставило генерала, уже научившегося уважать греков, перебросить туда часть своих бомбардировщиков, чтобы остановить контратакующего противника.

11 апреля 1-я английская танковая бригада к югу от Веви оказалась лицом к лицу с частями дивизии Leibstandarte Adolf Hitler. Майор Джерри де Уинтон, командир роты связи, очень хорошо запомнил тот бой в долине в уже наступающих сумерках: «Совсем как одна из картин леди Батлер, где солнце садится слева, немцы атакуют по центру, а справа занимают позиции наши артиллеристы». Перехват Ultra подтвердил, что британцы в этом бою действовали эффективно: «Близ Веви дивизия СС «Адольф Гитлер» встретила ожесточенное сопротивление противника». Но таких эпизодов, к сожалению, было немного. Началось отступление от одного горного перевала к другому, причем отступающие войска союзников с трудом отрывались от наступавших немцев. Греческие войска, не имевшие автотранспорта, не успевали за частями союзных войск, и вскоре на албанском фронте между греческой армией в Эпире и союзной группой войск образовалась брешь.

Танки и грузовики, которые не могли дальше двигаться по горным дорогам, бросали или уничтожали, поскольку отступавшие воинские колонны союзников все время подвергались налетам вражеской авиации. Несколько эскадрилий «харрикейнов» Королевских ВВС, дислоцированных в Греции, не могли ничего сделать против «мессершмиттов» Рихтгофена, обладавших подавляющим численным превосходством. А во время отступления, передислоцируясь с одного импровизированного аэродрома на другой, английские летчики не могли не вспомнить мрачные картины падения Франции. Все сбитые немецкие летчики наталкивались на очень жестокое обращение греческих крестьян, жаждавших мщения.

17 апреля югославы капитулировали. Подвергшись удару соединений армии генерал-фельдмаршала Листа с австрийской территории на севере, с территории Венгрии, Румынии, а также Болгарии, растянутые по фронту югославские части не имели ни малейшей возможности противостоять немецкому вторжению. 11-я танковая дивизия немцев была очень довольна своими достижениями. «Меньше чем за пять дней уничтожено семь вражеских дивизий, – писал в своем дневнике один ефрейтор, – захвачено огромное количество военного снаряжения, взято в плен 30 тыс. солдат и офицеров противника. Белград вынужден сдаться. Наши потери совсем невелики». Солдат 2-й дивизии СС Das Reich удивлялся: «И сербы еще думали, что со своей недоукомплектованной, устаревшей, неподготовленной армией смогут противостоять вермахту? Все равно, что червь захотел бы проглотить удава!»

Несмотря на легкую победу над Югославией, Гитлер, будучи австрийцем, был настроен отомстить сербам, которых он до сих пор считал террористами, ответственными за начало Первой мировой войны и за все принесенные ею беды. Решено было расчленить Югославию. Часть территории отдали венгерским, болгарским и итальянским союзникам. Хорватия, получив фашистское правительство, стала итальянским протекторатом, а Сербию оккупировала Германия. Жестокое обращение немцев с сербским населением оказалось совершенно непродуктивным, поскольку привело к началу исключительно ожесточенной партизанской войны и помешало разграблению сырьевых ресурсов страны.

Отступление в Грецию югославов вперемешку с греками и солдатами союзных армий порождало порой сюрреалистические картины. В заторе, состоящем из военных грузовиков и бронемашин, можно было увидеть богатого белградского прожигателя жизни в умопомрачительных туфлях за рулем открытого двухместного «бьюика», да еще и с любовницей. Один английский офицер, увидев «проходящий в лунном свете эскадрон сербских улан в долгополых накидках, похожий на призраки проигравших сражение рыцарей», решил, что это ему просто снится.

Потеряв связь с частями греческой армии слева и частями британской группы войск W, генерал Уилсон отдал приказ отступать к линии обороны в Фермопилах. Это отступление прошло успешно лишь благодаря мужественной обороне Темпейской долины силами 5-й новозеландской бригады, которая почти три дня сдерживала натиск немецких 2-й танковой и 6-й горнострелковой дивизий. Но очередной перехват Ultra предупреждал, что немецкие войска прорываются на Адриатическом побережье в направлении Коринфского залива.

Солдаты союзных войск чувствовали себя крайне неловко, уничтожая по мере отступления мосты и железные дороги, однако местное население продолжало относиться к ним очень дружелюбно и с пониманием. Православные священники благословляли их грузовики, а крестьянки дарили на прощание цветы и хлеб, хотя и понимали, как несладко придется им самим в условиях вражеской оккупации. На деле они даже не догадывались, какие ужасы их ожидают. Всего через несколько месяцев каравай хлеба будет стоить два миллиона драхм, и в первый же год немецкой оккупации более 40 тыс. греков умрут от голода.

19 апреля, на следующий день после самоубийства греческого премьер-министра, генерал Уэйвелл прилетел в Афины для проведения консультаций. Положение было сложным, и офицеры его штаба носили табельное оружие при себе. На следующее утро было решено эвакуировать все союзные части генерала Уилсона. В тот день в небе над Афинами последние 15 «харрикейнов» вступили в бой со 120 немецкими самолетами. Британские дипломаты и сотрудники военной миссии, разместившиеся в отеле Grande Bretagne, начали жечь документы, самыми важными из которых были радиоперехваты Ultra.

Когда слухи об эвакуации разнеслись среди местного населения, союзников все равно приветствовали на всем пути их следования. «Возвращайтесь с удачей! – кричали греки. – Возвращайтесь с победой!» Многие солдаты и офицеры едва сдерживали слезы, понимая, что оставляют этих людей на произвол судьбы. Лишь мысль о том, что надо спешить, пока отступление не переросло в бегство, позволяла сохранить присутствие духа. Под прикрытием сильного арьергарда австралийцев и новозеландцев, сдерживавших наступающие немецкие части, остатки группы войск W добрались до пунктов погрузки на корабли: городков Рафина и Порто-Рафти к югу от Афин или небольших портов на южном побережье Пелопоннеса. Немцы были решительно настроены не допустить на этот раз нового Duenkirchen-Wunder – «Дюнкеркского чуда».

Хотя генерал Папагос и король Греции Георг II намеревались оказывать сопротивление, пока экспедиционный корпус союзников еще находился в материковой части страны, командование греческой армии, сражавшейся с итальянцами в Эпире, приняло решение сдаться немцам. 20 апреля генерал Георгиос Цолакоглу вступил в переговоры с генерал-фельдмаршалом Листом с условием, что греческой армии не придется иметь дело с итальянцами. Лист согласился. Услышав об этом, разъяренный Муссолини пожаловался Гитлеру, и тот не пожелал в очередной раз унижать своего союзника. Фюрер послал генерал-лейтенанта Йодля из штаба Верховного главного командования вермахта вместо рассерженного Листа для участия в церемонии капитуляции, на которой также должны были присутствовать и итальянские офицеры.

Восторг от такой легкой победы испытывали многие немецкие солдаты и офицеры. Вот что написал 22 апреля своей жене офицер-артиллерист из 11-й танковой дивизии: «Если я вижу врага, я тут же открываю по нему огонь и чувствую подлинное, дикое удовольствие во время боя. Это радостная для нас война… Мы все такие загорелые и абсолютно уверенные в победе. Прекрасно служить в такой дивизии». Гауптман из 73-й пехотной дивизии размышлял о том, что даже на Балканах с приходом «нового европейского порядка» вскоре воцарится мир, «так что наши дети никогда больше не увидят войны». 26 апреля, сразу же после вступления первых частей вермахта в Афины, над Акрополем был поднят огромный красный флаг с черной свастикой в центре.

На рассвете того же дня немецкие парашютисты высадились на южном берегу Коринфского канала, стремясь окружить отступающие войска союзников. Во вспыхнувшем хаотичном бою они понесли тяжелые потери от новозеландцев, которые встретили их огнем пушек «бофорс» и нескольких легких танков 4-го гусарского полка. Немецким парашютистам также не удалось выполнить и свою главную задачу – захватить мост. Два британских офицера-сапера, подготовившие взрыв моста, смогли подползти к нему и взорвать.

В то время как немцы праздновали свою победу в Аттике, эвакуация войск Уилсона шла ускоренными темпами. Британцы использовали для эвакуации все доступные им средства. Легкие бомбардировщики «бленхейм» и летающие лодки «сандерленд» с трудом взлетали, набитые под завязку солдатами, скрючившимися в бомбовых отсеках и кабинах пулеметчиков. Рыбацкие лодки, колесные пароходы, все, что могло плавать, до отказа заполнялось солдатами и спешило на юг, к острову Крит. Королевские ВМС выслали шесть крейсеров и девятнадцать эсминцев, чтобы снова эвакуировать свою разбитую армию. Дороги, ведущие к портам южного Пелопоннеса, где шла погрузка на корабли, были забиты наспех уничтоженным военным транспортом. В итоге из 58 тыс. отправленных в Грецию солдат и офицеров только 14 тыс. человек попали в немецкий плен. 2000 военнослужащих были убиты или ранены в ходе боев. С точки зрения потерь в живой силе, поражение могло быть намного более тяжелым. Но потери бронетехники, транспортных средств, вооружений и военного снаряжения были катастрофическими – и это в то время, когда Роммель начал наступление в Египте.

Гитлер испытал облегчение, обезопасив свой левый фланг, но ближе к концу Второй мировой войны признал, что именно эта кампания задержала начало операции «Барбаросса». В последние годы историки много спорили о том, какое влияние оказала операция «Марита» на вторжение в Советский Союз. Большинство склоняется к тому, что влияние это было невелико. Перенос начала операции «Барбаросса» с мая на июнь 1941 г. обычно связывают со многими факторами, сыгравшими тогда свою роль. В частности, такими могли стать, например, заминки в распределении автомобильного транспорта, состоявшего в основном из захваченных в 1940 г. автомобилей французской армии; проблема с распределением топлива; сложности создания передовых аэродромов для самолетов люфтваффе из-за сильных дождей в конце весны. Но одним из следствий этой кампании, в чем мало кто сомневается, было то, что именно операция «Марита» сбила с толку Сталина относительно немецких планов. Он полагал, что немецкий бросок на юг означает подготовку к захвату Суэцкого канала, а не к вторжению в Советский Союз.

Пересекая Эгейское море, перегруженные суда, на которых находились остатки группы войск W, с переменным успехом пытались уйти от атак «юнкерсов» и «мессершмиттов» Рихтгофена. Двадцать шесть судов были потоплены, включая два плавучих госпиталя. Погибло более 2 тыс. человек, причем свыше трети – тогда, когда два английских эсминца, Diamond и Wryneck, попытались спасти людей с потопленного голландского торгового судна. Немцы потопили оба эти корабля, один за другим.

Большую часть эвакуированных из Греции войск, около 27 тыс. солдат и офицеров, высадили в бухте Суда на северном побережье Крита в последние дни апреля. Изможденные до крайности солдаты с трудом могли доплестись в тень оливковой рощи неподалеку от берега, где им выдавали сухари и тушенку в банках. Отбившиеся от своей части солдаты, потрепанные небольшие подразделения, оставшиеся без офицеров, штатские англичане – все смешались в этом хаосе, не ведая, куда идти. Новозеландская дивизия Фрейберга вместе с несколькими австралийскими батальонами высадилась в полном боевом порядке, поддерживая отличную дисциплину. Они ожидали, что их отправят обратно в Египет, чтобы вступить в бой с частями Роммеля.

Вторжение на Мальту рассматривалось Верховным главным командованием вермахта еще в начале февраля. И сухопутные войска, и кригсмарине поддержали этот план, чтобы обезопасить морские караваны, идущие в Ливию. Но Гитлер решил, что план может подождать до конца года, когда будет разгромлен Советский Союз. Впоследствии англичане на Мальте создадут много препятствий для снабжения войск стран «Оси» в Ливии, но базы союзников на Крите вызывали у Гитлера больше беспокойства, поскольку остров можно было использовать для бомбардировки нефтепромыслов Плоешти. По этой же самой причине фюрер требовал от итальянцев любой ценой оборонять захваченный ими архипелаг Додеканес. Оккупация Крита могла бы тоже принести большую пользу. Остров можно было бы использовать в качестве базы люфтваффе для бомбежек Александрии и Суэцкого канала.

Еще до падения Афин офицеры люфтваффе начали изучать возможность высадки десанта на Крите. Особенно настроен на проведение такой операции был генерал авиации Курт Штудент, создатель немецких воздушно-десантных войск. Командование люфтваффе полагало, что таким образом сможет восстановить свой престиж после неудачной попытки разбить Королевские ВВС в Битве за Британию. Геринг благословил этот проект и взял Штудента с собой на встречу с фюрером, которая состоялась 21 апреля. Штудент вкратце обрисовал свой план использованияXI авиакорпуса для захвата Крита с последующей высадкой десанта в Египте, когда подойдет Африканский корпус Роммеля. Гитлер был настроен несколько скептически и предсказал большие потери в ходе проведения такой операции. Он сразу отверг вторую часть плана Штудента, но одобрил вторжение на Крит при условии, что это никоим образом не задержит начало операции «Барбаросса». Критская операция получила кодовое наименование «Меркурий».

Крит – остров, оборонять который очень трудно. Об этом очень хорошо знали и генерал Уэйвелл, и адмирал Каннингем. Почти все гавани и аэродромы находились на северном побережье острова. Они были очень уязвимы для воздушных атак с аэродромов противника, расположенных на островах Додеканес. Кроме того, крайне уязвимы были и транспортные суда, доставлявшие на остров все необходимое. В конце марта перехваты Ultra выявили присутствие в Болгарии частей XI авиакорпуса генерала Штудента, среди которых была и 7-я парашютно-десантная дивизия. В середине апреля расшифровка другого донесения показала, что туда перебросили также 250 транспортных самолетов. Было очевидно, что немцы готовят крупную воздушно-десантную операцию, вероятной целью которой был захват Крита, особенно если немцы хотели использовать его в качестве трамплина для захвата Суэцкого канала. Целый шквал перехватов Ultra в первую неделю мая подтвердил, что именно Крит – цель планируемой операции.

С того самого момента, как в ноябре 1940 г. английские войска оккупировали остров, командованию было ясно, что для немцев единственным возможным способом захватить Крит была высадка воздушного десанта. Присутствие в восточном Средиземноморье мощного английского флота в противовес небольшому количеству боевых кораблей стран «Оси» полностью исключало нападение на остров с моря. Первый командующий британскими силами на Крите бригадный генерал О. Х. Тидбьюри провел тщательную рекогносцировку острова и определил возможные места, где немцы могли бы высадить воздушный десант: аэродромы в Ираклионе, Ретимно и Малеме, а также долина к юго-востоку от Ханьи. 6 мая полученный перехват Ultra подтвердил, что Малеме и Ираклион планируется использовать для «десантирования остальной части XI воздушного корпуса, включая штаб и вспомогательные подразделения», а также в качестве передовых аэродромов для пикирующих бомбардировщиков и истребителей.

Британские войска находились на острове уже почти шесть месяцев, но мало что сделали для превращения острова в неприступную крепость, как того требовал Черчилль. Частично это объясняется безынициативностью и бестолковщиной, царившими в тот момент среди английских офицеров, а также тем, что генерал Уэйвелл уделял острову меньше всего внимания. Строительство дороги от южного, менее уязвимого побережья острова едва началось, а сооружение новых аэродромов не продвигалось вообще. Даже бухта Суда, в которой Черчилль видел вторую Скапа-Флоу для базирования Королевских ВМС, не имела необходимых сооружений.

Генерал-майор Бернард Фрейберг, командир новозеландской дивизии, прибыл на Крит на борту корабля Ajax только 29 апреля. Характерно, что он оставался в Греции до последнего момента, пока не удостоверился, что все его солдаты погрузились на корабли. Фрейберга, похожего на медведя, Черчилль давно считал героем, памятуя проявленную им храбрость в злополучной битве за Галлиполи. Черчилль называл его «великий святой Бернард». На следующий день Фрейберга вызвал к себе Уэйвелл, прилетевший на Крит утром на бомбардировщике «бленхейм». Встреча произошла на вилле у моря. К ужасу Фрейберга, Уэйвелл попросил его остаться со своей дивизией на Крите и взять на себя командование обороной острова. Затем Уэйвелл передал ему последние разведданные о готовящемся немецком нападении, в котором, как считало английское командование, будет участвовать 5–6 тыс. парашютистов, возможно, поддержанных кораблями и морским десантом.

Фрейберг огорчился еще больше, когда узнал об очень слабом прикрытии с воздуха. Он также опасался, что ВМС не смогут обеспечить оборону острова в случае вторжения с моря. Похоже, что с самого начала он взялся за дело не с того конца. Он не мог себе представить, что Крит можно захватить посредством высадки парашютного десанта, и поэтому сконцентрировал свои усилия на угрозе вторжения с моря. Уэйвеллу, однако, было абсолютно ясно – как явствует из его донесений в Лондон, – что у стран «Оси» просто не было достаточного количества военных кораблей для высадки на остров с моря. Эта фундаментальная ошибка Фрейберга повлияла и на первоначальную дислокацию его войск, и на его тактику ведения боев в самый критический момент.

Союзные войска на острове, находящиеся под командованием Фрейберга, получили прозвище Creforce (т. е. «войска на Крите»). Аэродром в Ираклионе, на востоке острова, оборонялся английской 14-й пехотной бригадой и батальоном австралийцев. На аэродроме в Ретимно дислоцировались два батальона австралийцев и два полка греков. Но вот аэродром в Малеме, на западе острова, который являлся главной целью немцев, оборонял лишь один новозеландский батальон. Так произошло потому, что Фрейберг предполагал высадку морского десанта немецких войск на берег Крита к западу от Ханьи. В результате он сосоредоточил главные силы своей дивизии вдоль этого участка, оставив в резерве Уэльский полк и еще один новозеландский батальон. На дальней стороне Малеме не было вообще никаких союзных войск.

6 мая перехват Ultra показал, что немцы собираются высадить на острове две десантные дивизии, то есть вдвое больше парашютистов, чем считал поначалу Уэйвелл. Поступившие вскоре подтверждение и детали немецкого плана указывали абсолютно точно, что парашютный десант станет основной ударной силой вторжения. К несчастью, управление военной разведки в Лондоне ошибочно завысило вдвое предполагаемое количество немецких войск, переправляемых по морю для высадки на второй день вторжения. Однако Фрейберг, получив это донесение, ушел в своем воображении намного дальше, подумав о «возможном десанте с применением танков», о чем в донесении не было сказано ни слова. После окончания битвы он признался: «Мы ожидали в первую очередь десант с моря, а не с воздуха». Черчилль, со своей стороны, был в полном восторге от точности всех деталей, фигурировавших в расшифровках Ultra, относительно парашютного десанта немцев. Такое случалось на войне крайне редко, чтобы знать точное время и главные цели вражеского наступления. «Это великолепная возможность перебить немецких парашютистов», – написал Черчилль Уэйвеллу.

В то время как союзные войска, оборонявшие остров, имели огромное преимущество в разведданных, немецкая военная разведка была крайне неуклюжа и малоэффективна. Это было обусловлено, скорее всего, излишней самоуверенностью в результате побед, одержанных немцами с такой легкостью. В донесении немецкой разведки от 19 мая, накануне вторжения, сообщалось, что на острове находится около 5 тыс. солдат и офицеров союзных войск, из них в Ираклионе всего 400 человек. Фоторазведка самолетами «дорнье» не смогла обнаружить хорошо замаскированные позиции союзных войск. Но самой поразительной частью донесения была информация о том, что жители Крита с радостью встретят немецких захватчиков.

Из-за задержек в поставках авиационного топлива начало операции перенесли с 17 на 20 мая. В самые последние дни перед началом немецкого вторжения «мессершмитты» и «юнкерсы» Рихтгофена значительно усилили атаки на остров. Их главной целью были позиции зенитной артиллерии. Для зенитчиков эти дни были ужасны, исключая зенитные подразделения у Ираклиона – ими был получен приказ не оставаться у своих орудий и сделать вид, что они все уже уничтожены. Это мудрое решение было принято командованием 14-й пехотной бригады, чтобы сохранить зенитную артиллерию до того момента, когда появятся транспортные самолеты с парашютистами. Но вот еще одним примером сумятицы в мышлении союзного военного командования стало решение не выводить из строя аэродромы, хотя в дешифровках Ultra говорилось о планах немцев не бомбить аэродромы, чтобы их можно было использовать впоследствии.

На рассвете 20 мая небо над Критом было безоблачным. Наступал очередной прекрасный жаркий средиземноморский день. Ставшие уже привычными воздушные налеты начались в 06.00 утра и продлились полтора часа. После отбоя воздушной тревоги, солдаты выбрались из щелей укрытия и начали заваривать чай для завтрака. Многие уже стали думать, что высадка немецкого парашютного десанта, которая, как их предупредили, назначена на 17 мая, может вообще не состояться. Фрейберг, знавший, что десант перенесен на это утро, решил такую информацию в войска не передавать.

Около восьми часов утра стал слышен звук авиамоторов – это к острову приближались немецкие транспортные самолеты «юнкерс» Ю-52. Солдаты схватили винтовки и бросились на свои позиции. У Малеме и на полуострове Акротири, неподалеку от штаба Фрейберга, над головами британцев со свистом пронеслись на бреющем полете самолеты странной формы с длинными, сужающимися к концу крыльями. Раздались крики: «Планеры!» Солдаты союзников открыли ружейно-пулеметный огонь. В Малеме сорок немецких планеров приземлились за западной границей аэродрома, на дно пересохшей реки Тавронитис. Несколько планеров разбились, несколько были сбиты огнем с земли. Однако именно в этот момент стала очевидна ошибка Фрейберга, который не оставил к западу от Малеме никаких войск. На этих планерах находился 1-й батальон Ударного парашютно-десантного полка под командованием майора Коха, возглавлявшего годом ранее операцию по захвату бельгийской крепости Эбен-Эмаэль. Вскоре еще более мощный рев авиамоторов возвестил о прибытии главных сил немецких парашютистов.

К полному изумлению младших офицеров штаба, генерал Фрейберг, несмотря на гул авиамоторов, продолжил свой завтрак. Он только и заметил, посмотрев в небо: «Точно по расписанию». Его полнейшая невозмутимость, с одной стороны, произвела на присутствующих неизгладимое впечатление, а с другой, сильно их встревожила. Офицеры его штаба наблюдали в бинокли, как волны транспортных «юнкерсов» сбрасывают парашютистов и как вдоль всего побережья начинается бой. Несколько молодых штабных офицеров присоединились к охоте на парашютистов из планеров, упавших неподалеку от каменоломен, где располагался штаб Creforce.

Новозеландцы азартно расстреливали парашютистов, пока те спускались на землю. Офицеры приказали целиться в их сапоги, сделав, таким образом, поправку на скорость падения. В Малеме еще два немецких батальона приземлились за Тавронитисом. Командир 22-го новозеландского батальона, отвечавший за оборону аэродрома, расположил вокруг аэродрома только одну роту, и всего один взвод на его самой уязвимой, западной стороне. Недалеко от южной части аэродрома находился небольшой скалистый холм, получивший обозначение «высота 107», где подполковник Л. У. Эндрю расположил свой КП. Командир роты на западной стороне высоты 107 весьма эффективно управлял огнем своих солдат, но когда он предложил ввести в бой два орудия береговой артиллерии, то получил ответ, что их приказано использовать только для ведения огня по морским целям. Зацикленность Фрейберга на «морском вторжении» привела к тому, что он отказался вводить в бой артиллерию и резервы. Это было грубой ошибкой, а самым правильным тактическим решением была бы организация немедленной контратаки, пока немецкие парашютисты не успели сосредоточиться.

Многих немцев, десантировавшихся к юго-западу от Ханьи, в так называемой Тюремной долине, перебили, поскольку они приземлились прямо на замаскированные позиции британских войск. Одна группа немецких парашютистов умудрилась приземлиться прямо на штаб 23-го батальона. Командир батальона застрелил пятерых парашютистов, а его адъютант двух, даже не вставая со своего места. Со всех сторон только и неслись крики: «Получай, гад!» В пылу боя пленных почти не брали.

Но никто не был так решительно настроен защищать остров любой ценой, как сами жители Крита. В бой с немецкими парашютистами вступали старики, женщины и подростки, вооруженные дробовиками, старыми ружьями, лопатами и даже кухонными ножами. Отец Стилианос Францескакис, услышав о вторжении, бросился в церковь и зазвонил в колокол. Затем, взяв в руки ружье, он повел своих прихожан к северу от Палеохоры, чтобы вступить в бой с немцами. Немцы, которые всегда испытывали прусскую ненависть к партизанам, срывали у жителей с плеч рубашки и платья. Если обнаруживали на плече следы отдачи от винтовки или находили нож, то расстреливали на месте, невзирая на возраст и пол.

Союзные войска на Крите очень страдали от отсутствия нормальной связи: у них отчаянно не хватало радиостанций, поскольку за три недели до начала немецкого вторжения из Египта не доставили ни одной рации. В результате австралийцы в Ретимно и английская 14-я пехотная бригада в Ираклионе до 14.30 даже понятия не имели о том, что на западе острова уже началось немецкое вторжение.

К счастью для британцев, проблемы, возникшие с заправкой самолетов на аэродромах в Греции, задержали вылет 1-го парашютно-десантного полка полковника Бруно Бройера. Это означало, что обеспечивающие высадку налеты «юнкерсов» Ю-87 и «мессершмитов» Ме-109 закончились задолго до того, как прилетели транспортные «юнкерсы» с десантом на борту. Горнисты сыграли общую тревогу за несколько минут до 17.30. Солдаты поспешно заняли хорошо замаскированные позиции. Расчеты зенитных орудий, которые не отвечали огнем на атаки «мессершмиттов» и «юнкерсов» несколькими часами ранее, развернули зенитные пушки «бофорс» в полной готовности встретить огнем неуклюжие немецкие транспортники. За следующие два часа они сбили пятнадцать транспортных «юнкерсов».

Бройер, которого ввели в заблуждение неточные разведданные, принял решение рассредоточить свои подразделения при десантировании. 3-й батальон сбросили к юго-западу от Ираклиона, 2-й батальон приземлился на аэродроме к востоку от города, а 1-й батальон около деревни Гурнес еще восточнее. 2-й батальон гауптмана Буркхарда был уничтожен почти полностью, попав под шквальный огонь Шотландского королевского полка Black Watch («Черная стража»). Те немногие, кто приземлился живым, были затем смяты отрядом 3-го гусарского полка на танках «уиппет», которые давили немцев гусеницами и расстреливали из пулеметов всех, кто пытался спастись бегством.

3-й батальон майора Шульца приземлился на кукурузном поле и виноградниках и смог пробиться с боем в Ираклион, несмотря на отчаянное сопротивление греческих войск и местных добровольцев, оборонявших древние стены города, построенного еще венецианцами. Мэр сдал город немцам, но затем Йоркско-Ланкастерский и Лестерширский полки нанесли контрудар и выбили немцев из города. К наступлению сумерек полковник Бройер понял, что его операция катастрофически провалилась.

У Ретимно, между Ираклионом и Ханьей, часть 2-го парашютного полка полковника Альфреда Штурма также приземлилась в ловушку. Подполковник Иан Кэмбелл расположил два своих австралийских батальона и отряд плохо вооруженных греков на холме, господствующем над прибрежной дорогой и аэродромом. Когда над морем появились летящие на малой высоте «юнкерсы», его солдаты открыли ураганный огонь. Семь самолетов были сбиты. Другие, пытаясь уйти из-под огня, сбросили парашютистов в море, где часть из них утонула, запутавшись в собственных парашютах. Некоторые парашютисты упали на скалы и получили при этом ранения, а несколько человек погибли ужасной смертью, приземлившись на острые бамбуковые колья, которые проткнули их насквозь. Затем оба австралийских батальона бросились в контратаку. Оставшиеся в живых немецкие парашютисты вынуждены были бежать на восток, где заняли оборону на фабрике по производству оливкового масла. Другая группа немцев, высадившаяся ближе к Ретимно, отошла к деревне под названием Периволия, где заняла оборону от критских жандармов и горожан-добровольцев.

Когда на Крит опустилась ночь, солдаты с обеих сторон от усталости валились с ног. Стрельба постепенно стихла. Немецкие парашютисты невероятно страдали от жажды. Их форма была рассчитана на более холодный климат, а здесь они страдали от сильного обезвоживания. Местные добровольцы устраивали засады на немцев у колодцев, подкарауливая их всю ночь. Погибло много немецких офицеров, включая командира 7-й парашютно-десантной дивизии.

В Афинах новости о случившейся катастрофе разлетелись очень быстро. Генерал Штудент, сидя в огромном танцевальном зале отеля Grande Bretagne, уставился на висевшую на стене гигантскую карту острова. Хотя его штаб и не имел точных данных, он все же знал, что потери очень велики, а ни один из трех аэродромов не захвачен. Только Малеме, вероятно, еще можно было бы захватить, но ударный полк в долине реки Тавронитис остался практически без боеприпасов. В штабах Двенадцатой армии генерал-фельдмаршала Листа и VIII авиакорпуса Рихтгофена были убеждены в том, что операцию «Меркурий» необходимо прекратить, даже если это и означало, что оставшихся на острове немецких парашютистов пришлось бы бросить на произвол судьбы. Один взятый в плен немецкий офицер даже признался командиру австралийского батальона: «Мы не посылаем подкреплений туда, где потерпели поражение».

В 22.00 генерал Фрейберг отправил в Каир шифровку, в которой сообщалось, что по его сведениям, войска удерживают все три аэродрома и обе бухты. Однако он глубоко заблуждался относительно обстановки в Малеме. Сильно потрепанный батальон полковника Эндрю полный день дрался изо всех сил, но все его просьбы контратаковать противника, засевшего на аэродроме, остались без ответа. Непосредственный начальник Эндрю бригадный генерал Джеймс Харгест, пребывавший, вероятно, под влиянием того особого внимания, которое генерал Фрейберг уделял угрозе с моря, отказался послать Эндрю подкрепления. Когда Эндрю предупредил, что ему придется отступить, если он не получит подкрепления, то Харгест ответил: «Ну, если так, отступайте». Таким образом, Малеме и высота 107 в ту ночь были оставлены.

Генерал Штудент, решительно настроенный не отступать от своего, принял решение, о котором не поставил в известность генерал-фельдмаршала Листа. Он послал гауптмана Клейе, самого опытного своего летчика, с заданием совершить с первыми лучами солнца пробную посадку на аэродроме Малеме. Клейе вернулся и доложил, что при посадке его никто не обстреливал. Еще один «юнкерс» послали в Малеме доставить боеприпасы для ударного полка и забрать раненых, сколько удастся. Штудент тут же приказал 5-й горнострелковой дивизии генерал-майора Юлиуса Рингеля подготовиться к вылету, но вначале все оставшиеся резервы 7-й парашютно-десантной дивизии под командованием полковника Германа-Бернгарда Рамке срочно высадили в районе Малеме. После того как аэродром оказался в руках немецких парашютистов, первые транспортные самолеты, на борту которых находились солдаты 100-го горнострелкового полка, в 17.00 приземлились в Малеме.

Фрейберг, все еще ожидавший вторжения с моря, не позволил использовать для контратак резервы, за исключением разве что новозеландского 20-го батальона. Уэльский полк – самая укомплектованная и хорошо вооруженная часть его войск – должен был оставаться в резерве, так как Фрейберг продолжал опасаться морского вторжения в районе Ханьи. Один из штабных офицеров сообщил генералу, что в захваченных немецких документах найдена информация о том, что группа немецких легких транспортных кораблей с подкреплениями и боеприпасами направляется в район западнее Малеме, то есть более чем в двадцати километрах от Ханьи. Фрейберг также не принял во внимание заверения старшего морского начальника на острове о том, что флот в состоянии без труда справиться с любыми малыми судами, которые осмелятся подойти к Криту.

С наступлением сумерек, когда самолеты люфтваффе покинули небо над Эгейским морем, три оперативные группы Королевских ВМС снова устремились на полном ходу в море, огибая остров с обеих сторон. Благодаря перехватам Ultra, они знали курс, которым шла их добыча. Отряд D, состоявший из трех крейсеров и четырех эсминцев, пользуясь радаром, устроил засаду целой флотилии шлюпок-каиков, шедших под охраной легкого итальянского эсминца. Зажглись прожектора, и началась бойня. Только одно суденышко смогло выскочить из западни и добраться до берега.

Наблюдая за этим морским сражением на горизонте, Фрейберг был вне себя от возбуждения. Как вспоминает один из его штабных офицеров, он приплясывал с мальчишеской радостью. Когда все было кончено, брошенная Фрейбергом фраза свидетельствовала о том, что, по его мнению, теперь остров находится в безопасности. С большим облегчением он отправился спать, даже не поинтересовавшись, как прошла контратака в Малеме.

Она должна была начаться в час ночи на 22 мая, но Фрейберг настоял, чтобы 20-й батальон не покидал позиций до тех пор, пока его не сменит австралийский батальон из Георгиуполиса. Не имея достаточно грузовиков, 20-й батальон смог соединиться с состоявшим из маори 28-м батальоном для начала совместной атаки только в 03.30. Драгоценные часы темноты были потеряны. Несмотря на отвагу шедших в атаку солдат, – лейтенант Чарльз Апхэм в этом бою получил первый из двух своих Крестов Виктории, – у них было мало шансов выбить с острова парашютистов и горнострелковые батальоны, получившие к этому моменту подкрепление. К тому же «мессершмитты» с первыми лучами солнца начали обстреливать наступающих с бреющего полета. Выдохшиеся новозеландцы вынуждены были во второй половине дня отступить. Все, что они могли, так это в ярости наблюдать, как продолжают приземляться транспортные «юнкерсы» – по двадцать самолетов в час. Теперь остров был обречен.

Катастрофа в тот день произошла и на море. Каннингем, решивший во что бы то ни стало найти и уничтожить второй транспортный конвой противника, который задержался при выходе, выслал среди бела дня в Эгейское море оперативные группы С и A. Они обнаружили вражеский конвой и даже нанесли ему некоторый урон, но интенсивные атаки немецкой авиации привели к гораздо более значительным потерям со стороны англичан. Средиземноморский флот потерял два крейсера и один эсминец. Два линкора, два крейсера и несколько эсминцев получили серьезные повреждения. Командование ВМС все еще не могло уяснить, что эпоха линкоров закончилась. На следующий день были потоплены еще два эсминца лорда Луиса Маунтбеттена, Kelly и Kashmir.

Вечером 22 мая Фрейберг принял решение не рисковать последними тремя резервными батальонами ради завершающей контратаки. Он явно не хотел, чтобы его запомнили как человека, который потерял новозеландскую дивизию. Можно себе только представить ярость австралийцев в Ретимно и англичан из 14-й пехотной бригады в Ираклионе, которые уже решили, что сражение выиграно. Началось мучительное отступление скалистыми тропами Белых гор. Изможденные, со сбитыми ногами, страдающие от жажды солдаты союзных войск на Крите двигались к порту Сфакия, где Королевские ВМС готовились принять на борт свою разбитую в очередной раз армию. Бригада коммандос бригадного генерала Роберта Лейкока, только что прибывшая на Крит в качестве подкрепления, высадилась в бухте Суда только для того, чтобы узнать, что войска с острова эвакуируют. Не веря своим глазам, они смотрели, как горят склады на пристани. Совсем огорчило Лейкока то, что ему и его бригаде было поручено прикрывать отход британцев, сдерживая горнострелковые части Рингеля.

Несмотря на свои тяжелые потери у Крита, Королевские ВМС ни разу не подвели. 14-я пехотная бригада была эвакуирована на двух крейсерах и шести эсминцах после отлично замаскированного отступления в гавань Ираклиона ночью 28 мая. Отступая с Крита, офицеры вспоминали «Похороны сэра Джона Мура в Ла-Корунье», стихотворение о самой знаменитой эвакуации времен Наполеоновских войн, которое почти все учили наизусть в школе. Но их везение и так было слишком долгим. Замедляя ход из-за одного поврежденного эсминца, английские корабли не успели до рассвета обогнуть восточную оконечность острова. На рассвете их атаковали «юнкерсы». Два эсминца были потоплены, два крейсера получили серьезные повреждения. Английская эскадра кое-как доплелась через несколько дней до гавани Александрии, имея на борту много убитых. Пятая часть личного состава 14-й бригады погибла на море – намного больше, чем в боях с немецкими парашютистами. Волынщик из полка Black Watch при свете прожекторов сыграл похоронную мелодию. Многие солдаты плакали, не стыдясь слез. Нанеся в сражении за Крит такие серьезные потери Королевским ВМС, немцы считали, что отомстили за потопленный британцами Bismarck (см. следующую главу). В это время в Афинах Рихтгофен и его гость генерал Фердинанд Шернер пили шампанское, празднуя победу.

Эвакуация с южного побережья острова Крит также началась в ночь на 28 мая, но австралийцы в Ретимно так и не получили приказа отходить. «Противник продолжает оказывать сопротивление», – сообщали немецкие парашютисты своему командованию в Греции. В конечном итоге только пятьдесят австралийцев смогли отойти, с трудом преодолев горы, и лишь через несколько месяцев их забрала британская подводная лодка.

В Сфакии царил полный хаос, вызванный наплывом мелких подразделений, оставшихся без командиров. Новозеландцы, австралийцы и королевские морские пехотинцы, отходившие в строгом порядке, выставили кордоны, чтобы не допустить паники при погрузке на корабли. Последние английские суда покинули порт ранним утром 1 июня, в тот самый момент, когда немецкие горнострелковые части уже были совсем близко. Королевские ВМС смогли забрать 18 тыс. человек, включая почти всю новозеландскую дивизию. Еще 9 тыс. человек пришлось оставить на острове, и они попали в плен.

Легко представить всю глубину их разочарования и негодования. В первый день немецкого вторжения британцы расстреляли 1856 парашютистов. Всего части генерала Штудента потеряли около 6 тыс. человек. Было сбито 146 самолетов, а 165 сильно повреждены. Этих транспортных самолетов «юнкерс» Ю-52 вермахту будет очень не хватать этим летом, во время вторжения в Советский Союз.Еще 60 самолетов потерял VIII авиакорпус Рихтгофена. На Крите вермахт понес самые серьезные потери с момента начала войны. Но, несмотря на ожесточенное сопротивление сил союзников, битва все-таки обернулась для них горьким поражением. Странно, но обе стороны извлекли абсолютно разные уроки из результатов воздушно-десантной операции немцев. Гитлер принял твердое решение впредь избегать крупных десантных операций, в то время как союзники стали активно развивать парашютно-десантные части, что привело впоследствии к довольно неоднозначным результатам.

### Глава 11
Африка и Атлантика
Февраль–июнь 1941 г.

Передислокация части сил Уэйвелла в Грецию весной 1941 г. произошла в самое неудачное время. Это был очередной классический пример того, как англичане растягивают малые силы по слишком многим направлениям. Казалось, что англичане и прежде всего сам Черчилль не в состоянии сравниться с немцами в умении четко определять приоритеты.

После того как часть сил была передислоцирована в Грецию, а в Триполи высадился Роммель с передовыми частями Африканского корпуса, англичане потеряли все шансы на победу в Северной Африке в 1941 г. Выбор Роммеля на должность командующего был сделан Гитлером, и многие высшие чины в Главном командовании сухопутных войск этот выбор не одобряли. Они предпочли бы видеть на этой должности генерал-майора Ганса фон Функа, который был откомандирован в Ливию, чтобы следить и докладывать о ситуации в стране. Но Гитлер терпеть не мог Функа, в основном из-за близости последнего к генерал-полковнику Вернеру фон Фричу, которого фюрер в 1938 г. уволил с поста главнокомандующего сухопутными войсками.

Гитлеру нравилось то, что Роммель не был аристократом. Он разговаривал с заметным швабским акцентом и был в некотором роде авантюристом. Непосредственное начальство в армии и многие современники считали его человеком высокомерным, стремящимся завоевать популярность. Им также не нравилось то, что он, пользуясь восхищением, которое вызывал у Гитлера и Геббельса, часто действовал в обход армейской иерархии. Роммель быстро почувствовал, что кампания в Африке, которая проходила в изоляции от остального мира, дает великолепную возможность игнорировать все указания Главного командования сухопутных войск. К тому же Роммель не добавил себе популярности, выступая за то, чтобы вместо Греции войска были направлены в Северную Африку с целью овладения нефтяными ресурсами Ближнего Востока.

Гитлер, уже несколько раз менявший свое мнение о важности Ливии и необходимости послать войска в Северную Африку, теперь считал крайне важным не допустить крушения режима Муссолини. Он также опасался того, что англичане могут объединить силы с французскими колониями в Северной Африке, а армия режима Виши, под влиянием генерала Максима Вейгана, может вновь присоединиться к англичанам. Даже после крайне неудачной экспедиции в Дакар в сентябре предыдущего года, когда подразделения «Свободной Франции» и английская эскадра получили отпор от сил, верных правительству Виши, Гитлер все еще сильно переоценивал влияние генерала де Голля на этом этапе войны.

Когда 12 февраля 1941 г. Роммель приземлился в Триполи, его сопровождал полковник Рудольф Шмундт, старший адъютант Гитлера. Это сильно повысило его авторитет как среди итальянцев, так и среди старших офицеров вермахта. И Роммель, и Шмундт были накануне потрясены тем, что им рассказал командир X авиакорпуса, дислоцированного в Сицилии. Итальянские генералы буквально умоляли его не бомбить Бенгази, так как многие из них владели там недвижимостью. Роммель попросил Шмундта немедленно позвонить Гитлеру. Уже через несколько часов немецкие бомбардировщики были на пути к цели.

Немецкий офицер связи в деталях обрисовал Роммелю обстановку в Триполитании. Большинство отступающих итальянцев, бросив оружие и захватив грузовики, пыталось бежать с фронта. Генерал Итало Гарибольди, сменивший Грациани на его посту, отказывался удерживать передовую линию обороны против англичан, проходившую на тот момент у населенного пункта Эль-Агейла. Роммель тут же взялся за дело сам. Две итальянские дивизии были отправлены на фронт, а 15 февраля первые высадившиеся немецкие подразделения – разведчики и батальон штурмовой артиллерии – получили приказ следовать за итальянцами. Немецкие автомобили повышенной проходимости Kuebelwagen были замаскированы под танки – с целью заставить англичан воздержаться от дальнейшего наступления.

К концу месяца прибытие целого ряда подразделений 5-й легкой дивизии подтолкнуло Роммеля к тому, чтобы завязывать с англичанами бои местного значения. А в конце марта, когда на африканском континенте уже было 25 тыс. немецких солдат и офицеров, Роммель почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы начать наступление. На протяжении последующих шести недель к нему прибыли оставшиеся части 5-й легкой дивизии, а также 15-я танковая дивизия. Фронт, однако, проходил в 700 километрах к востоку от Триполи. Роммель столкнулся с огромными трудностями в снабжении войск, чего поначалу он старался не замечать. Когда положение сильно осложнилось, он инстинктивно стал обвинять завистников в командовании вермахта в том, что его умышленно лишают столь необходимых поставок топлива и боеприпасов. В действительности перебои в снабжении обычно наступали тогда, когда английские бомбардировщики или боевые корабли Королевских ВМС топили транспортные суда стран «Оси» в Ливийском море.

Роммель так и не смог понять, что приготовления к операции «Барбаросса» отодвинули кампанию в Северной Африке еще дальше на задний план. Множество проблем также возникало из-за того, что немцам во многом приходилось полагаться на итальянцев. Итальянская армия испытывала хронический дефицит автотранспорта. Итальянский бензин был такого низкого качества, что часто не подходил для немецких автомобилей, а итальянские армейские продовольственные пайки были из рук вон плохи. Эти пайки в основном состояли из мясных консервов, на которых стояла печать АМ – Administrazione Militar. Итальянские солдаты расшифровывали эту аббревиатуру как Arabo morte – «мертвый араб», а их немецкие коллеги называли эти консервы Alter Mann («старик») или «задница Муссолини».

Роммелю повезло, что британские войска в Западной пустыне в тот момент были так слабы. Английская 7-я танковая дивизия была отведена в Каир на переформирование, и ее место заняла абсолютно неподготовленная и имевшая неполный состав 2-я танковая дивизия, в то время как прибывшая 9-я австралийская дивизия сменила 6-ю австралийскую дивизию, направленную в Грецию. Все требования Роммеля о присылке подкреплений для начала продвижения в Египет остались без удовлетворения. Его поставили в известность о том, что он сможет получить танковый корпус к зиме, как только будет разгромлен Советский Союз. До тех пор он должен воздержаться от начала широкомасштабного наступления.

Однако Роммель вскоре проигнорировал полученный им приказ. К ужасу генерала Гарибольди он начал проталкивать 5-ю легкую дивизию в Киренаику, воспользовавшись слабостью британских войск. Одной из самых серьезных ошибок Уэйвелла было то, что он заменил О’Коннора неопытным генерал-лейтенантом Филипом Нимом. Уэйвелл также недооценил решимость Роммеля начать наступление немедля. Он предполагал, что Роммель до начала мая наступления не начнет. Дневная температура в пустыне уже достигала 50 градусов. Солдаты в стальных касках страдали от ужасных головных болей, в основном из-за обезвоживания организма.

3 апреля Роммель принял решение оттеснить войска союзников с выступа в Киренаике. В то время как итальянская дивизия Brescia была послана вперед с целью захватить Бенгази, которое Ним спешно эвакуировал, Роммель приказал 5-й легкой дивизии перерезать дорогу, идущую вдоль побережья неподалеку от Тобрука. Войска союзников постигла катастрофа – Тобрук был отрезан. Слабая 2-я танковая дивизия, отступая, потеряла все свои танки из-за поломок и недостатка топлива. 8 апреля командир дивизии генерал-майор Гамбьер-Пэрри был взят в плен вместе со всем своим штабом в Эль-Мекили. В плен также попала и большая часть индийской 3-й моторизованной бригады. В тот же день генерал Ним в сопровождении генерала О’Коннора, приехавшего проконсультировать Нима, попали в плен, когда их водитель свернул не на ту дорогу.

Немцы были в восторге от большого количества трофеев, захваченных на складах в Эль-Мекили. Роммель выбрал себе пару британских защитных очков для танкистов и стал носить их поверх своей пилотки как своего рода отличительный знак. Он принял решение захватить Тобрук, посчитав, что британцы уже готовы отойти из города, но довольно скоро он убедился в том, что 9-я австралийская дивизия не собиралась отступать без боя. В Тобрук по морю прибыло подкрепление, в результате чего начальник гарнизона города генерал-майор Лесли Моршид получил в свое распоряжение дополнительно четыре пехотные бригады с большим количеством артиллерии и подразделения противотанковой артиллерии. Моршид, обладавший волевым характером, получил у солдат прозвище «Беспощадный Мин». Он сумел в короткий срок укрепить оборону города. 9-я австралийская дивизия, не имевшая боевого опыта и отличавшаяся такой низкой дисциплиной, что у английских офицеров просто не хватало слов от ярости, все же стала достаточно грозной боевой единицей.

В ночь на 13 апреля Роммель начал свое главное наступление на Тобрук. Он и понятия не имел, насколько сильна оборона города. Несмотря на тяжелые потери и отбитую атаку, он еще несколько раз пытался взять город штурмом, к ужасу своих офицеров, которые вскоре стали считать его жестоким командиром. Это был идеальный момент для контратаки британцев, но англичан и австралийцев ввела в заблуждение искусная дезинформация противника: они решили, что силы Роммеля намного больше, чем было на самом деле.

Постоянные просьбы Роммеля о подкреплениях и дополнительной авиационной поддержке раздражали генерала Гальдера и Главное командование сухопутных сил, особенно после того, как его неоднократно предостерегали против переоценки своих сил. Даже в этих условиях Роммель направил несколько своих уже полностью выдохшихся частей к границе Египта, которую до прибытия подкреплений из Каира защищала английская 22-й гвардейская бригада. Роммель отстранил от должности командира 5-й легкой дивизии генерал-майора Йоханнеса Штрайха, который чересчур заботился о сохранении жизни своих солдат. Заменивший Штрайха на посту командира дивизии генерал-майор Генрих Кирхгейм был не менее своего предшественника разочарован стилем командования Роммеля. Он писал генералу Гальдеру в том же месяце: «Целый день он [Роммель] мотается по разбросанным на большом расстоянии войскам, отдавая приказы о проведении снова и снова атак против сил противника и таким образом распыляя войска еще больше».

Генерал Гальдер, получив настолько противоречивые донесения о том, что происходит в Северной Африке, решил отправить туда генерал-лейтенанта Фридриха Паулюса, который служил с Роммелем в одном пехотном полку еще во время Первой мировой войны. Гальдер считал, что Паулюс был «вероятно, единственным человеком, обладавшим достаточным влиянием на Роммеля, чтобы привести в чувство этого зарвавшегося солдафона». Паулюс, будучи педантичным штабным офицером, очень отличался от Роммеля – агрессивного строевого командира. Единственное, что у них было общего – это, пожалуй, незнатное происхождение. Задача Паулюса состояла в том, чтобы убедить Роммеля не рассчитывать на крупные подкрепления, а также выяснить, каковы его планы.

Ответом Роммеля стал отказ отвести свои передовые части от египетской границы. Его план состоял в том, чтобы вновь повести наступление на Тобрук, введя в бой части только что прибывшей 15-й танковой дивизии. Атака состоялась 30 апреля и была вновь отбита противником с тяжелыми для немцев потерями, особенно в танках. Ко всему прочему, войска Роммеля сильно страдали от недостатка боеприпасов. Паулюс, пользуясь властью, данной ему Главным командованием сухопутных войск, 2 мая вручил Роммелю письменный приказ, запрещающий атаковать противника, пока тот не начнет отход с позиций. По возвращении он доложил Гальдеру, что «главной трудностью в Северной Африке» является не Тобрук, а снабжение Африканского корпуса и характер Роммеля. Тот просто не желал понять, насколько трудной была задача транспортировки необходимых ему военных грузов через Средиземное море и разгрузка их в Триполи.

Уэйвелл же, после тяжелых потерь понесенных британскими войсками в Греции и Киренаике, был озабочен нехваткой танков, которые он мог бы противопоставить немецкой 15-й танковой дивизии. Это побудило Черчилля провести операцию «Тигр» по отправке в начале мая каравана судов через Средиземное море. Они везли почти 300 танков «крусейдер» и свыше 50 истребителей «харрикейн». Поскольку часть X авиакорпуса немцев все еще находилась на Сицилии, эта операция была крайне рискованной. Но благодаря установившейся над морем туманной погоде только одно судно из состава каравана было потоплено.

Нетерпеливый Черчилль подталкивал Уэйвелла начать наступление на границе еще до прибытия новых танков. И хотя начатая 15 мая операция «Краткость» под руководством бригадного генерала Готта по прозвищу «Штурмовик» вначале пошла неплохо, она вызвала моментальный контрудар Роммеля во фланг. Индийские и английские войска были вынуждены отступить, и немцы в итоге смогли вновь овладеть перевалом Халфайя. После того как прибыли «крусейдеры», Черчилль вновь потребовал начать наступление, в этот раз получившее кодовое наименование «Боевой топор». Он не хотел даже слышать о том, что многие из прибывших танков требовали ремонта, а танкистам 7-й танковой дивизии, на вооружение которой прибыли «крусейдеры», необходимо время для ознакомления с новыми для них машинами.

Уэйвелл вновь оказался под грузом противоречащих друг другу требований Лондона. В начале апреля пронемецкая фракция в Ираке, ободренная слабостью британцев на Ближнем Востоке, захватила власть в стране. Начальники штабов в Лондоне приняли решение, что Англия должна вмешаться в события. Черчилль с этим предложением согласился немедленно, и в Басре высадились войска из Индии. Рашид Али аль-Гайлани, возглавивший новое иракское правительство, обратился за помощью к Германии, но ответа не получил, поскольку в Берлине царило полное непонимание происходящего в Ираке. Боевые действия в стране начались 2 мая, после того как иракская армия осадила английскую военно-воздушную базу в Эль-Хаббании неподалеку от Фаллуджи. Через четыре дня Главное командование вермахта приняло решение послать истребители «мессершмитт» Me-110 и бомбардировщики «хейнкель» Хе-111 через воздушное пространство Сирии в расположенные на севере Ирака города Мосул и Киркук. Но вскоре эти самолеты, оказавшись без нужного технического обслуживания, стали непригодны для ведения боевых действий. Тем временем британские имперские войска из Индии и Иордании начали наступление на Багдад. У правительства аль-Гайлани не оставалось другого выхода, кроме как принять британские требования о свободном перемещении союзных войск через территорию Ирака.

Хотя иракский кризис и не потребовал отвлечения войск Уэйвелла, однако Черчилль отдал генералу приказ вторгнуться в Ливан и Сирию, где силы вишистской Франции помогли немцам в их печально закончившейся операции по переброске самолетов люфтваффе в Мосул и Киркук. Черчилль ошибочно полагал, что немцы смогут использовать Сирию в качестве плацдарма для нападения на Палестину и Египет. Адмирал Дарлан, заместитель Петена и министр обороны в правительстве Виши, попросил немцев воздержаться от каких-либо провокационных действий в регионе, пообещав взамен отправить дополнительные французские войска в колонию, чтобы оказать должное сопротивление англичанам. 21 мая, на следующий день после начала немецкого вторжения на Крит, группа истребителей вишистского режима приземлилась в Греции на пути в Сирию. «Эта война становится все более странной, – написал в своем дневнике Рихтгофен. – Мы обязаны предоставить французам топливо и развлекать их».

Операция «Экспортер» – британское вторжение в вишистские Ливан и Сирию, в котором также участвовали войска «Свободной Франции», началась 8 июня наступлением из Палестины на север через реку Литани. Командующий вишистскими войсками генерал Анри Дентц, попросил помощи у люфтваффе, а также потребовал прислать ему подкрепление из воинских контингентов правительства Виши в Северной Африки и самой Франции. Немцы, однако, решили, что у них нет в данный момент возможности предоставить воздушное прикрытие. Но они позволили французским войскам с противотанковой артиллерией проследовать на поезде через оккупированные Балканы до Салоник, где их ожидала погрузка на корабли, чтобы отправиться в Сирию. Но британское военное присутствие на море было слишком велико, а Турция, не желая оказаться вовлеченной в конфликт, отказала французам в праве транзита через свою территорию. Французская армия в Леванте была обречена, но решительно настроилась на максимально возможное сопротивление. Бои продолжались до 12 июня. После подписания перемирия в г. Акко Сирия перешла под контроль «Свободной Франции».

Отсутствие у Уэйвелла энтузиазма относительно сирийской кампании и его пессимизм по поводу перспектив операции «Боевой топор» привели к конфликту с премьер-министром. Нетерпение Черчилля и полное непонимание им тех проблем, которые должны были возникнуть при проведении двух наступлений одновременно, привели Уэйвелла в полное отчаяние. Премьер-министр, уверенный в успехе после проведения операции «Тигр», в результате которой британским войскам в Египте были доставлены новые танки, отмел все предупреждения Уэйвелла об очень эффективных немецких противотанковых орудиях. Именно эти орудия, а не немецкие танки, уничтожили основную часть его бронетехники. Английская армия была непростительно медлительна в создании орудия, которое могло бы сравниться с грозным немецким 88-миллимитровым орудием. Английская двухфунтовая пушка, «горохострелялка», была абсолютно бесполезной в бою. Консерватизм же англичан не позволил переделать 3.7-дюймовую зенитную пушку в противотанковое орудие.

15 июня операция «Боевой топор» началась таким же образом, как и операция «Краткость». Хотя британцы и отбили перевал Халфайя, а также смогли достичь некоторых локальных успехов, вскоре они были отброшены назад, когда Роммель подтянул все свои танки, сняв их с осады Тобрука. На протяжении тяжелейших трехдневных боев британские войска были вновь обойдены с фланга, и им вновь пришлось отступать к прибрежной равнине, едва избежав окружения. Африканский корпус понес больше потерь, чем в предыдущий раз, но британцы потеряли 91 танк, в основном в результате огня немецкой противотанковой артиллерии, тогда как немцы потеряли всего дюжину танков. Королевские ВВС в этом сражении также потеряли гораздо больше самолетов, чем люфтваффе. Немецкие солдаты, конечно, сильно преувеличивали, когда заявляли, что уничтожили 200 британских танков и одержали победу в «величайшей танковой битве всех времен и народов».

21 июня Черчилль заменил Уэйвелла генералом сэром Клодом Окинлеком, широко известным как «Ок». Уэйвелл занял должность Окинлека, став главнокомандующим вооруженных сил в Индии. А Гитлер вскоре повысил Роммеля в звании до генерала танковых войск и, к ужасу Гальдера, предоставил ему еще больше независимости в принятии решений.

Раздражение Черчилля Уэйвеллом и состоянием командования британской армии вообще имело под собой два основания. Первым была необходимость проведения наступательных операций, чтобы поддержать моральное состояние населения и не допустить сползания страны в состояние мрачного безразличия. Второе – это желание произвести впечатление на США и президента Рузвельта. Прежде всего, Черчиллю было необходимо преодолеть частично оправданное мнение, что Англия ждет, когда же Соединенные Штаты вступят в войну и выправят положение.

К великому облегчению Черчилля, Рузвельта в ноябре 1940 г. вновь избрали президентом. Британский премьер-министр еще больше приободрился, когда узнал о том, что тогда же начальник штаба ВМС США приступил к пересмотру стратегических планов флота. План, впоследствии ставший известным под названием «Собака», привел к началу американо-британских штабных переговоров в конце января 1941 г. Эти переговоры, проходившие в Вашингтоне под кодовым названием АВС-I, продолжались до начала марта и привели к созданию основы стратегии союзников после вступления США в войну. В основу этой стратегии был положен принцип «Германия важнее». В соответствии с ним, даже при условии ведения военных действий против Японии в бассейне Тихого океана, США вначале должны были сконцентрировать свои усилия на том, чтобы нанести поражение нацистской Германии. Было абсолютно очевидно, что без помощи Соединенных Штатов на европейском театре военных действий Англия одна не сможет одержать победу в этой войне. А если бы она проиграла войну, то в опасности оказались бы сами США и их внешняя торговля.

Еще до Мюнхенского соглашения 1938 г. Рузвельт отдавал себе отчет в том, какая угроза исходит от нацистской Германии. Предвидя важность военной авиации в будущей войне, он вскоре дал ход государственной программе, которая позволяла производить 15 тыс. самолетов в год для ВВС США. На совещании по этому вопросу присутствовал помощник начальника штаба сухопутных войск генерал Джордж Маршалл. Он, высказав свое одобрение плана по производству такого невероятного количества самолетов, одновременно с этим привлек внимание президента к тому факту, что необходимо увеличить до смешного малочисленные сухопутные войска США. Насчитывая в своих рядах чуть более 200 тыс. солдат и офицеров, они имели только девять дивизий неполного состава, что составляло лишь одну десятую тогдашней немецкой армии. На Рузвельта это произвело должное впечатление. Меньше чем через год он поддержал назначение Маршалла на должность начальника штаба сухопутных войск США. Это назначение состоялось в тот день, когда немецкая армия вторглась в Польшу.

Маршалл был педантом, человеком очень целеустремленным и великолепным организатором. Под его руководством сухопутные силы США в ходе войны выросли с 200 тыс. до 8 млн человек. Он всегда говорил Рузвельту то, что думал, и никогда не поддавался обаянию президента. Его самой большой проблемой было то, что Рузвельт часто не ставил его в известность о тех переговорах, которые проводил, и решениях, которые президент принимал с другими людьми, особенно с Уинстоном Черчиллем.

Для Черчилля взаимоотношения с Рузвельтом являлись самым важным элементом внешней политики. Он потратил много энергии, воображения, а иногда и просто бесстыдной лести, чтобы привлечь Рузвельта на свою сторону и заполучить от него все, что его практически обанкротившейся стране было необходимо для выживания. В своем очень длинном и детальном письме, датированном 8 декабря 1940 г., Черчилль призывал к «решительному акту помощи без прямого участия в военных действиях», чтобы дать Англии возможность продолжать сопротивление. Такая помощь могла включать предоставление американских военных кораблей для защиты английских караванов от нападений немецких подводных лодок, а также торговых судов общим водоизмещением три миллиона тонн, чтобы позволить Англии сохранить «артерию жизни» – трансатлантические перевозки.

Англия к тому времени уже понесла катастрофические потери – были потоплены ее суда общим водоизмещением два миллиона тонн. Он также попросил 2 тыс. самолетов в месяц. «И последнее, что я хотел бы с вами обсудить – это финансы, – писал Черчилль. – Долларовые кредиты Британии вскоре будут исчерпаны. В действительности те заказы, которые мы уже разместили, и те, о которых сейчас идут переговоры, во много раз превосходят количество конвертируемой валюты, еще оставшейся у Великобритании». Никогда до этого в истории человечества не было написано столь важного и полного достоинства письма с мольбой о помощи. Это произошло почти за год до того дня, когда Соединенные Штаты вступят в войну.

Рузвельт получил это письмо, находясь на борту американского военного корабля Tuscaloosa в Карибском море. Он тщательно обдумал содержание письма и на следующий день после возвращения в Вашингтон созвал пресс-конференцию. 17 декабря он произнес свое знаменитое, но крайне простое иносказание о человеке, у которого горит дом, и он просит соседа одолжить ему шланг для воды. Так Рузвельт подготавливал американское общественное мнение перед представлением в Конгресс законопроекта о ленд-лизе. В Палате общин Черчилль приветствовал закон о ленд-лизе как «самый бескорыстный акт в истории всех стран и народов». Но в приватных беседах члены британского правительства потрясенно обсуждали жесткость условий, которые необходимо было выполнить для получения ленд-лиза. Американцы потребовали провести аудит всех британских активов и заявили, что не предоставят никаких субсидий до тех пор, пока не будут использованы все британские резервы конвертируемой валюты и золота. Корабль ВМС США отправился в Кейптаун, чтобы забрать последнее британское золото, которое там хранилось. Английские компании в США, в первую очередь такие гиганты, как «Куртолдс», «Шелл» и «Левер», были проданы по бросовым ценам, а затем перепроданы американцами с огромной прибылью. Черчилль великодушно отнес все это на счет возникшей у Рузвельта необходимости обойти критиков ленд-лиза в США, многие из которых вспоминали о дефолте Англии и Франции по долгам времен Первой мировой войны. Англичане в целом недооценивали тот факт, что многие американцы их недолюбливают, считая их империалистами, снобами и специалистами по тому, как заставить других воевать за себя.

Но Англия стояла в тот момент на краю пропасти, ей не приходилось о чем-либо спорить. Возмущение условиями ленд-лиза останется надолго и после окончания войны, так как многие считали, что именно английские платежи размером в 4.5 миллиарда долларов за поставки оружия в 1940 г. спасли экономику США от депрессии и стали толчком к буму американской экономики во время войны. В отличие от высококачественных поставок, полученных позднее, в ходе войны, то, что британцы приобрели в те отчаянные дни 1940 г., не производило впечатления действительно необходимого. Пятьдесят устаревших эсминцев времен Первой мировой войны, предоставленные Англии в сентябре 1940 г. в обмен на Британские Виргинские острова, требовали капитального ремонта, прежде чем смогут выйти в море.

30 декабря Рузвельт обратился к американскому народу по радио во время своей «беседы у камина» в защиту закона о ленд-лизе. «Мы должны стать великим арсеналом демократии», – объявил он. Так оно и получилось. В ночь на 8 марта 1941 г. закон о ленд-лизе был одобрен Сенатом США. Новая, более твердая политика Рузвельта включала в себя провозглашение панамериканской зоны безопасности в западной Атлантике, создание военных баз в Гренландии, а также замену английских войск в Исландии американскими, что и произошло в начале июля. Английские военные корабли, начиная с поврежденного авианосца Illustrious, теперь могли заходить на ремонт в американские порты, а летчики Королевских ВВС начали проходить подготовку на базах американских ВВС. Одним из самых важных событий стало то, что американские ВМС начали сопровождать в качестве конвоя караваны английских судов до самой Исландии.

Министерство иностранных дел Германии отреагировало на эти события, выразив надежду на то, что Англия будет разгромлена до того, как американское оружие начнет играть сколько-нибудь значительную роль в ходе войны, что ожидалось не ранее 1942 г. Гитлер в это время был слишком озабочен подготовкой «Барбароссы», чтобы уделить больше внимания этим изменениям обстановки. Главным для него на том этапе было не спровоцировать Америку на вступление в войну, пока он не нанесет поражение Советскому Союзу. Он отверг просьбу адмирала Редера разрешить подводным лодкам действовать в западной Атлантике вплоть до трехмильной прибрежной зоны Соединенных Штатов.

Позднее Черчилль признался, что угроза со стороны подводных лодок была единственным, что по-настоящему сильно тревожило его в ходе войны. На каком-то этапе он даже рассматривал возможность нового захвата южных портов нейтральной Ирландии, применив при необходимости даже силу. Королевскому флоту катастрофически не хватало кораблей конвоя для караванов. Флот понес тяжелые потери во время злополучной интервенции в Норвегию, а затем эсминцы все время держали наготове, ожидая немецкого вторжения. Во время «буйства на восточном побережье», когда немецкие подводные лодки начали атаковать суда в прибрежных водах Северного моря, командир немецкой подводной лодки U–173 Эрнст Кальс получил Рыцарский крест за то, что потопил девять английских судов в течение всего двух недель.

С осени 1940 г. немецкий подводный флот начал наносить серьезный урон британскому судоходству. Немцы имели целый ряд баз на атлантическом побережье Франции, а проблемы с торпедными детонаторами, которые преследовали их в начале войны, в конце концов были решены. В сентябре, на протяжении всего одной недели, немецкие подлодки потопили двадцать семь английских судов, что привело к потере более 160 тыс. т грузов. Такие большие потери особенно поражали, если учесть, как мало немецких подводных лодок действовало на тот момент в открытом море. В феврале 1941 г. гросс-адмирал Редер имел в своем распоряжении всего 22 океанские подводные лодки. Несмотря на все его просьбы, обращенные к Гитлеру, программа строительства подводных лодок отошла на второй план на фоне приготовлений к вторжению в Советский Союз.

Германские ВМС в начале войны возлагали чрезмерно большие надежды на свои «карманные линкоры» и вооруженные торговые суда – рейдеры. Graf Spee действительно был затоплен своим экипажем у берегов Уругвая к великой радости англичан, но самый успешный рейд осуществил «карманный линкор» Admiral Scheer.Во время своего похода по Атлантическому и Индийскому океанам, который продлился 161 день, он потопил семнадцать судов противника. Однако вскоре стало ясно, что подводные лодки были намного эффективнее в уничтожении союзных судов, нежели «карманные линкоры» и рейдеры, которые совокупно потопили суда водоизмещением всего 57 тыс. тонн. Самый высокий результат показал командир немецкой подводной лодки Отто Кречмер – 37 британских кораблей, совокупный тоннаж которых в два раза превышал тоннаж судов, потопленных Admiral Scheer. Число конвойных кораблей Королевских ВМС начало расти только после того, как 50 устаревших американских эсминцев были отремонтированы и смогли выйти в море, а со стапелей английских верфей начали сходить корветы сопровождения.

Адмирал Карл Дениц, командующий подводным флотом кригсмарине, видел свою задачу в ведении «тоннажной войны»: его подлодки должны были топить английские корабли быстрее, чем англичане успевали их строить. В середине октября 1940 г. Дениц начал применять тактику «волчьей стаи», когда до дюжины подлодок собирались вместе, как только засекали караван судов, и с наступлением ночи атаковали корабли противника. Пламя, охватившее пораженный торпедой корабль, освещало другие корабли, что облегчало задачу немецким подводным лодкам. Первая «волчья стая» нанесла удар по конвою SC–7 и потопила семнадцать английских кораблей. Сразу же после этого командир подводной лодки Гюнтер Прин, потопивший британский Royal Oak в бухте Скапа-Флоу, возглавил атаку «волчьей стаи» на конвой HX–79, шедший из Галифакса. Имея в своем составе всего четыре подлодки, «волчья стая» Гюнтера Прина потопила двенадцать кораблей из сорока девяти, входящих в состав каравана. В феврале 1941 г. потери союзников вновь взлетели вверх. Только в марте конвойные корабли Королевских ВМС смогли в некоторой степени отомстить немцам, потопив три вражеские подводные лодки, включая U–47,которой командовал Прин, а также захватив подводную лодку U–99 и ее командира Отто Кречмера.

Когда немцы ввели в действие подводные лодки дальнего плавания типа IX, потери союзников вновь значительно увеличились, и так продолжалось до начала лета, пока значительное влияние на ход боевых действий не стали оказывать перехваты Ultra, и на помощь не пришли ВМС США, сопровождавшие английские караваны в западной части Атлантики. Расшифровки перехваченных донесений в рамках операции Ultra, которые выдавал Блетчли-Парк, на том этапе еще не давали возможности потопить конкретную немецкую подлодку, но очень помогали командованию караванов правильно составить «зигзаг», что позволяло каравану уйти от собирающейся «волчьей стаи». Эти расшифровки также предоставляли английской военно-морской разведке флота и береговой охране очень четкую информацию о снабжении немецкого флота и его оперативных возможностях.

Битва за Атлантику была очень монотонной жизнью на море на фоне постоянного страха. Самыми смелыми были матросы нефтяных танкеров, которые хорошо осознавали тот факт, что выходят в море на огромных зажигательных бомбах. Все, кто находился на борту такого корабля, от капитана до палубного матроса, только и думали о том, не крадется ли уже за ними немецкая подлодка, и не сбросит ли его с койки мощная взрывная волна попавшей в корабль торпеды. Только отвратительная погода и волнение на море, казалось, могли уменьшить эту постоянную опасность.

Матросы жили в постоянной влажности и холоде, кутаясь в свои шерстяные куртки, которые очень редко удавалось просушить. Глаза впередсмотрящих болели от многочасовых наблюдений за серой поверхностью моря в безнадежном поиске немецких перископов. Кружка горячего какао и бутерброд с солониной были их единственным удовольствием после вахты. Наблюдение за работой радаров, установленных на кораблях конвоя, в основном эсминцах и корветах, и неповторимый звук гидролокатора производили на матросов просто гипнотическое, но одновременно и пугающее действие. Психологическое напряжение было особенно сильным среди матросов торговых судов, поскольку в случае нападения им нечем было ответить врагу. Все матросы знали, что если караван атаковала «волчья стая», и приходилось прыгать с торпедированного корабля в покрытую нефтяной пленкой воду, то шансы на спасение были минимальны. Любой корабль, который остановился бы, чтобы вытащить людей из воды, тут же становился легкой мишенью для немецких подлодок. Облегчение, испытываемое матросами, когда их суда с грузами добирались до реки Мерси в Англии или Клайд в Шотландии, мгновенно меняло психологическую атмосферу на борту.

Матросы немецких подводных лодок жили в еще более тяжелых условиях. С переборок подлодки вечно капала вода, а воздух был крайне тяжелым от промокшей одежды и немытых тел членов команды. Но их боевой дух, в общем, был довольно высок на том этапе войны, когда они добивались одной победы за другой, а англичане еще только разрабатывали способы противодействия немцам. Большую часть времени подводные лодки проводили на поверхности, что увеличивало скорость и сокращало расход топлива. Самую большую опасность для них представляли «летающие лодки» – гидросамолеты – союзников. Как только такой самолет удавалось обнаружить, вой сирены оповещал об экстренном погружении, что приходилось делать не раз и не два. Но до того, как на самолеты стали устанавливать радары, шансы обнаружить подлодку были невероятно малы.

В апреле 1941 г. потери союзников на море – в водоизмещении судов – достигли 688 тыс. тонн, но одновременно появились и обнадеживающие сдвиги. Была увеличена зона авиационного прикрытия караванов, хотя «Гренландская брешь», большой участок в центре Северной Атлантики, все еще оставался вне зоны действия канадских Королевских ВВС и ВВС береговой охраны. Англичанам также удалось неподалеку от берегов Норвегии захватить немецкий вооруженный траулер, на борту которого оказались две шифровальные машины «Энигма» с настройками за предыдущий месяц. А 9 мая английскому военному судну Bulldog удалось вынудить немецкую подлодку U–110 всплыть на поверхность. Абордажная группа смогла захватить «Энигму» и книги кодов к ней до того, как немцы успели их уничтожить. Другие захваченные англичанами корабли: одно метеорологическое судно и одно транспортное, – также принесли ценные находки в руки английской разведки. Но когда караваны союзников стали ускользать от заслонов немецких подлодок, а затем три подводные лодки попали в засаду у Зеленого мыса, Дениц начал подозревать, что немецкие коды могли быть расшифрованы англичанами. Тут же были усилены меры безопасности при использовании «Энигмы».

В целом весь год оказался для Королевских ВМС крайне тяжелым. В то время как росли потери на Средиземном море в ходе сражения за Крит, 23 мая в Датском проливе, между Гренландией и Исландией, взорвался и затонул от одного-единственного выстрела, произведенного с борта немецкого линкора Bismarck, линейный крейсер Hood. Линкор Bismarck прибыл с Балтики под флагом адмирала Гюнтера Лютьенса в сопровождении тяжелого крейсера Prinz Eugen. Шок в Лондоне от такой потери был неимоверно велик, однако желание отомстить было еще сильнее. Более сотни английских военных кораблей, включая линкоры King George V и Rodney,а также авианосец Ark Royal, приняли участие в охоте на Bismarck.

Идущий по следам немецкого линкора британский крейсер Suffolk потерял его след, но 26 мая, когда у английской эскадры уже было на исходе топливо, летающая лодка типа «каталина» обнаружила линкор. На следующий день, при плохих погодных условиях, с борта авианосца Ark Royal взлетели торпедоносцы «сордфиш». Две торпеды повредили рулевое управление линкора Bismarck в тот момент, когда он пытался уйти в Брест. Один из самых больших военных кораблей Германии мог только беспомощно двигаться по кругу. Это дало King George V и Rodney,которых сопровождала 4-я флотилия эсминцев, достаточно времени, чтобы догнать немецкий линкор и мощным бортовым залпом орудий главного калибра нанести ему серьезные повреждения. Адмирал Лютьенс послал свою последнюю радиограмму: «Корабль не в состоянии маневрировать. Будем сражаться до последнего снаряда. Да здравствует фюрер». Крейсер Dorsetshire был выслан вперед, чтобы добить уже сильно поврежденный корабль залпом своих торпед. Лютьенс, приказавший затопить Bismarck, погиб вместе с 2200 членами команды. Спастись удалось лишь 110 морякам.

### Глава 12
«Барбаросса»
Апрель–сентябрь 1941 г.

Весной 1941 г., после столь быстрого и успешного вторжения Гитлера в Югославию, Сталин решил вести еще более осторожную политику. 13 апреля Советский Союз подписал с Японией «договор о нейтралитете» сроком на пять лет, признав марионеточный режим Маньчжоу-го. Это была кульминация того, чего так опасался Чан Кайши с момента подписания советско-германского пакта. В 1940 г. Чан Кайши пытался вести двойную игру, в надежде получить возможность вступить в мирные переговоры с Японией. Это должно было заставить Советский Союз увеличить военные поставки, которые были значительно уменьшены, и таким образом саботировать возможное сближение СССР с Токио. Но Чан Кайши также понимал, что любое соглашение с японцами народ будет рассматривать как позорное и трусливое предательство, а в результате руководство народными массами Китая перейдет к Мао Цзэдуну и коммунистам.

После того как Япония в сентябре 1940 г. подписала Тройственный пакт, Чан Кайши, подобно Сталину, решил, что шансы Японии ввязаться в войну с Соединенными Штатами значительно выросли, и эта перспектива его сильно ободряла. Судьба Китая теперь была в руках США, хотя Чан Кайши и понимал, что Советский Союз рано или поздно также окажется в рядах антифашистского альянса. Он предвидел, что мир станет более поляризованным и более понятным, а за доской в этой «шахматной партии» вместо трех игроков останутся только две стороны.

И советский, и японский режимы, ненавидевшие друг друга, хотели обезопасить свои тылы. В апреле 1941 г., после подписания советско-японского пакта о нейтралитете, Сталин лично приехал на Ярославский вокзал Москвы, чтобы проводить японского министра иностранных дел Есукэ Мацуока, который был все еще навеселе от довольно навязчивого хлебосольства советского лидера. В толпе провожавших на платформе Сталин неожиданно заметил полковника Ганса Кребса, немецкого военного атташе в Москве (он в 1945 г. станет последним начальником немецкого Генерального штаба). К полному изумлению Кребса, Сталин похлопал его по спине и сказал: «Мы всегда должны оставаться друзьями, что бы ни произошло». Нарочитое дружелюбие диктатора несколько не соответствовало его напряженному и болезненному виду. «Я уверен в этом», – ответил Кребс, приходя в себя от неожиданности. Он не мог поверить в то, что Сталин еще не догадывается о подготовке Германии к вторжению в Советский Союз.

Гитлер был абсолютно уверен в своих силах. Он решил не обращать внимания ни на предупреждение Бисмарка никогда не воевать с Россией, ни на явную опасность войны на два фронта. Он оправдывал свое давнее желание уничтожить «еврейский большевизм» тем, что это был самый верный способ заставить Англию заключить мир на его условиях. После поражения Советского Союза Япония будет в состоянии отвлечь все внимание Америки к бассейну Тихого океана, подальше от Европы. Однако главной целью нацистской верхушки все же оставался захват советских запасов нефти и продовольствия, что, как они полагали, сделает Третий рейх непобедимым. В соответствии с «планом голодомора», составленным статс-секретарем Гербертом Бакке, захват вермахтом продуктов питания должен был повлечь за собой голодную смерть тридцати миллионов советских людей, в основном горожан.

Гитлер, Геринг и Гиммлер с большим энтузиазмом ухватились за план Бакке. Похоже, он обещал и радикальное решение растущей проблемы с продовольствием в Германии, и давал им в руки мощное оружие в идеологической войне против славянства и «еврейского большевизма». Вермахт также одобрил этот план. То, что кормить три миллиона своих солдат и 600 тыс. лошадей теперь можно будет за счет местного населения, очень сильно облегчало проблему снабжения армии на таком огромном расстоянии, да еще и при плохом железнодорожном сообщении. Естественно, советские военнопленные, в соответствии с этим планом, также обрекались на голодную смерть. Таким образом, вермахт еще до того, как прозвучали первые выстрелы, стал активным участником геноцида, тотальной войны на уничтожение.

4 мая 1941 г. Гитлер, рядом с которым стояли его заместитель Рудольф Гесс и рейхсмаршал Геринг, обратился с речью к рейхстагу. Он заявил, что национал-социалистическое государство «просуществует тысячу лет». Через шесть дней Гесс, не предупредив никого, поднялся в воздух на истребителе Me-110. При лунном свете он долетел до Шотландии и спрыгнул с парашютом, сломав во время приземления лодыжку. Астрологи убедили его, что он сможет заключить с англичанами мир. Гесс, хотя и страдал легким душевным расстройством, все же, подобно Риббентропу, предчувствовал, что вторжение в Советский Союз может обернуться для Германии катастрофой. Впрочем, его мирная миссия, которую он сам на себя взял, оказалась обречена на бесславный провал.

Его прибытие в Британию совпало с одним из самых тяжелых за все время «блица» налетов немецкой авиации. Люфтваффе, воспользовавшись благоприятной для бомбардировщиков яркой луной, в ту ночь атаковали Гулль и Лондон, нанеся разрушения Вестминстерскому аббатству, Палате общин, Британскому музею, многочисленным больницам, расположенным в Сити, Лондонскому Тауэру и городским докам. Зажигательные бомбы вызвали 2200 крупных пожаров. Эти налеты довели общее количество жертв от немецких бомбежек до 40 тыс. человек, а число получивших серьезные ранения – до 46 тыс. человек.

Странная миссия Гесса вызвала в Лондоне замешательство, в Берлине оцепенение, а в Москве – глубочайшее недоверие. Английское правительство абсолютно неправильно отреагировало на это событие. Оно должно было тут же прямо заявить, что Гитлер попытался договориться о мире, но его предложение было категорически отвергнуто. Оно этого не сделало, создав тем самым у Сталина убеждение, что полет Гесса был организован английской секретной службой. Он уже давно подозревал, что Черчилль пытается спровоцировать нападение Гитлера на Советский Союз. А теперь он, вероятно, думал: не вошел ли ярый антикоммунист Черчилль в сговор с Германией? Сталин уже отверг как «английскую провокацию» все предупреждения о немецких приготовлениях к вторжению в СССР, поступившие к нему от англичан. Даже детальные донесения собственной разведки им отвергались с негодованием на том основании, что агенты, находящиеся за границей, попали под разлагающее влияние Запада.

Сталин все еще воспринимал заверения Гитлера, изложенные им в письме в начале года, о том, что немецкие войска передислоцируются на восток исключительно с целью расположить их вне зоны действия британских бомбардировщиков. Малоопытный начальник ГРУ (Главного разведывательного управления РККА) генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков также был уверен, что Германия не нападет на Советский Союз, пока не победит Великобританию. Голиков отказался передавать какую-либо информацию о немецких намерениях, полученную его агентами, начальнику Генерального штаба Жукову или Тимошенко, заменившему Ворошилова на посту Народного комиссара обороны. Однако они и без этого были в курсе концентрации сил вермахта на советской границе и к 15 мая разработали чрезвычайный план. В нем обсуждалась возможность превентивного удара, который должен был нарушить все немецкие приготовления. Кроме того, Сталин все же согласился, в качестве меры предосторожности, увеличить общую численность армии, призвав 800 тыс. резервистов, и развернуть вдоль западных границ СССР почти тридцать дивизий.

Некоторые историки-ревизионисты, как бы пытаясь оправдать последующую гитлеровскую агрессию, высказывают мнение, будто все эти меры СССР являлись частью реального плана напасть на Германию. Но Красная Армия была просто не в состоянии начать крупное наступление летом 1941 г., да и решение Гитлера о вторжении в СССР все равно было принято намного раньше. С другой стороны, нельзя исключить и предположение о том, что Сталин, встревоженный таким молниеносным поражением Франции, мог рассматривать возможность превентивного удара по Германии зимой 1941 г. или, более вероятно, уже в 1942 г., когда Красная Армия была бы лучше подготовлена и перевооружена.

Поступало все больше разведданных, подтверждающих опасность немецкого вторжения. Сталин не поверил донесениям своего самого результативного агента Рихарда Зорге, сотрудника немецкого посольства в Токио. В Берлине советский военный атташе смог получить информацию о том, что вдоль границ с Советским Союзом сконцентрировано уже 140 немецких дивизий. Советское посольство в Берлине даже умудрилось заполучить доказательства того, что немецким войскам начали выдавать немецко-русские разговорники, в которых были такие фразы: «Руки вверх», «Ты коммунист?», «Буду стрелять!» и «Где председатель колхоза?».

Самым поразительным из всех стало предупреждение, поступившее от немецкого посла в Москве, графа Фридриха фон дер Шуленбурга, убежденного противника нацизма, впоследствии казненного за участие в заговоре против Гитлера 20 июля 1944 г. Когда Сталину сказали о предупреждении Шуленбурга, он взорвался: «Дезинформация дошла до уровня посла!» Отказываясь признавать очевидное, советский лидер убедил себя в том, что немцы просто пытаются оказать на него давление, чтобы добиться больше уступок при заключении нового пакта между двумя странами.

По иронии судьбы откровенность Шуленбурга была единственным исключением в очень умелой дезинформационной игре, разыгранной немецкой дипломатией. Даже всеми презираемый Риббентроп смог гениально сыграть на подозрениях Сталина по отношению к Черчиллю, так что все предупреждения англичан о «Барбароссе» вызывали только отрицательную реакцию у советского диктатора. Сталин давно знал о планах союзников бомбить нефтепромыслы в Баку во время советско-финской войны. А советская оккупация Бессарабии в июне 1940 г., когда Риббентроп уговорил короля Кароля согласиться, в действительности толкнула Румынию прямо в коварные объятия немцев.

Попытки Сталина умиротворить Гитлера продолжались с помощью серьезного увеличения поставок в Германию зерна, топлива, хлопка, металлов и каучука, который СССР закупал в Юго-Восточной Азии, в обход британских санкций. За время действия советско-германского пакта СССР поставил Германии 26 тыс. тонн хрома, 140 тыс. тонн марганца и более двух миллионов тонн нефти. Несмотря на то, что Сталин получил более восьмидесяти предупреждений о предстоящем нападении, скорее даже более ста, он больше был озабочен «проблемой безопасности на северо-западной границе», то есть прибалтийскими республиками. В ночь на 14 июня, за неделю до немецкого вторжения, 60 тыс. эстонцев, 34 тыс. латышей и 38 тыс. литовцев были погружены в товарные вагоны и депортированы в глубинные районы Советского Союза.Сталин оставался уверенным в своей правоте даже тогда, когда в последнюю неделю перед вторжением немецкие корабли спешно покинули советские порты, а персонал немецкого посольства в Москве начал эвакуироваться.

«Это война на уничтожение, – сказал Гитлер своим генералам 30 марта. – Командиры должны быть готовы пожертвовать своей личной щепетильностью». Единственное, что должно было волновать старших офицеров – это дисциплина в войсках. У них уже имелись прочные инстинкты: антиславянские, антикоммунистические, антисемитские, – которые совпадали с генеральной линией нацистской идеологии, хотя многие офицеры не симпатизировали нацистской партии и ее функционерам. Им объяснили, что в качестве оружия на этой войне будет применяться и голод, от которого должны погибнуть тридцать миллионов советских граждан. Это очистит завоеванные территории от лишних ртов, оставив достаточное количество рабов для колонизированного Германией «райского сада». Мечта Гитлера о «жизненном пространстве» наконец была близка к осуществлению.

6 июня командованием вермахта был издан печально известный «Приказ о комиссарах», которым отменялись все принципы соблюдения международных конвенций в отношении пленных. В соответствии с этим приказом и рядом других инструкций, все политработники РККА, члены Коммунистической партии, саботажники и евреи-мужчины подлежали расстрелу на месте как «партизаны».

В ночь на 20 июня Верховное главное командование вермахта передало в войска кодовое слово «Дортмунд». В журнале OKW была сделана следующая запись: «Таким образом, начало наступления окончательно назначено на 22 июня. Приказ передан всем группам армий». Гитлер находился в приподнятом настроении в ожидании этого великого момента, уже готовый отправиться в свою новую ставку под Растенбургом, получившую кодовое название Wolfsschanze («Волчье логово»). Он был абсолютно уверен в том, что Красная Армия и вся советская система развалится после первого же удара. «Нам необходимо только выбить дверь, и все это прогнившее здание рухнет», – говорил он своим генералам.

Однако более дальновидные офицеры, особенно находившиеся на восточной границе, испытывали большие сомнения. Некоторые из них перечитали сделанное генералом Арманом де Коленкуром описание похода Наполеона на Москву и последовавшего за этим кошмарного отступления. Офицеры и солдаты старшего поколения, воевавшие в России во время Первой мировой войны, также были далеки от благодушия. Однако целый ряд триумфальных побед вермахта: в Польше, Скандинавии, странах Бенилюкса, Франции и на Балканах, – убедили большинство немцев в том, что их армия непобедима. Офицеры говорили своим солдатам, что они «накануне величайшего наступления в истории человечества». На границе было сосредоточено почти три миллиона немецких солдат и офицеров, на помощь которым вскоре должны были прийти армии Финляндии, Румынии, Венгрии, а затем и Италии – все они должны были выступить в «крестовый поход» против большевизма.

В березовых рощах и ельниках, скрывавших автопарк немецких частей, палатки штабов и частей связи, а также боевые части вермахта, офицеры давали последние инструкции своим солдатам. Многие уверяли, что разгром Красной Армии займет всего три-четыре недели. «Сегодня рано утром, – писал солдат горнострелковой дивизии, – мы двинулись, благодарение Богу, против нашего смертельного врага – большевизма. У меня камень упал с души. В конце концов все неопределенности исчезли, и теперь все стало ясно. Я настроен очень оптимистично… Думаю, если мы сможем захватить всю землю и сырье до Урала, тогда Европа сможет прокормить себя, и война на море в этом случае может длиться столько, сколько выйдет, это уже будет неважно». Унтер-офицер связи в дивизии СС Das Reich был настроен еще более уверенно: «Я уверен, что разгром России займет не больше времени, чем разгром Франции, и уже в августе я наверняка смогу получить отпуск».

Около полуночи 21 июня 1941 г. первые немецкие подразделения начали выдвигаться на позиции для наступления, в то время как последние советские железнодорожные составы с грузами для рейха прогромыхали мимо них на пути в Германию. Колонны танков, видневшихся темными силуэтами, завели моторы, выбросив облака дыма. Артиллерийские полки сняли маскировочные сетки со своих орудий, чтобы выкатить орудия на огневые позиции, вблизи от которых находились тщательно замаскированные штабеля снарядных ящиков. Вдоль западного берега реки Буг на болотистый берег вытаскивали тяжелые резиновые лодки солдаты, говорившие шепотом, чтобы их не услышали пограничники за рекой. Напротив огромной крепости в Бресте на дорогах был насыпан песок, чтобы приглушить звук тысяч солдатских сапог. Наступило росистое ясное утро. Мысли солдат инстинктивно обратились к женам и детям, любимым и родителям, мирно спящим у себя дома в Германии и блаженно не ведающим о начале этой великой кампании.

Вечером 21 июня Сталин у себя в Кремле все больше нервничал. Заместитель наркома НКВД только что сообщил ему, что за предыдущий день произошло не менее «тридцати девяти вторжений немецких самолетов в воздушное пространство СССР». Когда ему сообщили о немецком перебежчике, бывшем коммунисте, который перешел границу, чтобы сообщить о надвигающемся вторжении, Сталин тут же приказал расстрелять его за ложные сведения. Все, на что он пошел в ответ на все более отчаянные просьбы своих генералов, так это приказал привести в боевую готовность зенитную артиллерию вокруг Москвы и отдал приказ командующим приграничных округов быть наготове, но не отвечать на огонь противника. Сталин цеплялся за последнюю надежду, что любая возможная атака будет не исполнением приказа Гитлера, а явится провокацией немецких генералов.

В тот вечер Сталин на своей даче, расположенной неподалеку от Москвы, пошел спать необычно рано. Жуков позвонил в 04.45 утра и настоял на том, чтобы его разбудили. Поступили донесения о налете немецкой авиации на советскую военно-морскую базу в Севастополе и целом ряде других нападений. Сталин долго молчал, только тяжело дышал в трубку, затем сказал Жукову, чтобы войска не отвечали огнем артиллерии. Он приказал собрать заседание Политбюро.

Когда в 05.45 утра члены Политбюро собрались в Кремле, Сталин все еще отказывался верить в то, что Гитлер знал что-либо об этих нападениях. Молотову приказали вызвать посла Шуленбурга, который по прибытии проинформировал Молотова о том, что СССР и Германия находятся в состояние войны. Шуленбург, после сделанных им предупреждений, был поражен тем, с каким изумлением было встречено это известие. Потрясенный Молотов вернулся на заседание Политбюро, чтобы сообщить эту новость Сталину. В помещении наступила тягостная тишина.

Ранним утром 22 июня 1941 г. вдоль всей границы Советского Союза от Балтийского до Черного моря десятки тысяч немецких офицеров смотрели на циферблаты своих часов, подсвечивая их затененными фонариками. Точно по расписанию они услышали гул приближающихся самолетов. Томящиеся в ожидании войска смотрели в ночное небо, где эскадрилья за эскадрильей люфтваффе проплывали по небу над их головами, направляясь на восток, где только начинала заниматься заря.

В 03.15 утра немецкого времени (на один час раньше московского) началась интенсивная артподготовка. В этот самый первый день советско-германской войны вермахт с легкостью прорвал первую линию обороны приграничных округов на всем протяжении фронта в 1800 км. Пограничники часто погибали прямо в нижнем белье, а их семьи погибли в казармах под огнем артиллерии. «На протяжении всего утра, – записано в журнале сообщений Верховного главного командования вермахта, – усиливается впечатление, что во всех секторах наступления достигнут эффект полной неожиданности». Штабы армий один за другим сообщали о том, что все мосты на их участке наступления захвачены неповрежденными. Всего через несколько часов после начала наступления передовые танковые части уже захватили советские военные склады.

Красная Армия оказалась абсолютно неподготовленной к немецкому наступлению. За несколько месяцев до вторжения советский лидер отдал приказ начать передислокацию советских войск с «линии Сталина», проходящей по старой советской границе, на передовую линию обороны, проходящую по новой границе, проложенной в соответствии с советско-германским пактом. За это недолгое время до начала войны мало что было сделано для того, чтобы подготовить новые позиции, несмотря на энергичные усилия Жукова. Меньше половины укрепрайонов имели тяжелую артиллерию. В артиллерийских полках не хватало тракторов, которые послали на уборку урожая. А советская авиация оказалась легкой добычей для упреждающих ударов люфтваффе, выставив все свои самолеты в ряд на шестидесяти шести аэродромах западных военных округов и не успев поднять почти ни одного из них в воздух. По разным данным, в первый день войны было уничтожено около 1800 советских истребителей и бомбардировщиков, абсолютное большинство – на земле. Люфтваффе потеряли всего 35 самолетов.

Даже после того, как немцы провели молниеносные кампании в Польше и Франции, советский план обороны предполагал, что у Красной Армии будет от десяти до пятнадцати дней на развертывание своих главных сил. Однако отказ Сталина реагировать на очевидную угрозу вторжения и беспощадность вермахта не дали Красной Армии даже одного дня. Диверсанты из 800-го полка особого назначения «Бранденбург» проникли на территорию Советского Союза еще до начала вторжения с целью захватить мосты и перерезать линии связи. На юге на территорию СССР были направлены украинские националисты, чтобы сеять панику и подстрекать к восстанию против советских хозяев. В результате советские командиры, оказавшись без связи, не имели никакого представления о том, что происходит вокруг, не могли передавать приказы и связываться со своим командованием.

Группа армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба наносила удар из Восточной Пруссии в направлении прибалтийских республик и далее на Ленинград. Их наступлению сильно помогли диверсанты из полка «Бранденбург», которые, переодевшись в советскую военную форму, 26 июня смогли захватить железнодорожно-автомобильные мосты через реку Двину. LVI танковый корпус под командованием генерал-лейтенанта фон Манштейна, наступавший со скоростью почти восемьдесят километров в день, мог бы за пять дней пройти полпути к своей конечной цели. Этот «стремительный рывок, – писал он позднее, – был воплощенной мечтой любого танкового командира».

В Белоруссии, к северу от Припятских болот, стремительно наступали войска Группы армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Федора фон Бока, которым вскоре удалось с помощью танковых групп Гудериана и генерал-полковника Германа Гота окружить советские армии в районе Минска. Единственным местом, где немецкая армия натолкнулась на отчаянное сопротивление частей Красной Армии, оказалась мощная Брестская крепость, расположенная на самой границе. Австрийская 45-я пехотная дивизия понесла более тяжелые потери, чем за всю французскую кампанию, когда ее штурмовые отряды пытались с помощью огнеметов, отравляющих газов и гранат выкурить из руин крепости ее стойких защитников. Оставшиеся в живых защитники крепости, страдая от недостатка воды, без всяких медикаментов, продолжали сражаться еще целых три недели, пока не обессилели от ран и не остались без боеприпасов. Но в 1945 г., по возвращении на Родину из немецких лагерей, невероятное мужество в 1941 г. не спасло их от лагерей ГУЛАГа. Сталин издал приказ, приравнивающий сдачу в плен к измене Родине.

Пограничники войск НКВД также оказывали отчаянное сопротивление там, где их не застали врасплох. Но часто офицеры Красной Армии, бросив своих солдат, бежали в панике. При отсутствии связи они были парализованы либо отсутствием инструкций от командования, либо абсолютно бессмысленными приказами перейти в контратаку, которая в сложившейся обстановке не имела никакого смысла. Чистки среди командного состава Красной Армии привели к тому, что офицеры, не имевшие должного опыта, командовали теперь дивизиями и армейскими корпусами, в то время как страх доносительства и арестов НКВД сковывал проявление любой инициативы. Даже самых смелых командиров Красной Армии буквально бросало в пот, когда к ним в штаб неожиданно вваливались офицеры с зелеными петлицами и околышами фуражек НКВД. Разница между советской системой управления войсками и системой Auftragstaktik, введенной в немецкой армии, при которой младшие офицеры самостоятельно принимали решения по выполнению поставленной задачи, была просто огромной.

Группа армий «Юг» под командованием генерал-фельдмаршала фон Рундштедта наступала на Украине. На помощь Рундштедту вскоре выступили две румынские армии, жаждущие вернуть Бессарабию в лоно Румынии. Маршал Ион Антонеску, диктатор и главнокомандующий румынских вооруженных сил, заверил Гитлера за десять дней до вторжения: «Конечно, я буду там с самого начала. Когда вопрос встает о войне против славян, вы всегда можете рассчитывать на Румынию».

Сталин, составив речь, в которой объявлялось о немецком вторжении в СССР, приказал Молотову зачитать ее по всесоюзному радио в двенадцать часов дня. Толпы людей на улицах стояли у репродукторов и слушали это обращение. Тяжелая речь наркома иностранных дел заканчивалась словами: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами». Несмотря на мало вдохновляющий тон Молотова, люди были в ярости от вероломного нападения на их Родину. У военкоматов возникли огромные очереди добровольцев. Однако тут же возникли и другие, менее организованные очереди, в которых люди в панике покупали консервы и продукты долгого хранения, снимали деньги в сберкассах.

В обществе также появилось чувство облегчения, потому что это нападение освободило Советский Союз от оков неестественного альянса с Германией. Молодой физик Андрей Сахаров во время налета люфтваффе на Москву, спустившись в бомбоубежище, встретил там свою тетю, которая приветствовала его словами: «Впервые за много лет я вновь ощущаю себя русской». Подобное ощущение облегчения царило и в Берлине: наконец-то мы воюем с «настоящим врагом».

Истребительные полки ВВС Красной Армии с малоопытными летчиками и устаревшими самолетами не имели ни единого шанса в борьбе с люфтваффе. Асы люфтваффе вскоре начали записывать на свой счет огромное количество побед в воздухе и стали называть эту странную воздушную войну «избиением младенцев». Их советские противники психологически ощущали свое поражение еще до боя с немецкими самолетами в небе и старались поначалу избегать встречи с ними. Но постепенно среди них нарастало страстное желание отомстить. Самые смелые, не имея других шансов сбить немецкие самолеты, просто таранили их, когда возникала такая возможность.

Писатель и военный корреспондент Василий Гроссман так описывает ожидание возвращения с задания истребителей на аэродроме неподалеку от Гомеля в Белоруссии. «И вот, наконец, после успешной атаки на немецкую колонну, истребители возвращаются и садятся. На самолете командира полка из радиатора торчат куски человеческой плоти. Так получилось, что ведомый истребитель попал в немецкий грузовик с боеприпасами, который взорвался в тот самый момент, когда самолет командира полка пролетал над ним. Командир напильником выковыривает это месиво из радиатора. Они вызывают полкового врача, который тщательно осмотрев кровавую массу, ставит свой вердикт «Арийское мясо!» Все смеются. Да, наступило безжалостное время – время стальных нервов!»

«Русские – серьезный противник, – писал в своем письме один немецкий солдат. – Мы почти не берем пленных, а просто убиваем их». На марше некоторые немецкие солдаты ради забавы стреляли наугад в толпу советских военнопленных. Советских военнопленных сгоняли в наспех устроенные лагеря, где оставляли умирать от голода под открытым небом. Некоторые немецкие офицеры были шокированы всем происходящим, но подавляющее большинство волновало только падение воинской дисциплины.

На советской стороне, за линией фронта, сотрудники НКВД массово расстреливали заключенных тюрем, расположенных недалеко от границы, чтобы они не смогли спастись в результате стремительного немецкого наступления. Так были убиты почти 10 тыс. польских заключенных. В одном только Львове НКВД расстреляло 4 тыс. человек. Тяжелый запах от разлагающихся на жаре трупов пронизывал весь город. Бойня, устроенная НКВД во Львове, подтолкнула украинских националистов начать партизанскую войну против советских оккупантов. В полном безумии от страха и ненависти сотрудники НКВД расстреляли 10 тыс. заключенных, арестованных годом ранее в Бессарабии и прибалтийских республиках. Других заключенных пешим маршем отправили на восток. Конвоиры НКВД расстреливали всех, кто не мог больше идти.

23 июня Сталин создал Ставку Верховного Главнокомандования, дав ей старое царское название. Несколькими днями позже он прибыл в наркомат обороны в сопровождении Берии и Молотова. Там они встретились с Тимошенко и Жуковым, которые тщетно пытались навести порядок на всем протяжении огромного советско-немецкого фронта. Только что пал Минск. Сталин внимательно изучил оперативные карты и прочитал несколько донесений. Он был явно потрясен, осознав, что ситуация намного хуже, чем он себе представлял. Он обругал Тимошенко и Жукова, которые не сдержались и ответили ему. «Ленин построил наше государство, – сказал Сталин, – а мы его просрали».

Советский лидер исчез на своей даче в Кунцево, оставив членов Политбюро в полном недоумении. Шли какие-то невнятные разговоры о том, что власть в стране должна перейти к Молотову, но в действительности все они боялись, очень боялись выступить против диктатора. 30 июня приняли решение создать Государственный Комитет Обороны (ГКО), который бы обладал абсолютной властью в стране. Затем отправились в Кунцево, чтобы встретиться со Сталиным. Он выглядел изможденным и настороженным, когда они вошли, очевидно, полагая, что его пришли арестовать. Сталин спросил, зачем они пришли. Когда они объяснили, что, по их мнению, именно он должен возглавить вновь созданный Государственный Комитет Обороны, он выдал свое удивление, но согласился занять эту должность. Существует гипотеза, что отъезд Сталина из Кремля был всего лишь уловкой в лучших традициях Ивана Грозного, чтобы дать возможность оппонентам внутри Политбюро проявить себя, а потом сокрушить их. Но все это остается не больше чем гипотезой.

Сталин вернулся в Кремль на следующий день, 1 июля. Через два дня он сам выступил по радио с обращением к советскому народу. Его инстинкты его не подвели. Он неожиданно обратился к своим слушателям следующим образом: «Товарищи, граждане, братья и сестры». Не один хозяин Кремля еще не обращался к людям так тепло, по-дружески. Он призвал их защищать Родину, применяя тактику выжженной земли и ведя тотальную войну. Он пробудил в памяти народа воспоминания об Отечественной войне 1812 г. против Наполеона. Сталин хорошо понимал, что советские люди скорее отдадут жизнь за свою страну, чем за коммунистическую идеологию. Зная, что патриотизм разгорается во время войны, Сталин понимал, что немецкое вторжение сможет пробудить в людях это чувство. Он не скрывал серьезности сложившейся ситуации, однако не признал своей вины в постигшей страну катастрофе. Сталин отдал приказ о создании народного ополчения. Эти народные батальоны плохо вооруженного пушечного мяса должны были стать на пути немецких танков и задержать их наступление ценой своей жизни.

Ужасные страдания гражданского населения, попавшего в жернова войны, не очень волновали Сталина. Беженцы, гнавшие перед собой колхозный скот, тщетно пытались двигаться на восток быстрее немецких танков. 26 июня писатель Александр Твардовский увидел из окна своего вагона, когда поезд остановился на небольшом полустанке в Украине, невероятную картину. «Я увидел поле, огромное поле, – писал он в своем дневнике, – но был ли это луг, пар, озимый или яровой клин – понять было невозможно: поле все было покрыто лежавшими, сидевшими, копошившимися на нем людьми с узелками, котомками, чемоданами, детишками, тележками. Я никогда не видел такого количества чемоданов, узлов, всевозможного городского домашнего скарба, наспех прихваченного людьми в дорогу. На этом поле располагалось, может быть, десять тысяч людей… Поле гудело… Поле поднялось, зашевелилось, тронулось к полотну дороги, к поезду, застучало в стены и окна вагонов, и казалось – оно в силах свалить состав с рельсов. Поезд тронулся».

Сотни, если не тысячи людей погибли под бомбами немецких самолетов в городах Белоруссии. Судьба тех, кто выжил, часто была не намного легче, когда они пытались бежать на восток. «После того, как начал гореть Минск, – писал один журналист, – слепые из дома инвалидов шли гуськом по шоссе, связанные друг с другом полотенцами». Уже было много сирот войны – детей, чьи родители погибли или потерялись в суматохе происходящего. Подозревая, что некоторых из них немцы могут использовать как шпионов, НКВД зачастую обходилось с ними без особого сострадания.

Пытаясь повторить свой поразительный успех во Франции, немецкие танковые части рвались вперед в идеальных погодных условиях лета, оставляя далеко позади пехотные дивизии, которым нужно было их догонять, насколько это было возможно. Время от времени, когда у передовых танковых подразделений заканчивались боеприпасы, бомбардировщики Хе-111 доставляли их, сбрасывая на парашютах. Линию наступления немецкой армии было легко проследить по горящим деревням, столбам пыли, поднятым гусеницами танков и бронетранспортеров и гулом сапог марширующей пехоты с ее артиллерией на конной тяге. Артиллеристы, едущие на орудийных лафетах, были покрыты с ног до головы серой пылью, что делало их похожими на статуэтки из терракоты, а их усердные лошади-тяжеловозы все время чихали от пыли. Более 600 тыс. лошадей, собранных по всей Европе, совсем как для Великой армии Наполеона в 1812 г., составляли основную часть транспорта вермахта в этой кампании. Снабжение продовольствием, боеприпасами и даже передвижение полевых госпиталей было основано на конной тяге. Если бы не огромное количество автотранспорта, который французская армия не уничтожила до заключения перемирия (что вызвало у Сталина острый приступ ярости), то механизация всей немецкой армии ограничилась бы исключительно четырьмя танковыми группами.

Два крупных соединения танковых войск Группы армий «Центр» уже смогли к этому моменту добиться первого крупного окружения советских войск. В Белостокский котел, западнее Минска, попали четыре советские армии в составе 417 тыс. человек. Третья танковая группа Гота, наступавшая с севера, и Вторая танковая группа Гудериана, наступавшая с юга, замкнули кольцо окружения 28 июня. Бомбардировщики Второго воздушного флота начали наносить удары по частям Красной Армии, попавшим в окружение.

Генерал Дмитрий Павлов, который был командиром танковых частей во время Гражданской войны в Испании, а теперь стал беспомощным командующим Западным фронтом, был заменен на своем посту маршалом Тимошенко (в РККА Фронт был неким эквивалентом немецкой Группы армий). Павлов вскоре был арестован вместе с рядом высших офицеров, находившихся под его командованием, а затем предан военному трибуналу и расстрелян. Некоторые из его офицеров в отчаянии покончили жизнь самоубийством, один из них выстрелил себе в висок на глазах у Никиты Хрущева, бывшего на тот момент первым секретарем ЦК КП(б) Украины.

На севере Группу армий фон Лееба жители прибалтийских республик встречали с распростертыми объятиями после всех советских притеснений и волны депортаций, прокатившейся всего за неделю до этого. Группы националистов нападали на отступающие части Красной Армии и захватывали города. 5-й мотострелковый полк НКВД был направлен в Ригу, чтобы восстановить в городе порядок, что означало жестокие репрессии против латышского населения. «Перед телами наших погибших товарищей личный состав полка поклялся безжалостно раздавить фашистских прихвостней, и в тот же день буржуазия Риги почувствовала наше возмездие на своей шкуре». Но они также вскоре были вынуждены покинуть город, отступая вдоль побережья Балтийского моря.

В Литве, к северу от Каунаса, советский механизированный корпус неожиданно контратаковал наступающие немецкие войска, введя в бой тяжелые танки КВ. Снаряды немецких танков просто отскакивали от брони КВ и с ними смогли справиться только 88-миллиметровые пушки, которые немцам пришлось срочно подтягивать к месту сражения. Части Северо-Западного фронта отступили в Эстонию, подвергаясь постоянным нападениям спонтанно возникавших отрядов националистов, чего не ожидали ни Красная Армия, ни немцы. Уже перед самым приходом немцев начались массовые погромы евреев, которых обвинили в сотрудничестве с большевиками.

Группе армий «Юг» генерал-фельдмаршала Рундштедта на этом этапе менее сопутствовала удача. Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос был предупрежден пограничниками о надвигающемся вторжении немцев. Кроме того, он располагал более крупными силами, поскольку Тимошенко и Жуков предполагали, что немцы именно здесь нанесут главный удар. Кирпонос получил приказ начать массированное контрнаступление силами пяти механизированных корпусов. Самым мощным из них, на вооружении которого находились тяжелые танки КВ и новейшие Т-34, командовал генерал-майор Андрей Власов. Однако Кирпоносу не удалось эффективно развернуть свои силы, поскольку он практически остался без связи с корпусами, которые к тому же были рассредоточены.

26 июня Первая танковая группа генерала кавалерии фон Клейста начала наступление на Ровно, имея конечной целью захват столицы Украины – города Киева. Кирпонос бросил в бой свои пять механизированных корпусов, но они смогли добиться лишь частичного успеха. Встретившись в бою с советскими танками Т-34 и тяжелыми танками КВ, немцы были потрясены тем, что эти советские машины намного превосходили любую немецкую технику, но из 14 тыс. советских танков «только 3800 были боеспособны» по состоянию на 22 июня. Подготовка в немецкой армии, тактика, радиосвязь и скорость реакции немецких танковых экипажей в основной своей массе значительно превосходили умения и возможности советских танкистов. К тому же у них была сильная поддержка авиации, в основном пикирующих бомбардировщиков. Главной опасностью, которая подстерегала немцев на этом этапе, была их слишком большая самоуверенность. Генерал-майор Константин Рокоссовский, бывший кавалерийский офицер, поляк по происхождению, который впоследствии стал одним из самых выдающихся военачальников Красной Армии, сумел заманить немецкую 13-ю танковую дивизию в артиллерийскую засаду, после того как все его устаревшие танки были уничтожены.

Столкнувшись с непрекращающейся паникой и массовым дезертирством, Кирпонос создал «заградительные отряды», чтобы заставить своих солдат драться. Дикие слухи сеяли панику и хаос точно так, как это было во Франции. Но советские контратаки, хотя и дорого стоившие Красной Армии и часто безуспешные, по крайней мере, смогли замедлить немецкое наступление. Никита Хрущев уже начал, по приказу Сталина, эвакуировать оборудование с украинских заводов и фабрик. Беспощадно проведенная в жизнь эвакуация позволила вывезти на Урал и дальше вглубь Советского Союза большую часть промышленности республики. Эвакуацию также провели в Белоруссии и в других районах страны, но в меньших масштабах. В общей сложности до конца года были эвакуированы 2593 завода и фабрики. Это позволило Советскому Союзу восстановить производство вооружений в районах, расположенных очень далеко от зоны действия немецкой авиации.

Политбюро в атмосфере глубокой секретности приняло решение отправить забальзамированное тело Ленина, а также золотой запас страны и сокровища Оружейной палаты из Москвы в Тюмень. Специальный поезд со всеми необходимыми химическими материалами и учеными, ответственными за сохранение тела, под охраной бойцов НКВД покинул Москву в начале июля.

3 июля генерал Гальдер записал в своем дневнике, что «вероятно, не будет преувеличением сказать, что русская кампания была выиграна всего за две недели». Однако он признал, что огромные пространства страны и продолжающееся сопротивление Красной Армии все же займет немецкие войска еще «на несколько недель». В Германии исследования настроений в обществе, проведенные СС, говорили о том, что немецкие граждане уже заключали пари на то, как быстро закончится война. Некоторые были даже убеждены в том, что их армия находится всего в сотне километров от Москвы, но Геббельс попытался охладить эти завышенные ожидания. Он не хотел, чтобы триумф победы был омрачен впечатлением, будто на победу в русской кампании ушло больше времени, чем планировалось.

Безмерность территории, на которую вторгся вермахт, подавляющая своими бескрайними горизонтами, начинала давить на немецкого «ландсера», как называли на солдатском жаргоне простого немецкого пехотинца. Тех из них, кто был родом из альпийских регионов, особенно подавляли необъятные просторы, казалось, бескрайнего океана земли. Немецкие фронтовые подразделения вскоре столкнулись с тем, что в отличие от Франции, попавшие в окружение советские солдаты продолжают оказывать сопротивление. Они могли неожиданно открыть огонь по немецким солдатам, прячась в огромных полях кукурузы, они нападали на движущиеся к фронту подкрепления и штабы. Всех таких красноармейцев, если удавалось их захватить живыми, расстреливали на месте как партизан.

Многие советские граждане также страдали от излишнего оптимизма. Некоторые говорили себе, что немецкий пролетариат вскоре восстанет против своих нацистских хозяев, поскольку те напали на «Родину всех угнетенных». Те, кто повесил у себя дома карты, чтобы отмечать на них успехи Красной Армии, вскоре были вынуждены снять их, поскольку становилось очевидно, насколько глубоко вермахт продвинулся на территорию Советского Союза.

Однако чрезвычайная самоуверенность немецкой армии вскоре пошла на убыль. Крупные сражения с окруженными советскими войсками становились все более тяжелыми, особенно это проявилось в районе Смоленска. Танковые соединения без труда осуществили широкие охватывающие маневры, но теперь у них явно не хватало сопровождающей пехоты, чтобы оборонять огромное кольцо окружения от атак как изнутри кольца, так и извне. Большое количество советских войск вырвалось из окружения еще до того, как на дрожащих от усталости, стертых до мозолей ногах, измученная тяжелым маршем по пятьдесят километров в день с полной боевой выкладкой, подошла немецкая пехота. А те красноармейцы, кто не смог вырваться из окружения, не сдавались. Они продолжали драться с отчаянной храбростью, пусть и под дулом пистолета комиссара или командира. Даже когда у них заканчивались патроны, они огромными волнами с криками «ура!» бросались вперед в надежде прорвать кольцо окружения. Некоторые шли в атаку, взявшись за руки, в то время как немецкие пулеметчики буквально скашивали их рядами, а пулеметы перегревались от беспрерывного огня. Стоны раненых не прекращались много часов после окончания боя, действуя на нервы немецким солдатам.

9 июля пал Витебск. Подобно Минску, Смоленску, а позднее Гомелю и Чернигову, это был сплошной ад из горящих деревянных домов, подожженных зажигательными бомбами люфтваффе. Пожары были настолько большими, что многие немецкие солдаты на своих машинах были вынуждены повернуть назад. Немцам понадобилось целых тридцать две дивизии, для того чтобы уничтожить попавших в Смоленский котел. Kesselschlacht, т.е. сражение в котле, не прекращалось до 11 августа. Красная Армия понесла 300 тыс. «безвозвратных потерь» убитыми и попавшими в плен вместе с 3200 танками и 3100 орудиями. Но контратаки с востока помогли более чем 100 тыс. советских солдат и офицеров вырваться из котла. Кроме того, случившаяся здесь заминка в наступлении впоследствии оказалась для немцев фатальной.

Писатель и военный корреспондент Василий Гроссман смог посетить в то тяжелое время военный госпиталь. «На маленькой полянке среди осинок около 900 раненых. Кровавое тряпье, обрезки мяса, стон, тихий вой, сотни мрачных, страдающих глаз. Молоденькая рыжая докторша потеряла голос, всю ночь оперировала, лицо у нее белое – вот-вот упадет». Она с улыбкой рассказала Гроссману, что только что прооперировала его друга, Иосифа Уткина. «Она улыбнулась: “Я его режу, а он стихи мне читает”. Голос едва слышный, помогает себе говорить руками. Несут новых, все мокрые от дождя и крови».

Несмотря на свое впечатляющее продвижение вперед, и на то, что немецкие солдаты уже повсюду устанавливали дорожные указатели, показывающие направление на Москву, немецкая армия на Восточном фронте неожиданно начала опасаться, что достигнуть победы в этом году ей все же не удастся. Три группы армий потеряли в общей сложности 213 тыс. человек. Эта цифра, возможно, и составляла всего одну десятую потерь, понесенных Красной Армией, но если война на истощение продолжалась бы еще долго, то вермахту стало бы трудно защищать свои слишком растянутые коммуникации и наносить удары по оставшимся советским войскам. Перспектива ведения военных действий еще и на протяжении русской зимы выглядела для многих немцев крайне удручающе. Немцам не удалось уничтожить Красную Армию в западной части Советского Союза, и теперь перед ними открывалась огромная евразийская территория. Линия фронта растянулась теперь с 1500 км до 2500 км.

Вскоре оказалось, что оценка советских сил немецкой армейской разведкой была глубоко ошибочной. «В начале войны, – записал генерал Гальдер 11 августа, – мы полагали, что враг располагает приблизительно 200 дивизиями. На сегодняшний день мы уже насчитали 360». Тот факт, что советская дивизия, предположительно, имела меньший боевой потенциал, чем немецкая, утешал слабо. «Если мы разгромили дюжину их дивизий, русские просто сформировали еще дюжину».

Для русских сама мысль, что немцы шли на Москву путем Наполеона, была глубокой моральной травмой. Однако приказ Сталина предпринять ряд массированных контрнаступлений с востока на Смоленск возымели определенный эффект, хотя связанные с этим потери в живой силе и технике оказались ужасающими. Это повлияло на решение Гитлера отдать приказ Группе армий «Центр» перейти к обороне, в то время как Группе армий «Север» предписывалось начать наступление на Ленинград, а Группе армий «Юг» – на Киев. Третья танковая группа был переброшена для наступления на Ленинград. Как выразился генерал-лейтенант Альфред Йодль из штаба OKW, Гитлер хотел избежать ошибок Наполеона.

Генерал-фельдмаршал фон Бок пришел в ужас от изменения направления главного удара, как и многие другие высшие чины вермахта, предполагавшие, что именно Москва, центр Советского государства, останется главной целью наступления. Но некоторые из генералов соглашались с тем, что перед началом наступления на Москву необходимо уничтожить огромные советские силы, обороняющие Киев, чтобы они не смогли с юга нанести немецкой армии удар во фланг.

29 июля Жуков предупредил Сталина о том, что Киев может быть окружен, и предложил оставить столицу Украины. Вождь сказал Жукову, чтобы он перестал нести чепуху. После этого Жуков попросил освободить его от должности начальника Генштаба. Сталин назначил его командующим Резервным фронтом, но оставил в ранге члена Ставки.

Второй танковой группе Гудериана была поставлена задача, совершив неожиданный маневр вправо с Рославльского выступа, пройти 400 км на юг до Лохвицы. Там, в 200 км к востоку от Киева, Гудериан должен был соединиться с Первой танковой группой Клейста, которая уже начала обходить украинскую столицу ниже по течению Днепра. Бросок Гудериана вызвал панику в советском тылу. Был в спешке оставлен Гомель – последний крупный город Белоруссии. Но Юго-Западному фронту под командованием Кирпоноса, усиленному по личному приказу Сталина, запретили оставлять Киев.

Василий Гроссман избежал окружения, с трудом проскочив мимо танковых дивизий Гудериана, наступающих на юг. В получившейся неразберихе некоторые русские солдаты думали, что Гудериан свой, советский, так как его фамилия была похожа на армянскую. Гроссман, в отличие от большинства советских военных корреспондентов, был глубоко потрясен страданиями мирного населения. «Независимо от того, в дороге ли они или просто стоят у своего забора, люди начинают плакать, едва заговорят, и у тебя невольно слезы наворачиваются на глаза. Сколько горя вокруг!» Он относился с презрением к пропагандистским клише многих коллег-журналистов, которые никогда не бывали на фронте ближе штаба армии, и писали лживые статьи с заголовками типа «Сильно потрепанные части противника продолжают свое трусливое наступление».

10 августа Группа армий «Юг» Рундштедта взяла в плен 107 тыс. красноармейцев в районе Умани. Сталин издал приказ, в котором все генералы, сдавшиеся под Уманью, приговаривались к смертной казни. Недооценивая угрозу, которую нес в себе удар Гудериана на юг, Сталин все еще запрещал Кирпоносу отходить за Днепр. Огромная плотина и гидроэлектростанция в Запорожье, великие символы достижений советского народа, были взорваны как часть стратегии выжженной земли.

Эвакуация гражданского населения, домашнего скота и оборудования продолжалась с еще большей поспешностью, чем раньше. Вот как это описывал Гроссман: «В ночи небо озарялось красным цветом от огня десятков костров, горевших вдалеке, а весь день на горизонте стояло сизое облако дыма. Женщины с детьми на руках, старики, стада овец, коров и колхозных лошадей, утопая в пыли, двигались на восток по проселкам на телегах и пешком. Трактористы вели на восток грохочущие машины. Поезда с заводским оборудованием, моторами и котлами каждый день и ночь уходили на восток».

16 сентября танковые группы Гудериана и Клейста соединились у Лохвицы, замкнув кольцо окружения, в котором оказались почти 700 тыс. советских солдат. Кирпонос, вместе с большим количеством офицеров своего штаба и около 2 тыс. красноармейцев, погиб в бою с частями немецкой 3-й танковой дивизии неподалеку от Лохвицы. Шестая армия генерал-фельдмаршала Рейхенау вскоре вошла в сильно пострадавший от бомбежек Киев. Оставшееся гражданское население было обречено на медленную голодную смерть. Евреев ожидала быстрая смерть – их расстреляли в Бабьем Яре вместе с советскими военнопленными. На юге Одиннадцатая немецкая и Четвертая румынская армии заняли Одессу. Группа армий «Юг» далее должна была захватить Крым с находящейся там крупной Севастопольской военно-морской базой, и Ростов-на-Дону, который считался воротами на Кавказ.

Киевский котел стал самым большим в истории войн. Немецкий боевой дух вновь взлетел неимоверно высоко. Захват Москвы опять стал казаться возможным. К большому облегчению Гальдера, Гитлер решил вернуться к этой идее. 6 сентября он издал директиву № 35, приказывая начать наступление на Москву. А 16 сентября, когда две немецкие танковые группы соединились у Лохвицы, генерал-фельдмаршал фон Бок отдал предварительный приказ о начале операции «Тайфун».

Группа армий под командованием фон Лееба, после быстрого про-движения через прибалтийские республики, по мере приближения к Ленинграду столкнулась со все усиливающимся сопротивлением противника. В середине июля контрнаступление генерал-лейтенанта Ватутина у озера Ильмень стало полной неожиданностью для немцев. Даже получив поддержку Третьей танковой группы Гота, войска фон Лееба крайне замедлили наступление на труднопроходимой местности, полной густых березовых лесов, озер и болот.

Полмиллиона мужчин и женщин, жителей Ленинграда, над которым нависла смертельная опасность, были мобилизованы на рытье окопов. Они выкопали тысячи километров траншей и 645 км противотанковых рвов. 8 августа Гитлер приказал фон Леебу окружить Ленинград, в то время как финны отбили захваченную у них ранее территорию по обоим берегам Ладожского озера. Абсолютно неподготовленное и крайне плохо вооруженное народное ополчение было брошено в бой, став в буквальном смысле слова «пушечным мясом». 135 тыс. ленинградцев, от заводских рабочих до профессоров университета, добровольно или вынужденно вступили в народное ополчение. У них не было ни военной подготовки, ни медиков, ни военной формы, ни транспорта, ни системы снабжения. Больше чем у половины не было даже винтовок, и все же им приказали контратаковать немецкие танковые дивизии. Большинство ополченцев в ужасе бежали от танков, для борьбы с которыми у них все равно не было никаких средств.

Огромные потери среди ополченцев – а в этих боях погибло около 70 тыс. из них – оказались трагически бесполезными и далеко не факт, что им удалось хоть на некоторое время задержать немецкое наступление на оборонительной линии, проходившей по реке Луга. Советская 34-я армия была разгромлена. В то время как ее бойцы бежали от наступающих немецких войск, почти 4 тыс. красноармейцев были арестованы за дезертирство и почти половину раненых подозревали в самостреле. В одном госпитале 460 человек из тысячи имели огнестрельное ранение в левую руку или левое предплечье.

Столица Эстонии город Таллин оказался отрезанным в результате немецкого наступления, но Сталин не разрешал его защитникам эвакуироваться морем через Финский залив в Кронштадт. К тому времени, когда он передумал, было уже поздно проводить организованную эвакуацию. 28 августа корабли Краснознаменного Балтийского флота в Таллине приняли на борт 23 тыс. советских граждан, когда немецкие войска уже вели бои на улицах города. Наспех собранный флот вышел в открытое море без прикрытия с воздуха. Немецкие мины, финские торпедные катера и люфтваффе потопили шестьдесят пять кораблей, погибло почти 14 тыс. человек. Эти потери стали самой большой катастрофой за всю историю русского флота, хуже Цусимы.

К югу от Ленинграда немцы перерезали главную железную дорогу между Москвой и Ленинградом. 1 сентября их тяжелая артиллерия уже смогла начать обстрел Ленинграда. Советские армейские грузовики, полные раненых и беженцев, вынуждены были вернуться в город. Туда же из горевших деревень устремились и крестьяне, одни на перегруженных телегах, другие – сгибаясь под тяжестью узлов.

Сталин был вне себя от действий Жданова, руководителя партийной организации Ленинграда, и Ворошилова, командующего фронтом, когда узнал, что немцы, занимая один город за другим, окружили Ленинград с юга. Он намекнул им, что это, скорее всего, дело рук предателей. «Не кажется ли вам, что кто-то намеренно открывает врагу путь на Ленинград? – написал он в шифровке, отправленной Молотову, который в этот момент находился в городе с инспекцией. – Пользы от командования обороной Ленинграда абсолютно никакой». Но вместо того чтобы перед трибуналом предстали Жданов и Ворошилов, по городу прокатилась волна террора, сотрудники НКВД арестовали своих обычных подозреваемых – людей с иностранными фамилиями.

7 сентября немецкая 20-я моторизованная дивизия, наступая к северу от Мги, захватила Синявинские высоты. На следующий день, получив подкрепления в виде подразделений 12-й танковой дивизии, 20-я моторизованная дивизия захватила Шлиссельбург с крепостью царских времен на юго-западной оконечности Ладоги, где из озера вытекает река Нева. Таким образом, Ленинград был полностью отрезан по суше от остальной страны. Единственным оставшимся маршрутом был путь через огромное Ладожское озеро. У Ворошилова и Жданова ушел целый день на то, чтобы набраться мужества и доложить Сталину, что немцы захватили Шлиссельбург. Началась блокада Ленинграда, самая длинная и безжалостная осада в современной истории человечества.

В кольце блокады оказались полумиллионная армия и два с половиной миллиона жителей Ленинграда, в том числе 400 тыс. детей. Фюрер принял решение не брать город. Вместо этого немцы будут бомбить его и обстреливать из дальнобойных орудий. Отрезав город, они считали, что его население просто перемрет от голода и болезней. А когда это произойдет, Ленинград собирались полностью разрушить, территорию же, на которой он когда-то находился, передать Финляндии.

Сталин решил срочно сменить военное руководство в Ленинграде. Он приказал Жукову принять командование обороной города, полагаясь на его беспощадность. Жуков вылетел из Москвы, как только получил приказ о своем назначении. По прибытии он тут же отправился в Военный совет фронта, расположенный в Смольном, где, как он заявил, столкнулся с пьянством и проявлениями пораженчества. В своей жестокости он вскоре зашел еще дальше, чем Сталин, угрожая даже семьям тех, кто сдался немцам в плен. Для командиров частей и подразделений Ленинградского фронта он издал следующий приказ: «Объясните всем солдатам и офицерам вверенных вам подразделений, что семьи всех тех, кто сдастся в плен врагу, будут расстреляны, а их самих расстреляют после того, как они вернутся из плена».

Очевидно, Жуков не совсем понимал, что этот его приказ, если его выполнять с точностью до последней буквы, должен был бы привести и к расстрелу самого Сталина. Сын советского диктатора, лейтенант Яков Джугашвили, попал в плен, оказавшись в окружении. В частных беседах Сталин заявил, что лучше бы он не родился. Нацистская служба пропаганды вскоре решила воспользоваться таким знаменитым пленником. «В небе появился немецкий самолет, – писал в своем дневнике солдат Василий Чуркин, – это был солнечный день, и мы увидели, как из самолета вывалилась огромная кипа листовок. На них была фотография сына Сталина, по обе стороны от которого стояли улыбающиеся немецкие офицеры. Но все это было сфабриковано Геббельсом и не имело большого успеха». Безжалостное отношение Сталина к своему сыну изменилось только в 1945 г., когда стало известно, что, вероятно, Яков бросился на колючую проволоку в концентрационном лагере – для того, чтобы охрана лагеря его застрелила.

У Сталина не было никаких чувств по отношению к гражданскому населению. Узнав о том, что немцы заставляют стариков и женщин, матерей с детьми идти впереди их солдат в качестве живого щита или посылают их в роли парламентеров с требованием сдаться, он отдал приказ стрелять в них. «Мой ответ – никакой сентиментальности. Вместо этого дайте врагу и его сообщникам по зубам. Война неумолима, и те, кто проявит на ней слабость или нерешительность – проиграют войну». Немецкий ефрейтор 269-го пехотного полка писал 21 сентября: «Толпы мирных жителей бегут из осажденного Ленинграда и единственный способ не видеть эти ужасные человеческие страдания – крепко зажмуриться. Даже на линии фронта, где сейчас часто идет ожесточенная перестрелка, много женщин и детей. Как только поблизости становится слышен угрожающий свист летящего снаряда, они бросаются искать укрытие. Это все выглядит очень комично, и мы смеемся над ними, но в действительности это, конечно, очень печально».

После того как последние раненые и отбившиеся от своих частей солдаты с трудом добрались до города, власти ввели в Ленинграде крайне жесткое правление, основанное на железной хватке войск НКВД, готовых расстрелять на месте любого дезертира или «пораженца». Сталинская мания преследования переходила границы разумного. Сотрудники НКВД получили инструкции, в соответствии с которыми необходимо было арестовать двадцать девять категорий граждан, классифицированных в качестве потенциальных врагов. Шпиономания в городе достигла невиданных размеров. Это происходило из-за фантастических слухов, распространявшихся по городу, что было вызвано полным отсутствием официальной информации от городских властей. Но в то время как незначительная часть городского населения втайне надеялась на падение сталинского режима, нет никаких доказательств того, что в городе действовали какие-либо агенты немецкой или финской разведки.

Жуков приказал ввести в действие артиллерию Балтийского флота, базировавшегося в Кронштадте, либо используя ее в качестве плавучих батарей, либо снять орудия с кораблей и развернуть их на Пулковских высотах, неподалеку от Ленинграда, откуда они могли бы вести ответный огонь по артиллерийским позициям противника. Огнем этой артиллерии с купола Исаакиевского собора управлял генерал артиллерии Николай Воронов. Огромный позолоченный купол собора, который был виден даже из Финляндии, вскоре пришлось в целях маскировки перекрасить в серый цвет.

8 сентября, когда немцы захватили Шлиссельбург, бомбардировщики люфтваффе совершили налет на продуктовые склады, расположенные в южной части Ленинграда. «Столбы густого дыма подымаются высоко в небо над городом, – писал Чуркин в своем дневнике в ужасе от возможных последствий этого пожара. – Это горят Бадаевские склады. Огонь поглотил шестимесячные запасы продовольствия для всего населения Ленинграда». Неспособность рассредоточить запасы продовольствия стала крупнейшей ошибкой. Продуктовые пайки пришлось тут же значительно сократить. К тому же в город почти не завезли дров на зиму. Но, пожалуй, самой большой ошибкой стала неспособность эвакуировать из города больше мирного населения. Кроме беженцев, меньше чем полмиллиона жителей Ленинграда было отправлено на восток до того, как немцы перерезали Московскую железную дорогу. Более двух с половиной миллионов человек остались в городе.

Во второй половине сентября немцы предприняли целый ряд яростных атак на город, сопровождаемых сильными авианалетами. Советским летчикам в устаревших самолетах вновь не оставалось ничего другого, кроме как таранить немецкие бомбардировщики. Но защитникам Ленинграда, в большой степени благодаря мощной поддержке артиллерии, удалось отбить все атаки немецких войск. Ключевую роль в этих боях сыграли морские пехотинцы Краснознаменного Балтийского флота. Они носили темно-синие бескозырки набекрень, из-под которых всегда выбивался чуб, что стало их знаменитой отличительной чертой.

24 сентября генерал-фельдмаршал фон Лееб вынужден был признать, что у него было недостаточно сил, чтобы прорвать оборону города. Это совпало с давлением со стороны других немецких генералов относительно нового наступления на Москву. Танковая группа Гота получила приказ вернуться в распоряжение Группы армий «Центр». С приближением зимы, когда ночью уже начались заморозки, боевые действия, после перехода немецких войск к обороне, свелись в основном к окопной войне. Уже к концу месяца на фронте, где еще совсем недавно шли такие ожесточенные бои, наступило затишье, эпизодически прерываемое артиллерийскими дуэлями.

Советские потери на севере были ужасающими: 214 078 человек «безвозвратных потерь». Это составляло от трети до половины всех советских войск, введенных в действие на этом участке фронта. Но эти потери станут лишь малой толикой тех, что случатся позднее от массового голода. Если бы Ленинград сдался, то у Гитлера не было никаких намерений занимать город и тем более кормить его население. Он хотел стереть с лица земли и город, и его население.

### Глава 13
Расовая война
Июнь–сентябрь 1941 г.

Немецкие солдаты, пришедшие в ужас от нищеты польских деревень в 1939 г., испытывали еще большее отвращение к тому, что они увидели на советской территории – от массовых убийств заключенных сотрудниками НКВД до крайне примитивных условий жизни в советских колхозах. «Советский рай», как язвительно называл СССР Геббельс, только укреплял в них уже существовавшие предрассудки. Нацистский министр пропаганды, имевший дьявольский талант разжигать ненависть, пришел к выводу, что одного только презрения и ненависти недостаточно. А вот сочетание ненависти и страха было самым эффективным способом внушить немецким солдатам необходимость полного уничтожения врага. Все сочиненные Геббельсом эпитеты: «азиатский», «коварный», «еврейский большевик», «зверский», «недочеловек», – были специально придуманы для претворения в жизнь этой идеи. Большинство немецких солдат свято верили в утверждение Гитлера, что войну развязали евреи.

Атавистический страх, даже ужас, который немцы – многие, если не большинство – испытывали по отношению к славянам, конечно, стал еще сильнее, после того как до Германии стали доходить слухи о невероятных зверствах, совершенных во время русской революции и гражданской войны. Нацистская пропаганда пыталась эксплуатировать понятие столкновения культур между немецким порядком с одной стороны и большевистским хаосом, грязью и атеизмом с другой. Несмотря на некоторое поверхностное сходство между советским и нацистским режимом, идеологическая и культурная пропасть между двумя странами была огромной, от крайне важных моментов до самых тривиальных.

Жарким летом 1941 г. немецкие мотоциклисты часто разъезжали в одних трусах и защитных очках. В Белоруссии и Украине такое откровенное пренебрежение правилами приличия крайне шокировало пожилых женщин. Они были еще более шокированы, когда немецкие солдаты разгуливали по их дому абсолютно голыми и приставали к молодым женщинам. Хотя, похоже, что в деревнях в непосредственной близости от линии фронта было сравнительно немного случаев откровенных изнасилований женщин немецкими солдатами – это гораздо чаще происходило в тылу, особенно в отношении молодых евреек.

Но самое жестокое преступление претворялось в жизнь по приказу сверху. Молодых белорусских, украинских и русских женщин хватали на улицах и насильно помещали в солдатские бордели. Это рабство подвергало их постоянным изнасилованиям со стороны немецких солдат. Если они сопротивлялись, то их жестоко наказывали и даже расстреливали. Несмотря на то, что половая связь с Untermenschen (недочеловеками) по законам нацистской Германии была уголовно наказуемым преступлением, военное командование сочло такую систему прагматичным решением как с точки зрения поддержания дисциплины в войсках, так и с точки зрения физического здоровья своих солдат. Этих женщин, по крайней мере, могли проверять врачи вермахта на предмет наличия у них инфекционных заболеваний.

Однако иногда немецкие солдаты испытывали жалость к советским женщинам, оставшимся на оккупированной территории после отступления Красной Армии. Им приходилось справляться со всем без помощи мужчин, у них не осталось ни домашнего скота, ни какой-либо сельскохозяйственной техники. «На поле можно даже увидеть пару женщин, тянущих на себе самодельный плуг, в то время как третья идет за плугом, – писал один связист, унтер-офицер, в письме домой. – Целая толпа женщин ремонтирует дорогу под руководством сотрудника организации Тодта. С трудом можно найти семью, в которой был бы жив мужчина. В 90 процентах случаев на вопрос об этом отвечают: “Муж погиб на фронте!” Это ужасно. Русские потеряли столько мужчин, это абсолютно невероятно».

Многие советские граждане, особенно украинцы, не ожидали таких ужасов от немецкой оккупации. На Украине многие крестьяне поначалу встречали немецких солдат традиционными хлебом-солью. После сталинской коллективизации и ужасного голода 1932–1933-го годов, который, по некоторым оценкам, привел к смерти 3,3 миллионов человек, многие в Украине ненавидели коммунистов. Пожилые, более религиозные украинцы воодушевлялись при виде черных крестов на бортах немецких бронетранспортеров, думая, что эти кресты являются символами крестового похода против безбожного большевизма.

Офицеры абвера разумно полагали, что после захвата такой огромной территории лучшей стратегией для вермахта было бы набрать украинскую армию численностью в миллион человек. Но такое предложение было отвергнуто Гитлером, не желавшим, чтобы в руки славянских Untermenschen попало оружие. Но его пожелания на этот счет тихо проигнорировали и армия, и СС, которые начали набирать украинцев в полицию. С другой стороны, на членов Организации украинских националистов (ОУН), которые помогали немцам перед вторжением в СССР, начались гонения. Берлин хотел покончить с их надеждами на обретение Украиной независимости.

После постоянных громких заявлений советской пропаганды об успехах индустриализации украинские колхозники были поражены качеством и разнообразием немецкого снаряжения. Василий Гроссман описал эпизод, когда толпа крестьян собралась вокруг взятого в плен австрийского мотоциклиста. «Всех восхищает его плащ, длинный, мягкий, стального цвета, все его щупают, покачивают головами; смысл такой: воюй после этого с ними, при таких плащах у них и самолеты соответствующие».

В письмах домой немецкие солдаты жаловались на то, что в Советском Союзе нечего грабить, кроме продуктов питания. Не обращая внимания на преподнесенные им хлеб-соль, немцы хватали гусей, кур и прочую домашнюю живность. Они разламывали пчелиные ульи, чтобы забрать оттуда мед, и не обращали никакого внимания на мольбы несчастных крестьян о том, что им нечего будет есть зимой. Немецкие солдаты с тоской вспоминали французскую кампанию с ее богатой добычей. А красноармейцы, в отличие от французов, продолжали сопротивляться и не желали признать себя побежденными.

Любой немецкий солдат, который проявлял сострадание к советским военнопленным, становился объектом насмешек со стороны своих однополчан. Подавляющее большинство немцев смотрело на советских военнопленных как на человеческие отбросы. Их грязная одежда, жалкое состояние – результат бесчеловечного обращения – еще больше подо-гревали те предрассудки, которые нацистская пропаганда внедряла в умы немцев на протяжении последних восьми лет. Советские военнопленные, утратив в этих ужасных условиях человеческий облик, как бы подтверждали правоту гитлеровских постулатов. Немецкий солдат, охранявший колонну военнопленных, писал домой, что русские «как скот, ели траву». А когда проходили мимо картофельного поля, «они падали на землю, копали ее руками и ели сырую картошку». Несмотря на тот факт, что ключевым элементом плана «Барбаросса» было проведение операций по окружению противника, предполагавших большое количество военнопленных, немецкое командование сознательно не готовилось к приему пленных в таком количестве. Чем больше из них умрет от голода, тем меньше ртов нужно будет кормить.

Военнопленный-француз так описал прибытие советских пленных в лагерь, расположенный в генерал-губернаторстве: «Русские шли шеренгами по пять человек в каждой, держась за руки, потому что никто из них не мог передвигаться самостоятельно. “Ходячие скелеты” – только так их можно было назвать. Цвет лица у них был даже не желтый, а скорее зеленый. Почти все щурились, как будто у них не было сил сфокусировать взгляд. Если они падали, то падала вся шеренга, все пять человек одновременно. Немцы тогда бросались на них и били прикладами и плетками».

Немецкие офицеры впоследствии пытались объяснить плохое отношение к трем миллионам советских военнопленных, захваченных немецкой армией к октябрю 1941 г., недостатком войск для их охраны и острой нехваткой транспорта, необходимого для обеспечения их продовольствием. Однако тысячи пленных красноармейцев умерли во время пеших маршей смерти только потому, что вермахт не хотел, чтобы его грузовики или вагоны поездов были «инфицированы» этой «вонючей» человеческой массой. Никаких лагерей никто не готовил, людей просто загоняли десятками тысяч на обнесенный колючей проволокой участок под открытым небом. Еды и воды им практически не давали. Это и было частью запланированного нацистами голодомора, в соответствии с которым необходимо было умертвить тридцать миллионов советских людей, чтобы решить проблему «перенаселения» на оккупированных территориях. Раненых оставляли на попечение пленных военврачей Красной Армии, которым не выдавали никаких медикаментов. Немецкие охранники часто забавлялись тем, что бросали за колючую проволоку куски хлеба и потом смотрели, как военнопленные дрались за него. Только на протяжении 1941 г. от голода, болезней и других лишений умерло более двух миллионов советских военнопленных.

Советские солдаты стали отвечать тем же, расстреливая или закалывая штыками пленных немцев под влиянием глубокого негодования за вероломное нападение на их страну и за жестокость немецких солдат. В любом случае трудности, связанные с охраной немецких пленных и снабжением их продуктами питания в условиях беспорядочного отступления, означали только то, что мало кому удавалось выжить. Советские командиры были недовольны тем, что «языков» убивали еще до того, как их успевали допросить и получить какие-нибудь разведданные.

Смесь страха и ненависти проявлялась и в той жестокости, с которой немцы вели войну против партизан. Традиционная немецкая военная доктрина с давних времен поощряла ненависть к партизанской борьбе в любом ее проявлении, еще задолго до появления инструкций Верховного главного командования вермахта, предписывающих расстреливать комиссаров и партизан. Еще до того как Сталин в своей речи 3 июля 1941 г. призвал к восстанию в тылу врага, стихийное сопротивление в тылу противника организовывали красноармейцы, попавшие в окружение. В лесах и на болотах возникали партизанские отряды, которые пополнялись местными жителями, оставшихся без крова над головой в сожженных деревнях и скрывавшихся от преследований со стороны немцев.

Хорошо зная местность и умело маскируясь, что было несложно для людей, проживших всю жизнь в деревне и в лесу, советские партизаны вскоре стали более серьезной угрозой, чем могли себе представить авторы плана «Барбаросса». К началу сентября 1941 г. в тылу немецких войск только в Украине действовали уже 63 партизанских отряда общей численностью почти 5 тыс. человек. Руководство НКВД также планировало забросить в немецкий тыл 80 партизанских групп, а еще 434 отряда советские органы власти готовили для действий в тылу врага после того, как немцы захватят их города и районы. В этот период более 20 тыс. партизан уже действовали в тылу немецких войск или готовились вступить в бой с врагом. Некоторые из них были специально подготовленными диверсантами, выдававшими себя за немецких офицеров. Железные дороги, подвижной состав, локомотивы, эшелоны с войсками, военные грузовики, курьеры-мотоциклисты, мосты, топливо, склады боеприпасов и продовольствия, телефонные линии, телеграф и аэродромы – все это становилось мишенями партизанских отрядов. С помощью сброшенных на парашютах радиостанций партизанские отряды, во главе которых часто стояли офицеры-пограничники войск НКВД, передавали в Москву добытые разведданные и получали инструкции.

Неудивительно, что действия партизан сделали идею Гитлера о колонизации «райского сада» намного менее привлекательной для потенциальных переселенцев – немцев и фольксдойче, которым пообещали выделить фермы на оккупированных территориях. Весь план «жизненного пространства» на востоке требовал «зачищенной» территории и абсолютно покорных крестьян, поэтому репрессии нацистов становились все более жестокими. Нацисты дотла сжигали деревни, находившиеся неподалеку от мест, где происходили нападения партизан. Расстреливали заложников. Прибегали к изощренной жестокости – вешали в общественных местах молодых женщин и девушек, помогавших партизанам. Но чем больше свирепствовали немцы, тем сильнее была решимость к сопротивлению. Во многих случаях партизанские командиры умышленно провоцировали немецкие репрессии, чтобы в людях росла ненависть к оккупантам. Это время поистине стало «временем стали». По обе стороны фронта человеческая жизнь, казалось, полностью утратила ценность, особенно для немцев, если перед ними оказывался еврей.

Холокост, по существу, состоял из двух этапов, которые Василий Гроссман позднее определил как «Холокост пулями» и «Холокост газом». Процесс, в конечном итоге приведший к возникновению индустрии массового уничтожения в лагерях смерти, шел неодинаковыми темпами. До сентября 1939 г. нацисты рассчитывали путем жестокого обращения, унижений и экспроприаций имущества принудить немецких, австрийских и чешских евреев к эмиграции. С началом войны это становилось все сложнее. А захват Польши привел под юрисдикцию нацистов еще 1700 тыс. евреев.

В мае 1940 г., во время вторжения во Францию, Гиммлер написал для Гитлера статью под названием «Некоторые соображения об обращении с местным населением на Востоке». Он предложил фильтрацию польского населения с целью онемечивания «расово ценных» и обращения в рабство всех остальных. О евреях же он писал: «Я надеюсь полностью истребить понятие еврейства путем массового переселения их в одну из колоний в Африке или где-либо еще». На том этапе Гиммлер расценивал геноцид – «большевистский метод физического уничтожения» – как «негерманский и неприемлемый».

Гиммлер, предлагавший переправить европейских евреев за границу, имел в виду принадлежавший Франции остров Мадагаскар. (Адольф Эйхман, в то время еще мелкий чиновник, высказывался за Палестину, подмандатную территорию Британской империи.) Рейнхард Гейдрих, заместитель Гиммлера, также утверждал, что проблема 3,75 млн евреев на оккупированной немцами территории не может быть решена путем эмиграции, и таким образом, было необходимо «выделение специальной территории». Трудность состояла в том, что, согласись даже вишистская Франция на «Мадагаскарский проект», его невозможно было бы осуществить в условиях военно-морского превосходства Англии. Тем не менее, идея депортации евреев в какую-нибудь резервацию все еще оставалась предпочтительным вариантом.

В марте 1941 г., ввиду перенаселенности гетто в Польше, рассматривался вопрос о массовой стерилизации. Затем, в контексте гитлеровского плана «Барбаросса», нацистская верхушка склонилась к идее удаления по достижении победы европейских евреев, наряду с тридцатью одним миллионом славян, в отдаленные области Советского Союза. Это было возможно сделать, когда немецкие войска выйдут на линию Архангельск–Астрахань, а люфтваффе перейдут к массированным бомбардировкам оставшихся советских военных заводов и транспортных узлов на Урале и в Зауралье. Для Ганса Франка, генерал-губернатора оккупированной Польши, вторжение обещало возможность депортации всех евреев, скученных на его территории.

Другие, включая Гейдриха, сосредоточились на более насущных вопросах, в частности на «умиротворении» завоеванных территорий. Представление Гитлера об «умиротворении» было вполне очевидным. «Лучше всего, – говорил он министру по делам восточных территорий Альфреду Розенбергу, – стрелять в любого, кто хотя бы взглянет на нас искоса». Солдат не следует привлекать к ответственности за преступления против гражданского населения, только если это абсолютно необходимо ради поддержания дисциплины.

Армейское командование, ранее открыто сомневавшееся в успехе французской кампании, а теперь, после триумфа Гитлера, смотревшее ему в рот, возражать не решилось. Часть высшего генералитета с энтузиазмом встретила идею войны на уничтожение – Vernichtungskrieg. Рассеялись все остатки возмущения по поводу жестокостей СС в Польше. Главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич работал вместе с Гейдрихом над обеспечением армии и СС при осуществлении плана «Барбаросса». Вермахт обеспечивал снабжение Einsatzgruppen (оперативных групп СС) и поддерживал с ними связь через начальника отдела разведки штаба каждой армии. Таким образом, командование армий и старшие офицеры штабов не могли отговариваться тем, что якобы не знали о деятельности этих групп.

«Холокост пулями», обычно, связывают с действиями 3 тыс. эсэсовцев из айнзатцгрупп. В результате упускаются из виду массовые убийства, совершенные 11 тыс. полицейскими из батальонов Ordnungspolizei (полиция порядка, или орпо), прокатившиеся второй волной вслед за наступающими частями вермахта. Гиммлер также сформировал в помощь айнзатцгруппам кавалерийскую бригаду СС и две пехотные бригады СС. 1-м кавалерийским полком СС командовал Герман Фегеляйн, который в 1944 г. женился на сестре Евы Браун и таким образом вошел в ближайшее окружение фюрера. Гиммлер приказал своим кавалеристам убивать всех евреев-мужчин, а женщин загнать в болота Полесья. К середине августа 1941 г. кавалерийская бригада записала на свой счет 200 убитых в бою русских и расстреляла 13 788 мирных жителей, большинство из которых были евреи, обвиненные в «мародерстве».

В ходе вторжения непосредственно за каждой из трех групп армий должна была следовать одна айнзатцгруппа. Позже, на юге, появится четвертая, которая двигалась по побережью Черного моря, вслед за румынами и Одиннадцатой армией. Личный состав айнзатцгрупп набирался из всех сфер гиммлеровской империи, в том числе из войск СС, Sicherheitsdienst (служба безопасности, или СД), Sicherheitspolizei (полиция безопасности, или зипо), Kriminalpolizei (уголовная полиция, или крипо) и Ordnungspolizei. Каждая айнзатцгруппа численностью примерно 800 человек, состояла из двух Sonderkommandos (зондеркоманд), следовавших непосредственно за войсками, и двух Einsatzkommandos (айнзатцкоманд), действовавших во втором эшелоне.

Гейдрих поручил командирам айнзатцгрупп, выходцам из интеллектуальной элиты СС (большинство имело ученые степени), поощрять убийства евреев и коммунистов местными антисемитскими группами. Эти мероприятия определялись как «усилия по самоочищению». Но они не должны были получать официального одобрения немецких властей или оснований для надежд на приобретение политической самостоятельности в каких бы то ни было формах. Самим айнзатцгруппам предписывалось казнить активистов коммунистической партии, комиссаров, партизан и саботажников, а также «евреев, занимавших должности в партийных и государственных органах». Гейдрих, по-видимому, также предполагал, что при необходимости они могут и должны выходить за эти рамки. Это они и делали, выполняя свои обязанности с «беспрецедентной суровостью», например, расстреливая всех евреев-мужчин призывного возраста. Но на том этапе, как представляется, официально еще не поощрялось физическое уничтожение еврейских женщин и детей.

Уничтожение мужчин-евреев началось как только немецкие войска 22 июня пересекли советскую границу. Как и предсказывал Гейдрих, многие из первых массовых убийств были делом рук литовских и украинских антисемитов. В Западной Украине они уничтожили 24 тыс. евреев. В Каунасе было убито 3800 человек. Иногда толпа под наблюдением немецких солдат окружала евреев: их истязали, раввинам выдергивали или поджигали бороды. Затем, под одобрительные крики толпы, их забивали до смерти. Немцы распространяли слухи, будто такие убийства были возмездием за резню, осуществлявшуюся НКВД перед отступлением советских войск. Айнзатцгруппы и полицейские батальоны также стали сгонять евреев и расстреливать их сотнями и даже тысячами.

Жертвы должны были сами копать себе братские могилы. Кто копал недостаточно быстро, в того стреляли. Затем людей заставляли раздеться: отчасти, чтобы затем поделить их одежду, а отчасти – на случай, если они скрыли под одеждой ценные вещи и деньги. Им приказывали встать на колени на краю траншеи и убивали выстрелами в затылок, так что тело падало вперед, в яму. Другие подразделения СС и полиции считали более «чистым» способ уничтожения, при котором жертвам велели ложиться в ряд вдоль нижней части большой траншеи. Их расстреливали на месте из автоматов, а следующую партию заставляли ложиться на трупы, головой к ногам, и тоже расстреливали. Это называлось «сардины в банке». В некоторых случаях евреев сгоняли в синагогу и поджигали здание, а в тех, кто пытался спастись – стреляли.

Постоянные инспекционные поездки Гиммлера, который всемерно поощрял своих людей, приводили к тому, что массовые казни разрастались, как снежный ком. В первоначальную категорию «евреев, занимавших должности в партийных и государственных органах» очень скоро включили всех евреев-мужчин призывного возраста, а вскоре и всех евреев мужского пола, уже независимо от возраста. В конце июня и начале июля еврейских женщин и детей уничтожали главным образом местные группы антисемитов. Но к концу июля айнзатцгруппы СС, бригады гиммлеровских войск СС и полицейские батальоны стали также регулярно уничтожать женщин и детей. Несмотря на распоряжение Гитлера не вооружать славян, немцам помогали двадцать шесть батальонов завербованных на местах полицаев, большинство из которых было привлечено возможностью грабить свои жертвы.

Обыкновенные немецкие солдаты и даже личный состав люфтваффе тоже принимали участие в убийствах мирного населения, о чем позже от немецких военнопленных узнали следователи седьмого отдела НКВД. «Пилот третьей эскадрильи сообщил, что в начале войны он участвовал в уничтожении группы евреев в селе под Бердичевом. Их казнили в наказание за выдачу Красной Армии немецкого пилота. Ефрейтор 765-го саперного батальона по фамилии Тракслер был свидетелем казни солдатами СС евреев под Ровно и Дубно. Когда один из солдат заметил, что это ужасное зрелище, унтер-офицер того же подразделения Графф сказал: “Евреи – свиньи, а вы, уничтожая их, показываете свою цивилизованность”».

Однажды ефрейтор немецкого автотранспортного подразделения вместе с ротным писарем увидели, как «эсэсовцы гнали по дороге мужчин, женщин и детей со связанными проволокой руками». Ефрейтор с сослуживцем пошли за ними, чтобы посмотреть, что происходит. За деревней они увидели 150-метровую траншею глубиной около трех метров. Сотни согнанных в это место евреев заставили лечь в траншею рядами таким образом, чтобы по одному эсэсовцу с каждой стороны вдоль нее могли расстреливать жертвы из трофейных советских автоматов. «Потом к траншее подталкивали следующих, им приходилось ложиться на мертвецов. В этот момент молодая девушка – на вид лет двенадцати – жалобно и пронзительно закричала: “Не убивайте меня, я же маленькая!” Девочку схватили, бросили в яму и застрелили».

Мало кому удавалось спастись от подобных массовых казней. И понятно, что пережитое ими оставляло глубокую душевную травму. Василий Гроссман встретил одну из таких жертв на северо-востоке Украины. «У девушки – красавицы-еврейки, которая сумела вырваться от немцев – сверкающие, совершенно безумные глаза», – писал он в своей записной книжке.

Более молодые офицеры вермахта гораздо охотнее убивали еврейских детей, чем офицеры старшего поколения: молодые боялись, что выжившие смогут когда-нибудь им отомстить. В сентябре 1944 г. был тайно подслушан разговор между находившимися в английском плену генералом танковых войск Генрихом Эбербахом и его сыном, офицером кригсмарине. «На мой взгляд, – сказал генерал Эбербах, – можно идти в своих утверждениях вплоть до того, что убийство миллионов – или сколько их там было – осуществлялось по необходимости, в интересах нашей нации. Но убивать женщин и детей не было необходимости. Мы зашли слишком далеко». Его сын ответил: «Если собираешься истребить евреев, нужно убивать и женщин, и детей – детей во всяком случае. Нет необходимости делать это на людях, но какая мне польза от убийства стариков?»

В целом передовые воинские соединения на фронте не участвовали в массовых убийствах, но имелись и исключения. В частности, дивизия СС Wiking («Викинг») в Украине и некоторые пехотные дивизии на других направлениях принимали участие в массовых убийствах – например в Бресте. Нет никаких сомнений в тесном сотрудничестве СС со штабами групп армий, но армейские высшие и старшие офицеры старалась дистанцироваться от происходившего. Солдатам и офицерам вермахта в приказном порядке запрещали участвовать или присутствовать при массовых убийствах мирных жителей. Однако все большее число солдат в свободное от службы время наблюдало и фотографировало зверства. Некоторые даже добровольно заменяли палачей, когда тем требовалась передышка.

Так же, как в Литве, Латвии и Белоруссии, массовые убийства распространились и по всей Украине, часто при содействии местных жителей, завербованных немцами в пособники. Антисемитизм значительно усилился в период большого голода в Украине («голодомора»), поскольку советские агенты распустили слухи об ответственности за голод в первую очередь евреев. Так старались отвести подозрения в злонамеренности сталинской политики коллективизации и раскулачивания. Украинских добровольцев привлекали также для охраны пленных красноармейцев. «Они услужливы и дружелюбны, – писал один немецкий ефрейтор о полицаях. – Для нас они служат немалым подспорьем».

Вслед за массовыми убийствами в Львове и других городах, украинцы помогали айнзатцгруппе «C» выявлять евреев и устраивать облавы в Бердичеве, где процент еврейского населения был одним из самых высоких. Вступая в город, немецкие солдаты, как позже узнал Василий Гроссман, выкрикивали с грузовиков: «Юде капут!» – и махали руками. Более 20 тыс. евреев были уничтожены отдельными партиями вблизи местного аэродрома. Среди погибших была и мать писателя. Гроссман весь остаток своей жизни терзался чувством вины, что не перевез ее в Москву сразу после начала немецкого вторжения.

Одна еврейка, Ида Белозовская, описала сцену вступления немцев в ее родной городок под Киевом 19 сентября. «Люди с раболепными, счастливыми, угодливыми лицами стояли по обе стороны дороги, приветствуя своих «освободителей». В тот день я уже знала, что наша жизнь подходит к концу, что близятся наши мучения. Мы все оказались в мышеловке. Куда было деваться? Бежать было некуда». На евреев доносили немецким властям не только из антисемитских побуждений, но также из страха, свидетельствует Белозовская. Немцы убивали любую семью, обвиненную в укрывании евреев. Поэтому, даже люди сочувствующие, готовые поделиться едой, не решались давать им убежище.

Если венгерская армия, приданная Группе армий «Юг» Рундштедта, не принимала участие в массовых убийствах, то румыны в период взятия Одессы – города с многочисленным еврейским населением, – совершали чудовищные злодеяния. Еще летом 1941 г. румынские войска, снова захватив занятые СССР районы Бессарабии и Северной Буковины, как говорили, уничтожили около 10 тыс. евреев. Даже немецкие офицеры считали поведение своих союзников слишком беспорядочным и садистски жестоким. В Одессе румыны убили 35 тыс. человек.

Шестой немецкой армии, которой командовал самый убежденный нацист среди всего высшего командования генерал-фельдмаршал фон Рейхенау, была придана 1-я бригада СС. Полевая жандармерия, Feldgendarmerie, как и ряд других воинских формирований, тоже участвовала в массовых убийствах. 27 сентября, вскоре после захвата Киева, Рейхенау вызвал на совещание коменданта города и офицеров СС из зондеркоманды 4 a. Было решено, что комендант распорядится развесить объявления, предписывающие евреям приготовиться к «эвакуации», взяв с собой личные документы, деньги, ценные вещи и теплую одежду.

Неожиданным образом на руку нацистам сыграл побочный эффект советско-германского пакта. Сталинская цензура исключала малейший намек на жесточайший антисемитизм гитлеровского режима. В результате, когда евреям Киева было приказано явиться для «переселения», на место сбора пришли не менее 33 771 человек. Предоставлявшая транспорт Шестая армия рассчитывала не более чем на 7 тыс. Зондеркоманде СС потребовалось три дня, чтобы уничтожить их всех в Бабьем Яру на окраине города.

Ида Белозовская, муж которой не был евреем, описала этот сбор евреев в Киеве, на который явились, в числе прочих, и ее родные. «28 сентября мой муж и его сестра, русские, пошли, чтобы увидеться с моими несчастными родными, отправлявшимися в последний путь. Им казалось, и мы все хотели в это верить, что немецкие варвары просто куда-то их переселяют; и в течение нескольких дней люди продолжали прибывать большими группами, для своего «спасения». Принять всех не хватало времени, и людям приказывали вернуться на следующий день (немцы не перегружали себя работой). И люди возвращались изо дня в день, пока не наступал их черед оставить этот мир».

Ее муж-русский однажды последовал за очередным транспортом в Бабий Яр, чтобы выяснить, что там происходит. «Вот что он увидел через небольшую щель в высоком заборе. Людей разделили: мужчинам велели идти в одну сторону, женщинам и детям – в другую. Им приказали раздеться донага (остальные свои вещи они должны были оставить в другом месте), а затем расстреляли из автоматов и пулеметов. Треск автоматных очередей тонул в криках и воплях».

Подсчитано, что более полутора миллиона советских евреев сумели избежать гибели от рук отрядов смерти. Но скопление большинства евреев Советского Союза в западных областях, особенно в крупных городах, упростило задачу айнзатцгрупп по их уничтожению. Командиры оперативных отрядов были также удивлены тем, насколько охотно сотрудничали с ними представители армии. К концу 1942 г. общее число евреев, погибших от рук СС, немецкой полиции, карательных отрядов и подразделений вермахта, как полагают, превысило 1350 тыс. человек.

«Холокост газом» тоже получил развитие стихийно. Еще в 1935 г. Гитлер указывал, что с началом войны он внедрит программу эвтаназии. Невменяемые преступники, «умственно неполноценные», инвалиды и дети с врожденными дефектами – все они были включены нацистами в категорию «тех, кто недостоин жить». Первая эвтаназия была проведена 25 июля 1939 г. личным врачом Гитлера доктором Карлом Брандтом, которого фюрер и попросил создать консультативный комитет. Менее чем за две недели до вторжения в Польшу министерство внутренних дел приказало больницам докладывать о каждом случае «деформированных новорожденных». Почти одновременно отчетность такого рода распространилась и на взрослых.

Однако первое уничтожение душевнобольных было осуществлено уже в Польше, через три недели после вторжения – их расстреляли в ближайшем лесу. Вскоре последовали массовые уничтожения пациентов других аналогичных учреждений. Таким образом погибли 20 тыс. человек. Затем были расстреляны пациенты-немцы из Померании. Две опустевшие больницы были превращены в казармы войск СС. К концу ноября были введены в эксплуатацию газовые камеры, в которых использовался угарный газ. В декабре Гиммлер наблюдал одну из них в действии. В начале 1940 г. проводились эксперименты с автофургонами в качестве мобильных газовых камер. Это новшество рассматривалось как успешное, поскольку уменьшало сложности с транспортировкой пациентов. Изобретателю пообещали вознаграждение – по десять рейхсмарок за голову.

Программа эвтаназии, направляемая из Берлина, проводилась на территории рейха под кодовым наименованием T4. Родителей убеждали, что их дети-инвалиды, у которых попросту имелись трудности в обучении, получат более качественный уход в другом учреждении. Потом родителям сообщали, что ребенок умер от воспаления легких. К августу 1941 г. в газовых камерах погибло около 70 тыс. немцев – детей и взрослых. Сюда входят и германские евреи, находившиеся в больнице длительное время.

Огромное количество жертв и неубедительность свидетельств о смерти не позволили сохранить программу эвтаназии в тайне. В августе, после того как программу осудила группа церковных деятелей во главе с епископом графом Клеменсом Августом фон Галеном, Гитлер приказал прекратить ее. Однако тайком нацисты и дальше практиковали эвтаназию, уничтожив до конца войны еще 20 тыс. человек. Медперсонал, участвовавший в программе эвтаназии, был задействован затем в лагерях смерти на востоке Польши в 1942 г. Как подчеркивают некоторые историки, нацисты рассматривали программу эвтаназии как метод не только для «окончательного решения “еврейского вопроса”», но также и для достижения своего идеала расово и генетически чистого общества.

Вследствие того, что Гитлер избегал доверять бумаге сомнительные решения, историки по-разному интерпретируют уклончивый и часто завуалированный язык вспомогательных документов, пытаясь определить точный момент, когда было задумано и запущено «окончательное решение». Такая задача оказалась невыполнимой, поскольку движение к геноциду складывалось как из не задокументированных подталкиваний сверху, так и из целого ряда разрозненных шагов и экспериментов, проводимых различными исполнителями на местах. Странным образом в этом отразилась Auftragstaktik (тактика поручений) армии, где инструкции общего характера преобразовывались в конкретные действия командирами на местах.

Некоторые историки не без оснований утверждают, что принципиальное решение о прямом геноциде было принято в июле или августе 1941 г., когда вермахт, казалось, вот-вот одержит полную победу. Иные же считают, что это могло произойти не ранее осени, когда немецкое наступление в Советском Союзе заметно замедлилось и «территориальное решение» стало выглядеть все менее реальным. Некоторые отодвигают это событие еще дальше, на вторую неделю декабря, когда немецкая армия была остановлена на подступах к Москве, а Гитлер объявил войну Соединенным Штатам.

Тот факт, что каждая из айнзатцгрупп интерпретировала свои задачи по-разному, показывает, что четких инструкций из Берлина не было. Только с августа тотальный геноцид стал стандартным явлением и еврейских женщин и детей начали уничтожать в массовом порядке. 15 августа Гиммлер в первый раз наблюдал казнь ста евреев под Минском – представление, организованное айнзатцгруппой В по его собственной просьбе. Гиммлер этого зрелища не вынес. Впоследствии обергруппенфюрер СС Эрих фон дем Бах-Зелевски подчеркивал, что в тот раз были расстреляны всего лишь сто человек. «Посмотрите в глаза людям этой команды, – сказал ему Бах-Зелевски. – Как глубоко они потрясены! Эти люди потеряны на всю оставшуюся жизнь. Какого рода последователей мы здесь воспитываем? Психопатов или дикарей!» Бах-Зелевски, сам страдавший ночными кошмарами и болями в животе, впоследствии был направлен на излечение в госпиталь, где, по распоряжению Гиммлера, им занимался главный врач СС.

После казни Гиммлер обратился к эсэсовцам с речью, в которой оправдывал их действия, и указал, что Гитлер издал приказ о ликвидации всех евреев на восточных территориях. Он сравнил их «работу» с уничтожением клопов и крыс. В тот же день он обсудил с командиром айнзатцгруппы Артуром Небе и с Бах-Зелевски альтернативные расстрелу методы ликвидации. Небе предложил испробовать взрывчатку и получил от Гиммлера «добро». Эксперимент вылился в грубую, хлопотную и постыдную неудачу. Далее была испытана душегубка с выводом выхлопных газов двигателя внутрь фургона. Гиммлеру хотелось найти метод, более «гуманный» для палачей. Обеспокоенный их душевным состоянием, он велел командирам устраивать для личного состава вечера с пением песен. Большинство убийц, впрочем, предпочитали искать забвения на дне бутылки.

Одновременно с расширением массового истребления евреев ужесточалось обращение с советскими военнопленными, которых также все чаще уничтожали. 3 сентября впервые был испробован на советских и польских заключенных Освенцима-Биркенау отравляющий газ-инсектицид «Циклон-Б», разработанный химическим концерном IG Farben. В то же самое время полицейские чиновники сразу по прибытии убивали евреев, перевозимых на восточные территории из Германии и Западной Европы. Убийцы утверждали, что это был единственный способ справиться с количеством заключенных, которое им навязывали. Высшие чиновники оккупированных восточных территорий, рейхскомиссариата «Остланд» (в который входили Прибалтика и часть Белоруссии) и рейхскомиссариата «Украина», не имели представления, какой должна быть политика в отношении евреев. Этот вопрос прояснила лишь конференция в Ванзее в январе следующего года.

### Глава 14
Союзники
Июнь–декабрь 1941 г.

Черчилль был известен своим непрекращающимся потоком идей по вопросам ведения войны. По меткому замечанию одного из коллег по кабинету, трудность состояла в том, что премьер-министр не знал, какие из этих идей приемлемы. Но Черчилль был не только Лисой, как называл его Исайя Берлин, но и Ежом, с самого начала носившимся с одной большой идеей. Британия не могла в одиночку противостоять нацистской Германии. Черчилль понимал, что необходимо привлечь к участию в войне американцев, о чем он говорил своему сыну Рандольфу еще в мае 1940 г.

Ни на минуту не упуская из виду эту цель, Черчилль в то же время не стал откладывать создание военного союза с ненавистным ему большевистским режимом. Он ни минуты не колебался относительно целесообразности такого шага. «Я не возьму обратно ни одного слова, сказанного мной [об этом режиме], – заявил он в эфире 22 июня 1941 г., после сообщения о нападении Германии на Советский Союз, – но все это меркнет перед разворачивающейся ныне драмой». Позже, в беседе со своим личным секретарем Джоном Колвиллом, он заметил: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я и дьяволу дал бы благоприятную рекомендацию в Палате общин». В речи, подготовленной совместно с американским послом Джоном Г. Уайнантом, Советскому Союзу была обещана «любая посильная техническая и экономическая помощь». Его слова произвели благоприятное впечатление в Великобритании, США и в Москве, хотя Сталин и Молотов были по-прежнему уверены, что англичане продолжают скрывать истинный характер миссии Рудольфа Гесса.

Два дня спустя Черчилль дал указание руководителю Секретной разведывательной службы (SIS) Стюарту Мензису передать Кремлю расшифровки немецких сообщений, полученных в результате операции Ultra («Ультра») – криптоанализа шифровок, составленных машинами «Энигма». Мензис предупредил о «фатальности» такого шага. Красная Армия не обладала эффективными средствами шифрования, и немцы очень скоро отследили бы источник разведданных. Черчилль согласился с этим доводом, но данные Ultra были все-таки переданы позднее, соответствующим образом залегендированные. Вскоре после этого было заключено соглашение о военном сотрудничестве между двумя странами, хотя в тот период английское правительство не ожидало, что Красная Армия устоит под натиском нацистов.

Ход событий по ту сторону Атлантики обнадеживал Черчилля. 7 июля Рузвельт сообщил Конгрессу, что американские части высадились в Исландии на смену английским и канадским подразделениям. 26 июля Соединенные Штаты и Великобритания, согласовав свои действия, добились замораживания японских активов в отместку за оккупацию Французского Индокитая. Японцам нужны были удобные военно-воздушные базы для налетов на Бирманскую дорогу, по которой доставлялось вооружение и припасы силам китайских националистов. Рузвельт стремился поддерживать националистов Чан Кайши, и в Соединенных Штатах начали вербовать летчиков, впоследствии ставших известными как «Летающие тигры». Они защищали Бирманскую дорогу, по которой в Китай шли грузы из Мандалая. Но когда Соединенные Штаты и Великобритания наложили эмбарго на продажу Японии нефти и других стратегических материалов, ставки в игре возросли. Увеличился риск того, что Малайя, Таиланд и нефтяные месторождения Голландской Ост-Индии, оказавшиеся в пределах досягаемости Японии, станут ее следующей военной целью. Неудивительно, что угрозу ощущала также и Австралия.

К своей первой за время войны встрече с американским президентом в начале августа Черчилль готовился с исключительной тщательностью. С обеих сторон сохранялась строгая секретность. Британский премьер со своей делегацией, многие из членов которой понятия не имели, куда они направляются, поднялись на борт линкора Prince of Wales. Черчилль прихватил несколько куропаток, подстреленных еще до открытия сезона, чтобы порадовать президента, а также «золотые яйца» от волшебной курицы Ultra, чтобы произвести на него впечатление. У сопровождавшего делегацию Гарри Гопкинса, близкого друга и советника Рузвельта, он выпытывал все, что тот мог рассказать об американском лидере. Премьер-министр не особенно запомнил свою первую встречу с Рузвельтом в 1918 г., когда ему, очевидно, не удалось произвести хорошее впечатление на будущего президента.

Рузвельт с членами Комитета начальников штабов (КНШ) также приложил усилия к организации встречи. Он перехитрил прессу, пересев с президентской яхты Potomac на тяжелый крейсер Augusta. 6 августа, в сопровождении мощного эскорта эсминцев, они отправились к месту встречи в бухте Плаценция у берегов канадской провинции Ньюфаундленд. Между руководителями двух стран быстро установились теплые отношения, а задуманная Черчиллем совместная литургия на кормовой части палубы Prince of Wales произвела глубокое эмоциональное впечатление. Очарованный британским премьер-министром Рузвельт, тем не менее, сохранял беспристрастность. Как отметил один из его биографов, «он обладал даром общаться со всяким новым знакомым так, как если бы они всю жизнь были на короткой ноге, способностью устанавливать доверительные отношения, которой он никогда не медлил воспользоваться». Ради успеха встречи заведомо спорных тем избегали – в частности, осуждаемого Рузвельтом имперского статуса Великобритании. Совместный документ, известный как Атлантическая хартия, который они подписали 12 августа, обещал самоопределение всему освобождаемому миру, за само собой разумеющимся исключением Британской империи и, конечно же, Советского Союза.

В ходе обсуждения, длившегося несколько дней, был рассмотрен очень широкий круг вопросов – от опасности присоединения Испании к странам «Оси» до угрозы в Тихом океане, исходящей от Японии. Для Черчилля наиболее важными стали результаты, включавшие соглашение о предоставлении американцами сопровождения караванам судов к западу от Исландии, поставке в Англию бомбардировщиков и масштабной помощи Советскому Союзу, которая позволила бы СССР выстоять в войне. Тем не менее, в США Рузвельт столкнулся с распространенным нежеланием готовиться к войне против нацистской Германии. Возвратившись из Ньюфаундленда он узнал, что Закон о выборочной воинской повинности, означавший первый за мирное время призыв на военную службу, Палата представителей приняла большинством всего в один голос.

Американские изоляционисты не желали признать, что вторжение немцев в Советский Союза расширяет масштабы войны далеко за пределы Европы. 25 августа части Красной Армии и английские войска, стоявшие в Ираке, вторглись в нейтральный Иран, чтобы гарантировать защиту его нефтепромыслов и обеспечить маршрут поставок с берегов Персидского залива на Кавказ и в Казахстан. В течение лета 1941 г. усилились опасения англичан относительно вероятности нападения японцев на британские колонии. По совету Рузвельта, Черчилль отменил планировавшуюся атаку Управления специальных операций (SOE) на японское грузовое судно Asaka Maru, загружавшееся в Европе жизненно важными для японской военной машины материалами. Британия не могла подвергать себя риску войны в Тихом океане против Японии в одиночку. Приоритетной задачей оставалось обеспечение своих позиций в Северной Африке и на Средиземном море. До вступления в войну США Черчиллю и его начальникам штабов не приходилось думать о чем-то большем, чем обеспечение выживания собственной страны, формирование бомбардировочной авиации для налетов на Германию и помощи Советскому Союзу в борьбе против немцев.

Бомбардировки Германии были одним из главных видов помощи, которой Сталин ожидал от союзников летом 1941 г., когда вермахт нанес Красной Армии сокрушительные удары. Сталин также требовал вторжения союзников в Северную Францию в ближайшее время, что позволило бы ослабить давление немцев на Восточном фронте. На встрече с сэром Стаффордом Криппсом, через 5 дней после нападения Гитлера на СССР, Молотов пытался склонить британского посла конкретнее определить масштабы помощи, предлагаемой Черчиллем. Но Криппс не был уполномочен делать подобные уточнения. Советский министр иностранных дел возобновил давление на него два дня спустя после встречи в Лондоне между британским министром снабжения лордом Бивербруком и советским послом И. М. Майским. Бивербрук, скорей всего, не проконсультировавшись с британскими начальниками штабов, обсудил с Майским возможность вторжения во Францию. С тех пор советская внешняя политика сосредоточилась на том, чтобы связать англичан твердыми обязательствами. Русские небезосновательно подозревали, что британская сдержанность проистекает из убеждения, будто Советский Союз сможет продержаться «немногим дольше, чем пять или шесть недель».

Отношения между союзниками вплоть до начала 1944 г. были отравлены недостатком понимания с советской стороны. Меряя союзников по себе, Сталин ожидал, что они пойдут на форсирование Ла-Манша, невзирая на трудности и значительный уровень ожидаемых потерь. Нежелание Черчилля взять на себя обязательства относительно вторжения в Северо-Западную Европу усилило его подозрения, что Англия стремится переложить основную тяжесть войны на Красную Армию. Такое предположение, конечно, было очень недалеко от истины, но оно содержало и известную дозу лицемерия. Ведь и сам Сталин надеялся в 1940 г., что западные капиталисты и немцы до смерти истощат друг друга в кровавом противоборстве. Советский диктатор неспособен был понять того, под каким невероятным давлением приходится работать демократически избранным правительствам. Он ошибочно полагал, что Черчилль и Рузвельт пользуются в своих странах абсолютной властью. То обстоятельство, что они должны держать ответ перед Палатой общин или Конгрессом или считаться с прессой, было в его глазах жалким оправданием. Он никогда не смог бы поверить, что Черчиллю действительно пришлось бы уйти в отставку, начни он военную операцию, ведущую к катастрофическим потерям.

Даже десятилетия пристального изучения того, как функционирует британское общество, не помогли Сталину понять основу традиционной британской стратегии периферийной войны. Англия – не континентальная держава. Она по-прежнему полагалась на свои военно-морские силы и на коалиции для сохранения баланса сил в Европе. За исключением Первой мировой войны, Великобритания всегда избегала участия в крупных наземных сражениях, пока не начинал вырисовываться исход войны. Черчилль склонен был решительно следовать этой модели, несмотря на то, что его американские и советские союзники были привержены диаметрально противоположной военной доктрине – быстрейшего, по возможности, проведения крупных наземных операций.

28 июля, по истечении чуть более двух недель с момента подписания англо-советского соглашения, Гарри Гопкинс по поручению Рузвельта, прибыл в Москву с целью изучения фактического положения дел. Гопкинсу предстояло выяснить, в чем нуждается Советский Союз для продолжения войны – как в настоящий момент, так и в долгосрочной перспективе. Советское руководство сразу нашло с ним общий язык. Гопкинс поставил под сомнение крайне пессимистические отчеты американского военного атташе в Москве, считавшего, что Красная Армия обречена. Вскоре он убедился, что Советский Союз сможет выстоять.

Решение Рузвельта о предоставлении помощи Советскому Союзу действительно было столь же альтруистическим, сколь и щедрым. К недовольству президента, потребовалось немалое время для того, чтобы система ленд-лиза для СССР начала работать. Но размах этой помощи сыграл важнейшую роль в достижении победы Советского Союза над Германией (что поныне неохотно признает большинство русских историков). Помимо высококачественной стали, зенитной артиллерии, самолетов и огромных партий продовольствия, которые спасли Советский Союз от голода зимой 1942–1943 гг., самая большая помощь, оказанная американскими военными – это обеспечение мобильности Красной Армии. Ее стремительное продвижение в конце войны стало возможным только благодаря американским джипам и грузовикам.

В противоположность этому, краснобайство Черчилля не подкреплялось реальными результатами, в основном вследствие бедности Англии и необходимости удовлетворять неотложные потребности своих войск. По большей части материалы, поставляемые англичанами в Россию, оказывались устаревшими или непригодными. Английские шинели были бесполезны в условиях русской зимы, шипованные ботинки усиливали риск обморожения, танки «матильда» явно уступали советским Т-34, а летчики Красной Армии выражали большое недовольство истребителями «харрикейн», которым они предпочли бы «спитфайры».

Первая важная конференция с участием западных союзников и Советского Союза состоялась в Москве в конце сентября, после того как лорд Бивербрук и представитель Рузвельта Аверелл Гарриман прибыли в Архангельск на борту крейсера Lincoln. Сталин принял их в Кремле и начал перечислять все военное оборудование и транспортные средства, в которых нуждается Советский Союз. «Страна, которая сможет производить больше моторов, в конечном счете станет победительницей», – сказал он. Затем он намекнул Бивербруку, что Англия должна бы послать войска для участия в обороне Украины, застав врасплох этим предположением министра и друга Черчилля.

Далее, не в силах обойти дело Гесса, Сталин принялся выпытывать у Бивербрука все о заместителе Гитлера, и что тот сказал, когда прибыл в Англию. Советский лидер снова вызвал удивление, заявив, что следует обсудить будущее послевоенное урегулирование. Сталин уже в 1941 г. хотел признания советских границ, которые включали страны Прибалтики, Восточную Польшу и Бессарабию. Бивербрук отказался поддерживать тему, которая показалась ему явно преждевременной, с учетом того что немецкая армия находилась менее чем в ста километрах от Кремля, где проходила конференция. Он не мог знать, что еще накануне танковая армия Гудериана приступила к первому этапу операции «Тайфун», имевшей целью взятие Москвы.

Британские дипломаты были раздражены насмешками Сталина по поводу того, что их страны отказываются «предпринимать активные военные действия против гитлеровской Германии» – ведь части Британского Содружества сражались в то время в Северной Африке. Однако в глазах советского союзника, столкнувшегося с вторжением трех немецких групп армий на территорию своей страны, стычки под Тобруком и на ливийской границе не тянули даже на легкую интермедию.

Вскоре после нападения Германии на Советский Союз Роммель начал планировать новые атаки на осажденный порт Тобрук, который стал ключом к войне в Северной Африке. Порт нужен был генералу для снабжения немецких частей и для того, чтобы обезопасить тылы. Тобрук в то время удерживала английская 70-я дивизия, усиленная польской бригадой и чешским батальоном.

Летом в пустыне с мерцающими под пылающим небом миражами, разыгрывалась довольно странная война. Бои ограничивались эпизодическими перестрелками вдоль линии заграждений на ливийской границе. Английские и немецкие разведывательные патрули болтали друг с другом по радио. В одном из разговоров они сетовали по поводу того, что после стихийного прекращения огня вновь прибывший немецкий офицер приказал своим солдатам открыть стрельбу. Пехоте по обе стороны приходилось несладко в условиях, когда для питья и мытья в день выдавалось по литру воды. Окопы кишели скорпионами, песчаными блохами чигу и назойливыми мухами, роившимися над каждым куском пищи и каждым открытым участком тела. Главной проблемой стала дизентерия. Даже защитники Тобрука страдали от нехватки воды, так как при очередном налете «юнкерсов» был разрушен завод по опреснению воды. Сам город сильно пострадал от непрекращающихся артиллерийских обстрелов и бомбежек. Гавань была наполовину запружена затонувшими судами. Снабжение поддерживалось только благодаря стойкости Королевских ВМС. Солдаты оставшейся австралийской бригады, как только прибывал корабль, пытались обменивать военную добычу на пиво у английских моряков.

У Роммеля трудности снабжения через Средиземное море были гораздо серьезнее. В период с января по конец августа 1941 г. британцам удалось потопить пятьдесят два судна стран «Оси» и повредить еще тридцать восемь. В сентябре подводная лодка Королевских ВМС Upholder потопила два крупных пассажирских судна, перевозивших подкрепления (ветераны Африканского корпуса стали называть Средиземное море «немецким бассейном»). Отказ сил «Оси» от попытки прямого вторжения на Мальту в 1940 г. оказался ошибкой, которая теперь в полной мере давала о себе знать. Командование кригсмарине было особенно встревожено в начале года, когда Гитлер настоял на том, чтобы воздушно-десантные войска использовались против Крита, а не Мальты, поскольку он боялся союзнических налетов на месторождения нефти в Плоешти. Осуществлявшиеся с тех пор постоянные бомбардировки аэродромов Мальты и Большой гавани (Grand Harbour) Валлетты не смогли заменить непосредственный захват острова.

Перехват англичанами итальянских морских шифров вознаграждался немалыми успехами. 9 ноября Соединение «K», следующее с Мальты в сопровождении крейсеров Королевских ВМС Aurora и Penelope и двух эсминцев, атаковало караван судов, направлявшихся в Триполи. Несмотря на то, что конвой сопровождали два крейсера и десять эсминцев, англичане решились на ночной бой с использованием радара. Менее чем за тридцать минут три боевых корабля Королевских ВМС потопили все семь грузовых судов и эсминец, не получив при этом ни одного повреждения. Немцы были в ярости и грозились взять итальянские военно-морские операции под свой контроль.

Африканский корпус стал свысока смотреть на своих союзников. «К итальянцам нужно относиться, как к детям, – писал домой лейтенант немецкой 15-й танковой дивизии. – Они никуда не годятся как солдаты, но превосходные товарищи. От них получаешь все, что угодно».

После всех задержек и сорвавшихся поставок Роммель запланировал нанесение удара по Тобруку на 21 ноября. Он не верил предупреждениям итальянцев о том, что англичане собираются начать крупное наступление, но все же счел своим долгом на всякий случай оставить 21-ю танковую дивизию между Тобруком и Бардией. Таким образом, его силы, вероятно, было недостаточны для успешной атаки на Тобрук. Как бы то ни было, 18 ноября, за три дня до планируемого нападения на порт, недавно сформированная английская Восьмая армия под командованием генерал-лейтенанта сэра Алана Каннингема пересекла ливийскую границу, приступив к операции «Крестоносец». Соблюдая в ночных переходах режим строжайшего радиомолчания, скрываемая в дневное время песчаными бурями и грозами, Восьмая армия застигла врага врасплох.

Африканский корпус теперь состоял из 15-й и 21-й танковых дивизий, а также смешанной дивизии, которая позже была переименована в 90-ю легкую дивизию. Это формирование включало пехотный полк, набранный в основном из немцев, служивших ранее во Французском Иностранном легионе. Однако вследствие недоедания и болезней, в передовых частях сорокапятитысячного Африканского корпуса недоставало 11 тыс. солдат. Катастрофически плохое снабжение привело к тому, что в танковых дивизиях 249 машин нуждались в капитальном ремонте. Итальянцы вывели на поле боя танковую дивизию Ariete и три полумоторизованных дивизии.

Англичане же на этот раз были полностью укомплектованы, располагая 300 танками «крузер» и 300 американскими легкими танками «стюарт», которые британцы называли Honeys («милашками»), а также более чем сотней «матильд» и «валентайнов». У английских ВВС в Западной пустыне имелось 550 исправных самолетов против всего лишь семидесяти шести у люфтваффе. С таким преимуществом Черчилль рассчитывал на долгожданную победу, в которой он особенно нуждался, чтобы произвести впечатление на Сталина. Но, несмотря на полную укомплектованность англичан, их вооружение явно уступало немецкому. Новые «стюарты» и «крузеры» танки с их двухфунтовыми орудиями никак не могли сравниться с немецкой 88-миллиметровой пушкой, «длинной рукой» Африканского корпуса, способной подбить их прежде, чем они развернутся для ответного огня. Только британское 25-фунтовое полевое орудие действительно чего-то стоило, и британские командиры, наконец, научились применять его для ведения огня прямой наводкой по атакующим немецким танкам. Немцы прозвали его Ratsch-bum («трах-бабах»).

Согласно плану англичан, предполагалось сосредоточить удар XXX корпуса с основной массой бронетехники на северо-запад от ливийской границы. Эти силы должны были разбить немецкие танковые дивизии, а затем повернуть на Тобрук, чтобы прорвать кольцо блокады. 7-й танковой бригаде предстояло, наступая в авангарде 7-й танковой дивизии, атаковать Сиди-Резег и захватить вражеские позиции на юго-восточном участке оборонительных укреплений Тобрука. На правом фланге XIII корпус должен был атаковать немецкие позиции недалеко от побережья на перевале Халфайя и у селения Соллум. В идеале Восьмой армии следовало бы дождаться, пока Роммель начнет атаку на Тобрук, но Черчилль не разрешил генералу Окинлеку медлить.

7-я танковая бригада, достигнув Сиди-Резега, заняла аэродром и захватила на нем девятнадцать самолетов, прежде чем немцы успели спохватиться. Но 22-я танковая бригада, слева от них, серьезно пострадала от внезапного нападения итальянской дивизии Ariete. В это же время 4-я танковая бригада на правом фланге натолкнулась на части 15-й и 21-й немецких танковых дивизий, идущих в наступление на юг от прибрежного шоссе Виа Бальбиа. К счастью для англичан, у немцев закончилось дизельное топливо. Труднопроходимая местность требовала повышенного расхода топлива для всех транспортных средств. Новозеландский офицер описал ливийскую пустыню как «голую равнину с хохолками верблюжьей колючки, с каменистыми осыпями площадью в несколько акров, полосами мягкого песка и мелкими извилистыми вади». Пустыня также все более напоминала военную свалку с разбросанными повсюду консервными банками, пустыми бочками из-под горючего и обгоревшими остовами военной техники.

21 ноября чрезвычайно оптимистично настроенный генерал Каннингем решил начать прорыв осады из Тобрука, несмотря на то, что уничтожение немецких танковых сил еще не началось. Это привело к тяжелым потерям как среди осажденных, так и в 7-й танковой бригаде. Один из полков бригады потерял три четверти своих танков, которые были подбиты 88-миллиметровыми орудиями немецкого разведбатальона. Седьмая танковая вскоре была атакована с тыла двумя немецкими танковыми дивизиями, и к ночи у нее осталось всего лишь двадцать восемь танков.

Не зная об этих потерях, Каннингем начал следующий этап операции продвижением XIII корпуса на север вдоль границы, за итальянские позиции. Этот решительный маневр возглавила новозеландская дивизия генерала Фрейберга при поддержке танковой бригады с «матильдами». Каннингем также приказал возобновить усилия по прорыву осады из Тобрука. Но к этому времени у 7-й танковой бригады, атакуемой в районе Сиди-Резега с двух сторон, осталось всего десять танков. У 22-й танковой бригады, которая пришла ей на помощь, тоже было только тридцать четыре танка. Им пришлось отступить на юг, чтобы занять оборонительные позиции вместе с 5-й южноафриканской бригадой. Роммель хотел раздавить их, зажав между своими танковыми дивизиями с одной стороны и Ariete с другой.

23 ноября, которое пришлось на Totensonntag, немецкое воскресенье поминовения усопших, к югу от Сиди-Резега началось сражение, имевшее целью окружение 5-й южноафриканской бригады и остатков двух английских танковых бригад. Для немцев оно закончилось пирровой победой. Южноафриканская бригада была практически полностью уничтожена, но с помощью 7-й танковой она заставила нападавших дорого заплатить за это. Немцы потеряли семьдесят два танка, которые нечем было заменить, и множество офицеров и унтер-офицеров. 7-я индийская дивизия и новозеландцы к востоку от Сиди-Резега добились некоторых успехов. В частности, новозеландцы Фрейберга захватили часть штаба Африканского корпуса.

Из-за катастрофических потерь англичан в танках, Каннингем хотел отдать приказ об отступлении, но Окинлек настаивал на продолжении операции любой ценой. Это было смелое решение и, как показали дальнейшие события, правильное. На следующее утро запах близкой победы вскружил голову Роммелю, стремившемуся завершить уничтожение 7-й танковой дивизии и добиться общего отступления противника. Он лично повел 21-ю танковую дивизию к границе, полагая, что сможет окружить большую часть Восьмой британской армии. Но противоречивые приказы и плохая связь привели к неразберихе. В какой-то момент штабная машина Роммеля сломалась, и он оказался без радиосвязи на египетской стороне мощного проволочного заграждения вдоль границы. Его настойчивое желание руководить сражением на поле боя снова обернулось большой проблемой.

26 ноября из штаба Африканского корпуса ему сообщили, что новозеландская дивизия при поддержке другой танковой бригады с танками «валентайн» по пути к Тобруку вновь захватила аэродром в Сиди-Резеге. 4-я новозеландская бригада захватила также аэродром Камбута, а это означало, что люфтваффе остались без передовых аэродромов. Позже в тот же день, гарнизону Тобрука удалось соединиться с войсками Фрейберга.

Рывок Роммеля к границе оказался катастрофической ошибкой. 7-я танковая дивизия англичан получила на пополнение большую часть из находящихся в армейском резерве 200 танков, а люди Роммеля к тому времени уже были полностью обессилены. При возвращении из безуспешной атаки 27 ноября их преследовали в Западной пустыне истребители «харрикейн» английских ВВС, которые теперь полностью господствовали в воздухе.

Окинлек решил отстранить от должности Каннингема, которого считал недостаточно напористым и находящимся на грани нервного срыва. Он заменил его генерал-майором Нилом Ричи, который возобновил наступление на западном направлении, воспользовавшись критическими для Роммеля сложностями в снабжении. Итальянцы вновь предупредили Роммеля о том, что он может рассчитывать не более чем на самые скромные объемы боеприпасов, горючего и продовольствия. Однако итальянским ВМС удалось восстановить прежнюю уверенность в своих силах, когда их корабли сумели доставить новые грузы в Бенгази. Итальянцы использовали подводные лодки для транспортировки в Дарну остро необходимых боеприпасов, а легкий крейсер Cardona был переоборудован в танкер. Кригсмарине были приятно удивлены неожиданными усилиями своего союзника.

2 декабря Гитлер перебросил II авиакорпус с Восточного фронта на Сицилию и в Северную Африку. Преисполненный решимости поддержать Роммеля, фюрер пришел в ужас от сообщений о плачевной ситуации со снабжением немецких войск в Северной Африке из-за ударов англичан по караванам «Оси». Он приказал адмиралу Редеру перебросить в Средиземное море двадцать четыре подводные лодки. Редер жаловался, что «фюрер готов практически отказаться от войны подводных лодок в Атлантике ради решения наших проблем в Средиземном море». Гитлер игнорировал аргументы Редера о том, что большинство транспортных судов «Оси» были потоплены союзной авиацией и субмаринами, так что немецкие U–Boot не смогут в полной мере защитить конвои со снабжением для Роммеля. Тем не менее, немецкие подводные лодки причинили серьезный ущерб Королевским ВМС. В ноябре немецкие подлодки потопили в Средиземном море авианосец Ark Royal, а затем линкор Barham. Этим потери не ограничились: в ночь на 18 декабря группа итальянских боевых пловцов с управляемыми торпедами под командованием князя Боргезе смогла проникнуть в Александрийскую гавань и потопить линкоры Queen Elizabeth и Valiant, а также норвежский танкер. Адмирал Каннингем остался без крупных боевых кораблей на Средиземном море. И все это произошло всего через восемь дней после того, как японская авиация потопила у побережья Малайи линкор Королевских ВМС Prince of Wales и линейный крейсер Repulse.

6 декабря Роммель обратился к Верховному главному командованию вооруженных сил (OKW) и Главному командованию сухопутных войск (OKH) с рапортом о необходимости замены имеющихся у него транспортных средств и вооружения, а также о предоставлении ему дополнительных подкреплений. Несмотря на улучшение положения стран «Оси» в Средиземноморье, его просьбу не удовлетворили – в связи с критическим положением на Восточном фронте. 8 декабря Роммель снял осаду Тобрука и начал отходить к «линии Газалы», более чем в шестидесяти километрах к западу. Затем, в течение оставшейся части декабря и в начале января 1942 г., он оставил всю Киренаику и отступил к линии, с которой началось его наступление год назад.

Англичане праздновали успех операции «Крестоносец», но победа была временной, достигнутой главным образом благодаря численному превосходству, и уж никак не за счет лучшей тактики. Неспособность добиться согласованного действия танковых бригад была грубой ошибкой. Более 800 танков и 300 самолетов были потеряны. В результате, достигнув границ Триполитании через год после своей победы над итальянцами, Восьмая армия оказалась чрезвычайно ослабленной, а ее коммуникации – непомерно растянутыми. Кампания в Северной Африке, похожая на перетягивание каната, при необходимости уделять все больше внимания положению на Дальнем Востоке, предопределила очередное поражение войск Британии и ее доминионов в 1942 г.

Впрочем, еще до начала войны на Дальнем Востоке правительство Англии не испытывало недостатка в проблемах, требующих решения. Тогда, 9 декабря, Сталин оказывал давление на Великобританию, требуя объявить войну Финляндии, Венгрии и Румынии – союзникам Германии на Восточном фронте. Желание же Сталина договориться со своими новыми западными союзниками о послевоенных границах еще до битвы за Москву было отчасти попыткой преодолеть трудную ситуацию. В советских тюрьмах и лагерях по-прежнему содержалось более 200 тыс. польских военнопленных, захваченных в 1939 г. в ходе совместной с нацистской Германией операции. Теперь поляки были союзниками, а их правительство в изгнании официально признали и Вашингтон, и Лондон. Энергичные заявления генерала Сикорского, поддержанные правительством Черчилля, убедили крайне несговорчивый советский режим, что НКВД должен освободить польских военнопленных для формирования новой армии.

Несмотря на бесконечные препятствия со стороны советских бюрократов, освобождаемые поляки стали собираться и формировать боевые части под командованием генерала Владислава Андерса, который провел предыдущие двадцать месяцев на Лубянке. В начале декабря под Саратовом прошел смотр частей армии Андерса. Событие было исполнено горькой иронии, чему стал свидетелем писатель Илья Эренбург. Генерал Сикорский, глава польского правительства в изгнании, прибыл в сопровождении Андрея Вышинского, одиозного прокурора показательных процессов времен «Большого террора», выбранного на этот раз, очевидно, из-за своего польского происхождения. «Он чокнулся с Сикорским, очень приветливо улыбаясь, – рассказывает Эренбург. – Среди поляков многие были мрачны, полны негодования за все, через что они прошли. Некоторые из них не могли удержаться от признания, что ненавидят нас… Сикорский и Вышинский называли друг друга «союзниками», но за теплыми словами чувствовалась враждебность». Как показали дальнейшие события, неприязнь и недоверие Сталина к полякам ушли только внешне.

### Глава 15
Битва за Москву
Сентябрь–декабрь 1941 г.

21 июля 1941 г. немецкая авиация впервые бомбила советскую столицу. Молодой физик Андрей Сахаров как член университетской противопожарной дружины часто проводил ночь «на крыше, наблюдая, как лучи прожекторов и трассирующие пули крест-накрест расчерчивают неспокойное небо над Москвой». Но в результате потерь, понесенных в Битве за Британию, бомбардировочные соединения люфтваффе значительно сократились. Не в силах нанести серьезный ущерб городу, они вернулись к поддержке сухопутных операций своих войск.

После остановки, которая понадобилась группе армий «Центр» для концентрации сил на ленинградском и киевском направлениях, Гитлер наконец приступил к подготовке крупного наступления на Москву. Его генералы испытывали противоречивые чувства. Масштабное окружение советских войск к востоку от Киева радовало, но необозримые просторы, растянутость коммуникаций и неожиданно высокая численность РККА вселяли чувство тревоги. Теперь лишь немногие верили в то, что победы можно достичь еще в этом году. Они боялись предстоящей русской зимы, к которой были очень плохо подготовлены. После сотен километров, пройденных пешком, пехотным дивизиям недоставало сапог. Мало что было предпринято для обеспечения армии теплой одеждой, поскольку Гитлер запретил любое обсуждение этого вопроса. Танковые части страдали от нехватки танков и запасных двигателей для замены тех, что были повреждены из-за густой дорожной пыли. Тем не менее Гитлер, к ужасу своих военачальников, не склонен был на данном этапе использовать резервы. Большое наступление на Москву – операция «Тайфун» – было подготовлено лишь к концу сентября. Задержка произошла потому, что Четвертая танковая группа генерал-полковника Эриха Гепнера увязла под Ленинградом. Группа армий «Центр» фельдмаршала фон Бока насчитывала полтора миллиона человек, в том числе три заметно ослабленные танковые группы. Им противостоял Резервный фронт маршала Семена Буденного и Брянский фронт генерал-полковника Андрея Еременко. Западный фронт генерал-полковника Ивана Конева формировался во втором эшелоне, позади армий Буденного. Из общего числа его дивизий двенадцать состояли из слабо вооруженных и необученных ополченцев, в том числе студентов и преподавателей Московского государственного университета. «Большинство ополченцев были в гражданских пальто и шляпах, – пишет один из них. – Когда они шли маршем по улицам города, прохожие думали, что это партизаны, которых забрасывают немцам в тыл».

30 сентября, ранним осенним утром, когда над землей еще стелился туман, начался предварительный этап операции «Тайфун». Вторая танковая армия Гудериана атаковала в северо-восточном направлении г. Орел, лежащий более чем в 300 км к югу от Москвы. Вскоре небо прояснилось, что позволило люфтваффе эффективно поддерживать передовые танковые части. Внезапное наступление вызвало панику в близлежащих селах.

«Я думал, что видел отступление, – писал Василий Гроссман, – но такого я не то что не видел, но даже и не представлял себе. Исход! Библия! Машины движутся в восемь рядов, вой надрывный десятков, одновременно вырывающихся из грязи грузовиков. Полем гонят огромные стада овец и коров, дальше скрипят конные обозы, тысячи подвод, крытых цветным рядном, фанерой, жестью, в них беженцы с Украины, еще дальше идут толпы пешеходов с мешками, узлами, чемоданами. Это не поток, не река, это медленное движение текущего океана, ширина этого движения – сотни метров вправо и влево. Из-под навешенных на подводы балдахинов глядят белые и черные детские головы, библейские бороды еврейских старцев, платки крестьянок, шапки украинских дядьков, черноволосые девушки и женщины. А какое спокойствие в глазах, какая мудрая скорбь, какое ощущение рока, мировой катастрофы! Вечером из-за многоярусных синих, черных и серых туч появляется солнце. Лучи его широки, огромны, они простираются от неба до земли, как на картинах Доре, изображающих грозные библейские сцены прихода на землю суровых небесных сил. В этих широких, желтых лучах движение старцев, женщин с младенцами на руках, овечьих стад, воинов кажется настолько величественным и трагичным, что у меня минутами создается полная реальность нашего переноса во времена библейских катастроф».

3 октября слухи о быстром продвижении противника достигли Орла, но командиры в городе отказывались верить докладам и продолжали пьянствовать. Встревоженные этой роковой самонадеянностью, Гроссман и его сослуживцы отправились по дороге на Брянск, ожидая в любой момент увидеть немецкие танки. Но танки их уже опередили. Передовая группа войск Гудериана вошла в Орел в 18.00. Первые немецкие танки обгоняли проходящие по улицам трамваи.

Накануне, 2 октября, несколько севернее начался основной этап операции «Тайфун». После короткой бомбардировки и создания дымовой завесы, Третья и Четвертая танковые группы прорвались на обоих флангах Резервного фронта, которым командовал маршал Буденный. Буденный, еще один кавалерист-любимчик Сталина со времен Гражданской войны, усатый шут и пьяница, не мог даже отыскать свой штаб. Контратаку силами Западного фронта в составе трех дивизий и двух танковых бригад было поручено провести начальнику штаба фронта Конева, но немцы с легкостью отбили эту контратаку и отбросили их назад. Связь между войсками была нарушена, и в течение шести дней две немецкие танковые группы окружили пять армий Буденного, замкнув кольцо в районе Вязьмы. Немецкие танки преследовали бойцов Красной Армии, пытаясь раздавить их гусеницами. Для немецких танкистов это было вроде спорта.

Кремль почти не имел сведений о полной катастрофе, разразившейся к западу от столицы. Только 5 октября Ставка получила доклад от пилота истребителя, который видел двадцатикилометровую колонну немецкой бронетехники, движущуюся к Юхнову. Никто не мог в это поверить. Были проведены еще две воздушные разведки, и обе подтвердили эту информацию. Однако Берия грозил отдать командира летной части под трибунал за «паникерство». Тем не менее Сталин осознал всю опасность сложившегося положения. Он созвал заседание Государственного комитета обороны и отправил Жукову в Ленинград распоряжение возвращаться в Москву.

Жуков прибыл в Москву 7 октября. Он утверждал позже, что якобы, войдя в кабинет Сталина, услышал, как тот велел Берии использовать своих агентов, чтобы связаться с немцами на предмет возможного заключения мира. Сталин приказал Жукову немедленно ехать в штаб Западного фронта и доложить о действительном положении дел на фронте. Прибыв ночью, Жуков застал Конева и офицеров его штаба, склонившимися над картой при свечах. Жуков был вынужден доложить Сталину по телефону, что немцы окружили армии Буденного к западу от Вязьмы. Ранним утром 8 октября он выяснил в штабе Резервного фронта, что Буденного не видели уже два дня.

В окружении в районе Вязьмы и Брянска обстановка была неописуемой. Пикирующие «юнкерсы», бомбардировщики и истребители охотились на любую группу людей, достаточно большую, чтобы привлечь их внимание. Немецкие танки и артиллерия беспрерывно обстреливали находившиеся в окружении советские части. Горы убитых, тела которых уже начали разлагаться, были свалены в кучи, а голодные красноармейцы забивали лошадей на еду, в то время как раненые умирали, не получая никакой медицинской помощи. В общей сложности в окружении оказались почти три четверти миллиона солдат и офицеров Красной Армии. Тем, кто сдавался, немцы приказывали бросить оружие и идти пешком на запад без какой-либо пищи. «Русские – это животные, – писал немецкий майор. – Звероподобным видом своим они напоминают негров, которых мы брали в плен во время французской кампании. Какой сброд!»

Когда 3 октября Гроссман ускользнул из Орла, прямо перед вступлением в город немцев, он направился в штаб Еременко, расположенный в Брянском лесу. Всю ночь 5 октября Еременко ждал ответа на свою просьбу разрешить отступление. Но ответа от Сталина не было. Под утро 6 октября Гроссману и бывшим с ним корреспондентам сказали, что в настоящее время даже штаб фронта находится под угрозой. Им пришлось как можно скорее ехать в сторону Тулы, прежде чем немцы перережут дорогу. Еременко был ранен в ногу и чуть не попал в окружение. Его вывезли на самолете, он оказался удачливее генерал-майора Михаила Петрова, командующего 50-й армии, который умер от гангрены в хижине лесника, в дремучей чаще.

Гроссман был потрясен хаосом и страхом, царившими в тылу. В Белеве, по дороге на Тулу, он записал: «Множество диких слухов, нелепых и абсолютно панических. Вдруг бешеная пальба. Оказывается, кто-то включил уличное фонарное освещение – бойцы и командиры открыли огонь из винтовок и пистолетов по фонарям. Если б по немцам так стреляли».

Впрочем, не все советские части сражались так плохо. 6 октября 1-й гвардейский стрелковый корпус генерал-майора Д. Д. Лелюшенко при поддержке двух воздушно-десантных бригад и 4-й танковой бригады полковника М. И. Катукова контратаковал 4-ю танковую дивизию Гудериана под Мценском, устроив немцам хитроумную засаду. Катуков спрятал свои T-34 в лесу, пропустив передовой танковый полк немцев. Когда противник был остановлен пехотой Лелюшенко, T-34 выползли из-за деревьев и с тыла двинулись в атаку на противника. При умелом управлении T-34 значительно превосходил немецкие танки T–IV, и немецкая 4-я танковая дивизия понесла тяжелые потери. Гудериан был потрясен, обнаружив, что Красная Армия начала учиться на своих ошибках и на немецкой тактике.

В ту ночь шел снег, который быстро таял. Пора распутицы наступила как раз вовремя, чтобы замедлить продвижение немцев. «Такой грязи никто не видел, верно: дождь, снег, крупа, жидкое, бездонное болото, черное тесто, замешанное тысячами тысяч сапог, колес, гусениц. И опять все довольны: немец увязает в нашей адской осени, и в небе и на земле». Хоть и замедлившись, немецкое наступление на Москву продолжалось.

На Орловско-Тульской дороге Гроссман не смог удержаться, чтобы не посетить имение Толстого в Ясной Поляне. Там он застал внучку Толстого, которая готовила имущество дома и музея к эвакуации ввиду приближения немцев. Он тут же вспомнил отрывок «Войны и мира», в котором старый князь Болконский вынужден покинуть свой дом в Лысых Горах во время подхода наполеоновской армии. «Могила Толстого, – записывает Гроссман в своем блокноте. – Вдруг воздух нaполнился воем, гудением, свистом – нaд могилой шли нa бомбежку Тулы «юнкерсы» в сопровождении «мессеров». Сырaя, вязкaя земля, сырой, недобрый воздух, шуршaние под ногaми осенних листьев. Стрaнное, тяжелое чувство!». Следующим посетителем после их отъезда стал генерал Гудериан, который выбрал это место для того, чтобы обустроить в нем свой штаб для наступления на Москву.

Лишь несколько советских дивизий избежали окружения под Вязьмой на северном участке фронта. Меньший Брянский котел на поверку оказался большей катастрофой – более 700 тыс. солдат были там убиты или взяты в плен. Немцы ощущали близкую победу, их возбуждало быстрое продвижение вперед. Дорога на Москву была почти не защищена. Вскоре немецкая пресса стала трубить о полной победе над большевиками, и от этого стало не по себе даже честолюбивому генерал-фельдмаршалу фон Боку.

10 октября Сталин приказал Жукову взять на себя командование Западным фронтом Конева и остатками Резервного фронта. Жукову удалось убедить Сталина, что Конева (который позже стал его великим соперником) лучше бы сохранить, чем делать козлом отпущения. Сталин поручил Жукову удерживать линию фронта в Можайске, всего в сотне километров от Москвы, на Смоленском шоссе. Чувствуя масштабы бедствия, Кремль приказал строить новую линию обороны. На рытье окопов и противотанковых рвов были призваны четверть миллиона мирных жителей, в основном женщин. Многие из них погибли, когда немецкие истребители на бреющем полете расстреливали беззащитных людей, строивших укрепления.

Дисциплина стала еще строже. Заградительные отряды НКВД готовы были расстреливать всех, кто отступал без приказа. «Они использовали страх для преодоления страха», – объяснял офицер НКВД. В Особых отделах НКВД (с 1943 г. – «СМЕРШ») уже допрашивали офицеров и солдат, вышедших из окружения. Всех, кого считали трусом или подозревали в контакте с врагом, расстреливали или отправляли в штрафные роты. Там их ожидали смертельно опасные задания – например, атака противника через минные поля. Уголовники из лагерей также призывались как штрафники, при этом они часто до последнего оставались уголовниками. Даже если сотрудник НКВД убивал какого-нибудь уголовного авторитета выстрелом в висок, это оказывало лишь временное воздействие на других бандитов.

Другие группы НКВД расследовали в полевых госпиталях случаи возможного членовредительства. Так называемых самострелов и левшей – тех, кто выстрелил себе в левую руку в наивной попытке избежать участия в бою, немедленно расстреливали. Служивший в Красной Армии польский хирург позднее признавался, что ампутировал руки таким юношам только для того, чтобы спасти их от расстрела. С заключенными, находившимися в тюрьмах НКВД, обходились еще хуже. По приказу Берии были расстреляны 157 видных заключенных, в том числе сестра Троцкого. Других уничтожали, просто бросая в камеру ручную гранату. Лишь в конце месяца, когда Сталин сказал Берии, что его теории заговора – это чушь, карательная «мясорубка» сбавила обороты.

Депортация 375 тыс. немцев Поволжья в Сибирь и Казахстан, начавшаяся в сентябре, была ускорена, чтобы выслать также всех лиц немецкого происхождения из Москвы. Началось минирование метро и ключевых зданий столицы. Заминировали даже дачу Сталина. Диверсионно-террористические отряды НКВД расположились в надежных домах в городе, готовясь к партизанской войне против немецких оккупантов. Дипломатический корпус получил указание переехать в Куйбышев, который сделали резервной столицей для правительства. Основным театральным коллективам Москвы, символам советской культуры, также приказано было эвакуироваться. Сам же Сталин колебался, следует ли ему остаться или покинуть Кремль.

14 октября, в то время как части Второй танковой армии Гудериана обходили на юге яростно оборонявшуюся Тулу, 1-я немецкая танковая дивизия заняла Калинин к северу от Москвы, захватив мост через верхнюю Волгу и перерезав железную дорогу Москва–Ленинград. В центре дивизия СС Das Reich и 10-я танковая дивизия вышли на Бородинское поле, всего в 110 км от столицы. Здесь их ожидало жестокое сражение с советскими воинскими частями, усиленными новими реактивными минометами «катюша» и двумя сибирскими стрелковыми полками – предшественниками тех многих подразделений, развертывание которых вокруг Москвы вскоре станет полной неожиданностью для немцев.

Рихард Зорге, ключевой советский агент в Токио, узнал, что японцы планируют нанести удар Америке на юге, в Тихом океане. Сталин не особенно доверял Зорге, хотя тот оказался прав в отношении плана «Барбаросса». Однако информация была подтверждена данными целого ряда радиоперехватов. Уменьшение угрозы на Дальнем Востоке позволило Сталину начать переброску большого количества войск на запад страны по Транссибирской железной дороге. Этот важнейший сдвиг в стратегических планах Японии в значительной степени определила победа Жукова на Халхин-Голе в 1939 г.

Немцы не смогли предвидеть, как скажутся на их продвижении дождь и снег, превратившие дороги в трясину липкой черной грязи. Невозможно было подвозить топливо, боеприпасы и продовольствие, и наступление замедлилось. Кроме того, сопротивление советских солдат, продолжавших сражаться в окружении, удерживало часть сил, не позволяя захватчикам бросить их в наступление на Москву. Генерал авиации Вольфрам фон Рихтгофен, пролетая на низкой высоте над остатками Вяземского котла, видел там горы трупов, разбитые грузовики и орудия.

Красной Армии помогло также вмешательство Гитлера в действия немецких войск. Немецкой 1-й танковой дивизии в Калинине, готовой наступать на юг, в сторону Москвы, неожиданно было приказано двигаться в составе Девятой армии в противоположном направлении, чтобы попытаться осуществить еще одно окружение, совместно с войсками группы армий «Север». Гитлер и OKW понятия не имели об условиях, в которых сражались их войска. Но Siegeseuphorie («эйфория победы»), царившая в штабе фюрера, мешала концентрации немецких сил под Москвой.

15 октября Сталин и ГКО приняли решение об эвакуации правительства в Куйбышев. Чиновникам велели оставить свои кабинеты и садиться в грузовые автомобили, колонны которых должны были везти их на Казанский вокзал. У многих возникли мысли об эвакуации. «Директора многих предприятий усаживали свои семьи на грузовики и вывозили из столицы. Тогда-то и началось. Население бросилось грабить магазины. На улицах появилось много пьяных обывателей, несущих кольца колбасы и рулоны ткани под мышкой. Происходили вещи, которые были немыслимы еще два дня назад. Ширились слухи, что Сталин с правительством бежали из Москвы».

Паника и грабежи подогревались необоснованными слухами о том, что немцы уже у ворот города. Перепуганные работники партаппарата рвали свои партийные билеты – поступок, в котором многие из них раскаются позднее, когда НКВД восстановит порядок, и они будут обвинены в преступном пораженчестве. Утром 16 октября Алексей Николаевич Косыгин вошел в здание Совнаркома, где работал заместителем председателя СНК. Он обнаружил, что двери не заперты, секретные документы разбросаны по полу, в пустых кабинетах трезвонят телефоны. Предполагая, что звонят граждане, пытаясь вияснить, действительно ли правительство выехало, он снял трубку: какой-то чиновник спрашивал, сдадут ли Москву.

С улиц исчезла милиция. Как и в Западной Европе годом ранее, Москву охватил десантный психоз. Наталья Гессе, ковыляя на костылях после операции, оказалась «окруженной толпой, подозревающей, что я сломала ноги, прыгнув с парашютом из самолета». Многие из мародеров были пьяны. Они оправдывали свои действия тем, что лучше забрать побольше продуктов и имущества, прежде чем все захватят немцы. Движимые паникой толпы на вокзале пытались штурмовать отправляющиеся поезда. То были «человеческие водовороты», в которых детей отрывали от их матерей. «То, что происходило на Казанском вокзале не поддается описанию», – свидетельствует Илья Эренбург. Немногим лучше было положение на западных вокзалах Москвы, где на носилках вдоль платформ лежали сотни раненых, брошенных без всякой медицинской помощи. Женщины в отчаянии искали среди них сыновей, мужей или женихов.

Сталин, выехав за стены Кремля, был в шоке от увиденного на улицах города. Было введено осадное положение, на улицах появились патрули НКВД, которые расстреливали на месте мародеров и дезертиров. Порядок был восстановлен самыми суровыми мерами. Сталин решил, что останется в Москве, и об этом объявили по радио. Этот шаг, сделанный в самый критический момент, произвел огромный эффект. Массовая паника сменилась всеобщей решимостью отстоять город любой ценой. Это было явление, подобное резкой перемене настроения защитников Мадрида во время Гражданской войны в Испании, за пять лет до описываемых событий в Москве.

Подчеркивая необходимость секретности, Сталин заявил Государственному Комитету Обороны, что торжества по случаю годовщины Октябрьской революции все же будут проведены. Некоторые члены ГКО были ошеломлены. Но и они признали, что демонстрация стране и всему миру непоколебимой стойкости Москвы стоит такого риска. В «канун годовщины революции» Сталин выступил с речью, которая транслировалась из огромного роскошного зала станции метро «Маяковская». Он обратился к примеру великих, но не особенно пролетарских, героев русской истории – Александра Невского, Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова. «Немецкие захватчики хотят войны на уничтожение. Хорошо. Они получат ее!»

Это выступление ознаменовало возвращение Сталина в советское сознание после нескольких месяцев, когда его имя избегали соотносить с бедствиями отступления. «Я просмотрел подшивки старых газет с июля по ноябрь 1941-го, – напишет Илья Эренбург много лет спустя, – имя Сталина едва упоминается».

Теперь имя вождя стало неразрывно связано с мужественной обороной столицы. На следующий день, 7 ноября, Сталин принял парад с пустого мавзолея Ленина на Красной площади, когда сквозь падающий снег колонна за колонной мимо него проходили части Красной Армии, которые отправлялись с парада на северо-запад, прямо на фронт. Хитрый Сталин предвидел эффект этого представления и побеспокоился, чтобы событие было снято на кинопленку для иностранной и советской кинохроники.

На следующей неделе ударили жестокие морозы, а 15 ноября возобновилось немецкое наступление. Очень скоро Жукову стало ясно, что основная линия немецкого наступления будет проходить в районе Волоколамска, где 16-я армия Рокоссовского была вынуждена отступать с тяжелыми боями. Жуков пребывал в состоянии сильного психологического стресса, и жестко отругал Рокоссовского. Трудно представить себе двух более разных людей, хотя оба они в свое время были кавалеристами. Приземистый Жуков – клубок энергии и грубого напора. Высокий и элегантный Рокоссовский – неизменное спокойствие и практицизм. Выходец из незнатного рода польской шляхты, Рокоссовский был арестован в самом конце массовых чисток НКВД в рядах Красной Армии. У него было девять стальных зубов, взамен выбитых на «конвейере» допросов. Сталин распорядился освободить Рокоссовского, но время от времени напоминал ему, что это лишь временная уступка. Малейшая ошибка, и он будет возвращен в руки палачей Берии.

17 ноября Сталин подписал приказ всем партизанам «разрушать и сжигать дотла» любые строения в зоне боевых действий, чтобы не оставлять немцам убежища от приближающихся морозов. Судьба гражданских лиц вообще не принималась во внимание. Страдания солдат, особенно брошенных на железнодорожных платформах раненых, также были ужасны. «Станции были завалены человеческими экскрементами и ранеными солдатами в окровавленных бинтах», – пишет офицер Красной Армии.

К концу ноября немецкая Третья танковая армия находилась на расстоянии сорока километров от Москвы на северо-западном участке фронта. Одно из ее передовых подразделений даже захватило плацдарм на канале Москва-Волга. Четвертая танковая армия тем временем достигла точки в шестнадцати километрах от западной окраины Москвы, оттеснив 16-ю армию Рокоссовского. Рассказывают, что заблудившийся в условиях густого тумана мотоциклист полка СС Deutschland въехал прямо в Москву и был застрелен патрулем НКВД рядом с Белорусским вокзалом. Другие немецкие части могли рассматривать луковицы куполов Кремля через достаточно мощные бинокли. Немцы сражались отчаянно, осознавая, что вскоре им предстоит испытать полную силу русской зимы. Однако их войска были измотаны, многие солдаты уже получили обморожения.

Оборонительные работы на подступах к Москве продолжались в лихорадочном темпе. В качестве противотанковых заграждений установили «ежи» – сваренные крест-накрест стальные балки. НКВД организовал «истребительные батальоны» по борьбе с парашютными десантами и диверсиями на ключевых предприятиях, а также – в качестве последней линии обороны. Каждому человеку выдавалась винтовка и десять патронов. Опасаясь окружения Москвы с севера, Сталин приказал Жукову подготовить серию контратак. Но прежде всего он должен был усилить советские войска к северо-западу от Москвы, подвергавшиеся атакам Третьей и Четвертой немецких танковых армий.

Ситуация была критической и на юге страны. В середине октября Группа армий Рундштедта овладела угольным и промышленным Донбассом, и именно тогда же румыны, наконец, взяли Одессу. Одиннадцатая армия Манштейна осадила в Крыму Севастополь, крупнейшую советскую военно-морскую базу. Первая танковая армия быстро продвигалась к Кавказу, оставив пехоту далеко позади. А 21 ноября 1-я танковая дивизия СС Leibstandarte-SS Adolf Hitler под командованием бригадефюрера Зеппа Дитриха, которого Рихтгофен называл «старым добрым боевым конем», вступила в Ростов – ворота Кавказа – и захватила плацдарм на другом берегу реки Дон. Гитлер ликовал. Ему казалось, что расположенные немного южнее нефтепромыслы уже у него в руках. Но передовые танковые части Клейста вырвались слишком далеко – их левый фланг защищали только слабо вооруженные и плохо подготовленные венгерские войска. Маршал Тимошенко воспользовался этим шансом и контратаковал противника, перейдя по льду замерзший Дон.

Рундштедт, осознав, что полноценное наступление на Кавказ невозможно до следующей весны, отвел свои силы обратно к линии по реке Миус, впадающей в Азовское море западнее Таганрога. В это отступление немецких войск, первое за всю войну, разъяренный Гитлер едва мог поверить. Он приказал немедленно прекратить отступление. Рундштедт подал в отставку, которая была сразу же принята. 3 декабря Гитлер вылетел в штаб группы армий «Юг», расположенный в Полтаве, городе, где другой вторгшийся в Россию захватчик, шведский король Карл XII в свое время потерпел сокрушительное поражение. На следующий день Гитлер назначил вместо Рундштедта генерал-фельдмаршала Рейхенау, убежденного нациста, которого Рундштедт пренебрежительно описал как головореза «бегавшего полуголым, все время занимаясь зарядкой».

Но Гитлер был ошеломлен тем, что с решением Рундштедта согласился Зепп Дитрих, командир дивизии СС Leibstandarte-SS Adolf Hitler. А Рейхенау, заверив Гитлера, что не станет отступать, тут же продолжил отвод войск, поставив фюрера перед свершившимся фактом. Гитлер позднее вынужден был компенсировать Рундштедту увольнение, подарив генералу на день рождения 275 тыс. рейхсмарок. Он частенько цинично высказывался о том, как легко подкупить генералов деньгами, имениями и наградами.

Ленинград был спасен от уничтожения отчасти благодаря жесткой манере командования Жукова и самоотверженности его защитников, но главным образом вследствие решения немецкого командования о сосредоточении всех своих сил под Москвой. С тех пор группа армий «Север» оказалась на Восточном фронте в положении бедного родственника: практически не получая подкреплений, но зато в постоянном страхе, что ее очередные части будут переброшены для усиления формирований в центре и на юге. Невниманию к этому участку фронта с немецкой стороны соответствовало еще большее пренебрежение с советской стороны: Сталин несколько раз собирался снять ряд частей защитников Ленинграда для обороны Москвы. Сталин не испытывал теплых чувств к городу интеллигенции, которая смотрела свысока на москвичей и подозрительно благоволила Западной Европе. Трудно сказать, насколько серьезно он рассматривал перспективу сдачи города, но совершенно ясно, что в течение осени и зимы он гораздо больше был озабочен сохранением сил Ленинградского фронта, чем сохранением самого города, не говоря уже о его жителях.

Советские попытки разорвать кольцо блокады извне закончились неудачей, и 54-й армии не удалось выбить немцев с южного берега Ладожского озера. Но по крайней мере защитники все еще удерживали перешеек между городом и озером, благодаря осторожности финнов, не решавшихся наступать на территорию, принадлежавшую СССР до 1939 г.

Блокада постепенно стала привычной, с регулярными обстрелами города немцами в установленные часы. Потери среди гражданского населения возрастали, но в основном от голода. Ленинград фактически превратился в остров. Связь с «Большой землей» возможна была только через Ладожское озеро и по воздуху. Около 2,8 млн мирных жителей оказались в ловушке, а питанием нужно было обеспечить 3,3 млн чел. – с учетом полумиллиона военнослужащих. Распределение продовольствия – для общества, прокламирующего равноправие, – осуществлялось поразительно неравномерно. Партийные чиновники позаботились о том, чтобы их родные и близкие не пострадали от голода. Те, кто контролировал продовольственное снабжение и поставки, вплоть до отдельных хлебных магазинов и столовых, бессовестно пользовались своим положением. Получение же самого элементарного продуктового пайка часто требовало взятки.

Продукты питания были источником власти как для взяточника, так и для правительства, которое уже давно использовало распределение продовольствия для того, чтобы добиться большей покорности населения или наказать неугодных. Рабочие промышленных предприятий, дети и военные получали полный паек, но другие – неработающие жены или подростки – получали лишь паек «иждивенца». Их карточки в народе назывались «смертниками» – пропуском на тот свет. В системе истинно советской социальной иерархии эти категории людей считались «лишними ртами», в то время как партийные боссы получали дополнительный паек, чтобы на сытый желудок принимать решения во имя общего блага.

«С продуктами у нас очень плохо, – отмечал Василий Чуркин в конце октября, находясь на позициях вблизи Шлиссельбурга на Ладоге. – Мы получаем 300 граммов черного, как земля, хлеба и водянистый суп. Лошадей кормим березовыми ветками без листьев, и животные дохнут одно за другим. От павших лошадей жители Березовки и наши солдаты оставляют голые кости. Конину рубят на куски и варят».

Солдатам было намного лучше, чем гражданским. И те, чьи семьи оставались в городе, с нарастающей тревогой ждали зимы. Ходили страшные слухи о людоедстве. Чуркин описывает, как «наш младший сержант Андронов, высокий, широкоплечий парень, полный энергии, совершил ошибку, за которую поплатился жизнью. Интендант отправил его под каким-то предлогом машиной в Ленинград. В то время в Ленинграде голодали больше, чем мы, а у большинства наших там были семьи. Машину с Андроновым задержали в пути. В машине обнаружили консервы, мясо и крупу, которые мы отложили из своих собственных скудных пайков [чтобы передать своим семьям]. Трибунал приговорил Андронова и его начальника к смерти. Его жена с маленьким ребенком были в Ленинграде. Говорят, что ребенка съел их сосед, а жена лишилась рассудка».

Голодающий город нуждался в сильных морозах, чтобы лед на Ладоге окреп и смог выдерживать грузовики для подвоза продовольствия по ледовой дороге. В первую неделю декабря были предприняты рискованные попытки. «Я видел полуторку, – писал Чуркин, – ее задние колеса провалились под лед. В кузове были мешки с мукой, они остались сухими… Кабина грузовика задралась вверх, передние колеса стояли на льду. Я прошел мимо десятка груженых мукой полуторок, вмерзших в лед. Они были первопроходцами «Дороги жизни». В грузовиках никого не было. Жителям Ленинграда придется еще немного подождать уже собранных для них запасов продовольствия». В приозерном поселке Кабона Чуркин увидел, что «по всему берегу, на многие километры, так что не было видно конца, протянулись длинные ряды мешков с мукой и ящиков с продуктами, подготовленными для отправки по льду голодающим Ленинграда».

К началу декабря в командовании группы армий «Центр» многие стали понимать, что их истощенные и обмороженные войска уже не смогут взять Москву. Они хотели отвести свои ослабленные части на хорошо обороняемые позиции до весны. Однако подобные аргументы были отброшены генералом Гальдером по указанию ставки фюрера. Кое-кто начал вспоминать войну 1812 г. и жуткое отступление наполеоновской армии. Даже теперь, когда грязь замерзла, улучшить снабжение не удавалось. Температура опускалась ниже минус 20 градусов по Цельсию, а видимость часто бывала нулевой, и самолеты люфтваффе большую часть времени не могли совершать боевые вылеты. Как аэродромные службы немецкой авиации, так и моторизованные части должны были по утрам разводить костры под двигателями своих машин, чтобы попытаться запустить их. Пулеметы и автоматы промерзали намертво, потому что вермахт не имел зимних смазочных материалов. Радиотехника в условиях экстремально низких температур тоже отказывала.

Тягловые лошади, привезенные из Западной Европы для нужд артиллерии и транспорта, не были приспособлены к таким холодам, им не хватало корма. Хлеб привозили замерзшим. Чтобы поесть, солдатам приходилось резать хлеб ножовками и размораживать его в карманах брюк. Ослабленные солдаты не могли рыть окопы в твердом, как железо, грунте – им приходилось сначала прогревать его кострами. Не хватало сапог, чтобы заменить развалившиеся в результате многокилометровых маршей. Не хватало теплых рукавиц. Число жертв обморожения превышало теперь количество раненых в бою. Офицеры жаловались, что их солдаты стали похожими на русских крестьян, потому что они отбирали зимнюю одежду у местных жителей, а порой даже заставляли их разуваться, угрожая оружием.

Женщин, детей и стариков выгоняли на улицу из изб, где немецкие солдаты срывали полы в поисках припрятанного картофеля. Наверное, менее жестоко было бы сразу убивать этих наполовину раздетых людей, чем обрекать их на медленную смерть от голода и холода в ту страшную зиму, оказавшуюся самой суровой за многие, многие годы. В наихудших условиях содержались советские военнопленные. Они умирали тысячами от изнеможения во время марш-бросков на запад по снегу, от голода и от болезней, главным образом сыпного тифа. Некоторые были доведены крайней степенью страдания до людоедства. Каждое утро охранники заставляли пленников бежать по несколько сотен метров, избивая их при этом. Упавших немедленно пристреливали. Жестокость стала психологическим пристрастием тех, кто обладал абсолютной властью над существами, которых велено было презирать и ненавидеть.

К 1 декабря немецкая тяжелая артиллерия была, наконец, подтянута к Москве. В тот же день Четвертая армия генерала фон Клюге начала с запада последний штурм города. Ледяной ветер намел высокие сугробы, преодоление которых изматывало солдат. Но при поддержке неожиданной для советских войск артиллерийской подготовки и некоторой поддержке с воздуха XX корпусу удалось прорваться через позиции 33-й армии в направлении Минского шоссе. Тылы соседней советской 5-й армии также оказались под угрозой. Жуков отреагировал немедленно и бросил в бой все части, какие сумел собрать, в том числе сибирскую 32-ю стрелковую дивизию.

К вечеру 4 декабря оборонительные позиции Красной Армии были восстановлены. Немецкая пехота падала от истощения и холода. Температура воздуха упала ниже минус 30 градусов. «Я не могу описать вам, что это значит, – писал в тот день домой ефрейтор 23-й пехотной дивизии. – Во-первых, ужасно холодно, метель, ноги промокли насквозь – сапоги никогда не высыхают, а нам запрещено их снимать – и, во-вторых, напирают русские». Клюге и Бок уже осознавали, что немецкая армия потерпела неудачу. Они тешили себя мыслью о том, что Красная Армия тоже должна быть при последнем издыхании, на чем так часто настаивал Гитлер. Они даже не представляли себе, как глубоко заблуждаются. В течение последних шести дней Жуков и Ставка занимались подготовкой мощного советского контрнаступления.

Высокий профессионализм таких советских военачальников, как Жуков, Рокоссовский, Лелюшенко и Конев оказал заметное влияние на ход боевых действий. Это уже не было маразматическое остолбенение июня, когда командиры из страха быть арестованными НКВД не решались проявить малейшую инициативу. Громоздкие воинские формирования того периода тоже ушли в прошлое. Советская общевойсковая армия теперь состояла из четырех дивизий, редко пяти-шести. Корпусная структура к тому времени была упразднена, что сделало управление войсками более эффективным. В тылу были сформированы одиннадцать новых армий. Некоторые включали лыжные батальоны и хорошо обученные сибирские дивизии, должным образом экипированные для зимней войны – одетые в полушубки и белые маскхалаты. Новые T-34 с широкими гусеницами обладали гораздо большей проходимостью в зимних условиях, чем немецкие танки. И, в отличие от немецкой техники, для советского оружия и транспортных средств были разработаны специальные смазочные материалы, применяемые при низких температурах. На многочисленных аэродромах вокруг Москвы было собрано большое количество самолетов. Впервые в ходе войны, имея на вооружении новые истребители Яковлева и штурмовики Ильюшина, ВВС РККА смогли добиться полного превосходства в воздухе, в то время как большинство самолетов люфтваффе оставались «примерзшими» к земле.

Утвержденный Сталиным план Жукова предполагал устранение двух немецких выступов по обе стороны от Москвы. Основной, на северо-западе, образовали немецкая Четвертая армия и ослабленные Третья и Четвертая танковые армии. Южный выступ, к востоку от Тулы, образовала Вторая танковая армия. Но Гудериан, почуяв опасность, начал отводить некоторые из ее передовых частей.

В пятницу 5 декабря, в 03.00 утра, недавно сформированный Калининский фронт Конева двинулся в наступление с севера на основной выступ. 29-я и 31-я армии атаковали, перейдя по льду замерзшую Волгу. На следующее утро 1-я ударная армия и 30-я армия начали наступление на запад. Затем Жуков направил еще три армии, в том числе усиленную 16-ю Рокоссовского и 20-ю Власова, против южного выступа. Таким образом советское командование намеревалось отрезать Третью и Четвертую немецкие армии. Немецкая оборона была прорвана. В пробитую брешь ворвался 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерал-майора Льва Доватора, сея в тылу вражеских войск хаос и панику. Выносливые казачьи лошади, способные передвигаться по снегу метровой глубины, легко настигали пытающуюся отступать немецкую пехоту.

На юге 50-я армия атаковала из Тулы северный фланг Второй танковой армии Гудериана, в то время как 10-я армия продвигалась на северо-восток. 1-й гвардейский кавалерийский корпус Павла Белова при поддержке танков ударил в немецкий тыл. Гудериан отступал очень быстро, и ему удалось вывести из под удара большую часть своих сил. Но немецкий генерал был не в состоянии восстановить линию обороны, как он надеялся, поскольку Юго-Западный фронт вскоре направил 13-ю армию и оперативную группу войск против Второй немецкой армии на ее южном фланге. Гудериан вынужден был отступить еще на восемьдесят километров. Так возник большой разрыв между ним и соседом слева – Четвертой армией. Советским войскам по-прежнему не хватало танков и артиллерии, но с прибытием новых армий она примерно сравнялась под Москвой по численности личного состава с немецкими силами. Главное преимущество ее составлял элемент внезапности. Немецкое командование не поверило докладам пилотов люфтваффе о перемещении крупных воинских соединений в советском тылу. У немцев не осталось резервов. А тяжелые бои к юго-востоку от Ленинграда и отход группы армий «Юг» к Миусу не позволяли Боку получить подкрепление с флангов. Ощущение шаткости положения охватило даже солдат глубоко в тылу таких, как обер-ефрейтор из подразделения тыла 31-й пехотной дивизии. «Не знаю, в чем дело, – писал он домой, – просто есть нехорошее предчувствие, что эта огромная Россия слишком велика для наших сил».

По состоянию на 7 декабря наступление против основного выступа сил противника шло успешно. Казалось, поставленное задание окружить части Третьей и Четвертой немецких танковых армий будет выполнено. Однако продвижение войск вперед, к большому недовольству Жукова, было крайне медленным. Наступающие войска все время застревали, пытаясь уничтожить каждый опорный пункт противника, обороняемый наскоро сколоченными специальными немецкими Kampfgruppen, т.е. боевыми группами. Два дня спустя Жуков приказал своим командирам прекратить лобовые атаки и обходить немецкие опорные пункты, чтобы продвигаться как можно быстрее немцам в тыл.

8 декабря немецкий солдат писал в своем дневнике: «Неужели мы вынуждены будем отступать? Да помилует нас Бог в таком случае». Немцы понимали, что будет означать отступление в условиях открытой заснеженной местности. Отступая по всему фронту, они сжигали деревни, с трудом отходя по глубокому снегу. За собой они оставляли технику, остановившуюся из-за отсутствия топлива, павших от истощения лошадей и даже раненых бросали прямо в снегу. Голодные солдаты вырубали куски замороженного мяса из лошадиных боков.

Сибирские лыжные батальоны наносили удары по отступающим немецким войскам, как призраки выныривая из ледяного тумана. С мрачным удовлетворением красноармейцы отмечали совершенно несоответствующее зимним условиям снаряжение противника. Немцы в русских варежках кутались в бабьи платки, украденные в деревнях или сорванные прямо со старушечьих голов. «Морозы были исключительно жестокие, – писал Эренбург, – но красноармейцы-сибиряки ворчали: “Вот, если бы настоящие морозы ударили, они бы их сразу добили”».

Месть бойцов Красной Армии после всего, что они слышали о немецком отношении к военнопленным и гражданскому населению, была беспощадной. Практически не встречая сопротивления со стороны люфтваффе, авиация Красной Армии – истребители и штурмовики – атаковали длинные колонны отступавших войск противника, четко выделявшиеся на фоне снега. Отряды из гвардейских кавкорпусов Белова и Доватора совершали глубокие рейды по тылам противника, с шашками наголо атакуя склады и артиллерийские батареи. Партизаны наносили удары по коммуникациям, иногда – совместно с кавалерией. По решению Жукова, 4-й воздушно-десантный корпус высадился на парашютах за линией фронта. Советские войска были беспощадны к страдающей от морозов и заедаемой вшами немецкой пехоте.

В немецких полевых госпиталях все чаще проводились ампутации конечностей, так как запущенные обморожения приводили к гангрене. При температурах ниже минус 30 градусов кровь в ранах застывала мгновенно. Многие солдаты страдали от различных болезней из-за того, что спали на ледяной земле. Почти все страдали от дизентерии, которая особенно усугублялась в таких условиях. Те, кто не мог самостоятельно передвигаться, были обречены. «Многие раненые застрелились», – отмечает в своем дневнике один немецкий солдат.

Замерзшее оружие часто давало осечки. Танки приходилось бросать из-за отсутствия топлива. Ширился страх оказаться в окружении. Все больше офицеров и солдат начинали жалеть о своем отношении к советским военнопленным. Однако несмотря на постоянные ассоциации с 1812 г. и ощущение, что вермахт теперь унаследовал проклятье Великой армии Наполеона, отступление не превратилось в паническое бегство. Немецкая армия, особенно на краю катастрофы, часто удивляла своих врагов отчаянным сопротивлением. Импровизированные Kampfgruppen, боевые отряды, создававшиеся под дулом автоматов полевой жандармерией, объединяли отставших при отступлении и отбившихся от своей части солдат. Эти отряды из пехотинцев и саперов, вооруженные наспех собранным оружием, в том числе зенитными орудиями и самоходными артиллерийскими установками, стойко удерживали свои позиции под командованием решительных офицеров и унтер-офицеров. 16 декабря один такой отряд прорвал окружение и вышел, наконец, к основным немецким силам. «Почти все солдаты и офицеры находятся на грани нервного срыва, – записал один из солдат этого отряда в своем дневнике. – Наш офицер в слезах».

Гитлер вначале с недоверием отнесся к докладам о наступлении советских войск. Он убеждал себя, что сообщения о новых армиях не более чем блеф. Фюрер не мог понять, откуда они взялись. Униженный этим совершенно неожиданным поворотом в ходе войны, после всех недавних сообщений о победе над славянскими недочеловеками, он был зол и сбит с толку. Инстинктивно он обратился к своей внутренней вере в торжество воли. Тот факт, что его людям не хватает надлежащего зимнего обмундирования, боеприпасов, продовольствия и топлива для бронетехники, не казался ему определяющим. Одержимый мыслями об отступлении Наполеона в 1812 г., Гитлер был полон решимости не допустить повторения истории. Он приказал своим войскам стоять насмерть, несмотря на то что они были не в состоянии рыть окопы в твердом, как камень, грунте.

Поскольку все внимание в Москве было приковано к великому сражению к западу от столицы, новость о нападении японцев на Перл-Харбор не произвела здесь большого впечатления. Зато эффект был весьма значительным в Куйбышеве, где удерживали всех иностранных корреспондентов (с указанием от советских цензоров в выходных данных всех своих сообщений указывать Москву). Илья Эренбург наблюдал с любопытством, как «американцы в «Гранд-отеле» подрались с японскими журналистами». Для американцев и японцев это было еще самым малым, на что они были теперь готовы.

### Глава 16
Перл-Харбор
Сентябрь 1941–апрель 1942 гг.

6 декабря 1941 г., когда советские войска начинали контрнаступление под Москвой, криптоаналитик ВМС США расшифровал перехваченное сообщение из Токио японскому послу в Вашингтоне. Несмотря на отсутствие последней части сообщения, суть его была совершенно ясна. «Это означает войну», – сказал Рузвельт Гарри Гопкинсу, который присутствовал в Овальном кабинете в тот вечер, когда принесли текст расшифрованного послания. Президент перед этим направил личное обращение к императору Хирохито, призывая его страну оставаться вне конфликта.

В военном министерстве начальник разведки передал сообщение бригадному генералу Леонарду Героу – директору отдела военного планирования – с рекомендацией предупредить все американские военные базы в Тихом океане. Но Героу решил ничего не предпринимать. Как вспоминали потом, он сказал: «Я думаю, они получили уже предостаточно предупреждений». Дело в том, что штабам как ВМС, так и сухопутных войск США на Тихом океане 27 ноября было четко сказано, что война неизбежна. Эти разведданные также основывались на перехватах японской дипломатической переписки (проект Magic).

Странно, а может, и закономерно, но из Кремля никаких предостережений получено не было, несмотря на искреннее стремление Рузвельта помогать Советскому Союзу. Можно только догадываться о мотивах Сталина, но он отказался передать американцам сведения, полученные от Рихарда Зорге еще до начала битвы за Москву: о том, что Япония планирует внезапное нападение на американцев в Тихом океане. В то же время одним из самых поразительных совпадений Второй мировой войны можно считать тот факт, что именно 6 декабря 1941 г. и именно перед нападением японцев на Перл-Харбор, президент Рузвельт принял решение одобрить запуск проекта по разработке атомного оружия.

В первую неделю сентября японское военное командование склонило императора Хирохито согласиться с его решением начать войну. Свое несогласие он выразил лишь тем, что прочел стихотворение с призывами к миру, написанное дедом императора. При этом положение Хирохито как верховного главнокомандующего вооруженными силами было весьма неоднозначным. Его нежелание вступать в войну зиждилось не на моральных соображениях, а на опасении, что войну можно и проиграть. Оголтелые милитаристы, в основном офицеры младшего и среднего звена, считали, что на их страну возложена божественная миссия создания империи под эвфемистическим названием Великая восточноазиатская сфера взаимного процветания, или «pax japonica» («японский мир»), как называл ее еще в 1934 г. дальновидный американский посол в Токио. К ноябрю 1941 г. он уже опасался, что военные готовы вести свою страну к «общенациональному харакири».

Стремление Японии к имперской экспансии породило цели, противоречившие друг другу: войну в Китае, страх и ненависть к Советскому Союзу на севере и возможный захват французских, голландских и британских колоний на юге. Министр иностранных дел Есукэ Мацуока в апреле 1941 г., незадолго до нападения Гитлера на СССР, организовал подписание японо-советского пакта о нейтралитете. Когда немецкие войска стали быстро продвигаться на восток, Мацуока резко изменил свою позицию и выступил в пользу нанесения удара на север, в тыл СССР. Но такому плану воспротивилась верхушка японской армии. Еще свежа была память о поражении, нанесенном японцам Жуковым в августе 1939 г. Большинство высказалось за то, чтобы сначала закончить войну в Китае.

Оккупация Французского Индокитая в 1940 г. была предпринята прежде всего для того, чтобы воспрепятствовать поставкам вооружений для националистических войск Чан Кайши. Она, однако, оказалась решающим шагом на пути к стратегии «удара на юг», поддерживаемой главным образом командованием Императорских ВМС. Индокитай представлял собой идеальную базу для захвата нефтепромыслов Голландской Ост-Индии. А вслед за введеннием Англией и США эмбарго против Японии в отместку за оккупацию Индокитая командующий Императорским флотом адмирал Исороку Ямамото был предупрежден, что топлива для его кораблей хватит лишь на один год. Японские милитаристы чувствовали, что они должны идти дальше и захватить все, что им нужно. Идти на попятную означало бы недопустимую потерю престижа.

Военный министр Хидеки Тодзио признавал, что выступление против США с их промышленной мощью чревато огромным риском. А Ямамото, также опасавшийся последствий длительной войны с Соединенными Штатами, чувствовал, что в этом случае единственный шанс выжить принесло бы нанесение Японией первой мощного удара. «В первые полгода-год войны с США и Англией я буду неистовствовать и одерживать победу за победой, – предсказал он с необычайной точностью, – после чего… никаких успехов я уже не ожидаю».

Военные внешне смирились с выбором императора и премьер-министра принца Фумимаро Коноэ в пользу дипломатического соглашения с Соединенными Штатами, но не имели ни малейшего намерения идти при этом на какие-либо существенные уступки. Императорская армия решительно возражала против вывода войск из Китая. Несмотря на зачастую фаталистический подход к своим перспективам в войне, особенно если она затягивалась, японские военачальники предпочитали риск национального самоубийства потере престижа.

Рузвельт был убежден, что в политике лучше выдержать твердую линию, хотя на том этапе он и не хотел войны. Как генерал Маршалл, так и адмирал Гарольд Р. Старк, начальники штабов сухопутных войск и военно-морских сил, предостерегали президента, что Соединенные Штаты еще недостаточно подготовлены к войне. Однако государственный секретарь Корделл Хэлл во время переговоров с японским посланником был крайне возмущен, узнав 25 ноября об огромном караване военных кораблей и транспортов с войсками, проходившем через Южно-Китайское море. Он отреагировал на этот факт направлением Токио ряда требований, которые там расценили как ультиматум.

«Десять пунктов» Хэлла среди прочего включали требования, чтобы Япония ушла из Индокитая и Китая, а также отказалась от Тройственного пакта с Германией. К столь суровой реакции Америку подтолкнули китайские националисты и англичане. На этом этапе только полный и немедленный отказ США и Англии от объявленной позиции мог бы предотвратить конфликт. Впрочем, подобный признак слабости Запада, вероятно, все равно спровоцировал бы японскую агрессию.

Непримиримость Хэлла убедила японскую военную верхушку в оправданности их военных приготовлений. Всякие задержки теперь только ослабили бы их, откладывание войны привело бы к превращению Японии в «нацию третьего сорта», как сказал Тодзио на решающем совещании 5 ноября. В любом случае авианосцы адмирала Ямамото уже ушли с Курильских островов на севере Тихого океана, взяв курс на свою цель – Перл-Харбор. «Время Ч» было выбрано: 08.00 8 декабря по токийскому времени.

Японский план был направлен на закрепление Страны восходящего солнца в западных районах Тихого океана и в Южно-Китайском море. Предполагалось, что пять армий захватят пять основных целей. 25-я армия должна была нанести удар на Малайском полуострове и овладеть английской военно-морской базой в Сингапуре. 23-я армия в Южном Китае должна была захватить Гонконг. 14-й армии надлежало высадиться на Филиппинах, в колонии США, где располагался штаб американского главнокомандующего и проконсула генерала Дугласа Макартура. 15-й армии предстояло вторжение в Таиланд и Южную Бирму, а 16-я армия должна была захватить Голландскую Ост-Индию (современная Индонезия) с ее нефтепромыслами, жизненно важными для японских военных планов. В ответ на серьезные сомнения ряда своих коллег в ВМС адмирал Ямамото подчеркнул, что некоторые из этих операций, в частности нападение на Филиппины, окажутся под угрозой, если только он не нанесет первый удар, поручив авианосцам уничтожить американский флот.

Экипажи кораблей Ямамото в течение нескольких месяцев готовились, отрабатывая приемы торпедирования и бомбардировки. Разведданные по предполагаемым целям им предоставлял японский генеральный консул в Гонолулу, следивший за передвижениями американских военных кораблей. В выходные дни они всегда находились в гавани. Удар был назначен на утро понедельника 8 декабря, что соответствовало 7 декабря по вашингтонскому времени. На рассвете 26 ноября группа авианосцев во главе с флагманским судном Akagi, соблюдая режим полного радиомолчания, отошла от Курильских островов на севере Тихого океана.

На Гавайях адмирал Хасбенд Киммел, командующий Тихоокеанским флотом США, был глубоко обеспокоен тем, что его разведке было неизвестно местонахождение авианосцев Первого и Второго японских флотов. «Вы хотите сказать, – заметил он 2 декабря, когда ему доложили о таком неведении, – что они могут обходить Даймонд-Хэд [у входа в Перл-Харбор], а вы об этом не знаете?» Но Киммел даже не мог себе представить нападение на Гавайи, прямо посреди Тихого океана. Подобно морскому и армейскому командованию в Вашингтоне, он тоже считал, что нападение Японии гораздо вероятнее может произойти вблизи Южно-Китайского моря и будет направлено против Малайи, Таиланда или Филиппин. Таким образом, обычный порядок мирного времени на Гавайях не нарушался: офицеры щеголяли в белой тропической форме, а матросы с нетерпением ждали выходных – пива и отдыха на пляже Вайкики с местными красотками. На время уикенда на многих кораблях экипажи были укомплектованы по минимуму.

В понедельник 8 декабря, в 06.05, на полетной палубе Akagi загорелся зеленый сигнал. Пилоты поправили свои хатимаки – белые головные повязки с символом солнца на лбу, указывающие на то, что они поклялись умереть за императора. Взлет каждого самолета сопровождался возгласами обслуживающей команды: «Банзай!». Несмотря на шторм, с шести задействованных в операции кораблей успешно взлетела первая волна из 183 самолетов, в том числе истребители «зеро», бомбардировщики «накаяма», самолеты-торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики «аити». Остров Оаху находился в 370 км южнее.

Самолеты сделали круг над авианосцами, а затем, выстроившись в боевой порядок, взяли курс на цель. При полете над облаками в рассветные часы было сложно следить за степенью сноса, поэтому командир флагманского бомбардировщика майор Мицуо Футида настроил радио на американскую радиостанцию Гонолулу. Передавали танцевальную музыку. Затем он включил свой радиопеленгатор. Исправил курс на пять градусов. Музыку прервали для метеосводки. Он был рад услышать, что видимость над островами улучшается, облака частично рассеялись.

Через полтора часа после взлета пилоты ведущих машин увидели северную оконечность острова. Самолет-разведчик, уйдя вперед, сообщил, что американцы, как кажется, не догадываются об их присутствии. Футида выпустил сигнальную ракету «черный дракон», показывая, что бомбардировщики могут следовать плану внезапного нападения. Затем самолет-разведчик сообщил о наличии в гавани десяти линкоров, одного тяжелого крейсера и десяти легких крейсеров. Когда Перл-Харбор оказался в поле зрения, Футида осмотрел в бинокль расположение судов. В 07.49 он отдал приказ продолжать полет к цели, а затем передал на японский авианосец условный сигнал: «тора, тора, тора» – слово, обозначающее по-японски «тигр», – в подтверждение того, что эффект полной внезапности достигнут.

Две группы пикирующих бомбардировщиков, пятьдесят три самолета, ушли атаковать три близлежащих аэродрома. Самолеты-торпедоносцы снизились до высоты бреющего полета, атакуя семь основных боевых кораблей, стоящих в строю линкоров. Радио Гонолулу по-прежнему передавало музыку. Футида уже видел водяные смерчи разрывов рядом с линкорами. Он приказал своему пилоту заложить вираж, подавая сигнал десяти эскадрильям начать бомбометание прямо по выбранному курсу. «Великолепный боевой порядок», – отметил он. Но когда они заходили на цель, американские зенитные орудия открыли огонь. Сизо-черные разрывы вокруг самолетов сотрясали машины. Первые торпеды поразили линкор Oklahoma, и он медленно перевернулся. Более 400 моряков погибли, не выбравшись из-под его корпуса.

Футиду ошеломила скорость, с какой отреагировали американцы, когда его самолет на высоте 3 тыс. метров направился к линкору Nevada. Теперь он пожалел о своем решении атаковать прямо по курсу. Самолет сильно встряхнуло от мощнейшего взрыва на борту линкора Arizona, в результате которого погибло более тысячи человек. Черный дым от пылающей нефти был настолько густым, что многие японские самолеты попросту проскочили свою цель и вынуждены были пойти на второй заход.

Часть пикирующих бомбардировщиков и истребителей Футиды вышли из общего строя, чтобы атаковать базы авиакорпуса армии США в Уилер-Филд и Хикам-Филд и аэродром ВМС на острове Форд. В момент начала атаки подразделения аэродромного обслуживания и летчики завтракали. Первым, кто среагировал на налет, стал армейский капеллан. Он как раз готовил алтарь для богослужения под открытым небом. Святой отец схватил стоявший поблизости пулемет и, водрузив его на алтарь, открыл огонь по пикирующим самолетам противника. Но американские самолеты на обоих летных полях, плотно выстроенные вдоль взлетно-посадочных полос, стали легкой мишенью для японских пилотов. Почти ровно через час, после того как первый японский пилот увидел свою цель, подошла вторая волна атакующей японской авиации. Но для них задача усложнилась из-за плотного зенитного огня. Даже пятидюймовые корабельные орудия вели стрельбу по самолетам. Некоторые снаряды, как рассказывают, залетали в город Гонолулу, убивая мирных жителей.

Вдруг небо опустело. Японские летчики повернули на север, чтобы догнать свои авианосцы, уже спешившие домой. Кроме линкоров Arizona и Oklahoma, ВМС США потеряли в Перл-Харборе два эсминца. Еще три линкора были потоплены или выброшены на берег, но позднее их подняли, отремонтировали, восстановили плавучесть. Три других судна получили различные повреждения. Части ВВС и флота потеряли 188 самолетов, еще 159 были повреждены. Вследствие японского нападения были убиты 2335 американских военнослужащих и 1143 ранены. Только 29 японских самолетов были сбиты, но Императорские ВМС потеряли также океанскую подводную лодку и пять сверхмалых подводных лодок, которые, как предполагалось, должны были совершить диверсии.

Несмотря на шок от нападения, многие матросы и рабочие гавайской верфи немедленно бросились в воду, чтобы спасти тонущих моряков. Большинство из находившихся в гавани непосредственных участников событий были перепачканы нефтью и долго отчищали себя ветошью. Небольшие группы моряков и рабочих начали резать переборки и даже корпуса судов ацетиленовыми горелками, чтобы спасти попавших в западню товарищей. Всюду вокруг в черном дыму громоздились поврежденные корабли, изогнутые и скрученные портовые краны. В стенах портовых строений зияли дыры. Тушение пожаров заняло целых две недели. Гнев побуждал каждого прилагать все усилия к восстановлению Тихоокеанского флота США. Некоторым утешением стало то, что в порту на момент налета не было ни одного авианосца. Именно им предстояло стать главным оружием для ответного удара в войне на море, характер которой изменился навсегда.

Перл-Харбор был далеко не единственной из намеченных целей. Бомбардировщики Императорского воздушного флота должны были взлететь с острова Формоза (Тайвань), чтобы нанести удар по американским аэродромам на Филиппинах, но густой туман не позволил им подняться в воздух. Генерала Макартура разбудили в его гостиничных апартаментах в Маниле известием о нападении на Перл-Харбор. Он немедленно созвал в своем штабе совещание. Генерал-майор Льюис Бреретон, командующий авиацией на Дальнем Востоке, попросил разрешения направить свои «летающие крепости» Б-17 для бомбардировки аэродромов Формозы. Но Макартур колебался. Ему сообщили, что базирующиеся там японские бомбардировщики не в состоянии долететь до Филиппин. Бреретона этот аргумент не убедил. Он поднял свои Б-17 в воздух с сопровождением истребителей, чтобы их не застигли врасплох на земле. На следующий день Макартур наконец разрешил налет на Формозу. Бреретон приказал своим бомбардировщикам вернуться для дозаправки в Кларк-Филд, примерно в девяноста километрах от Манилы, а истребителям – совершить посадку северо-западнее, на базе близ Ибы.

В 12.20 по местному времени, когда экипажи обедали, в небе появились японские самолеты. Им не верилось в такую удачу: в общей сложности восемнадцать бомбардировщиков Б-17 и пятьдесят три истребителя П-40 были словно специально для них выстроены на летном поле. В первый же день была уничтожена половина Дальневосточных ВВС. Американцы не получили предупреждения об угрозе, потому что их радары еще не были установлены. Другая часть японских бомбардировщиков обрушила свой удар на филиппинскую столицу Манилу. Мирные филиппинцы понятия не имели, что им делать. Американский моряк видел, как «женщины прятались под акациями в парке. Некоторые из них для верности раскрывали зонтики».

Остров Уэйк, находящийся на полпути между Гавайскими и Марианскими островами, 8 декабря тоже был атакован японскими самолетами. Но здесь американцы были готовы. Майор Джеймс Деверо, командир 427 морских пехотинцев США, услышав о нападении на Перл-Харбор, приказал горнисту трубить сигнал «К оружию». Четырем морским летчикам на «грумман Ф4 Ф уайлдкэт» удалось сбить шесть японских истребителей «зеро», после того как восемь других «уайлдкэт» были уничтожены или повреждены на земле. 11 декабря у берегов острова появились японские военные корабли, чтобы высадить на сушу десант. Но морские пехотинцы из пятидюймовых орудий потопили два эсминца и повредили крейсер Yubari. Японские корабли ушли, даже не попытавшись высадить десант.

Несмотря на радость успеха, морские пехотинцы США на острове Уэйк понимали, что японцы вернутся с подкреплением. 23 декабря появились значительно более крупные силы японцев – на этот раз на двух авианосцах и шести крейсерах. Американские морские пехотинцы мужественно сражались, один против пяти, поддерживаемые массированым огнем морской артиллерии, а с воздуха – авиацией. Им удалось нанести противнику значительный урон. Тем не менее, американцы вынуждены были сдаться, чтобы избежать жертв среди мирного населения острова.

10 декабря 5400 японских морских пехотинцев высадились на Гуаме – одном из четырех Марианских островов, примерно в 2500 км к востоку от Манилы. Малочисленный и слабо вооруженный гарнизон морской пехоты США никак не мог оказать им какое-либо сопротивление.

В британских колониях Гонконг и Малайя японского вторжения ожидали с конца ноября. Оловянные рудники и обширные плантации каучука делали Малайю лакомой добычей. Губернатор сэр Шентон Томас называл ее «долларовым арсеналом Британской империи». Поэтому Малайя была для японцев не менее важна, чем нефтепромыслы Голландской Ост-Индии. В Сингапуре 1 декабря 1941 г. было объявлено чрезвычайное положение. Однако англичане все еще были из рук вон плохо подготовлены к войне. Колониальные власти опасались, что слишком активные военные приготовления могут вызвать волнения среди местного населения.

Вследствие своего поразительного самодовольства, колониальное общество закостенело в опасных иллюзиях, в значительной степени основанных на высокомерии. Фатальная недооценка противника состояла, в частности, в том, что японские солдаты считались поголовно близорукими и трусливыми. На самом деле они были несравнимо тверже западных солдат: им с детства внушали, что нет большего блага, чем умереть за императора. Их командиров, проникнутых чувством расового превосходства и убежденных в праве Японии властвовать над Восточной Азией, ничуть не смущало то противоречивое обстоятельство, что войну они затеяли якобы ради освобождения региона от тирании Запада.

Королевские ВМС располагали огромной современной военно-морской базой на северо-восточной оконечности острова Сингапур. Мощные береговые батареи, контролирующие все подходы к острову, способны были эффективно отразить любую попытку высадить десант. Но этот великолепный комплекс, поглотивший значительную долю бюджета адмиралтейства, почти пустовал. Согласно первоначальному плану, предполагалось, что в случае войны Англия сможет отсюда отправлять флот на боевые операции. Однако вследствие необходимости вести активные боевые действия в Атлантике и Средиземном море и обеспечивать конвои арктическим караванам в Мурманск с поставками для русских, у англичан не осталось боевых кораблей на Дальнем Востоке. Обязательства, взятые Черчиллем в отношении помощи СССР, означали, что для Дальнего Востока ему стало не хватать современных самолетов, танков и многих видов снаряжения. Из истребителей имелись только «брюстеры Ф2 A буффало», прозванные за бочкообразную форму фюзеляжа и медлительность «летающими пивными бочками» и неспособные эффективно противостоять японским «зеро».

Командующий британскими войсками в Малайе генерал-лейтенант Артур Персиваль был очень высоким худым человеком с офицерскими усиками, неспособными скрыть его кроличьих зубов и вялого подбородка. Во время волнений в Ирландии он своим обращением с пленными бойцами ИРА приобрел – возможно, несправедливо – репутацию человека безжалостного. Но он отличался малодушной неуступчивостью в отношениях с подчиненными командирами. Генерал-лейтенант сэр Льюис Хит, командир III Индийского корпуса, не испытывал к Персивалю ни капли уважения и возмущался тем, что оказался ниже его на карьерной лестнице. Отношения между командирами армии и Королевских ВВС, а также между ними и неуравновешенным командиром австралийцев генерал-майором Генри Гордоном Беннеттом, были далеко не дружественными. Теоретически в распоряжении Персиваля находилось почти 90 тыс. человек личного состава. Однако боевые части составляли менее 60 тыс. И едва ли кто-нибудь из них мог похвастать знанием джунглей, а состоящие из индийцев батальоны и местные добровольцы вообще не были обучены. О плачевном состоянии британской обороны было хорошо известно в Токио. Японцы, жившие в Малайе, – а их тогда насчитывалось 3 тыс. – регулярно передавали подробную разведывательную информацию через японского генерального консула в Сингапуре.

2 декабря эскадра Королевских ВМС под командованием адмирала сэра Томаса Филлипса достигла Сингапура. Она состояла из современного линкора Prince of Wales, старого крейсера Repulse и четырех эсминцев. Эскадре очень не хватало прикрытия с воздуха, поскольку авианосец Indomitable, несущий на своем борту сорок пять истребителей «харрикейн», задержался в связи с ремонтом. Но это, похоже, не обеспокоило англичан в Сингапуре. Они не верили, что японцы осмелятся вторгнуться в Малайю, когда там стоят такие грозные корабли. Генерал Персиваль отказался от строительства оборонительных рубежей, заявив, что это снижает боевой дух солдат.

6 декабря, в субботу, бомбардировщик Королевских австралийских ВВС, базировавшихся в Кота-Бару, на крайнем северо-востоке Малайи, заметил японский транспорт в сопровождении боевых кораблей. Они отплыли от острова Хайнань у южного побережья Китая и должны были соединиться с двумя конвоями из Индокитая. Эти силы, которым предстояло затем снова разделиться, направлялись к южным портам Таиланда – Патани и Сингора – на перешейке Кра и к базе ВВС Кота-Бару. С перешейка Кра 25-я армия генерала Томоюки Ямаситы должна была начать наступление на северо-запад – на Южную Бирму и на юг – на Малайю.

Англичане разработали операцию «Матадор», которая предусматривала переброску войск в южную часть Таиланда, чтобы задержать японцев там. Но правительство Таиланда, склоняясь перед неизбежным и надеясь вернуть себе территории на северо-западе Камбоджи, заранее приняло японский протекторат. Главный маршал авиации сэр Роберт Брук-Попэм, пожилой командующий войсками на Дальнем Востоке, не решался в этих условиях провести операцию «Матадор». Брук-Попэм был известен как «Пых-Пых» из-за своей склонности засыпать во время совещаний. Генерал Хит был в ярости от этой нерешительности начальства, потому что его индийские войска ждали приказа о переброске в Таиланд, вместо того чтобы двигаться к Джитре на крайнем северо-западе и готовить там оборонительные позиции. Под непрекращающимися муссонными дождями они все больше утрачивали боевой дух.

Наконец под утро 8 декабря в Сингапур пришла весть о высадке японцев, намеревающихся атаковать Кота-Бару. В 04.30, когда старшие командиры и губернатор заседали на совещании, японские бомбардировщики совершили первый налет на Сингапур. Весь город был еще залит ярким светом реклам. Адмирал Филлипс, хоть и знал об отсутствии истребителей прикрытия, решил все же вести свою эскадру к восточному побережью Малайи, чтобы там атаковать флот японских захватчиков.

В Кота-Бару взрывы до сих пор случались только от того, что бродячая собака или упавший кокос приводили в действие мину на побережье. Недалеко от побережья один батальон 8-й бригады занял позиции вокруг аэродрома. На самом же побережье находились всего лишь два батальона, растянувшиеся на несколько километров. Японцы начали атаку около полуночи 7 декабря, примерно за час до атаки на Перл-Харбор, хотя оба нападения должны были произойти одновременно. Море, как обычно в период муссонов, штормило, но это не помешало японцам высадиться на берег. Многие из нападавших были тут же уничтожены индийскими пехотинцами, но те были разбросаны вдоль всего побережья повзводно, а видимость из-за проливного дождя была очень плохой.

Австралийские пилоты подняли в воздух по тревоге десять исправных бомбардировщиков «гудзон» и атаковали в море транспортные суда, уничтожив одно, нанеся повреждения другому и потопив несколько десантных катеров. Но когда рассвело, японские «зеро», дислоцированные во Французском Индокитае, стали совершать повторные налеты на аэродром Кота-Бару и на другие аэродромы, расположенные вдоль побережья. К концу дня английские и австралийские воздушные силы в Малайе сократились вследствие потерь до пятидесяти машин. Вскоре стало ясно, что, отдав приоритет при развертывании своих войск защите аэродромов, Персиваль допустил серьезную ошибку. А нерешительность Брук-Попэма относительно начала операции «Матадор» означала, что японские ВВС вскоре начнут использовать базы в южной части Таиланда. К большому недовольству Персиваля, на следующий день генерал Хит начал отступление с северо-востока Индии.

##### * * *

Президент Рузвельт после своего знаменитого заявления, что 7 декабря – это «день позора», направил Черчиллю в Лондон телеграмму, в которой сообщал, что объявление войны одобрено Сенатом и Палатой представителей. «Сегодня мы все в одной лодке, вместе с Вами и народом Британской империи; и это такой корабль, который не должен и не может пойти ко дну». Метафора оказалась употребленной к несчастью. Корабли Королевских ВМС, Prince of Wales и Repulse, как раз выходили в сопровождении эсминцев из гавани военно-морской базы. Когда адмирал Филлипс покидал базу, его предупредили, что он не может рассчитывать на прикрытие истребителями, и что японские бомбардировщики в настоящее время базируются на юге Таиланда. Филлипс счел, что, согласно лучшим традициям Королевских ВМС, он не имеет права на малодушие. Японские гидросамолеты не могли обнаружить оперативно-тактическое соединение Z адмирала Филлипса до позднего вечера 9 декабря. Не встретив ни транспортов, ни боевых кораблей противника, Филлипс решил в ту ночь вернуться в Сингапур. Но под утро 10 декабря его флагманский корабль получил сообщение о высадке еще одного десанта в Куантане, который лежал на пути следования эскадры.

Наскоро позавтракав ветчиной и бутербродами с джемом, команды военных кораблей были подняты по тревоге. Матросы заняли посты по боевому расписанию. Орудийные расчеты в огнезащитных костюмах, стальных касках, защитных очках и асбестовых перчатках уверенно наводили скорострельные пушки «пом-пом». «Prince of Wales выглядел величественно, – писал обозреватель, находившийся на борту линкора Repulse. – Белые барашки разбегались от мерно нырявшего в воду корпуса. Волны растекались кружевом и снова поднимались, и снова опадали. Судно скользило по волнам так плавно, что этот ритм завораживал любого наблюдателя. Я почувствовал в душе прилив нетерпеливого ожидания того момента, когда вся эскадра схлестнется с вражеским десантом и кораблями сопровождения».

В действительности, сообщение о высадке японцев в Куантане оказалось ложным, а отклонение соединения Z от курса и задержка при возвращении оказались роковыми. Позднее утром был замечен японский самолет-разведчик. В 11.15 линкор Prince of Wales открыл огонь по небольшой группе вражеских самолетов. Через несколько минут в небе появилась другая группа самолетов-торпедоносцев. Многочисленные корабельные орудия «пом-пом» обоих кораблей открыли огонь. Экипажи называли эти орудия «чикагским пианино». Дугообразные светящиеся шлейфы потянулись к своим целям в небе.

Но пока артиллеристы целились в торпедоносцы, никто не заметил бомбардировщики на гораздо большей высоте. Одна из бомб поразила Repulse, пробив верхнюю палубу. Через дыру повалил дым, но внимание англичан по-прежнему было приковано к самолетам, атакующим на малой высоте. Когда зенитчикам удавалось сбить один из них, экипаж восторженно вопил: «Duck down!» («сбили», «одна утка есть»). Но тут, напоминая о более грозной опасности, играют сигнал пожарной тревоги. В пробоину, исторгающую черный дым, направляют струи из пожарных шлангов, однако безрезультатно.

Следующая волна японских самолетов сосредоточилась на линкоре Prince of Wales. Торпеда попала в его корму, подняв столб воды и дыма, «высотой с большое дерево». Огромный корабль начал крениться на левый борт. «Невозможно представить себе, чтобы небольшой с виду самолет мог причинить кораблю такой ущерб», – поражается все тот же наблюдатель с линкора Repulse, отказываясь верить, что время линкоров прошло. Даже если бы эскадру и сопровождал авианосец Indomitable, вряд ли его самолетов было бы достаточно, чтобы противостоять рвущимся в бой японцам.

Рулевой механизм и двигатели Prince of Wales вышли из строя и, когда появилась очередная волна самолетов-торпедоносцев, он был обречен. Орудийные расчеты линкора Repulse делали все возможное, чтобы отбить атаку, но еще три торпеды поразили свои цели. Количество повреждений на корабле резко возросло. Было очевидно, что он пойдет ко дну. Две торпеды одна за другой поразили также и Repulse. Командир отдал приказ покинуть корабль, но паника не возникла. Строясь, некоторые моряки даже успели закурить по последней сигарете. Когда подходила очередь, каждый, набрав в легкие побольше воздуха, прыгал в покрытое мазутом море.

Черчилль как бывший Первый лорд адмиралтейства, чья успешная карьера была тесно связана с кораблями ВМС, был потрясен этой катастрофой. Трагедию он принял еще ближе к сердцу после своего августовского плавания к берегам Ньюфаундленда на борту Prince of Wales. Теперь на Тихом океане господствовали Императорские ВМС. Гитлера эта весть обрадовала. Она была хорошим предзнаменованием для объявления войны США, что произошло 11 декабря.

Гитлер всегда принимал как данность, что ему когда-нибудь придется воевать с Америкой. Он счел, что сейчас, когда в Тихом океане разразился такой кризис, а сухопутные войска США крайне немногочисленны, они не смогут играть сколь-нибудь важную роль в Европе в течение как минимум еще двух лет. Его в этом убеждении поддерживал прежде всего адмирал Дениц, который готов был отправить «волчьи стаи» своих подводных лодок против американских судов. Тотальная подводная война все еще могла бы поставить Англию на колени.

Когда Гитлер сделал в Рейхстаге заявление об объявлении войны США, нацистские депутаты аплодировали ему стоя. Соединенные Штаты представлялись им великой еврейской державой Запада. Немецкие же офицеры на Восточном фронте, все еще в состоянии катастрофического отступления, не знали, что думать по поводу этой новости. Более дальновидные из них чувствовали, что в мировой войне против объединившихся США, Великобритании и СССР им не победить. Поражение немецкого наступления на Москву в сочетании со вступлением Америки в войну сделали декабрь 1941 г. точкой геополитического поворота. С этого момента Германия, очевидно, уже не была способна выиграть Вторую мировую войну, хотя все еще сохраняла способность сеять ужасные бедствия и смерть.

16 декабря генерал-фельдмаршал фон Бок, страдающий психосоматическим заболеванием, заявил Гитлеру, что тому следует решить, должна ли группа армий «Центр» удерживать свои позиции и сражаться до последнего или же отступить. Любое из этих решений было чревато катастрофическими потерями. Фон Бок явно хотел, чтобы его освободили от этого провального командования, и через несколько дней его сменил Клюге, который сначала согласился с отрицательным отношением Гитлера к идее отступления. Главнокомандующий сухопутными войсками Браухич также был смещен со своей должности за пессимизм. Вместо него Гитлер тут же назначил себя. Еще несколько высших чинов немецкой армии потеряли свои посты. Но самое гнетущее впечатление на офицеров вермахта оказало устранение от командования Гудериана, который для многих был символом наступательного порыва. Гудериан упрямо игнорировал приказы удерживать позиции любой ценой. Вопрос о том, мудростью или безумием стало решение Гитлера стоять насмерть, обсуждается давно. Позволило ли оно предотвратить фиаско, подобное катастрофе армии Наполеона в 1812 г., или же привело к огромным и ненужным потерям?

24 декабря немецкие солдаты на Восточном фронте, вдали от дома, ощутили потребность встретить Рождество, пусть даже в самых жутких условиях. Найти рождественскую елку в окрестностях Москвы не составляло труда. Украшения, серебряные звезды они делали из фольги от сигаретных пачек. Иногда русские крестьяне даже давали им свечи. Прижавшись друг к другу, чтобы согреться, в тех деревнях, которые еще не были сожжены, они обменивались убогими подарками и пели «Stille Nacht, Heilige Nacht» («Тихая ночь, святая ночь»). Осознавая, что им повезло остаться в живых, когда так много их товарищей погибло, они все же чувствовали гнетущее одиночество, вспоминая свои семьи и родной дом.

Мало кто оценил парадокс немецкой сентиментальности на фоне жестокой войны, которую немцы же и развязали. На Рождество советских военнопленных из лагеря под Калугой эвакуировали, хотя на улице было ниже минус 30 градусов. Многие пленные падали в снег, их пристреливали. Стоит ли удивляться, что советские солдаты мстили, добивая брошенных при отступлении раненых немцев? Однажды красноармейцы, используя трофейный бензин, облили им захваченных немецких раненых и подожгли.

Никто лучше Сталина не осознавал, какие резкие изменения произошли в международном положении. Но его неистовая потребность отомстить немцам и желание немедленно воспользоваться их отступлением склонили советского вождя настоять на общем наступлении по всему фронту. Такое наступление предполагало целый ряд операций, для которых Красной Армии не хватало техники, артиллерии, боеприпасов и, прежде всего, подготовки. Жуков был в ужасе, несмотря на то что до сих пор наступление советских войск проходило лучше, чем он ожидал. Завышенные честолюбивые планы Ставки были нацелены на уничтожение обеих немецких групп армий – «Центр» и «Север» – и массированное продвижение на Украину.

После долгих месяцев страданий настроение советских людей тоже резко качнулось в сторону чрезмерного оптимизма. «Мы покончим с войной к весне», – утверждали многие. Но им, как и их вождю, предстояло пережить еще много потрясений.

Потенциальной целью японской агрессии являлась и британская колония Гонконг, соблюдавшая нейтралитет в течение последних четырех лет японо-китайской войны. Помимо своих богатств, Гонконг был также одним из основных маршрутов снабжения националистических сил Китая. Как и в Сингапуре, местное японское население предоставляло Токио подробную информацию об обороне Гонконга и ее слабых сторонах. Планы захвата разрабатывались в течение предыдущих двух лет. «Пятая колонна» была создана японцами преимущественно путем щедрого подкупа гангстерских «триад» Гонконга.

Английская община колонии после многих лет безоговорочного господства и понятия не имела, останутся ли лояльными к ней китайцы Гонконга, беженцы из провинции Гуандун (к северу от Гонконга), индийцы или хотя бы потомки смешанных браков европейцев с азиатками. В результате англичане не стремились информировать эти категории населения о положении дел и воздержались от того, чтобы вооружить их для обороны против японцев. Вместо этого они решили положиться на 12 тыс. солдат из Англии и ее доминионов, а также на Добровольческий корпус обороны Гонконга, почти полностью состоявший из европейцев. Националист Чан Кайши предложил помощь в защите Гонконга, но англичане не склонны были ее принять. Они знали о намерении Чан Кайши вернуть колонию в состав Китая. Парадоксально, но британские офицеры поддерживали более тесные отношения с китайскими партизанами-коммунистами. Позднее они снабжали коммунистов оружием и взрывчаткой, что приводило в смятение националистов. И коммунисты, и националисты подозревали, что британцы скорее предпочли бы отдать Гонконг японцам, чем китайцам.

Черчилль с чисто военной точки зрения не питал никаких иллюзий. В случае вторжения японцев, по его мнению, не было «ни малейшего шанса удержать Гонконг или оказать ему поддержку». Однако давление со стороны американцев убедило его укрепить оборону колонии как жест солидарности с находящимися под угрозой японского нападения Филиппинами. 15 ноября для усиления гарнизона прибыли 2 тыс. канадских солдат. Несмотря на неопытность, они могли предвидеть, какая судьба им уготована в случае нападения японской армии. Их не особенно убеждал план союзников, согласно которому колония должна была продержаться девяносто дней, чтобы дать время ВМС США в Перл-Харборе прийти к ним на помощь.

8 декабря, в тот день, когда японские войска начали оккупацию Шанхая, японская авиация совершила налет на аэродром Кай-Так, уничтожив все пять самолетов, имевшихся у колонии. Дивизия 23-й японской армии генерал-лейтенанта Такаси Сакаи форсировала реку Шэньчжэнь, по которой проходила граница Новых Территорий. Британский командующий генерал-майор К. М. Малтби и его люди были застигнуты врасплох. Взорвав лишь несколько мостов, они быстро отступили к линии обороны – так называемой Gin Drinker’s Line («Линии любителей джина»), – пересекавшей перешеек Новых Территорий. Японцы в легком снаряжении и камуфляже, в обуви на каучуковой подошве бесшумно и быстро преодолели территорию колонии. Защитники же передвигались по скалистым холмам в тяжелых шипованных ботинках и с полной боевой выкладкой. Члены «триад» и сторонники главы китайского марионеточного режима на материке Ван Цзинвэя, провели японские войска в обход оборонительной линии. На Новых Территориях Малтби развернул лишь четверть своих сил. Основная часть войск осталась на острове Гонконг, готовясь отражать с моря атаку, которая так и не состоялась.

Китайское население в Гонконге понимало, что это не его война. Продуктовых пайков, как и мест в бомбоубежищах, организованных колониальными властями, оказалось совершенно недостаточно. Нанятые из местного населения шоферы исчезали, бросая вверенные им транспортные средства. Китайская полиция и работники гражданской обороны просто снимали форму и расходились по домам. Персонал отелей и прислуга из частных домов тоже куда-то запропастились. Расхищая все запасы риса, «пятая колонна» возбуждала волнения в лагерях беженцев, спасающихся от войны в Китае. Вскоре начались бунты и грабежи, возглавляемые бандами «триады». Кто-то поднял большой японский флаг над высоким отелем «Пенинсула», рядом с набережной Коулун. Это вызвало панику среди некоторых канадских солдат, решивших, что враг зашел с тыла. 11 декабря в полдень генерал Малтби почувствовал, что у него нет иного выбора, кроме отвода своих войск через гавань на остров Гонконг. Это вызвало хаос, так как толпа пыталась штурмовать отходящие суда.

Весть о гибели линкоров Prince of Wales и Repulse показала, что на помощь Королевских ВМС Гонконгу рассчитывать не приходится. На самом острове было крайне неспокойно после бесконечных артиллерийских обстрелов и бомбардировок японской авиации. Саботаж «пятой колонны» усиливал истерию. Английская полиция начала арестовывать японцев на острове и саботажников, последних сразу же расстреляли. Кризис заставил британцев обратиться к представителю Чан Кайши в Гонконге – одноногому адмиралу Чэнь Цэ. Националисты располагали в Гонконге сетью наемных агентов, которые и были призваны восстановить порядок и усмирить «триады», замыслившие вырезать всех европейцев на острове.

Наиболее эффективным методом был подкуп. Главари «триады» согласились на встречу в отеле «Сесил». Они выдвинули возмутительные требования, но все-таки договоренность была достигнута. Добровольцы адмирала Чэнь Цэ, действующие от имени «Благотворительного общества верноподданных и добродетельных», вскоре уже насчитывали в своих рядах 15 тыс. человек, из которых 1 тыс. составила специальную боевую группу. Затем была развязана подпольная война против сторонников Ван Цзинвэя. Большинство захваченных тайно казнили в закоулках. Англичане прониклись симпатией к спасшему положение китайскому адмиралу-пирату и, наконец, решились обратиться за помощью непосредственно к армии националистов.

Молва о помощи и восстановлении порядка подняла дух осажденных на острове. Но, не зная, где лучше сосредоточить свои войска для отражения десанта, Малтби не позаботился о том, чтобы укрепить северо-восточную оконечность острова. Группа из четырех японских бойцов переплыла ночью пролив, чтобы разведать этот участок, а на следующую ночь, 18 декабря, 7500 японцев переправились на остров, используя все малые суда, которые смогли найти. Укрепившись на плацдарме, 38-я японская дивизия не стала пробиваться вдоль побережья по направлению к Виктории, как того ожидал Малтби. Вместо этого японцы двинулись через холмистую внутреннюю территорию острова. Они потеснили два канадских батальона, разделив остров на две части. Вскоре Стэнли и Виктория остались без электричества и воды, а большая часть китайского населения стала голодать.

Генерал Малтби убедил губернатора сэра Марка Янга в том, что нет никакой надежды продержаться. 21 декабря Янг обратился в Лондон, запрашивая разрешения на переговоры с японским командующим. Черчилль через Адмиралтейство велел не допускать «даже мыслей о капитуляции. Нужно сражаться за каждую пядь острова и сопротивляться противнику с предельным упорством. Каждый день вашего сопротивления помогает делу союзников во всем мире». Янг, очевидно, ужаснувшись перспективе стать «первым человеком, сдавшим британскую колонию – после Корнуоллиса в Йорктауне», решил сражаться.

Несмотря на ряд проявлений подлинного мужества, боевой дух обреченных защитников падал. Индийские войска, в частности, раджпуты, понесшие тяжелые потери, находились в очень плохом состоянии. Их боевой дух также подрывала упорная японская пропаганда, призывавшая их переходить на сторону противника. Поражение Британской империи, говорили японцы, принесет свободу Индии. Сикхская полиция поголовно дезертировала. Неприязнь сикхов к англичанам подогревалась воспоминаниями об Амритсарской бойне 1919-го года.

На фоне бушующих пожаров и прекращения водоснабжения, что создало также и санитарные проблемы, английская община, особенно женщины, начала оказывать давление на Малтби и губернатора, требуя прекратить борьбу. Янг оставался непреклонным. Но во второй половине дня на Рождество, после усиления японцами бомбардировок, Малтби решил, что сопротивляться дольше невозможно. В тот вечер они оба – Янг и Малтби – были перевезены через гавань японскими офицерами на моторной лодке, чтобы в отеле «Пенинсула» при свете свечи подписать капитуляцию генералу Сакаи. Той же ночью адмирал Чэнь Цэ с несколькими британскими офицерами бежал на торпедных катерах, чтобы присоединиться к националистическим силам на материке.

В последующие двадцать четыре часа «триады» беспрепятственно мародерствовали, с особой беспощадностью грабя дома англичан на Пике. Несмотря на распоряжение генерала Сакаи хорошо относиться к пленным, его войска были разъярены жестокими боями. В ряде случаев медицинский персонал и раненых убивали штыками, вешали или обезглавливали. Случаев изнасилования европейских женщин было относительно немного, и виновных сурово наказывали. Это разительно отличалось от ужасающего поведения Императорской армии в материковом Китае. К европейцам японцы проявляли хоть минимум уважения, как бы демонстрируя свою цивилизованность. Но вопреки заявлениям японской пропаганды, что война предпринята ради освобождения Азии от белых, офицеры не особенно старались удержать своих солдат от изнасилования гонконгских китаянок. По разным оценкам, более 10 тыс. женщин подверглись групповым изнасилованиям, а несколько сот мирных жителей были убиты в ходе «отдыха» после боев.

Армия генерала Ямаситы успешно закрепилась на Малайском полуострове. Уступая защитникам полуострова в численности, его силы пользовались поддержкой танковой дивизии и превосходством японской авиации в воздухе. Солдаты индийских войск, большинство из которых никогда прежде не видели танков, испытывали перед ними благоговейный ужас. Их также пугали джунгли и зловещий сумрак каучуковых плантаций. Но наиболее эффективным в тактике японцев было продвижение по восточной и западной дорогам побережья вслед за танками. Достигая блокпостов, японцы огибали их с флангов. Пехота незаметно обходила их через рисовые поля или джунгли. Скорость японского наступления значительно увеличивали велосипедные войска, которые часто опережали отступающих защитников.

Наступая как вдоль западного, так и вдоль восточного побережья Малайского полуострова, закаленные в боях войска Ямаситы теснили смесь английских, индийских, австралийских и малайских частей к южной оконечности Джохора. В ряде случаев эти части хорошо дрались и наносили противнику ощутимые удары. Но непрерывное отступление совершенно измотало и деморализовало защитников, вынужденных противостоять японским танкам и постоянным обстрелам со стороны вражеских истребителей с бреющего полета.

Генерал Персиваль по-прежнему отказывался организовать линию обороны в Джохоре, полагая, что это снизило бы боевой дух войск. Отсутствие подготовленных позиций было губительным для обороны Сингапура. Все же австралийской 8-й дивизии удавалось сдерживать японскую гвардейскую дивизию, тревожа ее засадами в самых неожиданных местах.

На укрепление обороны Сингапура были также брошены «харрикейны». Но оказалось, что они уступают японским «зеро». После двухнедельных боев в Джохоре остатки британских войск отошли обратно на остров Сингапур. Как только 31 января 1942 г. по дамбе через пролив Джохор прошли со своими волынками шотландские Аргайллширский и Сазерлендширский полки, она была взорвана. Говорят, что японцы обезглавили 200 австралийских и индийских тяжелораненых, брошенных при отступлении из-за нетранспортабельности.

В отеле «Раффлз» почти каждый вечер закатывали балы якобы для поддержания боевого духа. Но офицерам, вернувшимся из пекла боев на Малайском полуострове казалось, что оркестр играет на борту «Титаника». Непрекращающиеся японские бомбардировки превратили большую часть города в руины. Многие европейские семьи покидали остров, либо улетая гидросамолетами на Яву, либо отплывая на Цейлон на военных судах, доставлявших подкрепления. Отцы и мужья в основном вступали в добровольческие отряды. Некоторые мужественные женщины остались в качестве медсестер, несмотря на опасения за свою жизнь после захвата города японцами.

Естественную уязвимость острова Сингапур вдоль пролива Джохор усугубила убежденность Персиваля, что японцы будут атаковать остров с северо-востока. Он исходил из странного убеждения, что военно-морская база, которая к тому времени была уже разрушена, является ключевым объектом, требующим защиты. Персиваль проигнорировал инструкции генерала Уэйвелла, в то время главнокомандующего британскими войсками в регионе: укрепить наиболее сложную для обороны северо-западную часть острова, с ее болотами и узкими заливами.

Командование 8-й австралийской дивизии, которой поручили оборонять этот сектор, немедленно увидело опасность. Тут не было удобных секторов обстрела, не хватало мин и колючей проволоки, потому что основная масса их была использована на северо-востоке. Батальоны дивизии получили свежее пополнение, но многие новобранцы почти не умели обращаться с винтовками. Генерал Гордон Беннетт видел, в чем основное заблуждение Персиваля, но почти ничего не сказав, просто удалился в свой штаб.

7 февраля японская артиллерия впервые подвергла Сингапур обстрелу. Город окутался завесой черного дыма еще с вечера предыдущего дня, после авианалета на нефтехранилища военно-морской базы. На следующий день японцы усилили бомбардировки северо-восточной части острова. Этот отвлекающий маневр противника окончательно убедил Персиваля, что именно здесь следует ожидать главного удара.

Ямасита наблюдал эти события с башни принадлежавшего султану Джохора дворца с видом на узкий пролив. Японский генерал решил использовать последние артиллерийские боеприпасы, прежде чем его войска, переправившись ночью на лодках и баржах, высадятся на болотах северо-западного берега острова Сингапур. Большие потери нападавшим наносили пулеметы «виккерс». Но 3 тыс. австралийцев, удерживавших сектор, не могли долго противостоять шестнадцати батальонам Ямаситы, наводнившим остров. Массированные бомбардировки уничтожили все линии полевой связи, поэтому поддержка артиллерии значительно запаздывала. В штабе 8-й дивизии слабо понимали, что происходит. Даже выпущенные австралийцами сигнальные ракеты «вери» остались незамеченными.

На рассвете 9 февраля высадились еще около 20 тыс. японских солдат. Но Персиваль не сделал никаких серьезных перемещений сил, кроме отправки двух недоукомплектованных батальонов, чтобы сформировать заградительную линию. Он также позволил последней эскадрилье «харрикейнов» уйти на Суматру. Путаница в решениях быстро разрушила его надежды создать последний рубеж обороны к северо-западу от города. Японцы ввели в бой танки, которые вскоре смяли все оставшиеся блокпосты. По приказу губернатора в казначействе начали сжигать все имевшиеся банкноты. Автомобили сбрасывали в море – чтобы не достались врагу. Впрочем, большая часть машин лежала в виде обгорелых обломков на улицах. В разбомбленном горящем городе стоял смрад разлагающихся трупов. Больницы были переполнены ранеными и телами убитых. Эвакуация женщин, в том числе медсестер, была ускорена: отходили последние суда. Часть этих кораблей попала под бомбежку. Спасшихся, которым удавалось доплыть до берега, японские патрули закалывали штыками или расстреливали на месте. Пытающиеся уйти военные суда натыкались прямо на японскую военную флотилию.

Персиваля, который от Черчилля и Уэйвелла получил приказ сражаться до последнего, подчиненные командиры убеждали сдаться, чтобы избежать дальнейших жертв. Он обратился к Уэйвеллу, но тот подтвердил приказ: продолжать сопротивление, защищать каждую улицу. Но в городе не было воды, так как бомбежки разрушили водопровод. Японские солдаты ворвались в госпиталь в квартале Александра и закололи штыками всех пациентов и персонал. Одного человека зарезали прямо на операционном столе, когда он был под наркозом.

В конце концов, в воскресенье 15 февраля, генерал Персиваль сдался генералу Ямасите. Генерал Беннетт бежал, приказав солдатам сложить оружие и оставаться на своих местах. С группой людей он вплавь добрался до ближайшего сампана, а затем, подкупив капитана китайской джонки, отправился на Суматру. Попав в Австралию, он утверждал, что бежал ради того, чтобы поделиться своим опытом боевых действий против японцев. Но оставленные им солдаты, по совершенно очевидным причинам, испытывали по отношению к генералу отнюдь не теплые чувства.

Вслед за унизительной катастрофой на Персиваля посыпались обвинения губернатора Шентона Томаса, Беннетта, Брук-Попэма, Уэйвелла и ряда других высокопоставленных руководителей. «Мы теперь очень дорого расплачиваемся за то, что не вносили вовремя страховые платежи на обеспечение безопасности Империи», – записал в своем дневнике генерал сэр Алан Брук, сменивший сэра Джона Дилла на посту начальника Имперского Генерального штаба. Но и помимо того, что подготовка и проведение малайской кампании были абсолютно неудовлетворительными, Сингапур все равно не стал бы неприступной крепостью. Морское и воздушное пространство вокруг острова контролировали японцы. А на самом острове, кроме военных, находилось более миллиона мирных жителей, среди которых вскоре начался бы голод.

Правительство Австралии было и разгневано, и встревожено. Страна оказалась в опасности, так как ее лучшие дивизии до сих пор находились на Ближнем Востоке. Австралийцы начали осознавать свою уязвимость лишь в ноябре, когда австралийский крейсер Sydney был потоплен недалеко от родного побережья при попытке перехватить немецкое рейдерское судно Kormoran под голландским флагом. В ходе последовавших за этим продолжительных дебатов – причем два правительственных расследования проводились уже в 1998 г. и позднее – многие высказывали подозрение, что немецкий рейдер действовал не в одиночку. Они полагали, что Sydney был торпедирован сопровождавшей Kormoran японской подводной лодкой за восемнадцать дней до нападения на Перл-Харбор.

Гнев Австралии на неспособность англичан отстоять Малайю был, конечно, оправданным, но очевидно также и то, что страна приложила недостаточно усилий к собственной обороне. А по иронии судьбы, именно резкость австралийской критики толкнула Черчилля на отправку в Сингапур дополнительных подкреплений, из которых почти все попали в плен к японцам.

Из Сингапура путь на Суматру, в Голландскую Ост-Индию, лежал прямо через Малаккский пролив. И японцы, не теряя времени, продолжили свои завоевания. 14 февраля 1942 г., за день до капитуляции Персиваля, на Палембанг высадился японский парашютный десант, который должен был захватить нефтепромыслы и нефтеперерабатывающий завод компании «Датч-Шелл». К берегам острова подошел японский флот в составе одного авианосца, шести крейсеров и одиннадцати эсминцев, сопровождающих военно-транспортные суда с десантом на борту.

Следующей целью был остров Ява. Битва в Яванском море 27 февраля быстро решила исход сражения на этом театре войны. Союзные силы голландского, американского, австралийского и английского крейсеров и шести эсминцев напали на два японских каравана, шедших в сопровождении трех тяжелых крейсеров и четырнадцати эсминцев. В последующие тридцать шесть часов союзные корабли храбро, но обреченно вели бой со значительно превосходящими силами противника. Исход союзного предприятия был предопределен с самого начала подавляющим превосходством японского флота, у которого было намного больше орудий и торпед. К 9 марта Батавия (ныне Джакарта) и остальная часть Голландской Ост-Индии капитулировали.

Японское командование армии в Китае считало своей важнейшей целью захват Бирмы. Это был лучший способ перерезать пути снабжения националистических войск Чан Кайши, а также защитить весь свой западный фланг в Юго-Восточной Азии. Императорский Генеральный штаб изначально планировал оккупацию только южной Бирмы, но инерция наступления вскоре расширила этот план.

Битва за Бирму начались 23 декабря 1941 г., когда японские самолеты бомбили Рангун. Последующие налеты авиации вызвали паническое бегство населения из города. У союзников имелась только одна эскадрилья «брюстеров Ф2 A буффало» Королевских ВВС и одна эскадрилья американских летчиков-добровольцев, прозванных «Летающими тиграми», на «кертис» П-40. Вскоре также подоспели три эскадрильи истребителей «харрикейн», отозванные с Малайи.

18 января 1942 г. 15-й армия генерала Седзиро Ииды напала на Бирму, перейдя границу из Таиланда. Генерал-майор Джон Смит, командовавший 17-й индийской дивизией, хотел организовать линию обороны вдоль реки Ситтан (ныне Ситаун), которая стала бы серьезным препятствием на пути противника. Но Уэйвелл приказал ему выдвинуться на юго-восток, в сторону таиландской границы, чтобы насколько возможно замедлить наступление японцев. Ему нужно было больше времени, чтобы укрепить оборону Рангуна. Но попытка одной-единственной дивизии неполного состава защитить всю южную Бирму оказалась гибельной.

9 февраля японская политика внезапно изменилась. Императорский Генеральный штаб охватила «Лихорадка побед». Генералы поняли, что могут овладеть большей частью Бирмы и перерезать маршрут снабжения китайских националистов у самого истока. Смит был вынужден отступить к реке Ситтан, как он и предвидел. Но для этого ему предстояло за одну ночь на 21 февраля перевести всю свою дивизию, выстроенную в колонну по одному, через узкий дощатый мост. Один из грузовиков застрял на мосту, и вся колонна остановилась на три часа. На рассвете противник застал большую часть дивизии в чрезвычайно уязвимом положении на восточном берегу бурной реки. Пытаясь отрезать ее, японские силы угрожали захватить мост. Заместитель командира дивизии посчитал, что мост нужно взорвать. Уйти удалось лишь небольшой части дивизии. Далее последовало беспорядочное отступление к Рангуну.

Бирманскую столицу прикрывали «Летающие тигры» и Королевские ВВС, которые заставили японцев перенести бомбардировки на ночное время. В результате в порту смогли высадиться подкрепления, в том числе 7-я танковая бригада, на вооружении которой находились легкие танки «стюарт». Но Рангун был обречен. Союзники вывозили на север все запасы со складов из пустеющего города. Владелец зоопарка выпустил на волю всех животных, в том числе хищников, в результате чего возникла паника. В оставляемом жителями городе английский губернатор сэр Реджинальд Дорман-Смит и его помощник, допив несколько последних бутылок из винного подвала, завершали партию в бильярд. Затем, чтобы портреты бывших губернаторов не попали в руки японских захватчиков, они стали метать бильярдные шары в полотна.

Генерал сэр Гарольд Александер, назначенный командующим войсками в Бирме, с приближением к городу японцев вылетел в Рангун. 7 марта он приказал разрушить резервуары нефтехранилища под Рангуном, а оставшимся британским войскам – отходить на север. К счастью для британцев, на следующий день японцы не сумели организовать эффективную атаку из засады, устроенной для отходящих войск, и те успешно отступили.

План состоял в том, чтобы сформировать новую линию обороны на севере вместе с 1-й бирманской дивизией, состоящей из горцев племени карен, ненавидящих японцев, и 50 тыс. китайских националистов во главе с американским командующим в Китае генерал-майором Джозефом Стилуэллом. «Уксусный Джо» был закоренелым англофобом. Он необоснованно утверждал, будто бы Александер был «поражен, увидев МЕНЯ – меня самого, чертова американца – во главе китайских войск. “За-ме-ча-тель-но!” Посмотрел на меня так, будто увидел выползающую из-под камня змею».

Японцы, заняв город и порт Рангун, смогли быстро усилить свои войска. Их самолеты, поднимаясь с аэродромов в центре страны, уничтожили на аэродромах северной Бирмы почти все остававшиеся там истребители Королевских ВВС и «Летающих тигров».

К концу марта наступление китайских войск было отбито, а оставшийся у англичан Бирманский корпус, которым командовал генерал-лейтенант Уильям Слим, вынужден был быстро отступать, для того чтобы избежать угрозы окружения. Чан Кайши обвинил англичан в неспособности удержать линию обороны. Конечно, связь между двумя армиями была неэффективной, скорей даже хаотичной. В частности, у китайцев не было карт; а на тех, что им предоставляли англичане, они не могли прочесть географические названия. К настоящему же бедствию привело то, что Стилуэлл настаивал на необходимости наступления, которое китайские войска не в состоянии были провести.

Стилуэлл отклонил план обороны Мандалая, предложенный Чан Кайши, как слишком пассивный. Не предупредив англичан, Чан Кайши послал в атаку две китайских дивизии и не разрешил 200-й дивизии оставить Таунгу. Японцы быстро воспользовались чрезмерной растянутостью войск на линии обороны и просочились в Лашо, к северо-востоку от Мандалая, обойдя англичан с фланга. Стилуэлл, отказываясь признать свою ответственность за эту катастрофу, обвинил свои китайские войска в нежелании атаковать и вырвать победу у противника. Англичане же больше ценили усилия китайцев, и вместе с Чан Кайши ругали Стилуэлла.

5 апреля мощная группировка японского флота вошла в Бенгальский залив, чтобы атаковать английскую военно-морскую базу в Коломбо. Адмиралу сэру Джеймсу Сомервиллу удалось вовремя вывести из залива большую часть своих кораблей, но понесенные потери все же были огромными. К началу мая японцы захватили Мандалай и даже дошли по Бирманской дороге до границы с Китаем, оттеснив часть сил националистов в провинцию Юньнань. Но больше всего пострадала от отступления на север большая индийская община Бирмы, в том числе мелкие торговцы и их семьи, не привыкшие к лишениям. Бирманцы, ненавидевшие индийцев, нападали на них и грабили. Остатки британских войск были вынуждены отступить к индийской границе, потеряв не менее 30 тыс. человек. Японская оккупация Юго-Восточной Азии, по существу, была завершена.

### Глава 17
Китай и Филиппины
Ноябрь 194–апрель 1942 гг.

Начало 1941 г. казалось китайским националистам обнадеживающим. Японская 11-я армия была настолько рассредоточена, что уже не могла провести крупное наступление. К югу от Янцзы, на реке Цзинь, националистам удалось даже нанести серьезное поражение 33-й и 34-й японским дивизиям, уничтожив при этом около 15 тыс. солдат и офицеров противника.

Чан Кайши, коварно рассчитав игру, заставил Новую Четвертую армию коммунистических партизан оставить свои районы к югу от Янцзы и двигаться к северу от Хуанхэ. Но, похоже, что, несмотря на достигнутую договоренность о таком отступлении, Мао позаботился о том, чтобы она была вскоре разорвана. Когда коммунистические войска, умышленно направленные Мао в неверном направлении, натолкнулись на силы националистов, завязалась жестокая схватка. Естественно, отчет о происшедшем в интерпретации одной и другой стороны резко отличался. Очевидно, что это сделало назревавшую гражданскую войну неизбежной. Советские представители ограничивались выражением обеспокоенности по поводу того, что националисты и коммунисты сражаются друг против друга, вместо того, чтобы бороться с японцами. Но коммунистические партии всего мира воспользовались этим инцидентом в целях пропаганды, утверждая, что националисты всегда выступают в роли агрессоров.

Генералиссимуса тем временем бесило возросшее советское влияние в дальней северо-западной провинции Синьцзян, граничившей с Монголией, СССР и Индией. Договорившись с местным полевым командиром Шэн Шицаем, СССР построил там базы и фабрики, разместил военный гарнизон и начал добычу олова, а также разведку нефти. В секретном лагере велась подготовка кадров для Компартии Китая, влияние которой в провинции росло. Шэн Шицай даже подал заявление о вступлении в КПК. На это наложил вето Сталин. Заявителя приняли в ряды ВКП(б). Поскольку Синьцзян являлся важным перевалочным пунктом поставок и торговли с СССР, у националистов были связаны руки. Чан Кайши мог лишь выжидать благоприятного момента для восстановления контроля над провинцией, превратившейся в советскую вотчину.

Несмотря на такую напряженность, советская сторона временно возобновила поставки Гоминьдану, в основном из-за опасений Сталина относительно возможного нарастания японской угрозы на Дальнем Востоке.

В битве за южную провинцию Хунань националисты снова использовали свою тактику отступления с последующей контратакой. Японцы достигли существенных успехов только в южной провинции Шэньси, где в результате наступления они захватили ценные сельскохозяйственные территории, необходимые националистам как источник снабжения продовольствием и новобранцами. Это случилось после сокрушительного поражения националистов в битве при Чжунъюане, которую Чан Кайши назвал «величайшим позором в истории войны против японцев».

Эрнест Хемингуэй в это время путешествовал по Китаю с новой женой, Мартой Геллхорн. Окружающие нищета и убожество угнетали даже неустрашимую Марту. «Китай излечил меня – я не захочу больше путешествовать, – писала она своей матери. – Реальная жизнь Востока – это боль, на которую трудно смотреть, и ужас, который не хочется пережить вновь». Грязь, смрад, крысы и клопы произвели должное впечатление. В Чунцине, столице националистов, которую Хемингуэй описывает как «бесформенное и грязное скопление серых цементных зданий и нищих лачуг», они завтракали с мадам Чан Кайши и самим генералиссимусом. Им сказали потом, что он оказал гостям особую честь, принимая их без своих зубных протезов.

Генералиссимус не был бы в восторге, узнав, какое большое впечатление произвел на Геллхорн представитель коммунистов в Чунцине Чжоу Эньлай. Хемингуэй, со своей стороны, показал, что он уже более критично относится к коммунистам, чем в Испании. Он хорошо понимал эффективность их пропаганды и то, как сторонники коммунистов, вроде Эдгара Сноу, сумели убедить читателей в США, будто бы силы Мао самоотверженно сражаются, в то время как взяточники-националисты ничего не делают, а на самом деле все было наоборот.

Коррупция в националистическом Китае, конечно, была, но неодинаково проявлялась в разных армиях и у конкретных командиров. Старорежимные офицеры 50-й армии использовали военные грузовики, чтобы привозить опий из Сычуани и продавать его в долине Янцзы. Но не все офицеры националистов вели себя в стиле полевых командиров. В то время как некоторые бесстыдно крали и продавали пайки собственных солдат, другие, более современные и либеральные, за собственные деньги покупали для подчиненных лекарства. Коммунисты вскоре показали, что они не лучше других. Они использовали производство и продажу опиума для создания военного фонда, чтобы в дальнейшем бороться с националистами. В 1943 г. советский посол оценивал продажи опиума коммунистами в 44 760 кг, что в то время соответствовало 60 млн американских долларов.

В гитлеровском вторжении в Советский Союз в июне 1941 г. националисты видели две стороны медали. Положительным было то, что Сталин уже не мог проявлять прежнюю настойчивость в своем стремлении занять провинцию Синьцзян. Но, прежде всего, очень четко обозначились линии фронта Второй мировой, вследствие чего Англия, США и СССР оказались по одну сторону с Китаем против Германии и Японии. С другой стороны, стало очевидно, что Сталин будет старательно избегать столкновения с Японией.

Сталин опасался скопления японских войск на севере и просил китайских коммунистов предпринять широкомасштабное наступление. Но Мао, дав согласие, на самом деле ничего не сделал. Единственное крупное наступление, предпринятое коммунистами, операция «Ста полков», было осуществлено предыдущим летом. Мао был в ярости, так как это наступление помогло в трудную минуту националистам. Операция нанесла серьезный ущерб железным дорогам и шахтам, находившимся в руках противника, но и коммунисты понесли большие потери.

Несмотря на то, что коммунистические силы в течение 1941 г. вернулись к фактическому нейтралитету, японский командующий генерал Ясудзи Окамура начал свою дикую антипартизанскую кампанию «Три все»: «всех убить, все сжечь, все уничтожить», – против районов базирования коммунистов. Молодых мужчин, если не убивали, то забирали на принудительные работы. Голод тоже использовали в качестве оружия. Японцы конфисковали весь урожай, а что не могли забрать с собой – сожгли. Было подсчитано, что население районов, где базировались коммунисты, за это время сократилось с сорока четырех миллионов до двадцати пяти миллионов человек.

К большому неудовольствию Москвы, Мао отвел значительную часть своих сил и разделил на мелкие группы те соединения, что еще оставались в тылу японцев. С советской точки зрения, это было предательством «пролетарского интернационализма», который обязывал коммунистов всего мира жертвовать всем ради «Родины всех угнетенных». Сталин теперь убедился, что Мао больше заинтересован в захвате территорий националистов, чем в борьбе против японцев. Мао также делал все возможное для уменьшения советского влияния внутри КПК.

Хотя Сталин в апреле подписал с Японией пакт о ненападении и впоследствии прекратил военные поставки националистам, он все еще направлял к ним военных советников. Главным советником в то время был генерал Василий Чуйков, который позже, при обороне Сталинграда, командовал 62-й армией. Всего в Китае служило около 1500 офицеров Красной Армии, приобретая опыт и оценивая системы вооружения, так же, как во время Гражданской войны в Испании.

Англичане тоже предлагали оружие и обучение для китайских партизанских частей. Эта деятельность осуществлялась гонконгским отделом Управления специальных операций. Но поскольку УСО начало вооружать коммунистические группы в районе Восточной реки (провинция Гуандун), Чан Кайши потребовал, чтобы программу прекратили.

В это время начали оказывать помощь и американцы. Среди прочего они формировали группы американских пилотов-добровольцев, «Летающих тигров», на самолетах «кертис» П-40. Ими командовал отставной офицер авиации сухопутных войск США Клэр Ли Шеннолт, советник Чан Кайши по авиации. «Тигры» базировались в Бирме и защищали дорогу на юго-запад Китая. Однако американские П-40 очень уступали японским «мицубиси зеро», если только пилот не прибегал к особой тактике.

В небе над самим Китаем, особенно над столицей, Чунцином, пилоты скромных воздушных сил националистов делали все возможное, чтобы нарушить боевой порядок японских бомбардировщиков. Императорский Генеральный штаб вынужден был признать в декабре 1938 г., что тактика китайских националистов подрывает надежду японцев на быструю победу. Поэтому они прибегли к стратегическим бомбардировкам, рассчитывая сломить волю китайцев к сопротивлению.

Целью налетов становились все промышленные предприятия. Но главное внимание японская авиация сосредоточила на столице националистов, на которую неустанно сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы. Японцы применяли тактику многочисленных малых налетов, чтобы постоянно держать город в тревоге и изматывать его ПВО. Китайские историки называют это «Великой бомбардировкой Чунцина», наиболее интенсивный этап которой длился с января 1939 по декабрь 1941 г., когда авиация японских ВМС была переброшена на Тихий океан. В ходе этих бомбежек более 15 тыс. мирных жителей Китая погибли, 20 тыс. получили тяжелые ранения.

18 сентября 1941 г. японская 11-я армия начала новое наступление четырьмя дивизиями на стратегически важный город Чанша. Сражение за город было тяжелым, китайские войска отступили. Как всегда при отступлении, больше всех страдали раненые. Китайский врач из Тринидада в Вест-Индии описал такую сцену (к сожалению, типичную): «Машину Красного Креста, стоящую на дороге, окружили сотни раненых – одни стояли, другие лежали. Машина была переполнена, и легкораненые вскарабкались на ее крышу. Некоторые даже натолкались в кабину и на водительское сиденье. Водитель стоял перед ними, в отчаянии подняв руки и умоляя их». Такие сцены не были редкостью. Раненые ложились поперек шоссе, чтобы их не оставили на забаву японцам.

Во время этой новой попытки окружить Чанша, японцы понесли более тяжелые потери, чем сумели нанести противнику. Сочетание националистами войсковых и партизанских операций становилось все более эффективным. План был разработан генералом Чуйковым. В очередной раз китайцы контратаковали, как только японские войска вошли в город. Японские источники утверждают, что они отошли только потому, что получили приказ Императорского Генерального штаба, тогда как китайцы объявили о великой победе.

В это же время китайцы послали большие силы на Ичан, надеясь отвоевать этот важный порт на реке Янцзы. 10 октября они почти преуспели в разгроме японской 13-й дивизии, защищавшей этот стратегический пункт. «Положение дивизии было настолько отчаянным, что командование уже готовилось сжечь полковые флаги, уничтожить секретные документы и совершить самоубийство». Их спасла вовремя подоспевшая 39-я дивизия.

Как армии националистов со своими союзниками, местными полевыми командирами, так и китайские коммунисты сознательно вели затяжную и географически широкую кампанию, избегая крупных наступательных операций. Порой и националисты, и особенно коммунисты стремились заключать с японцами локальные перемирия. С другой стороны, японская Императорская армия использовала операции в Китае для боевого обучения вновь созданных воинских частей. Несмотря на то, что продолжительное сопротивление Китая не изменило результат войны на Дальнем Востоке, оно имело значительные последствия.

Даже к тому времени, когда японцы начали широкомасштабную войну в Тихом океане в декабре 1941 г., их экспедиционная армия в Китае все еще насчитывала 680 тыс. человек. И это было в четыре раза больше, чем во всех японских сухопутных силах, задействованных против британских, голландских и американских владений. Кроме того, как указывает ряд историков, средства, выделявшиеся на китайско-японскую войну с 1937 г., можно было бы использовать с гораздо большей отдачей в рамках подготовки к войне на Тихом океане, в частности на постройку большего числа авианосцев. Но наиболее важным следствием китайского сопротивления, в сочетании с советской победой на Халхин-Голе, стал отказ Японии от нападения на Сибирь, когда Красная Армия была наиболее уязвима – осенью и в начале зимы 1941 г. Ход Второй мировой войны мог бы круто измениться, если бы такое нападение произошло.

В феврале 1942 г. генерал Маршалл назначил генерал-майора Джозефа Стилуэлла на должность командующего войсками США в Китае и Бирме. Когда в 1937 г. началась война китайского сопротивления против Японии, Стилуэлл был американским военным атташе в Нанкине при националистическом правительстве, поэтому Вашингтон видел в нем старого специалиста по Китаю. Но «Уксусный Джо» считал китайских офицеров ленивыми, двуличными, коварными, непоследовательными, не боевыми, коррумпированными и даже глупыми. В значительной степени его взгляды основывались на представлениях девятнадцатого века, когда Китай считался «больным человеком Восточной Азии». Он, по-видимому, имел слабое представление о действительных трудностях, с которыми сталкивался режим Чан Кайши, в частности, о проблеме снабжения продовольствием. А именно она часто бывала причиной вынужденного отступления – вывода войск в более богатые сельскохозяйственные районы, чтобы предотвратить дезертирство от голода.

Стилуэлл отказывался понимать, что продовольствие неизбежно является главной заботой националистов, особенно с тех пор как подконтрольную им территорию наводнили более миллиона беженцев, спасающихся от жестокости японцев. После неурожаев и захвата врагом многих сельскохозяйственных районов цены на продукты питания подскочили головокружительно. Бедняки и беженцы голодали, даже младшим офицерам непросто было прокормить свои семьи. Правительство практически не в силах было предотвратить утаивание пшеницы и риса спекулянтами и офицерами ради наживы. В результате часть припрятанных запасов сгнила. С коррупцией, которую так осуждал Стилуэлл, было очень трудно бороться.

Националисты нашли выход, обложив натуральным налогом крестьян, переложив на их плечи бремя кормления огромной армии. А ведь их также массово призывали на военные работы. Вскоре во многих районах начался голод. В результате стало сложнее набирать солдат. Вербовщики прибегали к силе, не принимая во внимание никакие льготы.

Пайки постоянно сокращались, а солдатская плата за целый месяц к концу войны вследствие инфляции составляла меньше, чем стоили два кочана капусты. Перенаселенное и разоренное аграрное общество с нарушенными связями было практически не в состоянии вести современную войну. Коммунисты в своих менее густонаселенных районах справлялись лучше, в основном путем введения строжайшего контроля на всех уровнях и более эффективного использовании труда. Они даже посылали войска помогать крестьянам в уборке урожая. Кроме того, армия коммунистов заводила собственные фермы, стремясь к самообеспечению. Благодаря этому коммунисты имели большую поддержку среди бедняков, чем националисты. Их большим преимуществом было также то, что японцы, сосредоточившие свои силы в основном против националистов, беспокоили их сравнительно меньше.

Маршалл остановился на кандидатуре Стилуэлла, в частности, за его приверженность доктрине американской армии, в которой подчеркивалась важность наступления. Но националисты и их союзники были просто не в состоянии приступить к эффективным операциям. Им не хватало транспорта для быстрого сосредоточения сил, не хватало поддержки с воздуха, не хватало танков. Именно поэтому Чан Кайши еще до начала войны решил, что единственный шанс на выживание – это война на истощение.

Реалист, знающий свою страну и недостатки своей армии гораздо лучше, чем Стилуэлл, он вынужден был мириться с постоянными упреками в отсутствии у него «наступательного духа». Стилуэлл презрительно называл генералиссимуса «мелюзгой». Чан Кайши, недооценивая степень озлобленности по отношению к Японии в американском обществе, ошибочно опасался, что США могут пойти на мир с Токио, а его бросить. Но, отчаянно нуждаясь в американской помощи, он был вынужден мириться с неуважительным союзником.

Стилуэлл также разделял общее для Маршалла и его последователей подозрение, что англичане заинтересованы только в восстановлении своей империи и склонны манипулировать американской поддержкой для достижения этой цели. Но в своем убеждении, что японцев можно наиболее эффективно разбить в Китае, Стилуэлл был совершенно одинок. Подобная точка зрения полностью выпадала из стратегии Вашингтона, предполагавшей поощрение Чан Кайши только для того, чтобы связать как можно больше японских сил в Китае, пока США не вернут себе господство на Тихом океане. Маршалл твердо отказал Стилуэллу в предоставлении американского армейского корпуса, который смог бы возглавить наступление националистов в Китае.

Вера Стилуэлла в главенствующую роль войны в Китае склонила генерала к тому, чтобы сосредоточиться на Бирме, через которую пролегали пути снабжения националистов. Англичане, со своей стороны, рассматривали силы Чан Кайши как средство защиты Индии, а затем – в качестве союзника, который поможет им восстановить утраченные имперские владения в Бирме и Малайе. Гонконг был делом гораздо более щекотливым, так как они знали о намерении Чан Кайши вернуть его Китаю.

Несмотря на частичную ответственность Стилуэлла за катастрофу в Бирме, американская пресса, пребывая в вопиющем неведении относительно истинного положения дел в Китае, рисовала его героем. На самом деле националисты успешно вели войну вплоть до 1941 г., умудряясь балансировать между удовлетворением потребностей сельской экономики с ежегодным призывом двух миллионов человек и необходимостью всех их прокормить. Но японское наступление с юга Шэньси и захват жизненно важного транспортного узла – Ичана, отрезало большую часть националистических армий от их запасов продовольствия в Сычуани.

Чан Кайши был недоволен тем, что Стилуэлл после долгого отвода войск из Бирмы в 1942 г. отступил в Индию вместе с двумя лучшими китайскими дивизиями. Он справедливо подозревал, что Стилуэлл пытается установить свое собственное независимое командование, но терпел, так как еще более опасался, как бы эти соединения не перешли под контроль англичан. Эти две дивизии, 22-я и 38-я, были повторно экипированы из резервов поставок по ленд-лизу, предназначенных для армии Чан Кайши в Китае – новые поставки по захваченной японцами Бирманской дороге стали невозможны. Только транспортные самолеты, перелетая через «Горб», т. е. над Гималаями, могли перевезти небольшое количество военного снаряжения. Большую часть помощи, предназначенной для националистов, теперь либо складировали в США, либо передавали англичанам. Контроль Стилуэлла над поставками по ленд-лизу приводил к напряженности и подозрительности в его отношениях с генералиссимусом, начальником штаба которого он считался. Стилуэлл был твердо убежден, что распределение помощи нужно использовать как рычаг давления на Чан Кайши.

Тихоокеанская война, где особое значение приобретала поддержка десантов морской пехоты с моря и с воздуха, очень отличалась от континентальной войны в материковой части Китая. На Филиппинах генерал Макартур придержал основные силы своих войск, когда японцы 10 декабря 1941 г. осуществили небольшие десанты на северной оконечности главного острова Лусон. Он догадался, что это были отвлекающие удары, имевщие целью разделить его силы. Два дня спустя японский десант осуществил еще одну высадку на юго-восточном побережье Лусона. Основного нападения пришлось ждать до 22 декабря, когда 43 тыс. солдат 14-й армии высадились на побережье в 200 км к северу от Манилы.

Два основных десанта указывали, что Императорская армия намерена взять филиппинскую столицу в тиски. Теоретически Макартур располагал силами в 130 тыс. человек, но подавляющее большинство этих войск составляли вспомогательные филиппинские подразделения. У него была только 31 тыс. американских и филиппинских солдат, на которых он действительно мог полагаться. Закаленные в боях японские войска с танками в авангарде быстро оттеснили его силы к Манильскому заливу. Макартур ввел в действие план «Апельсин», утвержденный на случай чрезвычайных обстоятельств.

Согласно этому плану, он должен был отвести свои войска на полуостров Батаан на западной стороне Манильского залива и закрепиться там. Островок Коррехидор в устье длинного узкого залива позволял контролировать вход с помощью береговых батарей и защищать юго-восточную часть полуострова протяженностью в пятьдесят километров.

Не имея достаточного количества транспорта для переброски своих частей на юге, Макартур экспроприировал в Маниле пестро раскрашенные городские автобусы. Вечером 24 декабря, в сопровождении президента Мануэля Кесона и его правительства, Макартур покинул столицу на корабле. Он разместил свой штаб в крепости под названием Скала на острове Коррехидор. Огромные нефтехранилища вокруг Манилы и на военно-морской верфи подожгли, и в небо потянулись столбы густого черного дыма.

Отход 15 тыс. американских и 65 тыс. филиппинских солдат на Батаан и создание первой линии обороны вдоль реки Пампанги прошел с большими трудностями. Многие филиппинские резервисты улизнули, чтобы вернуться домой. Другие же ушли в горы, чтобы продолжить партизанскую войну против захватчиков. На противоположном берегу залива японцы вступили в Манилу 2 января 1942 г. Самой большой проблемой Макартура была необходимость прокормить 80 тыс. солдат и 26 тыс. беженцев на полуострове – теперь японский флот надежно блокировал Батаан, а в воздухе господствовала японская авиация.

Атаки японцев начались 9 января. Силы Макартура, удерживающие полуостров Батаан, были разделены посередине горой Натиб. Непролазные джунгли и овраги на западной стороне и болота на восточной стороне вдоль Манильского залива создавали поистине адские условия. Малярия и лихорадка денге массово поражали войска Макартура. Хинина не хватало, как, впрочем, и других лекарств. Большинство солдат уже и до этого были ослаблены дизентерией, которую в Корпусе морской пехоты США называли «стремнина Янцзы». Главной ошибкой Макартура было то, что он рассредоточил припасы, вместо того чтобы сосредоточить их на Батаане и Коррехидоре.

22 января, после двух недель жестоких боев, японцы прорвались в гористый центр и заставили войска Макартура отступить вглубь полуострова на вторую линию обороны. Больные солдаты, в изодранной в клочья форме, покрытые гноящимися в условиях джунглей ранами, доходили до изнеможения. Новая угроза появилась в виде четырех японских десантов, высадившихся на юго-западной оконечности полуострова. Они были обнаружены и отбиты с большим трудом и тяжелыми потерями с обеих сторон.

Сопротивление американских и филиппинских войск было настолько сильным и наносило японцам столь значительные потери, что в середине февраля генерал-лейтенант Масахару Хомма отвел свои войска на отдых, а также – в ожидании подкрепления. Хотя боевой дух защитников немного повысился и они воспользовались шансом для укрепления обороны, но болезни и осознание того, что помощи в ближайшее время ждать неоткуда, тоже сказывались на их состоянии. Многие из «сражающихся ублюдков Батаана», как они себя называли, озлобились на Макартура, убеждавшего их (из безопасного укрытия в туннелях Коррехидора) и дальше выкладываться до предела. Он приобрел прозвище «Блиндажный Дуг» (Dugout Doug). Макартур хотел остаться на Филиппинах, но получил прямое указание от Рузвельта эвакуироваться в Австралию, чтобы готовиться к ответным ударам по японцам. 12 марта Макартур с семьей и сотрудниками отплыл на четырех быстроходных торпедных катерах.

Те, кто остался воевать под командованием генерал-майора Джонатана Уэйнрайта, понимали, что их положение безнадежно. Вследствие голода и болезней лишь менее четверти из них могли драться. Войска генерала Хоммы, с другой стороны, получили в подкрепление 21 тыс. солдат, бомбардировщики и артиллерию. 3 апреля японцы снова атаковали превосходящими силами. Оборона рухнула, и 9 апреля войска на Батаане под командованием генерал-майор Эдварда Кинга-младшего капитулировали. Уэйнрайт на Коррехидоре еще держался, но Скалу разнесли в щепки постоянными бомбардировками, огнем с кораблей и артобстрелами. В ночь на 5 мая японские войска высадились на острове, и на следующий день обессиленный Уэйнрайт был вынужден сдаться в плен с оставшимися 13 тыс. своих солдат и офицеров. Однако муки защитников Батаана и Коррехидора на этом далеко не закончились.

### Глава 18
Война по всему миру
Декабрь 1941–январь 1942 гг.

Хотя война с Германией и война с Японией представляли собой как бы два отдельных конфликта, их взаимовлияние было гораздо сильнее, чем может показаться на первый взгляд. Советская победа на реке Халхин-Гол в августе 1939 г. не только способствовала решению японцев направить свою агрессию на юг, что привело к вовлечению в войну США, но также означала, что Сталин мог перебросить сибирские дивизии на запад, противодействуя попытке Гитлера взять Москву.

Советско-германский пакт, ставший настоящим потрясением для Японии, повлиял также на ее стратегическое мышление. Сказалось и поразительное отсутствие взаимодействия между Германией и Японией, которая подписала со Сталиным договор о нейтралитете всего за два месяца до гитлеровского вторжения в СССР. Фракция «удара на юг» в Токио преобладала не только над теми, кто хотел войны с Советским Союзом, но также и над теми в Императорской армии, кто считал необходимым сначала закончить войну в Китае. В любом случае советско-японский пакт означал, что США теперь стали главным поставщиком вооружений и припасов для китайских националистов. Чан Кайши все еще пытался убедить президента Рузвельта оказать давление на Сталина, чтобы СССР вступил в войну против Японии. Однако Сталин был твердо убежден, что Красная Армия должна воевать одновременно только на одном фронте.

Значительно увеличенная Рузвельтом в 1941 г. поддержка Чан Кайши разъярила Токио. Но решение Вашингтона ввести эмбарго на поставки нефти японцы сочли равносильным объявлению войны. Тот факт, что это решение было ответом на оккупацию Индокитая и предостережением от вторжения в другие страны, не укладывался в их логику, основанную на гипертрофированном чувстве национальной гордости.

Убежденные в своем превосходстве, японские милитаристы, как и германские нацисты, склонны были путать причину и следствие. Как можно было предвидеть, они были возмущены Атлантической хартией Рузвельта и Черчилля, в которой японцы видели попытку навязать всему миру англо-американский вариант демократии. Они могли бы, пожалуй, указать на кажущийся парадокс того, как Британская империя продвигает идею самоопределения народов. Но ведь их собственная идея «освобождения» колониальных стран и создания Великой восточноазиатской сферы взаимного процветания была гораздо деспотичнее. На самом деле их «новый азиатский порядок» был поразительно похож на фашистский «новый порядок», а их отношение к китайцам вполне соответствовало отношению нацистов к славянским Untermenschen.

Япония никогда бы не осмелилась напасть на Соединенные Штаты, если бы Гитлер не развязал войну в Европе и Атлантике. Война в двух океанах предоставляла Японии единственный шанс против военно-морской мощи США и Британской империи. Именно по этой причине японцы в ноябре 1941 г. хотели получить заверения от нацистской Германии, что Гитлер объявит войну Соединенным Штатам, как только будет атакован Перл-Харбор. Риббентроп, все еще раздосадованный тем, что Япония отказала немцам в требовании начать наступление в июле на Владивосток и Сибирь, отвечал поначалу уклончиво. «Рузвельт – фанатик, – заявил немецкий министр, – нельзя предугадать, что он станет делать». Генерал Хироси Осима, японский посол, прямо спросил, как же поступит Германия.

«Если Япония будет вовлечена в войну против Соединенных Штатов, – вынужден был ответить Риббентроп, – Германия, конечно же, немедленно вступит в войну. При таких обстоятельствах возможность заключения Германией сепаратного мира с США совершенно исключена. Фюрер категоричен в этом вопросе».

Японцы не посвятили Берлин в свои планы, поэтому сообщение о нападении на Перл-Харбор, по свидетельству Геббельса, было «как гром среди ясного неба». Гитлер воспринял это известие с огромной радостью. Японцы отвлекут Америку, рассуждал он, и война в Тихом океане неизбежно сократит объем американских поставок Советскому Союзу и Великобритании. Гитлер рассчитал, что США вступят в войну против него в ближайшем будущем, но не в состоянии будут вмешаться в европейские события как минимум до 1943 г. Он ничего не знал о политике «Германия важнее», согласованной между начальниками штабов США и Англии.

11 декабря 1941 г. американского поверенного в делах в Берлине вызвали на Вильгельмштрассе, где Риббентроп зачитал ему текст объявления нацистской Германией войны Соединенным Штатам. В тот же день, выступая в Рейхстаге, под приветственные возгласы «зиг хайль!» депутатов, Гитлер заявил, что Германия и Италия вместе с Японией находятся в состоянии войны с Америкой, как предусмотрено Тройственным пактом. На самом деле Тройственный пакт представлял собой союз взаимной обороны. Германия ни в коем случае не обязана была помогать Японии, если та выступала агрессором.

Объявление Гитлером войны США в то время, когда немецкие войска отступали от Москвы, представляется по меньшей мере поспешным. Такое решение отдавало высокомерием, особенно когда Риббентроп (вероятно, подражая высказываниям самого Гитлера) патетически заявил: «Великая держава не позволяет, чтобы ей объявляли войну – она сама объявляет войну». При этом Гитлер даже не проконсультировался с OKW и видными военачальниками – такими, как генералы Альфред Йодль и Вальтер Варлимонт.

Они были встревожены таким непродуманным решением, тем более что предыдущим летом Гитлер говорил о нежелательности войны с Америкой, пока он не разбил Красную Армию.

В один миг гитлеровская стратегия, исходившая из того, что победа над СССР в конечном итоге заставит Англию выйти из войны, была перевернута с ног на голову. Теперь Германии действительно предстояла война на два фронта. Генералы были обеспокоены явной недооценкой Гитлером индустриальной мощи Америки. Даже рядовые обыватели уже начали опасаться, что конфликт затянется на долгие годы. Позднее, к концу войны, можно было обнаружить поразительный факт: очень многие немцы сумели внушить себе, что это США объявили войну Германии, а не наоборот.

Немецкие солдаты на Восточном фронте, слушая новости, старались воспринять их в наиболее выгодном свете. «11 декабря мы имели возможность прослушать речь фюрера, событие исключительное, – пишет ефрейтор 2-й танковой дивизии, хвастая, что они побывали в двенадцати километрах от Кремля. – Теперь началась настоящая, правильная мировая война. Это было неотвратимо».

Ключевым элементом в рассуждениях Гитлера на этот момент времени была война на море. Все более агрессивная политика Рузвельта по принципу «стрелять без предупреждения» – он приказал американским военным кораблям атаковать немецкие подводные лодки, где бы они ни встретились, – и предоставление конвоев караванам судов к западу от Исландии начали обеспечивать союзникам перевес в Атлантическом противостоянии. Гросс-адмирал Редер давил на Гитлера, требуя разрешения «волчьим стаям» нанести ответный удар. Гитлер разделял его досаду. Но пока японцы не связали ВМС США в Тихом океане и не дали формального обещания не искать сепаратного мира с Америкой, он не решался на такой дерзкий ход. Теперь же западная часть Атлантического океана и вся береговая линия Северной Америки могли превратиться в зону неограниченной «торпедной войны». А это, с точки зрения Гитлера, открывало, наконец, другую возможность: поставить на колени Англию еще до завоевания Советского Союза.

Контр-адмирал Карл Дениц, командующий подводным флотом, просил Гитлера в сентябре 1941 г. предупредить его заранее о сроках объявление войны Соединенным Штатам. Ему необходимо было время, чтобы подготовить свои «волчьи стаи» для нанесения беспощадного удара американскому флоту вдоль всего западного побережья, когда противник еще не будет готов к такому нападению. Но случилось так, что внезапное решение Гитлера о начале войны с США пришлось на момент, когда в регионе практически не оказалось немецких подлодок.

Одержимость Гитлера антисемитизмом привела его к убеждению, что Соединенные Штаты – это нордическая страна, управляемая еврейскими поджигателями войны. И это было еще одной причиной неизбежности столкновения его «нового порядка» с Америкой. Однако он не осознавал, что нападение на Перл-Харбор сплотило американцев гораздо сильнее, чем мог надеяться Рузвельт. Изоляционистское лобби со своим лозунгом «Америка превыше всего» полностью затихло, и теперь объявление Гитлером войны играло только на руку Рузвельту. Без этого президент не мог рассчитывать, что Конгресс до бесконечности будет терпеть положение «необъявленной войны» в Атлантике.

Эта вторая неделя декабря 1941 г., несомненно, стала поворотным пунктом войны. Несмотря на чудовищные сообщения из Гонконга и Малайи, Черчилль теперь знал, что Англию ни за что не победят. Узнав о Перл-Харборе, Черчилль, по его словам, «лег спать и спал сном спасенного и благодарного». Провал наступления немецкой армии под Москвой также показал, что Гитлеру вряд ли удастся добиться победы и на суше, над своим самым упорным противником. Кроме того, временно снизился накал в битве за Атлантику, и даже из Северной Африки пришли на этот раз обнадеживающие вести: в результате наступательной операции «Крестоносец» генерала Окинлека войска Роммеля были вытеснены из Киренаики. Поэтому Черчилль с большим оптимизмом снова отплывал в Новый Свет, в этот раз на линкоре Duke of York – корабле-близнеце линкора Prince of Wales. Серия его встреч с Рузвельтом и американскими начальниками штабов получила кодовое наименование «Аркадия».

Пересекая Атлантический океан, Черчилль обдумывал свое видение на будущее хода войны. Его переполняли идеи, которые он тут же обсуждал с начальниками штабов. Так оттачивались элементы стратегического планирования. Не следует предпринимать никаких попыток высадки на севере Европе, пока германская промышленность – в частности, выпуск самолетов – не сократится до минимума из-за бомбежек немецких заводов соединениями английских тяжелых бомбардировщиков. Англичане хотели, чтобы в этой кампании приняла участие и авиация США. Американцы и англичане должны высадиться в 1942 г. в Северной Африке, чтобы помочь разбить Роммеля и взять под контроль весь район Средиземноморья. Тогда возможны высадки союзного десанта в 1943 г. на Сицилии и в Италии или на северном европейском побережье. Черчилль соглашался, что американцы должны наносить японцам ответные удары с авианосцев.

22 декабря, после нелегкого перехода через штормящие моря Duke of York наконец прибыл в США. Черчилль, тепло встреченный Рузвельтом, расположился в Белом доме, где в ближайшие три недели показал себя крайне утомительным гостем. Но он был в своей стихии, и его обращение к Конгрессу было воспринято с восторгом. Лидеры двух стран вряд ли бы могли быть более несхожими. Рузвельт был, несомненно, великим государственным деятелем. Но при всем своем умении очаровывать напускным дружелюбием, изображая старого знакомого, он был, по существу, довольно холодным, расчетливым и тщеславным человеком.

Черчилль, напротив, был эмоциональным, экспансивным, сентиментальным и переменчивым. Его знаменитая депрессия, «хандра» (black dog, как ее называл сам Черчилль) заставляла подозревать наличие у него некоего психического расстройства. Наибольшее различие между ними заключалось в их отношении к империи. Черчилль гордился своим происхождением от знаменитого герцога Мальборо и оставался закоренелым империалистом. Рузвельт же считал такие взгляды не просто устаревшими, но глубоко ошибочными. Рузвельт внешне отвергал политику с позиции силы, однако никогда не упускал случая навязать малым странам свою волю. Энтони Иден, снова занявший пост министра иностранных дел Великобритании, вскоре сухо заметит по поводу трудностей трехсторонних отношений (с участием СССР): «политика США преувеличенно моральна; по крайней мере в том, что не затрагивает интересы Америки».

Американские начальники штабов заверили британскую делегацию, что по-прежнему придерживаются политики «Германия важнее». На это решение, однако, повлияла проблема с доставкой военных грузов. Из-за огромных расстояний каждое судно за год могло сделать на театр военных действий в Тихом океане только по три рейса в оба конца. Но проблема с перевозками означала также и то, что сосредоточение американских войск в Британии для вторжения через Ла-Манш потребует больше времени, чем предполагалось. Эта проблема начнет решаться только с запуском программы серийного производства транспортных судов типа «Либерти».

США, вступая в войну, должны были стать чем-то большим, чем «великий арсенал демократии». Уже начиналась программа «Победа», первоначально предложенная Жаном Монне, одним из немногих французов, которых американская администрация по-настоящему уважала. Следуя плану увеличения численности сухопутных войск США до восьми миллионов человек и более, наращивая вооружения: самолеты, танки, боеприпасы и корабли, – необходимые для победы над Германией и Японией, американская промышленность переходила полностью на военные рельсы. Бюджет вырос до 150 млрд фунтов стерлингов. Размах военных проектов становился ошеломляющим. Как заметил один из генералов: «Американская армия не решает свои проблемы, она сокрушает их».

Распространение ленд-лиза на СССР тоже было одобрено Конгрессом в октябре. Кроме того, медикаменты на сумму 5 млн долларов были поставлены через американский Красный Крест. Рузвельт внимательно контролировал осуществление поставок Советскому Союзу. Черчилль, напротив, вызывал подозрения Сталина, давая щедрые обещания помощи, которые затем не в состоянии был выполнить. 11 марта 1942 г. Рузвельт сказал министру финансов Генри Моргентау: «англичане не сумели выполнить ни одного обещания, данного ими русским… Нас же русские уважают только потому, что до настоящего времени мы выполняем все свои обещания». Черчиллю он писал: «Я знаю, что Вас не покоробит моя грубая прямота, если я скажу вам, что, кажется, лично я способен ладить со Сталиным лучше, чем ваше министерство иностранных дел или мой госдепартамент. Сталин терпеть не может всех ваших высокопоставленных чиновников. Он считает, что я ему больше по душе, и я надеюсь, он и далее будет придерживаться этого мнения». Высокомерная и несколько преувеличенная уверенность Рузвельта в своем влиянии на Сталина станет опасным фактором, особенно к концу войны.

Сталин хотел, чтобы Англия признала претензии СССР на Восточную Польшу и страны Прибалтики, захваченные в рамках советско-германского пакта, и оказывал давление на Энтони Идена, добиваясь его согласия в этом вопросе. Вначале англичане отказались обсуждать это вопиющее противоречие Атлантической хартии, провозглашавшей самоопределение народов. Но Черчилль, опасаясь, что Сталин может по-прежнему стремиться к заключению сепаратного мира с Гитлером, обсудил с Рузвельтом вопрос о возможности удовлетворения требований советского вождя. Рузвельт тут же категорически отмел такую возможность. Но затем, как ни парадоксально, именно Рузвельт своим несбыточным обещанием дал Сталину основания для самого серьезного недоверия советского вождя к союзникам. В апреле 1942 г., не изучив вопрос, он пообещал в том же году открыть Второй фронт.

Зная склонность Рузвельта определять политику за спиной начальников штабов, генерал Маршалл был в ужасе от свободного доступа к президенту, которым пользовался Черчилль в Белом доме. Он был еще более потрясен впоследствии, когда обнаружил в июне 1942 г., во время очередного визита Черчилля, что Рузвельт согласился с его планом высадки в Северной Африке. В операции «Гимнаст» многие высшие американские офицеры видели происки англичан, направленные на сохранение империи.

Черчилль вернулся из США, ликуя по поводу достигнутого успеха. Но вскоре, измученный и больной, он был сражен целой серией новых катастроф. В ночь на 11 февраля 1942 г. и в течение следующего дня немецкие линейные крейсеры Scharnhorst и Gneisenau вместе с тяжелым крейсером Prinz Eugen, в условиях крайне плохой видимости, выполнили «рывок через Ла-Манш» из французского Бреста в воды Германии. Многочисленные атаки бомбардировщиков Королевских ВВС и торпедных катеров Королевских ВМС на всем пути их следования оказались безуспешными. Страна была встревожена и возмущена. Кое-где даже возникли пораженческие настроения. Затем, 15 февраля, пал Сингапур. Казалось, унижение Британии беспредельно. На Черчилля, почитаемого военного лидера, теперь посыпались нападки со всех сторон: в прессе, в парламенте, со стороны правительства Австралии. Хуже того, многолюдные митинги и демонстрации стали требовать: «Второй фронт немедленно», – чтобы помочь Советскому Союзу. Но эту наступательную операцию Черчилль не мог и не хотел брать на себя.

Но самая большая угроза, нависшая над страной в тот момент, не имела ничего общего с военными просчетами Англии. ВМС Германии только что изменили настройки шифровальной машины «Энигма», добавив еще один ротор. Теперь специалисты из Блетчли-Парка не в состоянии были расшифровать ни одно из перехваченных сообщений. «Волчьи стаи» Деница, развернувшись в полной мере в северной Атлантике и вдоль североамериканского побережья, стали наносить противнику потери такого масштаба, который соответствовал самым необузданным мечтам Гитлера. В 1942 г. они потопили в общей сложности 1769 судов союзников и 90 судов нейтральных стран. После эйфории Черчилля в момент вступления в войну США, Англия столкнулась с перспективой голода и экономического коллапса, если битва за Атлантику будет проиграна. Неудивительно, что проблемы и унижения, свалившиеся на голову британского премьера, заставляли его завидовать успеху Сталина в отражении немецкого наступления на Москву.

Несомненные достижения Красной Армии в битве за Москву в декабре 1941 г. вскоре поставил под угрозу сам Сталин. Вечером 5 января 1942 г. он созвал в Кремле совещание Ставки и ГКО. Советский вождь, опьяненный жаждой мести, убедил себя, что настал момент для общего наступления. Немецкие войска были в полном беспорядке. Они не подготовились к зиме и будут неспособны отразить крупное наступление, если начать его до наступления весны. Вышагивая взад и вперед по своему кабинету и попыхивая трубкой, Сталин настаивал на своем плане: начать мощное наступление с целью окружения немецких войск на центральном участке фронта напротив Москвы; на севере прорвать блокаду Ленинграда, а на юге теснить армию Манштейна, наступать на Крым, на Донбасс, вернуть Харьков.

Жуков, которому рассказали об указаниях, данных Сталиным Ставке, ужаснулся. На встрече со Сталиным он убеждал, что наступление следует сосредоточить на «западной оси» под Москвой. Красной Армии для общего наступления не хватало продовольствия, ресурсов и особенно боеприпасов. Войска, участвовавшие в обороне Москвы, понесли тяжелые потери и были серьезно ослаблены. Сталин выслушал, но проигнорировал все предостережения Жукова. «Выполняйте приказ!» – сказал он. На этом совещание закончилось. Только потом Жуков обнаружил, что зря пытался увещевать Сталина: подробные инструкции уже были даны командующим фронтами без его ведома.

Немецкая армия действительно была измождена и измучена. Ее обмороженные солдаты, кутающиеся в отобранную у крестьян одежду, с рас-трепанными бородами, облезшими от мороза носами и обветренными щеками, были абсолютно не похожи на тех, кто летом бодро маршировал на восток под марши и песни. Немецкие войска последовали местной практике отпиливания ног мертвецов, чтобы, разморозив их над огнем, снять сапоги. Даже обертывание обуви тряпками не помогало избежать обморожений у часовых, а не залеченные вовремя, обмороженные конечности вскоре поражала гангрена, и их приходилось ампутировать. Армейские хирурги в полевых госпиталях были настолько перегружены работой, что просто выбрасывали отпиленные руки и ноги в снег, в одну кучу.

Однако противники всегда недооценивали способность немецкой армии оправиться от катастрофы. Почти полностью развалившаяся дисциплина была быстро восстановлена. В ходе хаотичного отступления немецкие офицеры, беря инициативу в свои руки, формировали из бегущих на запад солдат т. н. «боевые группы», включавшие в себя пехотинцев и саперов и усиленные несколькими самоходками и танками. По настоянию Гитлера, к началу первой недели января все села были превращены в опорные пункты. Если земля оказывалась промерзшей слишком глубоко, чтобы рыть окопы, в ней с помощью взрывчатки или снарядов делали глубокие воронки либо создавали минометные гнезда и огневые точки из утрамбованного снега, укрепляя его льдом и бревнами. Иногда приходилось сгребать снег прикладами винтовок. Немецкие солдаты до сих пор не получили зимней одежды. Они пытались снимать телогрейки с убитых советских солдат, прежде чем трупы промерзали насквозь, но в сильные морозы это редко удавалось. Дизентерия, которой страдали почти все солдаты, при таких температурах была двойным проклятием, поскольку приходилось ежечасно спускать штаны на морозе, а поедание снега при обезвоживании, сопровождающем дизентерию, усугубляло заболевание. 16-я армия Рокоссовского и 20-я армия генерала Андрея Власова атаковали противника к северу от Москвы, а в прорыв был введен 2-й гвардейский кавкорпус при поддержке танков и лыжных батальонов. Но, как и предупреждал Жуков, немцы уже не были настолько дезорганизованы. Советские части вскоре обнаружили, что, пытаясь окружить немцев, они сами рискуют оказаться отрезанными от основных сил. Они обошли некоторые немецкие соединения, но те стояли твердо на своих позициях и продолжали сражаться, получая боеприпасы с помощью самолетов. Крупнейшее из таких формирований, оказавшихся в советском котле, состояло из шести немецких дивизий, окруженных вблизи Демянска на Ленинградском шоссе, неподалеку от Новгорода.

Еще дальше к северо-западу Волховский фронт генерала Кирилла Мерецкова снова попытался прорвать блокаду Ленинграда силами 54-й армии и 2-й ударной армии. Сталин принудил его преждевременно начать атаку с необученными бойцами и не имевшими прицелов пушками, пока о доставке прицелов не позаботился генерал Воронов. 2-я ударная армия форсировала реку Волхов и быстро продвигалась в немецкий тыл, угрожая отрезать немецкую Восемнадцатую армию. Но ее дальнейшее продвижение замедлили немецкие контратаки и тяжелые зимние условия. «Чтобы проложить путь через глубокие сугробы, они вынуждены были формировать колонны по пятнадцать человек в шеренге. Первая шеренга шла вперед, утаптывая снег, который местами доходил до пояса. Через десять минут первая шеренга переходила в хвост колонны. Трудность передвижения усугублялась тем, что время от времени они натыкались на полузамерзшие участки болот и ручьев, покрытые тонким слоем льда». Промокшие на морозе ноги грозили массовыми обморожениями. Не получающие достаточного корма лошади были измождены, и солдатам приходилось нести боеприпасы и провиант на себе.

Генерал Власов, которого еще недавно превозносили за его участие в обороне Москвы, был прислан Сталиным, чтобы принять командование 2-й ударной армией. Власову обещали подкрепление и продовольствие, но ничего не отправили вовремя. Боеприпасы сбрасывали на парашютах, но большая часть грузов приземлилась в тылу у немцев. Армия Власова вскоре была полностью окружена в березовых лесах среди замерзших болот. Мерецков предупреждал Сталина о надвигающейся катастрофе. Вскоре после наступления весенней оттепели 2-я ударная армия практически перестала существовать. Около 60 тыс. человек погибли. Только 13 тысячам советских солдат и офицеров удалось выйти из окружения. В июле озлобленный Власов попал в плен. Немцы вскоре убедили его сформировать Русскую освободительную армию (РОА). Большинство из тех, кто вступил в нее добровольно, сделали это лишь для того, чтобы избежать голодной смерти в лагерях для военнопленных. Реакция Сталина на предательство Власова продемонстрировала его наводящую ужас одержимость времен Большого террора и чистки РККА: «Как мы прозевали его до войны?» – спрашивал он Берию и Молотова.

Сталинские эмиссары, в том числе зловещий и абсолютно некомпетентный комиссар Лев Мехлис, попросту травили командующих фронтами, виня их за любые недостатки в обеспечении, за отсутствие резервов и транспортных средств, хотя от тех это никак не зависело. Никто не смел доложить Сталину о хаосе, вызванном его нелепо амбициозным планом, предполагавшим даже освобождение Смоленска. Немцы перебросили подкрепления из Франции. Новоприбывшие немецкие войска тоже были без зимнего обмундирования. Их сразу отправили в бой против советских дивизий, многие из которых сократились в результате потерь до двух с небольшим тысяч солдат.

Попытка создать крупный котел окружения вокруг Вязьмы не удалась. Жуков даже приказал части 4-го воздушно-десантного корпуса высадиться в тылу у немцев, но люфтваффе нанесли ответный удар по аэродромам вокруг Калуги, совсем недавно оставленным немцами, а потому хорошо им знакомым. По всему Восточному фронту, от Ленинграда до Черного моря, немецкие опорные пункты не допускали серьезных прорывов советских войск. В Крыму Манштейну удалось локализовать советскую десантную операцию на Керченском полуострове, которая была попыткой прорвать осаду Севастополя.

Наиболее критическим для немцев было положение их войск под Ржевом, где немецкой Девятой армии грозило полное окружение. Генерал Вальтер Модель, ставший одним из любимцев Гитлера благодаря своей беспощадности и энергии, был направлен туда принять командование немецкими войсками. Модель не только проявил выдающееся мужество, но также продемонстрировал определенную моральную стойкость, неоднократно оспаривая приказы Гитлера. Он сразу же начал контратаку, застав советские войска врасплох. Ему удалось восстановить линию фронта, и советская 29-я армия оказалась в ловушке. Но попавшие в окружение солдаты Красной Армии, зная, какая судьба их ждет, окажись они в плену у Моделя, стояли насмерть.

Другой фаворит Гитлера, генерал-фельдмаршал фон Рейхенау, который был назначен командующим группы армий «Юг» после отставки Рундштедта, к этому времени пал жертвой войны, но не на поле боя. 12 января он совершил утреннюю пробежку недалеко от своего штаба в Полтаве. В обед он плохо себя почувствовал и слег с сердечным приступом. Гитлер приказал немедленно доставить Рейхенау в Германию для лечения, но в пути фельдмаршал скончался. Незадолго до своей смерти Рейхенау, Шестая армия которого помогала зондеркоманде СС во время массовых расстрелов в Бабьем Яре, убедил Гитлера назначить командующим этой армией его начальника штаба, генерал-лейтенанта Фридриха Паулюса.

Немцам также удалось наладить снабжение своих войск, окруженных в Демянске, Холме и Белом. Соединениям, оказавшимся в большом котле в Демянске, грузы доставляли «юнкерсы» Ю-52, обеспечивая более ста транспортных рейсов ежесуточно. Этот успех имел серьезные последствия для немецкой армии год спустя, когда Геринг заверил Гитлера, что сможет снабжать Шестую армию Паулюса в кольце окружения под Сталинградом так же, как это ему удалось в 1942 г. Но хотя немецкие войска вокруг Демянска получали достаточно продовольствия для поддержания боевой формы, русское население внутри котла было на грани голодной смерти.

В районе Курска войскам Тимошенко в отчаянной борьбе удалось заставить немцев отступить. Поле боя представляло собой застывшую на морозе tableau mort – картину смерти. Офицер Красной Армии Леонид Рабичев наткнулся на «красивую девушку, телефонистку, которая пряталась в лесу с тех пор, как пришли немцы. Она попросила взять ее с собой. Я велел ей садиться на телегу». И далее он вспоминает: «Огромное пространство до самого горизонта было заполнено нашими и немецкими танками, а между танками – тысячи стоящих, сидящих, ползущих, заживо замерзших наших и немецких солдат. Одни, прислонившись друг к другу, другие – обняв друг друга, опирающиеся на винтовки, с автоматами в руках. У многих были отрублены ноги. Это наши пехотинцы, не в силах снять с ледяных ног фрицев новые сапоги, отрубали ноги, чтобы потом в блиндажах разогреть их и вытащить, и вместо своих ботинок с обмотками надеть новые трофейные сапоги. Гришечкин [его ординарец] залез в карманы замороженных фрицев и добыл две зажигалки и несколько пачек сигарет. Девушка равнодушно смотрела на то, что уже видела десятки раз, а на меня напал ужас. Танки налезали друг на друга, столкнувшись друг с другом, поднимались на дыбы, а люди, и наши, и враги – все погибли, раненые замерзли. И почему-то никто их не хоронил, никто к ним не подходил. Видимо, фронт ушел вперед, и про них – сидящих, стоящих до горизонта и за горизонтом – забыли».

Страдания мирных жителей были еще более жестокими. Гражданское население находилось в тяжелейшем положении между жестокостью немцев и безжалостностью собственной Красной Армии и партизан, по приказу Сталина уничтожавших любые здания, которые немцы могли бы использовать для укрытия. В каждом из недавно освобожденных районов войска НКВД задерживали крестьян, подозреваемых в сотрудничестве с немцами. Почти 1400 человек были арестованы только в январе, хотя тонкую черту, разделявшую коллаборационизм и выживание, определить было сложно. Наступающие советские войска натыкались на виселицы и слышали от местных жителей о других злодеяниях немцев. В некоторых случаях немецкие солдаты проявляли также и милосердие. О таких примерах жителям лучше было помалкивать, чтобы избежать обвинений в измене Родине.

Неуместные ожидания того, что вермахт повторит судьбу Великой армии Наполеона, не оставляли Сталина до самого апреля. К этому времени советские потери возросли до более чем миллиона человек, из которых половина – убитыми или пропавшими без вести.

Поскольку первостепенное значение придавалось транспортировке и снабжению воинских частей, население Москвы голодало. Разрастался «черный рынок», где одежду и обувь обменивали на продукты. Пожилым людям вспоминались голодные годы времен Гражданской войны. Дети страдали от рахита. Не было ни топлива, ни дров для печи, из-за этого замерзали водопроводные и канализационные трубы. Сто тысяч женщин и детей отправляли в окрестные леса за дровами. Электричество подавалось на короткое время, и то часто с перебоями. От туберкулеза умерло в два раза больше людей, чем в предыдущем году, а общая смертность утроилась. Опасались эпидемии тифа, но благодаря самоотверженным усилиям московских медиков этого удалось избежать.

В блокадном Ленинграде условия были неизмеримо хуже. Немецкая артиллерия обстреливала город регулярно, четырежды в день. Оборона держалась в основном на корабельной артиллерии Балтфлота. Часть орудий была снята с кораблей и установлена на берегу, а остальные вели огонь по врагу с военно-морской базы в Кронштадте и с борта кораблей, пришвартованных у берегов Невы.

Власти прилагали напряженные, но зачастую тщетные усилия, чтобы сохранить хрупкую связь города со всей лежавшей на востоке страной. Поскольку немцы удерживали южный берег Ладожского озера, единственным маршрутом была «Дорога жизни» по льду Ладоги. Лед на озере стал достаточно прочным для автомашин и гужевого транспорта только после третьей недели ноября, когда в городе оставалось продовольствия всего на два дня. Большую опасность представляла угроза внезапной оттепели.

На восточной стороне немцы 8 ноября 1941 г. захватили Тихвин. Это вынудило местные власти построить дорогу через леса на север, вымостив ее березовыми бревнами. Несколько тысяч подневольных рабочих – крестьян, заключенных ГУЛАГа и солдат войск тыла – умерли в ходе этих каторжных работ. Их тела топили в грязи под деревянной дорогой. Все эти жертвы и усилия оказались напрасными, поскольку войска Мерецкова, опираясь на поддержку партизанских отрядов в немецком тылу, отбили Тихвин 9 декабря – через три дня после завершения строительства дороги. Таким образом, железнодорожный перевалочный пункт был восстановлен, что значительно сократило путь к юго-восточной точке Ладожского озера.

Двустороннее движение по ледовой поверхности озера – оборудование ленинградских оборонных заводов на восток и продовольственные грузы на запад – стало выдающимся достижением. «Дорогу жизни» обороняли пулеметные гнезда – на случай нападения отрядов немецких лыжников – и расположенные прямо на льду опорные пункты зенитной артиллерии, прикрывавшие дорогу от налетов вражеской авиации. Для красноармейцев в таких местах имелись палатки, где можно было укрыться от ветра. Советские специалисты также разработали бронированные аэросани с авиационным двигателем и расположенным сзади пропеллером, наподобие болотного глиссера. Вдоль ледового пути были организованы медицинские пункты и посты регулировщиков, направлявших движение. Но обращение с мирными жителями, эвакуированными из Ленинграда, часто отличалось жестокостью и невообразимой некомпетентностью. Даже НКВД нарекал на «безответственное и бессердечное отношение» и «бесчеловечные» условия в поездах. Ничего не было сделано, чтобы помочь выжить тем, кто достиг «Большой земли». Их выживание зависело только от наличия родни или друзей, которые могли бы дать им пищу и кров.

Даже после освобождения Тихвина ленинградцы были настолько слабы от голода, что многие из них, в напрасных поисках топлива или еды, падали на заснеженных улицах города. Их карточки на питание немедленно похищались. Хлеб вырывали из рук у людей, возвращающихся из магазинов. Ничто не разрушает основные моральные устои быстрее, чем голод. Когда член семьи умирал, труп часто скрывали в неотапливаемом помещении, чтобы получать паек умершего.

Тем не менее, несмотря на опасения властей, попыток разграбления хлебных магазинов было не много. Только у партийных начальников и лиц, близких к системе распределения продуктов, по всей вероятности, имелась возможность поддерживать свои силы. У тех же, кто не имел привилегий, кто не работал на заводе с ведомственной столовой, вряд ли были шансы выжить. Голодающие старились так быстро, что даже близкие родственники не узнавали их. Вороны, голуби и чайки были съедены первыми; затем пришла очередь котов и собак (даже знаменитые собаки Павлова в Институте физиологии были съедены). И, наконец, люди перешли на крыс.

По дороге на работу или в очередь за хлебом люди вынуждены были останавливаться и отдыхать через каждые несколько метров, так они были ослаблены из-за недостаточного питания. На детских санках возили дрова. Вскоре на них стали вывозить в братские могилы трупы, которые называли «мумиями», потому что они были завернуты в бумагу или ткань. Дерево нельзя было переводить на гробы – оно было необходимо для обогрева, чтобы остаться в живых.

Из 2 280 тыс. населения Ленинграда в декабре 1941 г. к весне 514 тыс. человек были эвакуированы на «материк» и 620 тыс. умерли. Для пожилых граждан блокада была вторым большим голодом, который им пришлось пережить. Первый начался в 1918 г., вместе с Гражданской войной. Было много случаев, когда сообщение о смерти появлялось за несколько суток до фактической смерти человека. Это происходило в тех случаях, когда люди из последних сил обращались к руководству предприятия, на котором они работали, чтобы предупредить, что они не выйдут на работу, и просили позаботиться об их семье.

Ленинград, гордившийся своим интеллектуальным наследием, превратил гостиницу «Астория» в больницу для писателей и художников. Там их лечили витаминами в виде свежей сосновой хвои, перемолотой для приготовления горького питья. Делались также попытки позаботиться о сиротах. «Они больше не были похожи на детей, – рассказывает завуч одной из школ. – Странно молчаливые, с сосредоточенным выражением в глазах». Но в некоторых детских учреждениях работники кухни растаскивали еду для своих семей, оставляя сирот голодать.

Городские власти не сумели запасти дров до начала блокады, поэтому многие жителей домов пытались согреться, сжигая книги, а также разбивая мебель и двери, чтобы топить их обломками «буржуйки». Старые деревянные здания были разобраны на дрова для отопления общественных зданий. В январе 1942 г. температура в Ленинграде нередко падала ниже минус 40 градусов. Многие люди, укладываясь в постель, чтобы согреться, замерзали и умирали. Смерть от голода подкрадывалась тихо, молча. Жизнь на грани в какой-то момент преходила эту грань. «Вы не знаете, что это такое, – рассказывала одна женщина журналисту-англичанину. – Вы просто перешагиваете через трупы на улицах и на лестнице! Вы просто перестаете обращать внимание». Большинство умирало от сочетания голода и холода. Переохлаждение и постоянный стресс в сочетании с голодом так расстраивали обмен веществ, что организм терял способность нормально усваивать те немногие калории, которые человек потреблял. Теоретически солдатам полагался паек больше, чем гражданским, но во многих случаях пайки до них не доходили. Офицеры похищали их для себя и своих семей.

«Люди превращаются в животных у нас на глазах», – читаем в дневнике того времени. Некоторые от голода сходили с ума. Советские историки пытались делать вид, будто бы каннибализма не было, но как устные предания, так и архивные источники свидетельствуют о противоположном. За время блокады около 2 тыс. человек были арестованы за «использование человеческого мяса в пищу». Из них 886 в первую зиму 1941–1942 гг. «Трупоядение» – это потребление мяса уже мертвых людей. Некоторые даже похищали тела из моргов или братских могил. В пригородах Ленинграда некоторые солдаты и офицеры поедали трупы и даже ампутированные в полевых госпиталях конечности.

«Людоедство», случавшееся реже, – это преднамеренное убийство человека с целью его съесть. Не приходится удивляться, что родители не выпускали детей из дома, опасаясь того, что может с ними случиться. Говорили, что мясо молодых женщин уступает по нежности только детскому. Несмотря на многочисленные истории о бандах, продающих человеческое мясо в виде котлет, почти весь каннибализм происходил в многоквартирных домах, когда обезумевшие родители съедали собственных детей или соседи похищали соседских. Несколько голодных солдат 56-й стрелковой дивизии 55-й армии подстерегли и убили снабженцев с пайками и забрали всю провизию. Они захоронили трупы в снегу, а потом возвращались, чтобы по кусочкам съесть их.

Но при том, что голод выявлял в людях самое худшее, были также и примеры жертвенного альтруизма по отношению к близким и даже к совершенно незнакомым людям. У детей процент выживаемости был выше, чем у родителей, потому что взрослые отдавали им часть своего пайка. Женщины, как правило, выживали дольше, чем мужчины, но часто затем падали от истощения. Женщины также оказывались перед страшной дилеммой – поддаться на голодные мольбы детей или съесть паек самим, чтобы сохранить силы, необходимые для заботы о семье. Уровень рождаемости резко упал, отчасти от недоедания и крайнего истощения, так как у женщин прекратились менструации, а мужчины стали бесплодными, а также и потому, что большинство мужчин было на фронте.

Красноармейцы и краснофлотцы в Ленинграде были уверены, что немцы никогда не прорвутся. Они были убеждены, что основная причина столь упорной осады – это стремление немцев удержать в войне Финляндию. Ленинградцы были вне себя от того, что западные союзники неохотно рассматривают Финляндию в качестве вражеского государства. Советские люди не могли допустить, что нападение Сталина на Финляндию в 1939 г. было полностью неспровоцированным. Ненависть к врагу постоянно нагнеталась службой пропаганды Красной Армии. На плакатах маленький мальчик с широко раскрытыми глазами на фоне горящей деревни кричал: «Папа, убей немца!».

Общее наступление Сталина было не единственным в новом, 1942 году. 21 января Роммель использовал против англичан в Северной Африке фактор внезапности. С того момента, как его снабжение стало понемногу улучшаться, честолюбивый Роммель запланировал новое наступление. Усиление немецких войск на средиземноморском театре военных действий зависело от быстрого завоевания СССР. Но провал операции «Тайфун» по захвату Москвы не остановил Роммеля. Как только 5 января в Триполи прибыл караван, доставивший пятьдесят пять танков, бронемашины и противотанковые орудия, окрепла его решимость нанести ответный удар, пока имелось временное преимущество.

Английская Восьмая армия пребывала в плачевном состоянии. 7-я танковая дивизия, проходившая в то время переоснащение в Каире, была заменена неопытной 1-й танковой дивизией. Другие войска, обладавшие боевым опытом, в том числе австралийские, перебросили на Дальний Восток. Немцы были хорошо осведомлены об английской армии благодаря перехватам сообщений американского военного атташе в Каире, чей шифр они легко взломали. Но Роммель, вынашивавший идею промчаться ураганом через Египет и весь Ближний Восток, не уведомил о своем замысле ни итальянское Supremo Comando (Верховное командование), ни немецкое OKW. Большинству его солдат не терпелось снова идти в наступление. Солдат 15-й танковой дивизии 23 января писал домой: «Мы снова роммелим вперед!».

Нанеся ответный удар в Киренаике 21 января, Роммель не стал обращать внимания на приказы остановиться. Одна колонна двигалась по дороге вдоль побережья к Бенгази, а в это время две танковые дивизии повернули вглубь страны. Немецким танкам путь давался нелегко, но за пять дней боев англичане потеряли около 250 танков и бронемашин. Гитлер торжествовал и произвел Роммеля в генерал-полковники. Бесталанный и несоответствующий своей должности генерал Ричи предположил, что немцы всего лишь устроили короткий рейд. Но вскоре он обнаружил, что его 1-я танковая дивизия находится под угрозой окружения. К счастью для англичан, чрезмерные амбиции Роммеля и медленное продвижение двух его танковых дивизий позволили вовремя подтянуться большей части британских сил. Ричи быстро отвел их всех обратно на «линию Газалы», оставив большую часть Киренаики. Уставшие и израсходовавшие почти все топливо войска Роммеля не стали их преследовать. Они знали, что смогут разделаться с англичанами потом.

Немецкие солдаты из подкреплений, прибывших через Средиземное море, были счастливы и горды правом присоединиться к «малому Африканскому корпусу» в пустыне. Унтер-офицер медицинской службы благосклонно оценил «колонизационную работу» итальянцев в Триполи. «Итальянские военные корабли, сопровождавшие наш караван, тоже показали свою лихость», – писал он домой. Но восторженные первые впечатления длились недолго. В Ливийской пустыне выяснилось, что «пейзаж здесь никогда не меняется: песок и камень, камень и песок». Война в Северной Африке была «совсем, совсем другой», чем в России, подчеркнул унтер. Тем не менее, немецкие солдаты тосковали по дому, когда кто-нибудь играл на губной гармошке вечером под звездами, и думали о том, что дома, в Германии, вот-вот придет весна.

### Глава 19
Ванзее и архипелаг СС
Июль 1941–январь 1943 гг.

Обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих был энергичным заместителем Генриха Гиммлера. Он возглавлял Главное управление имперской безопасности (RSHA), которое курировало рост бурно развивающейся империи CC. Гейдрих – высокий, лощеный скрипач и антисемит. По слухам, в жилах обергруппенфюрера текла немалая толика еврейской крови, что, кажется, только усиливало его ненависть к евреям.

Летом 1941 года Гейдриха стал раздражать путанный и непоследовательный подход к решению «еврейского вопроса» и отсутствие в этом руководящей программы. Наряду с массовыми расстрелами евреев, осуществлявшимися органами безопасности на местах, на восточных территориях, некоторые сатрапы CC начали экспериментировать с уничтожением людей в промышленных масштабах. В Вартегау с неудовлетворительными результатами были проведены испытания схемы с отведением выхлопных газов автомобильных моторов внутрь герметично закрываемых фургонов. В генерал-губернаторстве начальник полиции генерал СС Одило Глобочник начал строить лагерь смерти в Белжеце близ Люблина. Гиммлеру между тем не терпелось решить проблемы психологического стресса, испытываемого солдатами айнзатцгрупп в ходе их деятельности.

Гейдрих поручил Адольфу Эйхману составить проект документа, который Геринг подписал 31 июля. Согласно этому документу, Гейдриху поручалось «обеспечить решение еврейского вопроса путем эмиграции или эвакуации». Документ обязывал его «предпринять все необходимые организационные, технические и материальные мероприятия для полного решения еврейского вопроса в немецкой сфере влияния в Европе». Примерно месяц спустя Эйхмана вызвали в канцелярию Гейдриха, где ему было сказано, что Гиммлер получил от Гитлера указание продолжить «физическое уничтожение евреев». Вообще верховные нацистские функционеры любили при случае без особых оснований сослаться на фюрера, продвигая собственные решения. Но в данном случае немыслимо допустить, что Гиммлер или Гейдрих осмелились бы на подобный волюнтаризм в столь важном вопросе.

Были забыты прежние тезисы, что полное уничтожение евреев произойдет только по достижении полной победы. Впервые возникает непонятное беспокойство по поводу того, что нельзя упустить шансы, предоставляемые войной на востоке. Растет также давление внутри Германии и в оккупированных странах, включая Сербию и Францию: они должны переселить своих евреев на восток. В Париже военный губернатор генерал Карл Генрих фон Штюльпнагель приказал французской полиции провести облавы на французских и иностранных евреев. В результате этой операции, начавшейся 20 августа, были схвачены 4323 человека.

Инструкция Гиммлера от 18 сентября гласила, что гетто отныне будут использоваться в качестве «накопительных» лагерей. В польских гетто умерли от голода и болезней более полумиллиона евреев. Но такой процесс рассматривался как слишком медленный. В результате дальнейшего обсуждения был разработан план помещения всех евреев в концлагеря. Но даже в тоталитарном государстве имелись юридические проблемы, требующие преодоления. Например, как поступать с евреями, имеющими иностранный паспорт, и что делать с теми, кто состоит в браке с арийцами?

29 ноября 1941 г. Гейдрих направил приглашения на совещание старшим чиновникам Ostministerium (министерства оккупированных восточных территорий) и других министерств и ведомств, чтобы обсудить с ними и представителями RSHA общую политику в этом вопросе. Совещание назначили на 9 декабря. В последний момент оно было отложено. 5 декабря маршал Жуков начал масштабное контрнаступление, а двумя днями позже японцы напали на Перл-Харбор. Требовалось время, чтобы оценить возможные последствия этих знаменательных событий. А затем, 11 декабря, Гитлер сообщил в Рейхстаге об объявлении войны Соединенным Штатам. На следующий день он вызвал лидеров нацистской партии в рейхсканцелярию. Там он припомнил свою угрозу от 30 января 1939 г. относительно того что, если вспыхнет мировая война, «зачинщики этого кровавого конфликта» должны будут поплатиться за это жизнью.

После объявления Гитлером войны США и японского наступления на Дальнем Востоке конфликт приобрел поистине глобальный характер. Согласно извращенной логике Гитлера, евреи должны были расплатиться за свою вину. «Фюрер полон решимости провести чистку, – записал Геббельс в своем дневнике 12 декабря. – Он предрекал евреям, что если они еще раз устроят мировую войну, результатом станет их собственное уничтожение. Это высказывание не было фигуральным. Мировая война уже идет, и уничтожение евреев должно стать неизбежным ее следствием. Этот вопрос должен рассматриваться без какой-либо сентиментальности».

Менее чем через неделю Гитлер провел встречу с Гиммлером для обсуждения «еврейского вопроса». Однако, несмотря на то, что Гитлер горячился, всякий раз возвращаясь к своим довоенным предсказаниям о том, что евреи сами накличут на себя собственную погибель, он все еще не давал бесповоротного распоряжения по «окончательному решению». Вопреки своим апокалиптическим обличениям евреев, он, кажется, крайне неохотно выслушивал подробности о массовых убийствах, а также уклонялся от просмотра картин страданий в бою или вследствие бомбежки. Его стремление видеть насилие как нечто абстрактное представляется значительным психологическим парадоксом, учитывая, что сам он поощрял насилие как никто другой в истории.

Откладывавшаяся несколько раз конференция Гейдриха состоялась, наконец, 20 января 1942 г. на принадлежавшей RSHA большой вилле на озере Ванзее, на юго-западной окраине Берлина. Председательствовал обергруппенфюрер СС Гейдрих, а оберштурмбанфюрер СС Эйхман вел протокол. Не считая других руководителей RSHA, большинство присутствующих представляло имперскую канцелярию и высший эшелон власти оккупированных территорий. Среди участников были четыре статс-секретаря и ведущие чиновники ключевых министерств. В частности, на совещании присутствовал доктор Роланд Фрайслер из министерства юстиции, который позже приобрел печальную известность как обвинитель июльских заговорщиков в 1944 г. Министерство иностранных дел представлял помощник статс-секретаря Мартин Лютер, тезка гораздо более известного и влиятельного антисемита. Он прибыл с тщательно подготовленным меморандумом, озаглавленным «Идеи и пожелания МИД в связи с предполагаемым окончательным решением еврейского вопроса в Европе». Более половины присутствующих имели ученые степени, а значительную часть составляли юристы.

Гейдрих начал с того, что подтвердил свои полномочия по подготовке «окончательного решения» на всех территориях и по линии всех ведомств. Он представил статистику по всем еврейским общинам Европы, в том числе даже по евреям Англии, которые будут «эвакуированы на восток». Их общее число – по его оценкам, одиннадцать миллионов в общей сложности – будет сначала сокращено применением тяжелого принудительного труда. Затем с выжившими «поступят соответствующим образом». Пожилые евреи и те, которые сражались за кайзера, будут направлены в образцово-показательный лагерь Терезиенштадт в Богемии.

Лютер от имени МИД призвал к осторожности и предостерег от поспешного устройства облав на евреев в таких странах, как Дания и Норвегия, где это может повлечь негативную реакцию международного масштаба. Много времени было посвящено сложному вопросу относительно лиц частично еврейского происхождения, так называемых Mischlinge («полукровок»), а также тех, кто состоит в браке с арийцами. Как, по-видимому, и ожидалось, представители генерал-губернаторства призвали покончить прежде всего с их евреями. Наконец за коньяком после обеда участники обсудили различные методы достижения своих целей. Но в протоколе заседания сохранились обычные эвфемизмы – «эвакуация» и «переселение».

Однако одно обстоятельство было очевидным для всех участников совещания. Все идеи «территориального решения» сошли на нет. Непредсказуемость сталинского общего наступления после битвы под Москвой не оставляла подходящей оккупированной советской территории, куда можно было бы депортировать евреев на голодную смерть. Единственным надежным решением сейчас казалось только умерщвление в промышленных масштабах.

Нацистскую администрацию в Берлине, а особенно в вотчине Франка, генерал-губернаторстве, охватило нетерпение поскорее приступить к решению вопроса. Гауляйтер Артур Грайсер хотел ликвидировать в Вартегау 35 тыс. поляков, страдающих туберкулезом. Юристы СС даже обсуждали возможность уничтожения немецких и других заключенных, которые имели несчастье выглядеть, «как адские выкидыши». Во время «истребления пулями», «убийцы в оккупированном СССР пришли за [своими] жертвами, но при «истреблении газом» жертв приводили к убийцам». Этот план нацисты начали приводить в действие сначала в лагере смерти Хелмно (Kulmhof), где использовали душегубки, а летом продолжили в Белжеце, Треблинке, Собиборе и Освенциме-Биркенау.

Чтобы заняться евреями, которые еще не умерли в гетто или не были расстреляны, был создан мощный административный аппарат. Эйхман, ответственный за облавы и сбор всего еврейского населения за пределами Польши, тесно сотрудничал с группенфюрером СС Генрихом Мюллером, руководителем гестапо. Эйхман, тоже скрипач-любитель, раз в неделю играл с Мюллером в шахматы, и за очередной партией они обсуждали свою неподъемную задачу. Наиболее существенным элементом операции был транспорт.

Решающее значение имели планирование и определение сроков. Reichsbahn (Управление германских государственных железных дорог) с 1,4 млн работников было самой многочисленной организацией в Германии после вермахта и извлекало из участия в операциях по уничтожению евреев значительную выгоду. Евреев перевозили в товарных вагонах и вагонах для скота по тем же тарифам, что и при перевозке в пассажирских вагонах в один конец. Поездки же конвоиров из состава полиции порядка – Ordnungspolizei – оплачивались как проезд в оба конца. Гестапо брало деньги на оплату этих перевозок у евреев. Но идеологическая одержимость Гитлера, Гиммлера и Гейдриха часто противоречила требованиям войны, которую они пытались выиграть. Вермахт начал жаловаться на изъятие квалифицированных еврейских рабочих в военной промышленности и на отвлечение огромного количества железнодорожного транспорта, столь необходимого для снабжения Восточного фронта и доставки туда подкреплений.

Руководителям еврейских общин рекомендовали организовывать собственный полицейский надзор за исполнением «переселения» под угрозой, что в противном случае этим займутся СА (отряды штурмовиков) или СС. Еврейские старейшины понимали, что это чревато по меньшей мере проломленными черепами. Они также должны были составлять списки на «отправку». Направленных в «Остланд» расстреливали сразу по прибытии, в основном в Минске, Каунасе и Риге. Большинство, в зависимости от пункта отправления, вскоре попадало в лагеря смерти. Пожилые и «привилегированные» евреи, отправленные в Терезин, не знали, что их смертный приговор попросту временно отсрочен.

Сотрудникам гестапо и полиции порядка, задействованных в ликвидации гетто, выделялась порция коньяка. Украинским подручным коньяк не полагался. Евреев, пытавшихся скрываться или бежать, расстреливали на месте. Так же поступали со стариками, неспособными добраться до транспорта без посторонней помощи. Подавляющее большинство людей, садившихся в железнодорожные вагоны, безропотно принимало свою судьбу. Но немало было и тех, кто смог бежать с поездов в лес. Одним из них потом помогали поляки, другие присоединились к партизанским отрядам.

Концлагеря были созданы нацистами вскоре после захвата Гитлером власти в 1933 г. Один из первых, в Дахау, к северу от Мюнхена, организовал для политических заключенных Гиммлер. Вскоре он взял на себя управление всеми такими лагерями. Охранники там были из Totenkopfverbunde, подразделений «Мертвая голова», получивших название от изображения черепа на мундирах.

В 1940 г., когда вслед за оккупацией Польши сеть лагерей значительно расширилась, обергруппенфюрер Освальд Поль создал собственное королевство внутри империи СС, превращая трудовые лагеря в средство получения доходов. Он также стал одной из ключевых фигур в развитии лагерной системы.

Хотя эксперименты с Циклоном-Б были проведены в Освенциме в сентябре 1941 г., первый лагерь смерти с газовыми камерами был построен под руководством Освальда Поля близ Белжеца. Работы по уничтожению людей начались в ноябре 1941 г., за два месяца до Ванзейской конференции. Вскоре последовало создание других лагерей смерти. В деятельности лагерей смерти смогли применить свой опыт те, кто в свое время принимал участие в программе эвтаназии под руководством рейхсканцелярии.

Кое-кто утверждает, будто на поточный метод уничтожения в нацистских лагерях сильно повлиял Генри Форд, который позаимствовал идею конвейера на чикагской бойне. Гитлер и другие ведущие идеологи нацизма очень чтили Форда, ярого антисемита с 1920 г. Не исключено, что он финансово поддерживал нацистскую партию, но документальных подтверждений тому нет. В любом случае, его книга «The International Jew» («Международное еврейство») вышла в Германии под названием «Вечный жид» и пользовалась большим авторитетом в нацистских кругах. Гитлер повесил портрет Форда на стене в своем кабинете в Мюнхене, а в 1938 г. наградил американского миллионера Большим крестом ордена Германского Орла. Тем не менее, нет никаких реальных доказательств того, что в лагерях смерти копировались методы конвейерного производства Форда.

К концу 1942 г. почти четыре миллиона евреев из Западной и Центральной Европы, а также из СССР были уничтожены в лагерях смерти наряду с 40 тыс. цыган. Активное участие вермахта, чиновников почти всех министерств, значительной части промышленности и транспорта распространило вину за массовое уничтожение евреев на немецкое общество до такой степени, что на ее осознание потребовались многие годы после войны.

Нацистский режим делал все возможное, чтобы сохранить процесс уничтожения в тайне. Но в его осуществление были вовлечены десятки тысяч человек. Гиммлер, обращаясь к высшим офицерам СС в октябре 1943 г., отозвался о нем как о «не записанной и не подлежащей записи странице славы в нашей истории». Слухи распространялись быстро, особенно благодаря сделанным солдатами фотографиям, запечатлевшим массовые убийства евреев в Советском Союзе. Вначале мало кто из обывателей знал, что евреев истребляют индустриальным способом с помощью газа. Но в различных аспектах «окончательного решения» было задействовано такое количество немцев и столькие извлекали выгоду от конфискации еврейской собственности: предприятий, жилья, имущества, – что очень скоро немалая часть немцев получила довольно четкое представление о происходящем.

Если вначале, когда евреев обязали носить желтую звезду, по отношению к ним еще выказывали определенную долю сочувствия, то с началом депортаций сограждане перестали видеть в евреях людей. Немцы предпочитали не задумываться об их судьбе. Позже они убедили себя, будто ничего не ведали, тогда как на самом деле речь шла скорее о нежелании признать очевидное. Как писал Ян Кершоу: «Дорога в Освенцим была построена ненавистью, но вымощена безразличием».

С другой стороны, немецкому гражданскому населению едва ли было что-то известно об изуверских медицинских экспериментах, проводившихся в Освенциме доктором Йозефом Менгеле и его коллегами. Даже сегодня подобные эксперименты, осуществлявшиеся врачами СС на русских, украинцах, белорусах, поляках, цыганах, чехах, югославах, голландцах и немецких политических заключенных в Дахау остаются сравнительно малоизвестными. Более чем 12 тыс. человек умерли преимущественно в неописуемых страданиях в результате экспериментов и варварских операций и ампутаций. Среди жертв были те, кого преднамеренно заражали болезнями; те, кого по заказу люфтваффе подвергали высокому и низкому давлению; погружали в ледяную воду для исследования условий выживания экипажей самолетов, сбитых над морем, насильно поили соленой водой и подвергали экспериментам с пункцией печени. Кроме того, эсэсовцы заставляли заключенных снимать с трупов (не немцев) кожу и выделывать ее «для изготовления седел, бриджей для верховой езды, перчаток, тапочек и дамских сумочек» отличного качества.

Профессор Рудольф Шпаннер из Анатомического медицинского института в Данциге обращался в расположенный по соседству концентрационный лагерь Штутгоф с заявками на умерщвление «поляков, русских и узбеков», чтобы он мог проводить эксперименты по утилизации их трупов для изготовления мыла и кожаных изделий. Такой менталитет у врача, возможно, за пределами нашего понимания, но как сказал Василий Гроссман, потрясенный описанием ужасов Треблинки: «Долг писателя – рассказать страшную правду, а гражданский долг читателя – знать ее».

Несмотря на все нарастающую индустриализацию процесса «окончательного решения», «истребление пулями» не прекращалось ни в рейхскомиссариате «Остланд», ни в рейхскомиссариате «Украина». Хватали во время облав и расстреливали даже тех евреев, которых ранее оставили в живых как квалифицированных рабочих. Начиная с ранней весны и на протяжении всего лета 1942 г. айнзатцгруппы и девять полков полиции порядка как бы соревновались в ликвидации всех евреев, оказавшихся на контролируемых ими территориях, проводя Grossaktionen («большие акции»). В июле немецкий военный казначей писал домой: «В Березе-Картузской, где я провел свой обеденный перерыв, накануне были расстреляны 1300 евреев. Их доставили к яме за пределами города. Мужчин, женщин и детей заставили раздеться донага и убили выстрелами в затылок. Их одежду продезинфицировали для дальнейшего использования. Я убежден, что если война продлится еще долго, то евреев будут перерабатывать на колбасу и кормить ею русских военнопленных и уцелевших квалифицированных рабочих-евреев».

Полиция окружала одно гетто за другим. Некоторые еврейские коммерсанты пытались купить себе жизнь взятками. «Девушки-еврейки ради спасения жизни предлагали себя полицейским. Как правило, женщин ночью использовали, а утром убивали». Полиция со своими подручными приезжала в первые часы после рассвета или еще до рассвета с яркими прожекторами или осветительными ракетами. Многие евреи пытались скрыться в подполе, но убийцы бросали под их лачуги ручные гранаты. В некоторых случаях дома поджигали.

Схваченных во время облавы отвозили к яме на месте казни. Там их заставляли раздеться и расстреливали на краю ямы, или вынуждали ложиться в нее – метод «сардины в банке». Всякий раз убийц поражала покорность евреев. Многие палачи были пьяны и не могли добить своих жертв. Многие оказывались похороненными заживо. Кое-кому даже удавалось затем откопаться.

Не все были так покорны. Так называемые «Лесные евреи» – те, кто избежал облав, – либо вступали в советские партизанские отряды, либо создавали свои собственные, особенно в Белоруссии. Антипартизанские зачистки под командованием обергруппенфюрера СС Бах-Зелевски продолжались до весны 1944 г. Во Львове и вообще в Галиции немецкая полиция безопасности и украинцы из Hilfspolizei («вспомогательной полиции», т. е. полицаи), которых немцы сокращенно называли хипо, продолжали убийства. Попытки сформировать группы Сопротивления в гетто редко бывали успешными до отчаянного восстания в Варшавском гетто в январе 1943 г. Были также попытки сопротивления в гетто Львова и Белостока, но по размаху и решимости их нельзя сравнить с Варшавой.

Евреи, которые первоначально выступали против Сопротивления, теперь узнали правду: немцы хотят уничтожить их всех. После депортации более чем 300 тыс. евреев в течение 1942 г. в Варшавском гетто осталось всего 70 тыс. человек. Большинство оставшихся были молодыми и сравнительно здоровыми: больных и старых уже забрали. Различные еврейские политические группы: бундовцы, коммунисты и сионисты, – договорились сражаться. Они начали с того, что убили коллаборационистов, а затем заняли подготовленные оборонительные позиции, связанные с подземной канализационной системой. Оружие и взрывчатку получили от Армии Крайовой, сохраняющей верность правительству в изгнании, а также от польского коммунистического движения Сопротивления – Гвардии Людовой. Несколько сотен пистолетов и револьверов были приобретены у жителей Варшавы, которые припрятали оружие, несмотря на смертельный риск. Первое вооруженное столкновение произошло в январе 1943 г., когда немцы согнали для депортации 6500 евреев.

Разъяренный Гиммлер приказал уничтожить Варшавское гетто. Но попытка решительного штурма была предпринята лишь 19 апреля. Войска СС вошли с северной стороны гетто, где на подъездных путях заключенных сажали в вагоны для скота, для отправки в концлагеря. Попав под шквальный огонь, нападавшие вскоре отступили, забрав раненых, понеся тяжелые потери и оставив единственную имевшуюся у них бронемашину, подожженную бутылками с зажигательной смесью. Узнав о провале, Гиммлер был потрясен и снял командира с должности. После этого эсэсовцы атаковали гетто мелкими группами в разных точках.

После обреченной на поражение обороны фабрик, которые немцы подожгли из огнеметов, защитники гетто скрылись в канализационной сети. В разных местах они выходили на поверхность и обстреливали немцев с тыла. Эсесовцы залили канализацию водой, пытаясь утопить их, но еврейским бойцам удалось спастись или отвести поток воды в сторону. Другие захватили большое здание, ранее использовавшееся оружейной фирмой, и держали оборону там. Бригадефюрер Юрген Штрооп приказал своим солдатам поджечь здание. Евреи выпрыгивали с верхних этажей. Эсэсовцы, называвшие их «парашютистами», старались подстрелить бойцов прежде, чем те коснутся земли.

После войны Штрооп, все еще возбуждаясь при воспоминании о сражении, описывал его сокамернику: «Шум был чудовищный, – рассказывал он. – Горящие дома, дым, огонь, искры, кружащиеся перья из подушек, запах обожженных тел, гром пушек, треск гранат, отблески пламени, евреи с женами и детьми, прыгающие из окон горящих домов». Он признал, однако, что «боевое мужество» евреев застало врасплох его самого и его людей.

Ожесточенное сопротивление продолжалось почти месяц, до 16 мая. Тысячи погибли в бою. 7 тыс. из 56 065 пленных были казнены сразу. Остальных отправили в Треблинку для умерщвления газом или тяжелым принудительным трудом. Гетто сровняли с землей. Василий Гроссман, который вошел в Варшаву с Красной Армией в январе 1945 г., описал это зрелище: «Волны камня, битый кирпич, море кирпича. Ни одной стены, редко попадется хоть один кирпич целый. Ужасен гнев зверя». Ярость нацистского зверя была ужасной.

### Глава 20
Японская оккупация и битва за Мидуэй
Февраль–июнь 1942 г.

Японская оккупация Гонконга, задуманная как умеренный режим, быстро стала жестокой и неконтролируемой. Европейцы пострадали сравнительно мало, однако местных жителей пьяные японские солдаты продолжали насиловать и убивать, наглядно демонстрируя лицемерие лозунга «Азия для азиатов». Японские империалисты выказывали определенное уважение к своим собратьям по империализму – английским империалистам, но отнюдь не к собратьям-азиатам, и уж тем более китайцам. Говорят, что один японский командир приказал казнить девять солдат, виновных в изнасиловании англичанок-медсестер госпиталя в Хэппи-Вэлли. Для сдерживания насилия в отношении китаянок не делалось ровным счетом ничего.

Почти никак не ограничивалось мародерство и грабежи, которыми занимались как японские солдаты, так и «триады», и сторонники нанкинского марионеточного режима Ван Цзинвэя, которых использовали в качестве вспомогательной полиции. Вскоре военные власти разрешили «триадам» открывать игорные дома и притоны. Мелкие банды действовали тоже безнаказанно. Японцы сделали попытку привлечь на свою сторону индийскую общину, поощряя ненависть индийцев к англичанам и предоставляя им привилегированный статус и увеличенный паек. Сикхов и раджпутов брали на работу в полицию и даже выдавали им оружие. Политика «разделяй и властвуй» в отношении индийской и китайской общин продолжалась до конца 1942 г., когда после размолвки между японцами и Лигой индийской независимости в Сингапуре оккупационные власти вдруг лишили индийцев всех привилегий, и те оказались в еще худшем положении, чем прежде под властью англичан. Жестокий режим, установленный кэмпэйтай – японской военной полицией безопасности, – очень скоро заставил гонкогских китайцев, включая даже «триады», затосковать по британскому правлению.

Новый японский губернатор стремился привлечь на свою сторону тех, в чьих жилах текла кровь и европейская, и азиатская, а также наиболее известные китайские купеческие семьи, чтобы экономика порта снова расцвела. В то же время высшие японские офицеры, возбужденные накопленными на складах Гонконга богатствами, организовали их систематичный грабеж: частично ради собственной наживы, но также для сбора трофеев и отправки их в Токио. Как и на многих других оккупированных японцами территориях, положение осложнялось соперничеством военно-морских и сухопутных сил. Армия хотела использовать Гонконг в качестве базы для дальнейшей войны против националистов Чан Кайши, в то время как ВМС планировали использовать порт для экспансии на юг.

Шанхай, который был занят японскими войсками с невероятной быстротой – уже 8 декабря 1941 г., – номинально перешел под юрисдикцию марионеточного правительства Ван Цзинвэя. В портовом городе крупного бизнеса, городе безудержной коррупции, проституции и дансингов резко ухудшились условия жизни оставшихся европейцев, общины русских белогвардейцев, в особенности же – китайских бедняков. От эпидемии холеры гибли тысячи людей, трудно было найти продукты питания, а черный рынок разросся до угрожающих размеров. Все и вся выставлялось на продажу.

Шанхай был столицей шпионажа Дальнего Востока. Абвер и гестапо шпионили за японцами, а те не оставались в долгу. Недоверие японцев к своим союзникам особенно возросло с момента ареста в октябре 1941 г. советского разведчика Рихарда Зорге, немецкого коммуниста. Но японских оккупантов раздирало и соперничество собственных спецслужб. Нет более жестокого противостояния, чем шпионские игры.

В Сингапуре 17 февраля 1942 г. кэмпэйтай устроила облаву на перанакан – потомков китайцев, давным-давно поселившихся в Малайе, Сингапуре, Индонезии. Их хотели наказать за поддержку борьбы националистического Китая. Генерал Ямасита приказал всей общине заплатить 50 млн долларов в качестве «искупительного дара». Большинство мужчин в возрасте от двенадцати до пятидесяти лет подлежали казни. Многих связали, отвезли в район Чанги-Бич на окраине Сингапура и там расстреляли из пулеметов. Офицеры кэмпэйтай впоследствии признали, что ими было убито не менее 6 тыс. человек – за «антияпонскую» деятельность. Но истинное число жертв было во много раз больше, особенно если считать и тех, кого казнили на материке. За «антияпонскую деятельность» карали, как правило, коммунистов или тех, кто раньше находился в услужении у англичан. Японцы убивали и тех, у кого на теле были татуировки – считалось, что это знак принадлежности к преступным группировкам.

Колючая проволока вокруг казарм в районе Чанги, которая должна была помочь англичанам держать оборону, теперь мешала побегу военнопленных. Их принудительно выстроили вдоль улиц во время парада в честь генерала Ямаситы, получившего теперь почетное прозвище «Тигр Малайи». Отель «Раффлз» был превращен в бордель для старших офицеров. Женщинами для утех служили либо насильно привезенные молодые кореянки, либо красивые китаянки, которых хватали прямо на улице.

В тюрьму Чанги заключили большинство европейских женщин и мужчин из числа гражданских, изолировав их друг от друга. Две тысячи человек поместили в здание, рассчитанное на шестьсот заключенных. Улучшить питание или добиться медицинской помощи можно был только за взятку. Очищенный рис, который им давали, содержит мало питательных веществ, и вскоре среди наиболее истощенных английских и австралийских военнопленных начались случаи авитаминоза. Среди охранников были корейцы, а также не любившие англичан сикхи, которые дезертировали из армии Британской Индии, а затем перешли на службу к японцам. Они, не забывшие жестокой бойни в Амритсаре, были довольны унизительным положением бывших хозяев: одни, подражая японцам, отвешивали пощечины пленникам, если те не кланялись охране; другие просились к японцам в расстрельные команды. В городе Сингапур тем временем рубили головы мародерам и грабителям, а потом выставляли эти головы, как в Средние века, на кольях на всеобщее обозрение. На Дальнем Востоке всегда считалось самой худшей долей быть похороненным без какой-либо части тела.

Многие малайцы поверили заявлениям японской пропаганды, что Императорская армия несет им освобождение. Они приветствовали японские оккупационные войска, размахивая флажками с изображением восходящего солнца. Вскоре они убедились в том, что жестоко заблуждались. Сингапур наводнили японские авантюристы, которые присосались ко всем формам сомнительного бизнеса: дансингам, наркотикам, проституции и азартным играм.

В Голландской Ост-Индии японские военные власти были в ярости от того, что большинство нефтяных скважин и оборудования было уничтожено перед капитуляцией. За это голландцы и другие европейцы тяжко поплатились. На Борнео и Яве почти все белые мирные жители были расстреляны или обезглавлены, а многие из их жен и дочерей подверглись групповому изнасилованию. Как голландок, так и яванок превращали в женщин для утех и давали им ежедневные «нормы»: двадцать солдат утром, два сержанта после обеда, а ночью – офицер. Если несчастные молодые женщины бежали из этого ада или проявляли строптивость, их жестоко наказывали, мстили их родителям или родственникам. В общей сложности, по принятым оценкам, Императорская армия превратила в сексуальных рабынь до 100 тыс. девушек и молодых женщин. Значительную часть из них составляли кореянки, которых отправляли в японские гарнизоны на Тихом океане и в странах по берегам Южно-Китайского моря. Но были среди них и малайки, и китаянки, и перанакан, и филиппинки, и яванки, и женщины других национальностей, которых хватала кэмпэйтай. Политика использования женщин покоренных народов для ублажения своих солдат, несомненно, получила одобрение верхов японского правительства.

Молодой индонезийский националист Ахмед Сукарно служил пропагандистом и советником японских военных властей в надежде, что они предоставят бывшей голландской колонии независимость. После войны никто не обвинил его в сотрудничестве с оккупантами, хотя многие его сограждане пострадали от голода и японских притеснений. Он стал первым президентом независимой Индонезии. Считается, что в результате японской оккупации на юге Восточной Азии погибло пять миллионов человек. По крайней мере миллион из них составили вьетнамцы. Их рисовые поля насильственно отчуждались под другие культуры для японцев, а рис и зерно изымались для производства технического спирта.

Политические партии и свободная пресса были запрещены. Кэмпэйтай, используя жестокие пытки, подавляла любую попытку не только подрывной деятельности, но даже малейших намеков на «антияпонские» настроения. В рамках программы японизации в ряде областей вводили японский язык и японский календарь. Оккупированные страны подверглись ограблению: продукты питания и сырье вывозились, а безработица выросла до такого уровня, что Великая восточноазиатская сфера взаимного процветания вскоре стала известна как «сфера взаимного прозябания». С неудержимым ростом инфляции японская оккупационная валюта стала восприниматься как дурная шутка.

В Бирме многие люди в надежде на независимость приветствовали поначалу японцев, хотя этнические меньшинства на севере остались лояльными к англичанам. Японцы призвали почти 30 тыс. человек на службу в Бирманскую национальную армию, но относились к ним, как к людям «второго сорта». Так, офицеры-бирманцы должны были отдавать честь японским солдатам. Японцы также набрали около 7 тыс. индийцев – из числа захваченных в Малайе и Сингапуре – в Индийскую национальную армию, которую предполагалось использовать для освобождения их страны от британского колониального господства.

Плененные в Сингапуре англичане и австралийцы, включая больных, ослабленных и истощенных, были направлены трудиться на печально известной Бирманской железной дороге. Они страдали от черной лихорадки, бери-бери, дизентерии, дифтерита, лихорадки денге, малярии и пеллагры. Медикаментов пленным не давали, а при расчистке джунглей через разорванную шипами кожу в организм проникала инфекция, развивался раневой сепсис. Узники должны были кланяться не только офицерам, но и солдатам. Пленных били по лицу, били плашмя саблей. Несоблюдение субординации или неподчинение каралось излюбленной пыткой: насильно напоив пленника водой так, что у него раздувался живот, охранники укладывали несчастного на землю в позе распятия, а затем прыгали ему на живот. Любого военнопленного, пойманного после неудачной попытки побега, публично обезглавливали.

«Быстро! Быстро!» – кричали японские надзиратели, подгоняя изнемогающих пленных. Их постоянно избивали, морили голодом и жаждой и при этом заставляли работать. Военнопленные, искусанные насекомыми, работали полуголыми на жутком солнцепеке. От обезвоживания многие теряли сознание. В общей сложности, из 46 тыс. британских военнопленных треть погибла. Но еще ужаснее были условия каторжного труда для 150 тыс. местных жителей, из которых погибло около половины.

Японская оккупация Французского Индокитая существенно не изменилась после подписания 29 июля 1941 г. первоначального соглашения с адмиралом Дарланом в Виши. Дополнительное соглашение о защите Индокитая было подписано генерал-губернатором адмиралом Жаном Деку в декабре, и вишистская администрация функционировала до марта 1945 г. Главным отличием в положении Индокитая стало то, что он, фактически отрезанный от Франции, оказался в японской экономической сфере влияния. Некоторые группы вьетнамских националистов в надежде получить независимость от Франции приняли сторону японцев. Но японский командующий подтвердил неизменность французского колониального режима. Рузвельт, напротив, твердо решил, что Индокитай не должен после войны возвратиться к Франции.

9 апреля 1942 г., перед подписанием акта о капитуляции американских и филиппинских войск на полуострове Батаан, генерал-майор Эдвард Кинг-младший спросил полковника Моту Накаяму, хорошо ли будут японцы обращаться с пленными. Накаяма ответил: «Мы же не варвары». Однако японские офицеры не ожидали захватить на Батаане такое количество пленных. С момента вступления в армию каждому японцу внушали положения «кодекса бусидо», согласно которым солдат никогда не сдается. Любого сдавшегося в плен врага они поэтому считали недостойным уважения. Их злоба была особенно несдержанной по отношению к врагу, который так яростно оборонялся.

Из 76 тыс. американцев и филиппинцев по меньшей мере 6 тыс. были тяжело ранены или слишком истощены, чтобы самостоятельно передвигаться. Уже и без того измученные боями и голодом, около 70 тыс. пленных были вынуждены совершить стокилометровый марш до лагеря О’Доннелл. Батаанский «марш смерти» стал горькой насмешкой над заверениями Накаямы относительно гуманного обращения с военнопленными. Избиваемые и обворованные, без питья и еды, подгоняемые уколами штыков, пленные подвергались преднамеренной жестокости и унижениям в отместку за стойкое сопротивление. В последующие кошмарные дни мало кто из конвоиров позволял им отдохнуть в тени или прилечь. Более 7 тыс. пленных американских и филиппинских солдат, сражавшихся на Батаане, умерли. Около 400 филиппинских офицеров и сержантов 91-й дивизии были зарублены мечами во время резни в Батанге 12 апреля. Из 63 тыс. тех, кто добрался до лагеря живым, ежедневно погибали сотни. Из оставшихся в живых защитников Коррехидора две тысячи умерли от голода и болезней в течение первых двух месяцев плена.

Целая серия катастроф, капитуляций и унижений, испытанных союзниками, вызывала презрение у китайских националистов, которые четыре года оказывали сопротивление гораздо более значительным силам японской армии. Англия не пожелала просить их помощи в обороне Гонконга, не сумела вооружить местных китайцев, чтобы те могли себя защитить. Все это ставило под сомнение претензии англичан на возвращение колоний в случае победы над японцами. Чунцинское правительство Чан Кайши в любом случае решительно выступало против иностранного присутствия в китайских портах на основании навязанных Китаю договоров. Администрация президента Рузвельта целиком сочувствовала таким антиколониальным настроениям. Американское общественное мнение также поддержало идею, что США не должны помогать восстановлению британских, французских и голландских колониальных владений на Дальнем Востоке.

Причиной неспособности англичан противостоять японскому вторжению во многом можно считать их колонизаторское поведение. Тем не менее, одно это нельзя считать исчерпывающим объяснением. Ведь для Англии основные боевые действия проходили за тысячи километров от Дальнего Востока, на западе. В первой половине 1942 г. английское правительство, нехотя уступая давлению Вашингтона и Чунцина, склонно было отказаться от Гонконга, но в конце года Лондон согласился лишь на то, чтобы обсудить вопрос о его передаче в конце войны. Националисты, уверенные, что их силы первыми займут город, не стали настаивать на своем.

Чан Кайши считал, что поскольку Англия утратила на Дальнем Востоке статус великой державы, эту роль следовало признать за националистическим Китаем. Рузвельт был бы рад с этим согласиться, но знал, что Сталин не даст согласия на присоединение Китая к «Большой тройке». И Чан Кайши, будучи реалистом, тоже знал, что ему – независимо от того, что он думал об англичанах, – потребуется поддержка Черчилля. Это отчасти и объясняет его гибкость в деле отсрочки обсуждения вопроса о Гонконге. С другой стороны, националистов возмущало, что английское Управление специальных операций сотрудничает с китайскими партизанами-коммунистами на юге: на Восточной реке и Новых территориях Гонконга. Коммунисты помогали пленным англичанам, бежавшим из лагерей. Однажды группу китайских коммунистов даже пригласили на ужин у костра с гусем и рисовым вином. Английский офицер научил партизан петь «Британских гренадеров» и «Песню гребцов Итонской школы».

Тем временем в Индии серьезно ухудшились отношения между англичанами и партией Индийский национальный конгресс (ИНК), которая боролась за независимость страны. Вице-король Индии лорд Линлитгоу оказался самонадеянным и некомпетентным как в политике, так и в экономике. В 1939 г. он не пошевелил и пальцем, чтобы договориться с лидерами ИНК и заручиться их поддержкой в войне. Черчилль со своими романтическими представлениями об империи и британском владычестве, которое индийцы называли «радж» – «власть, правление», показал себя ничуть не лучше. Вынужденный направить в Индию миссию во главе с сэром Стаффордом Криппсом, которого сам он сильно недолюбливал, Черчилль вообще принимал в штыки идею предложить Индии после войны статус доминиона. Махатма Ганди классически определил это предложение, как «просроченный чек», а руководители ИНК отнеслись к предложению без интереса. 8 августа 1942 г., побуждаемый Ганди, Конгресс обратился с призывом к англичанам «оставить Индию» немедля, но сохранить там свои войска для обороны от японцев. На следующее утро британские власти арестовали руководителей партии. Последовали массовые демонстрации и волнения. Тысячи человек были убиты, сотни тысяч – брошены в тюрьмы. Беспорядки укрепили Черчилля в его предубеждении относительно неблагодарности и коварства индийцев.

Оккупация Бирмы японцами весной 1942 г. сократила поставки риса в Индию на 15 процентов. Цены взлетели вверх. Торговцы и купцы, в надежде взвинтить цены еще больше, припрятывали продукты питания, началась безудержная инфляция. Бедные просто не могли позволить себе роскошь поесть. Правительство в Дели не делало ничего, чтобы взять под контроль неуклонно расширяющийся черный рынок. Ответственность перекладывали на областные администрации, которые реагировали «нездоровым провинциальным протекционизмом». Регионы страны, имевшие излишки – такие, как Мадрас, – отказались продавать их тем областям, где была острая нехватка риса.

Основную тяжесть этой катастрофы несла на себе Бенгалия. Не менее 1,5 млн человек умерло непосредственно от голода, который начался в конце 1942 г. и продолжался в течение всего следующего года. По оценкам медиков, примерно такое же количество людей погибло от болезней: холеры, малярии и оспы. Люди были настолько истощены, что утратили всякую сопротивляемость болезням. Черчилль, в гневе на Индию, отказался помогать, хотя программа поставок продовольствия могла бы облегчить положение. Только в сентябре 1943 г., когда вице-королем Индии был назначен фельдмаршал Уэйвелл, правительство взяло ситуацию в свои руки. К распределению запасов продовольствия привлекли войска. Такая политика сделала Уэйвелла еще более непопулярным в глазах Черчилля. Вся эта страница в истории британского владычества в Индии стала, наверное, самой позорной. Кроме всего прочего, был полностью развенчан империалистический аргумент, что британское правление якобы защищает индийских бедняков от богачей.

В нападении японцев на Перл-Харбор было одно спасительное для американцев обстоятельство: в тот роковой день в порту находились линкоры, но не было авианосцев. Именно по этой причине адмирал Ямамото, наиболее дальновидный из высшего японского командования, не присоединился к всеобщему ликованию после завершения операции.

В Вашингтоне, в министерстве ВМС, царила неуверенность. Преобладало желание нанести ответный удар, но исходя из потерь Тихоокеанского флота, необходимо было проявить осторожность. Новый командующий ВМС адмирал флота Эрнест Дж. Кинг, славился своей вспыльчивостью. Он был в ярости от того, что англичане сумели убедить генерала Маршалла и Рузвельта принять политику «Германия важнее», означавшую, что на тихоокеанском театре военных действий следовало перейти к обороне. Англичанам казалось, что Кинг – отъявленный англофоб, но американские коллеги успокоили их, заверив, что адмирал Кинг не страдает предвзятостью. Он просто ненавидит всех и вся.

В штабе ВМС в Вашингтоне решили, что отправлять ударное авианосное соединение для освобождения острова Уэйк слишком опасно. Командиры трех оперативных соединений кораблей были горько разочарованы таким решением, но оно было, пожалуй, наиболее правильным в то время. В конце декабря 1941 г. адмирал Честер Нимиц прибыл в Перл-Харбор, чтобы вступить в должность командующего Тихоокеанским флотом. Неудачливый адмирал Киммел все еще находился там, ожидая решения своей судьбы. Впрочем, коллеги относились к нему с большой симпатией. Высшие эшелоны командования ВМС США не страдали от интриганства и нездорового честолюбия. Назначение Нимица основывалось только на стремлении сделать наилучший выбор. Русоволосый техасец, выходец из обедневшей немецкой аристократии, он отличался мягкостью речи, решительностью и способностью сдвигать горы своей спокойной уверенностью. Неудивительно, что он внушал подчиненным преданность и доверие, что оказалось особенно удачным тогда, когда Вашингтон еще не разработал четкую стратегию войны на Тихом океане.

Тем не менее, Вашингтон настаивал на осуществлении авианалета на Токио, чтобы поднять моральный дух американцев. Рейдом бомбардировщиков «митчелл» Б-25 среднего радиуса действия, которым впервые предстояло взлетать с авианосца, должен был командовать подполковник авиации США Джеймс Дулиттл. Вице-адмирал Уильям Ф. Халси вышел в море 8 апреля 1942 г. с авианосцами Enterprise и Hornet. Он поддерживал нанесение ответного удара, но Нимиц сомневался в целесообразности операции, требовавшей рискнуть таким количеством бомбардировщиков ради неясного результата. Он также беспокоился, хватит ли ему сил для противодействия следующему японскому наступлению, ожидавшемуся где-то в районе Соломоновых островов и Новой Гвинеи. Речь шла о юго-западной части Тихого океана, где американскими войсками командовал генерал Макартур.

Коммандер (капитан второго ранга) Джозеф Рошфор, начальник отделения дешифровки в Перл-Харбор, помог в 1940 г. взломать японский военно-морской код. Этот офицер, будучи большим оригиналом, обычно ходил в мягких шлепанцах и красном смокинге, он не смог предсказать нападение на Перл-Харбор, поскольку японский флот строго соблюдал режим радиомолчания. Ныне же, к счастью для ВМС США, Рошфор сумел расшифровать радиограмму о том, что японцы планируют в мае высадиться на юго-восточном побережье Новой Гвинеи и захватить аэродром Порт-Морсби. Это позволило бы их ВВС контролировать Коралловое море и атаковать северную Австралию, когда вздумается.

Огромные расстояния в Тихом океане, требующие дозаправки в море, представляли серьезные трудности для обеих сторон. Каждое оперативно-тактическое авианосное соединение США из двух авианосцев с кораблями сопровождения должно было включать хотя бы один танкер, который японские подводные лодки и старались уничтожить в первую очередь. Но по мере того как военные действия набирали обороты, именно американские подводные лодки выиграли состязание, уничтожив много японских транспортов и танкеров. На счету американских подлодок было 55 процентов всех потопленных японских судов, что лишило морские и сухопутные силы противника огромного количества топлива и военного снаряжения.

Вице-адмирал Халси, руководивший первым налетом на Токио, стал безусловным кандидатом на роль командира, которому предстоит возглавить первый крупный контрудар по японцам. 30 апреля 1942 г. он вышел в море с 16-м оперативно-тактическим соединением. Но, как и подозревал Нимиц, 17-му оперативно-тактическому соединению под командованием вице-адмирала Фрэнка Дж. Флетчера, которое уже действовало в Коралловом море, предстояло выдержать основное сражение еще до прибытия Халси.

3 мая японские силы высадились на Тулаги, на Соломоновых островах. Японцы не сомневались, что сокрушат любые американские военно-морские силы в Коралловом море к югу от Новой Гвинеи и Соломоновых островов. Узнав, что еще одно японское соединение взяло курс на Порт-Морсби в Новой Гвинее, Флетчер при поддержке австралийских и новозеландских боевых кораблей взял курс на северо-запад. С обеих сторон царили полная неразбериха и путаница. Американские самолеты с авианосца Lexington обнаружили японский авианосец Shohu и потопили его. Японские летчики в свою очередь потопили американские эсминец и танкер, посчитав их частью авианосного соединения.

8 мая американские и японские авианосные соединения обменялись ударами. Самолету с Yorktown удалось повредить Shokaku настолько, что взлет самолетов с него стал невозможен. Японцы, в свою очередь, атаковали Lexington и Yorktown.

Не в состоянии защитить свой ударный авианосный флот, японцы решили уйти из Порт-Морсби, к величайшему неудовольствию адмирала Ямамото. Lexington, казалось, переживший воздушную атаку, вдруг начал терять плавучесть после новых взрывов, вызванных утечкой топлива.

Битва в Коралловом море была отчасти успешной для американцев, поскольку они сумели предотвратить вражеский десант. В то же время японцы убедили себя в том, что это они «разбили» врага. Битва заставила американскую сторону серьезно задуматься о технических дефектах своих самолетов и вооружения. Большинство из них так и не были, однако, устранены к моменту следующего столкновения.

Адмирал Ямамото, вполне осознавая способность США производить авианосцы быстрее, чем Япония, хотел нанести нокаутирующий удар, пока его флот еще сохранял преимущество. Нападение на американскую базу на острове Мидуэй заставило бы немногие американские авианосцы вступить в бой. После рейда Дулиттла на Японию критики из Главного штаба ВМС в Токио вдруг согласились с Ямамото. Перехваченные радиограммы, расшифрованные Рошфором и его подчиненными, показали, что японцы собираются двинуться на запад и север, чтобы напасть на остров Мидуэй. Это позволяло предположить, что они хотят создать базу для нападения собственно на Перл-Харбор. В штабе ВМС США в Вашингтоне это предположение отмели, но Нимиц приказал всем военным кораблям, находившимся в относительной близости, немедленно возвращаться в Перл-Харбор.

К 26 мая, когда мощный японский флот вышел из Сайпана на Марианских островах, сомнений в отношении их цели у американцев уже не было. Рошфор выпустил в открытый эфир радиограмму-дезинформацию о нехватке запасов воды на Мидуэе. Информация эта повторилась в японской радиограмме 20 мая, где Мидуэй был обозначен кодом AF. Поскольку именно так обозначали японцы главную цель в предыдущих сообщениях, Нимиц теперь точно понял общий план Ямамото. Это давало возможность избежать ловушки, которую планировали японцы, и повернуть ситуацию в свою пользу. Поскольку Халси заболел и оказался в госпитале, командовать 16-м оперативно-тактическим соединением Нимиц поручил контр-адмиралу Реймонду Спруэнсу, горячему стороннику физкультуры.

28 мая Спруэнс вышел из Перл-Харбора с авианосцами Enterprise и Hornet в сопровождении двух крейсеров и шести эсминцев. Флетчер, который должен был принять общее командование, вышел в море два дня спустя – с двумя крейсерами, шестью эсминцами и авианосцем Yorktown, отремонтированным в поразительно короткие сроки. Американские военные корабли вышли как раз вовремя. Японские подводные лодки затаились между Гавайями и Мидуэем, устроив засаду через несколько часов после того, как оба соединения уже прошли эти воды.

Спруэнсу и Флетчеру предстояло сразиться с грозным противником. Японские ВМС включали четыре флота, в составе которых находились одиннадцать линкоров, восемь авианосцев, двадцать три крейсера, шестьдесят пять эсминцев и двадцать подводных лодок. Три флота направлялись к Мидуэю, один – к Алеутским островам, расположенным примерно в 3200 км к северу, окаймляя Берингово море. Японские адмиралы считали: «Американцы не подозревают о наших планах».

3 июня американские самолеты, базировавшиеся на аэродроме Мидуэя, первыми заметили японские суда, приближающиеся к острову с юго-запада. На следующий день японцы провели первый налет на Мидуэй. На него ответили с Мидуэя бомбардировщики американских ВВС и пикирующие бомбардировщики Корпуса морской пехоты. Они понесли тяжелейшие потери, а ущерба противнику почти не нанесли, что еще больше усыпило бдительность японцев. Адмирал Тюити Нагумо, командир японского оперативно-тактического соединения, по-прежнему даже не подозревал о присутствии в этом районе американских авианосцев. Ямамото, после сообщения из Токио о признаках усиленного радиообмена с Перл-Харбора, подозревал, что они могут быть поблизости, но не хотел нарушать режим полного радиомолчания.

Для молодых американских пилотов, взлетающих над бескрайними просторами океана, перспектива боя была одновременно захватывающей и пугающей. Многие из них только что закончили обучение в летном училище. Им не хватало боевого опыта их противников, но эти молодые, загорелые и восторженные летчики обнаруживали удивительное мужество. Очень плохо быть сбитым над морем, но если тебя подберет японский военный корабль, это почти наверняка означало казнь через обезглавливание.

Японские истребители «зеро» превосходили пузатые «грумман» Ф4 Ф, но «уайлдкэт» были более живучими, поскольку имели самогерметизирующиеся при попадании бензобаки. Американские торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики без сопровождения истребителей не имели особых шансов в бою с «зеро». Устаревшие торпедоносцы «дуглас ТБД девастейтор» были медлительными, а их торпеды часто не попадали в цель. Для пилота атаковать на таком самолете японский корабль было почти равнозначно самоубийству. Зато пикирующий бомбардировщик «дуглас СБД донтлес» был гораздо эффективнее, особенно при почти вертикальном пикировании, что вскоре подтвердилось в ходе боевых действий.

Гидросамолет «каталина» первым заметил японские корабли и передал их координаты. Флетчер приказал Спруэнсу атаковать японские авианосцы всеми силами с воздуха, совместно с самолетами самого Флетчера. Соединение Спруэнса шло полным ходом. Цели находились на пределе максимального радиуса действия торпедоносцев, но попытка стоила риска, если бы только удалось застигнуть японские авианосцы прежде, чем с них начнут взлетать самолеты. Из-за неразберихи торпедоносцы «девастейтор» достигли цели первыми, без истребителей прикрытия. «Зеро» устроили им настоящую бойню. Японцы посчитали, что победа, таким образом, уже достигнута. Но радовались они преждевременно.

«Техники и механики приветствовали возвратившихся пилотов, похлопывали их по плечу и выкрикивали слова поддержки», – писал майор морской авиации Мицуо Футида с авианосца Akagi. Самолеты, выполнявшие задание, пополнили боеприпасами и топливом, а затем подняли из ангара на взлетную палубу еще и другие самолеты, чтобы быть готовыми к ответной атаке на американские авианосцы. Для нанесения следующего удара по Мидуэю адмирал Нагумо теперь решил подождать, пока торпедоносцы «накадзима» будут загружены бомбами для поражения наземных целей. Некоторые историки утверждают, что в этом не было необходимости, а вот задержка сыграла решающую роль. Другие же указывают, что общепринятая практика предполагала не начинать очередную атаку, пока самолеты разных типов не будут готовы к совместным действиям.

«В 10.20 адмирал Нагумо отдал приказ взлетать, когда будем готовы, – рассказывает далее Футида. – На полетной палубе Akagi все самолеты стояли в положении готовности, прогревая двигатели. Большой корабль начал разворачиваться против ветра. Через пять минут все его самолеты должны были взлететь. В 10.24 с мостика, по мегафону раздалась команда «на взлет». Дежурный офицер взмахнул белым флажком и первый истребитель «зеро», набрав скорость, поднялся с палубы. В этот момент дозорный закричал: «Пикирующие бомбардировщики!« Я посмотрел вверх и увидел три черных вражеских самолета, пикирующих на наш корабль. Некоторым из наших зенитчиков удалось выпустить по ним несколько неистовых очередей, но было уже слишком поздно. Пухлые силуэты американских пикирующих бомбардировщиков «донтлес» быстро росли, а затем из-под их крыльев полетело множество зловещих черных точек».

Пикирующим бомбардировщикам «донтлес» с Enterprise и с Yorktown Флетчера удалось скрыться в облаках на высоте 3 тыс. метров, вследствие чего эффект внезапности был полным, а палубы Akagi представляли собой идеальную мишень. Самолеты на палубе, с полным боекомплектом и заправленные горючим, взрывались один за другим. Одна из бомб пробила огромную дыру на взлетной палубе, другая уничтожила устройство для подъема самолетов из находящегося под палубой ангара. Ни этих разрушений, ни дальнейших повреждений по левому борту и корме не было достаточно, чтобы потопить корабль. Но взрывающиеся самолеты с плотно уложенными в них бомбами и торпедами превратили Akagi в пылающий плавучий ад. С борта Akagi на эсминец спешно перенесли портрет императора Хирохито.

Из находившегося рядом и получившего неустранимые повреждения авианосца Kaga валил черный дым. Затем американские пикирующие бомбардировщики взялись за Soryu. От разлившегося горючего бушующий огонь охватил всю палубу. Начали рваться бомбы и другие боеприпасы самолетов. Вдруг страшной силы взрыв смел в воду всех находившихся на палубе. «Как только на борту корабля вспыхнул пожар, – рассказывает адмирал Нагумо, – на сигнальной вышке по правому борту появился капитан Рюсаку Янагимото. Оттуда он осуществлял командование кораблем, одновременно отдав приказ своей команде: «Спасайся, кто может». Он никому не позволил приближаться к нему. Пламя окружало его, но он отказался покинуть свой пост. Снова и снова выкрикивая: «Банзай!» – он героически встретил смерть».

Вскоре после этого японские торпедоносцы поразили авианосец Yorktown. Его самолеты при возвращении с боевого задания направлялись теперь на авианосцы Спруэнса, замещая потери самолетов с этих кораблей. Уже позднее самолеты с авианосца Enterprise атаковали Hiryu и потопили его. «В 23.50, – сообщает адмирал Нагумо, – командир корабля Томео Каки и командующий эскадрой контр-адмирал Тамон Ямагути обратились с воззванием к экипажу авианосца. За этим последовало выражение почтения и уважения к императору, крики «банзай!», спуск боевого флага и вымпела командующего. В 00.15 всем матросам приказали покинуть корабль. Портрет Его Императорского Величества был эвакуирован с корабля, после чего началась переброска моряков на эсминцы Kazagumo и Makigumo. Передача портрета и переброска экипажа были завершены в 01.30. Командующий эскадрой и командир корабля остались на борту авианосца. Они помахали фуражками своим матросам и с полным спокойствием разделили судьбу со своим тонущим судном».

Ямамото, не подозревая о катастрофе, постигшей его авианосцы, приказал продолжать атаки. Можно представить себе его реакцию, когда ему доложили об истинном положении вещей. Он тут же приказал двигаться вперед на самом полном ходу всей своей армаде в составе десяти линкоров, в том числе Yamato, самого большого боевого корабля японского флота, двух авианосцев сопровождения и большого числа крейсеров и эсминцев. Спруэнс, зная о силах Ямамото, ночью лег на обратный курс, к Мидуэю, чтобы воспользоваться воздушным прикрытием базировавшихся на острове американских самолетов. На следующий день его пикирующим бомбардировщикам удалось потопить еще один японский крейсер и серьезно повредить другой. Но Yorktown, получивший серьезные повреждения, во время ремонтных работ 6 июня был поражен торпедой с японской подводной лодки и на следующее утро затонул.

Четыре японских авианосца и один крейсер были потоплены, а линкор серьезно поврежден, не говоря уже о 250 уничтоженных самолетах. Поскольку американцы потеряли всего один авианосец, битва за Мидуэй явилась решительной победой Америки и стала поворотным пунктом в войне на Тихом океане. Надежды Ямамото разгромить Тихоокеанский флот США полностью рухнули. Но, как признал Нимиц в своем докладе: «Если бы у нас не было своевременной информации о передвижениях японцев, если бы противник застал наши авианосные силы рассредоточенными на всем расстоянии до Кораллового моря, то скорее всего, исход битвы за Мидуэй оказался бы совсем иным».

### Глава 21
Поражение в пустыне
Март–сентябрь 1942 г.

После унизительного отступления англичан из Киренаики в январе-феврале 1942 г. миф о Роммеле, так настойчиво распространявшийся Геббельсом, подхватили и сами англичане. Легендой о «Лисе пустыни» они не очень обоснованно пытались оправдать собственные просчеты. Гитлер был в восторге от такого преклонения перед героической личностью Роммеля. Это укрепляло фюрера в убеждении, что Англия после всех поражений на Дальнем Востоке близка к полному краху.

Но фюрер все-таки был готов обуздать своего любимого генерала в угоду итальянцам. Положению Муссолини угрожала растущая оппозиция в рядах итальянского верховного командования, где многие считали, что дуче стал слишком зависим от Гитлера. Вдобавок их оскорбляло высокомерие Роммеля, его категоричность, не говоря уже о его постоянных упреках в неспособности итальянцев обеспечить защиту столь важных для него караванов транспортных судов. Кроме того, Гальдер и Главное командование сухопутных войск Германии по-прежнему решительно выступали против усиления армии Роммеля. Они утверждали, что Суэцкий канал должен быть взят лишь после того, как будет захвачен Кавказ. Восточный фронт оставался приоритетным и потому, что командование готовило большое наступление на юге России. Только немецкие ВМС, склонявшиеся к политике первоочередности победы над Англией, поддерживали амбиции Роммеля.

На острове Мальта положение стало отчаянным, после того как люфтваффе возобновили бомбардировки аэродромов и главного порта острова – Валлетты. Все пять судов каравана в марте были потоплены, и как над войсками, так и над гражданским населением нависла угроза голода. Но в мае подкрепление в виде шестидесяти «спитфайров» с американского авианосца Wasp и прибытие минного заградителя с грузом продовольствия уберегли остров от катастрофы. Генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг, главнокомандующий немецкими войсками в районе Средиземноморья, разработал план воздушно-десантной операции по захвату Мальты – операцию «Геркулес». Но ее пришлось отложить, и не только из-за сомнений Гитлера в успехе, но и потому что X авиакорпус нужен был на востоке. К тому же итальянцы, прежде чем брать на себя обязательства по участию в такой операции, потребовали массированной поддержки.

Роммель, вновь проигнорировав и приказы начальства, и проблемы со снабжением, двинул танковую армию «Африка» к «линии Газалы». «Боевые действия не отличаются здесь ужасами, наподобие неописуемых бедствий русской кампании, – писал домой в апреле один унтер-офицер. – Ни одна деревня или город не разрушены и не разграблены». В другом письме, в тот же вечер, он написал своей матери: «Томми (английские солдаты) здесь ко всему подходят скорее по-спортивному… Вперед, к решительной победе». Хотя солдатам Роммеля досаждали мириады насекомых и невыносимая жара, они ожидали скорой победы от «большого наступления в России, и тогда томми будут раздавлены с обеих сторон». Они мечтали вскоре погулять по Каиру.

И вдруг OKW с воодушевлением обратилось к идее Роммеля о захвате Египта и Суэцкого канала. Гитлер начал опасаться, что американская военная поддержка может прибыть раньше, чем он полагал. Нельзя было исключить даже удар через Ла-Манш. Если бы Роммель смог разбить Восьмую армию, рассуждал фюрер, боевой дух англичан был бы сломлен. Кроме того, японцы заявили, что станут продвигаться на запад в Индийский океан только тогда, когда немцы возьмут Суэцкий канал.

Первый этап вторжения Роммеля в Египет, под кодовым названием операция «Тесей», состоял в обходе с флангов английской оборонительной линии. Она протянулась в виде укрепленных пунктов от Газалы на побережье, примерно в восьмидесяти километрах к западу от Тобрука, на юг, к Бир-Хакейму, форпосту в пустыне, который защищала Первая бригада «Свободной Франции» генерала Мари-Пьера Кенига. Всего укрепленных оборонительных пунктов было семь. Каждый из них защищала группа пехотинцев с артиллерией. Заграждения из колючей проволоки и минные поля тянулись до следующего пункта. В тылу развернул свои танковые соединения Ричи, готовый к контратаке. План Роммеля тогда состоял в захвате Тобрука. Овладение этим портом он рассматривал как важнейший шаг в организации снабжения своих войск. В противном случае его грузовикам «опель-блиц» понадобилось бы совершать каждый раз двухнедельные рейсы в Триполи и обратно.

Операция «Тесей» не должна была застать англичан врасплох, так как Блетчли-Парк отправил соответствующие расшифровки Ultra в штаб войск на Ближнем Востоке. Но передача информации сверху вниз по инстанциям осуществлялась туго. Сообщено было только о вероятности нападения в мае, возможно, с юга, по правому флангу. Наступление немцев началось 26 мая ложным маневром: итальянские пехотные дивизии двинулись против северной половины оборонительной линии. На юге же моторизованная дивизия Trieste и танковая дивизия Arietе вместе с тремя немецкими танковыми дивизиями продвинулись глубоко в пустыню. Песчаная буря скрыла их 10 тыс. машин от глаз англичан. Затем, в течение ночи, главные ударные силы Роммеля обошли «линию Газалы» с юга.

Как только утих горячий ветер хамсин, Роммель повел свои части в обход британских сил, пользуясь ярким лунным светом. К рассвету они уже были на позициях и изготовились к атаке. Километрах в тридцати к северо-востоку от Бир-Хакейма немецкая 15-я танковая дивизия столкнулась с 4-й английской танковой бригадой, нанеся тяжелые потери 3-му Королевскому танковому полку и 8-му гусарскому полку. Вскоре после этого восемьдесят английских танков контратаковали 21-ю танковую дивизию немцев. У Восьмой армии теперь было 167 американских танков «грант». Тяжелые и необычно высокие, они отличались слабой маневренностью при стрельбе, но их 75-миллиметровые орудия были несравнимо эффективнее жалких двухфунтовых на «крусейдере».

27 мая в 06.30 подверглась атаке 3-я индийская моторизованная бригада к юго-востоку от Бир-Хакейма. Командир радировал, что они противостоят «целой чертовой немецкой танковой дивизии», хотя на самом деле это была итальянская дивизия Ariete. Индийские войска уничтожили пятьдесят два танка, но противник подавил их сопротивление, выведя из строя все противотанковые орудия.

Бригада «Свободной Франции» генерала Мари-Пьера Кенига также занимала отдаленные позиции в Бир-Хакейме. Они знали, что их ждет, поскольку ночью слышали гул танковых двигателей в пустыне. Утром патрули подтвердили, что противник обошел их с тыла и отрезал от складов с боеприпасами. Силы Кенига примерно в 4 тыс. человек включали половину бригады Иностранного легиона, два батальона колониальных войск и морскую пехоту. У них также была своя артиллерия, состоящая из пятидесяти четырех французских 75-миллиметровых полевых орудий и зениток «бофорс». Как и в других укрепленных пунктах, первая линия обороны состояла из минных полей и колючей проволоки.

Танки дивизии Ariete развернулись против них и навалились всей своей мощью. Французские артиллеристы подбили тридцать два итальянских танка. Только шести удалось прорваться через минные и проволочные заграждения, но французские легионеры уничтожили их с близкой дистанции. Некоторые смельчаки даже взбирались на итальянские танки и стреляли через щели и люки по экипажам. Атака проводилась без поддержки пехоты, и французы храбро отражали каждую ее волну, нанося противнику тяжелые потери. Они также взяли в плен девяносто одного танкиста, включая командира полка. Велись также перестрелки между оборонявшимися и частями немецкой 90-й легкой дивизии. «Впервые с июня 1940 г., – с гордостью писал позже генерал де Голль, – французы и немцы сошлись в открытом бою».

На северо-востоке оставшаяся часть 90-й легкой дивизии атаковала 7-ю английскую моторизованную бригаду превосходящими силами и заставила англичан отступить. Ее подразделения затем захватили штаб 7-й танковой дивизии, а вместе с ним и ряд воинских складов. Хотя 90-я легкая дивизия быстро продвигалась вперед, две танковые дивизии Роммеля были задержаны контратаками и массированным артиллерийским огнем по мере их продвижения на север, в сторону аэродрома в Эль-Адем, где годом ранее шли столь тяжелые бои.

Наступление Роммеля развивалось не так, как он рассчитывал. Его силы оказались в уязвимом положении между укрепленными пунктами «линии Газалы» и оставшейся частью английских танковых войск на западе. Роммель также ожидал быстрого разгрома французов в Бир-Хакейме, но они упорно держались. Он был глубоко обеспокоен, многие из его офицеров считали, что наступление провалилось. Начальник штаба предложил даже, с целью спасения репутации танковой армии «Африка», сообщить в OKW вермахта, что операция проводилась лишь в рамках разведки боем. Однако им не стоило так волноваться. Англичане вновь не сумели сосредоточить свои танки для решающего удара.

Роммель хотел продвинуться к северу до прибрежной дороги и разорвать там линию обороны противника, а также восстановить линию снабжения своих войск из Триполи. Но с 28 мая сражения в центре линии обороны Газалы приобрели беспорядочный характер. Дивизиям Роммеля не хватало топлива и боеприпасов. Его вновь спасла медлительность английских командиров, не торопившихся воспользоваться своим значительным преимуществом. Ричи хотел провести крупную ночную атаку, но командиры корпусов и дивизий заявили, что им не хватает времени на подготовку. Им казалось, что немцы в ловушке. Но войска «Оси» тем временем проложили проход через минные поля на запад, и к ним начали поступать необходимые припасы. Однако этот проход оказался недалеко от укрепленного пункта 150-й бригады, и батальоны Йоркширского полка стали причинять Роммелю серьезные неприятности.

В ставке фюрера Wolfsschanze, в Восточной Пруссии, внимание Гитлера было приковано отнюдь не к Северной Африке. Его адъютант от люфтваффе Николаус фон Белов, вернувшись после поездки к Роммелю, застал «очень неприятную ситуацию». 27 мая в Праге молодые чехи, подготовленные Управлением специальных операций Англии, совершили покушение на Рейнхарда Гейдриха. Гейдрих был еще жив, но через неделю умер от полученных ран. А в ночь на 30 мая Королевские ВВС осуществили свой первый «налет тысячи бомбардировщиков» на Германию. Целью был город Кельн. Гитлер был вне себя от ярости, в основном направленной на Геринга.

С 31 мая, во время беспорядочных боев, которые британцы прозвали «варочным котлом», а немцы – «колбасным горшком», Роммель бросил свои силы против позиций 150-й бригады. Это была массированная стремительная атака с участием танков, артиллерии и «юнкерсов». Бригада мужественно стояла до конца, заслужив восхищение немцев. Но упорная неспособность английского командования организовать полноценную контратаку с запада стала одним из самых досадных промахов в этой войне. Роммель затем приказал 90-й легкой дивизии и дивизии Trieste уничтожить французский укрепленный пункт в Бир-Хакейме, чтобы начать прорыв «линии Газалы» с юга.

3 июня люди Кенига отбили атаку превосходящих сил противника. Англичане послали к ним подкрепление, но оно натолкнулось на 21-ю танковую дивизию немцев и отступило. Другие попытки облегчить положение французского гарнизона не предпринимались, отчасти вследствие провала 5 июня контратаки на север, связанного с некомпетентностью и трусостью английских командиров, не желавших рисковать своими танками против немецких 88-миллиметровых орудий. Удалось только доставить французам некоторое количество боеприпасов. Королевские ВВС оказывали максимально возможную поддержку, помогая отбивать атаки немецкой авиации и отгоняя «юнкерсы» и «хейнкели». Солдаты французских колониальных войск быстро расправлялись с любым немецким пилотом, пытавшимся спастись на парашюте. Страдающие от жажды и голода, солдаты Кенига в условиях невыносимой жары и пыли еще глубже зарывались в землю, ожидая более сильного натиска немцев. Они сознавали, что, удерживая позиции, прикрывают отход Восьмой армии.

Раздраженный упорством обороняющихся французов, Роммель принял командование на себя. 8 июня немецкая артиллерия и «юнкерсы» вновь обрушились на их позиции. Одна бомба убила семнадцать раненых на перевязочном пункте. Сопротивление защитников не ослабевало. Один офицер видел, как единственный оставшийся в живых легионер из орудийного расчета перезаряжал 75-миллиметровое орудие, заталкивая снаряд кровавым обрубком руки. 10 июня французская оборона была сломлена. У защитников Бир-Хакейма больше не осталось боеприпасов.

В ту ночь отступила английская 7-я танковая дивизия – единственное соединение, которое могло бы еще спасти французов. Кениг получил приказ отступить. В темноте он провел большую часть выживших бойцов через немецкое окружение. Вначале они двигались незаметно, затем – под сильным огнем противника. Вместе с Кенигом была его водитель и любовница, мужественная Сьюзен Треверс, которая позднее стала офицером связи французского Иностранного легиона (первая и единственная женщина в легионе). Роммель получил приказ Гитлера казнить любого из захваченных легионеров, будь то французы, которые должны были рассматриваться как повстанцы, или немцы-антифашисты, или граждане других оккупированных нацистами стран. К чести Роммеля, он следил, чтобы к перечисленным категориям относились как к обычным военнопленным.

Когда генерал де Голль услышал от генерала сэра Алана Брука, начальника Имперского Генерального штаба об успешном отступлении Кенига и большинства его людей к английским позициям, его охватили такие чувства, что он должен был закрыться в своей комнате. «Ах, сердце бьется от волнения, рыдания, гордость, слезы радости», – писал он позже в своих воспоминаниях. Этот момент, он знал, станет «началом воскресения Франции».

Дальше к северу английская и индийская бригады продолжали битву в «варочном котле», упорно держа оборону. Однако Восьмая армия все никак не могла перейти в эффективное контрнаступление. 11 июня, сразу после падения Бир-Хакейма, Роммель приказал трем своим немецким дивизиям уничтожить оставшиеся позиции англичан, в том числе «Найтсбридж» – укрепленный пункт, который защищали 201-я гвардейская бригада и 4-я танковая бригада. Немцы должны были затем захватить Виа-Бальбия. Их наступление привело к внезапному отходу британцев 14 июня, когда южноафриканцам и 50-й английской дивизии, занимавшим позиции недалеко от побережья, было приказано отступить к египетской границе, чтобы не попасть в окружение. Вслед за этим последовало позорное общее отступление, получившее название «Газальского галопа».

Оказался под ударом Тобрук. Итальянская пехота стала окружать город с востока. Роммель подтянул немецкие дивизии, хотя 21-ю танковую при этом основательно потрепали «харрикейны» и истребители-бомбардировщики «киттихок» П-40. Части вице-маршала авиации Артура Конингема постоянно совершенствовали тактику ведения воздушных боев, и без их поддержки судьба Восьмой армии могла бы сложиться катастрофически.

Черчилль направил Окинлеку приказ удержать Тобрук любой ценой. Но Тобруку не хватало войск и артиллерии, а большое количество мин с минных полей вокруг города были сняты и вывезены для укрепления «линии Газалы». 17 июня Роммель начал наступление ложной атакой против одного из углов периметра обороны, готовясь нанести главный удар на другом участке.

В отличие от австралийцев, так упорно защищавших Тобрук годом ранее, 2-й южноафриканской дивизии под командованием генерал-майора Хендрика Клоппера недоставало боевого опыта. В любом случае адмирал Каннингем осознавал, что у него нет судов для организации снабжения Тобрука в случае новой осады. Гарнизон в 33 тыс. человек включал также две пехотные бригады и слабую танковую бригаду с устаревшими танками.

На рассвете 20 июня Кессельринг бросил в бой все имеющиеся у него в районе Средиземного моря бомбардировщики, в том числе пикирующие, при поддержке самолетов итальянских ВВС, Regia Aeronautica. Одновременно начался массированный артиллерийский обстрел, а немецкие саперные батальоны расчищали путь через минные поля. 11-я индийская бригада растерялась перед небывалым натиском немцев, и в 08.30 первые немецкие танки прорвали внешнюю линию обороны. В течение всего одного дня, когда столбы дыма поднимались в небо из разбомбленного города, немцы преодолели весь путь к порту, рассекая пополам двадцатикилометровую линию оборону британцев. Победа была поразительно быстрой.

Генерал Клоппер сдался на следующее утро, не разрушив порт и не уничтожив многие воинские склады. Четыре тысячи тонн нефти попало в руки Роммеля. О таком подарке он мог только мечтать. Его изголодавшиеся солдаты, чья одежда превратилась почти в лохмотья, пришли в восторг от трофеев. «У нас ящиками шоколад, сгущенка, овощные консервы и печенье, – писал домой один унтер-офицер. – У нас английские машины и оружие в огромном количестве. Как приятно надевать английские рубашки и носки!» Итальянские солдаты не получили доли в дележе этой богатой добычи. Тот же унтер-офицер признавал, что «им труднее, чем нам – у них меньше рацион воды, меньше продуктов, ниже денежное содержание и не такое снаряжение, как у нас».

Муссолини пытался представить дело так, будто взятие Тобрука – это заслуга итальянцев. Чтобы подчеркнуть истинный расклад, Гитлер немедленно произвел сорокадевятилетнего Роммеля в генерал-фельдмаршалы. Решение это вызвало ревность и много обид на самом высоком уровне в командовании вермахта, к несомненному удовлетворению Гитлера. Таким образом, в первую годовщину операции «Барбаросса» германский диктатор был на седьмом небе от радости, уверенный, что Британская империя начала разваливаться, как он ранее и предрекал. А через неделю на юге России должна была начаться операция «Блау», целью которой был захват Кавказа. Третий рейх вновь представлялся непобедимым.

В тот июньский день Черчилль был в Белом доме с Рузвельтом, когда вошел советник президента и подал своему шефу записку. Тот прочитал и передал премьер-министру. Черчиллю стало дурно, он не мог поверить в известие. Он попросил генерала Исмея связаться с Лондоном и выяснить, действительно ли пал Тобрук. Исмей, вернувшись, подтвердил, что это правда. В этот момент премьер не мог испытать большего унижения. Черчилль писал позднее: «Поражение – это одно, а позор – совсем другое».

Рузвельт, проявив истинное великодушие, сразу же спросил, чем он может помочь. Черчилль попросил новые американские танки «шерман» – как можно больше, столько, сколько американцы смогут дать. Четыре дня спустя Комитет начальников штабов согласился на отправку 300 «шерманов», а также ста 105-миллиметровых самоходных орудий. Это было проявлением большой самоотверженности, учитывая что «шерманы» отнимались у тех частей американской армии, которые особенно остро нуждались в замене устаревших машин.

Глубоко подавленный и потрясенный, Черчилль по возращении столкнулся с требованием ряда депутатов Палаты общин о вынесении вотума недоверия правительству. Большую часть вины он переложил на Окинлека, что едва ли было справедливо. Главная ошибка «Ока» состояла, пожалуй, в назначении Ричи. Острая нехватка компетентных и решительных командиров на высших должностях в английской армии со всей очевидностью отражалась на ее успехах. Брук связывал это с гибелью лучших молодых офицеров во время Первой мировой войны.

На состоянии сухопутных войск отрицательно сказалось и несовершенство системы получения вооружений. В отличие от Королевских ВВС, которые в период повышенного интереса к авиации привлекли наиболее талантливых конструкторов и инженеров, армия принимала на вооружение изначально устаревшие модели. Вместо разработки более совершенных образцов продолжалось массовое производство старых. Порочный круг возник, когда в Дюнкерке было утрачено очень много разнообразного снаряжения – теперь его требовалось быстро восстановить. Разорвать этот круг так и не удалось.

Под Газалой довольно эффективно применялись новые шестифунтовые противотанковые пушки. Но отправлять неудачно спроектированные танки с двухфунтовыми орудиями в бой против немецких танков T–IV и особенно против 88-миллиметровых пушек было все равно, что послать биплан-истребитель «глостер гладиатор» против «мессершмитта» Ме-109. Остается лишь восхищаться мужеством экипажей, идущих в атаку и осознающих, что их танки способны противостоять разве что пехоте. Лишь в самом конце войны англичане начали выпуск по-настоящему боеспособного танка «комета».

Единственное, что утешало Черчилля по результатам визита в США: он сумел убедить Рузвельта согласиться на вторжение во французскую Северную Африку. Операция «Гимнаст», позже переименованная в «Факел», вызывала решительное сопротивление генерала Маршалла и других американских начальников штабов. Оправданными оказались опасения Маршалла в отношении тех случаев, когда Черчилль имел возможность общаться с Рузвельтом наедине, в отсутствие военных советников президента. Они не без оснований подозревали, что Англия хочет сохранить свое влияние на Ближнем Востоке. Но Черчилль боялся, что в случае утраты Египта и успешного сочетания немецкого вторжения на Кавказ с наступлением Роммеля могут быть потеряны не только Суэцкий канал, но и месторождения нефти в регионе. Это, в свою очередь, могло побудить японцев расширить свои военные операции на западную часть Индийского океана.

У Черчилля был и другой аргумент, совпадавший с рассуждениями Рузвельта. Поскольку о раннем вторжении в Северную Францию не было и речи из-за отсутствия превосходства в воздухе и нехватки судов для доставки и высадки войск, не оставалось иного плацдарма, на котором американские войска могли бы быть брошены против Германии. И премьер-министр знал, что адмирал Кинг, как и американская общественность, хотел бы, отказавшись от стратегии «Германия важнее», сосредоточиться на Тихоокеанском театре боевых действий. Даже Брук испытывал серьезные сомнения относительно высадки в Северной Африке. Но Черчилль оказался прав, хотя и по причинам весьма отличным от тех, которые он выдвигал. Армии США необходимо было приобрести боевой опыт, прежде чем вступать в крупные сражения с вермахтом в Европе. И союзникам следовало изучить опасности десантных операций, прежде чем приступать к операции, предполагающей форсирование Ла-Манша.

Кессельринг по-прежнему хотел захватить Мальту, но Роммель был непреклонен. Он нуждался в поддержке люфтваффе, чтобы уничтожить Восьмую армию, прежде чем та успеет восстановить боеспособность. Гитлер поддержал Роммеля, подчеркнув, что с захватом Египта Мальта потеряет свое значение. Оба они, однако, упустили из внимания тот факт, что пока силы люфтваффе направлялись на поддержку Роммеля во время боев у Газалы, Мальта получила подкрепление. И в очередной раз линии снабжения через Средиземное море оказались под угрозой, а захват Тобрука и его портов не решил проблемы тылового снабжения войск в пустыне, как надеялся Роммель. То, что в этих кампаниях называли «эффектом резинового жгута», било по атакующей стороне, чрезмерно растягивая ее коммуникации.

Еще до падения Тобрука Роммель приказал 90-й легкой дивизии пробиваться в сторону Египта вдоль побережья. А 23 июня две танковые дивизии были также отправлены в погоню за Восьмой армией. Тем временем Окинлек отстранил Ричи и взял командование войсками на себя. Он поступил мудро, отменив приказ отстаивать Мерса-Матрух, и велел всем соединениям быстро отходить на Эль-Аламейн – небольшую железнодорожную станцию недалеко от моря. Между Эль-Аламейном и Каттарской впадиной на юге, с солончаками и зыбучими песками, он намеревался оборудовать новую оборонительную линию, которую – Окинлек был в этом уверен – Роммелю не удалось бы обойти с флангов так легко, как «линию Газалы».

Моральное состояние Восьмой армии было из рук вон плохим. Несмотря на твердое решение Окинлека об отступлении к Эль-Аламейну, отданный ранее приказ Ричи задержал 10-ю индийскую дивизию, защищавшую Мерса-Матрух. Передовые части Роммеля быстро окружили город, отрезав защитникам путь к прибрежной дороге. Часть X корпуса сумела прорваться из окружения, но более 7 тыс. солдат и офицеров попали в плен. Несколько южнее новозеландская дивизия прорвалась через позиции 21-й танковой дивизии, убивая в ночном бою всех немцев подряд, включая раненых и медиков. Немцы расценили эти действия как военное преступление.

Роммель был по-прежнему уверен, что Восьмая армия отступает, и он может дойти до Ближнего Востока. Муссолини был настолько уверен в успехе, что привез с собой в порт города Дерны великолепного серого коня, на котором рассчитывал принимать победный парад в египетской столице. В самом Каире, в отделах штаба командования британских войск на Ближнем Востоке и в посольстве Великобритании царили паника и смятение, что вызывало у египтян и насмешки, и тревогу. Перед банками выстроились длинные очереди. 1 июля к небу потянулись длинные столбы дыма от сжигаемых во дворах учреждений секретных документов. Поднялась настоящая метель из пепла. Ветер разнес по всему городу частично обугленные секретные документы. Уличные торговцы хватали их на лету и делали из них кулечки для арахиса. Этот день остался в памяти как «пепельная среда». Европейцы стал покидать город на машинах с привязанными к крышам матрасами – сцена напоминала Париж за два года до того.

Паника началась и в Александрии, когда вице-адмирал сэр Генри Харвуд, только что принявший командование от Каннингема, приказал перебазировать флот в порты Леванта. Прошел слух, что немцев ждут в течение суток и что с минуты на минуту можно ожидать воздушного десанта. Египетские лавочники готовили портреты Гитлера и Муссолини, чтобы сразу же вывесить их в своих заведениях. Другие пошли еще дальше. Националистически настроенные египетские офицеры, надеясь, что немцы предоставят их стране независимость от Британии, начали готовиться к восстанию. Один офицер, некто Анвар Садат, позднее ставший президентом Египта, скупил 10 тыс. пустых бутылок для наполнения их «коктейлем Молотова».

Хотя британские власти в Каире и предложили евреям первоочередное право на места в поездах в Палестину, тамошняя английская администрация отказывала им в визах. Опасения евреев не были беспочвенными: айнзатцкоманда СС ждала в Афинах того часа, когда можно будет начать «работу» в Египте, а затем и в самой Палестине, если череда побед Роммеля продолжится.

Дезертирство в британской армии на Ниле, как назвал ее Черчилль, резко усилилось, составив, по разным оценкам, до 25 тыс. человек. Британские офицеры не отказывались шутить перед лицом опасности. Привычно сетуя на медлительность обслуживания в отеле «Шеферд», они теперь говорили: «Просто подождем, пока Роммель попадет в “Шеферд” – вот тогда его продвижение точно замедлится». Прошел слух, будто Роммель уже звонил в отель, чтобы забронировать номер. Во всяком случае, достоверно известно, что немецкое радио передавало обращение к женщинам Александрии: «Доставайте бальные платья, мы спешим!» Но ликование войск «Оси» было преждевременным.

Хотя немцы перехватывали британские радиопереговоры на уровне частей и соединений, Окинлек был хорошо осведомлен о планах самого Роммеля благодаря операции Ultra. В ночь на 1 июля Африканский корпус с обеими танковыми дивизиями двинулся к югу от линии Эль-Аламейна. Здесь предполагалась ложная атака, тогда как цель главного удара лежала дальше к северу. Но в своем нетерпении застать врасплох Восьмую армию Роммель пренебрег разведкой. Эту грубую, как оказалось, ошибку усугубила песчаная буря. 90-я легкая дивизия попыталась атаковать укрепления Эль-Аламейна, но была отбита неожиданно сильным артогнем. Вскоре после этого 21-я танковая дивизия двинулась на один из центральных укрепленных пунктов, который защищала 18-я индийская бригада. Хотя немцы и заняли позиции британцев, их дивизия потеряла треть своих танков – многие из них были уничтожены истребителями-бомбардировщиками Королевских ВВС.

Части ВВС Конингема продолжали беспощадно наносить удары по врагу. Его пилоты делали больше боевых вылетов, чем во время Битвы за Британию. В этих частях были пилоты из многих стран, даже эльзасская Groupe de Chasse («истребительная группа») «Свободной Франции», и машины самых различных моделей. Конингему были крайне необходимы «спитфайры», чтобы справиться с «мессершмиттами», но военное министерство в Лондоне не хотело отдавать их из состава ПВО Британских островов. В пустыне английской авиации помогали теперь «либерейторы» Б-24 американской группы бомбардировщиков: они нападали на морские суда «Оси» и на порты Бенгази, Тобрук и Мерса-Матрух. Соединение авиации США на Ближнем Востоке было сформировано под командованием генерал-майора Льюиса Бреретона и состояло из подразделений истребителей и бомбардировщиков. Впервые англичане и американцы сражались против нацистов бок о бок.

Немецкие надежды на легкую победу сменились первыми неудачами. Окинлек контратаковал подвижными группами, собрав для большего эффекта артиллерию в один кулак. Вновь отличилась новозеландская дивизия, выбрав идеальный момент для внезапной контратаки на дивизию Ariete и обратив ее в беспорядочное бегство. В ночь на 3 июля Роммель приказал танковой армии «Африка» перейти к обороне. В армии оставалось менее пятидесяти боеспособных танков. Солдаты были полностью обессилены, не хватало боеприпасов и топлива. Он просто не мог позволить себе продолжать столь интенсивное наступление.

Камни, осыпи и пески линии Эль-Аламейна не предоставляли особого уюта английским солдатам Восьмой армии. Их точно так же, как и немцев, терзали стаи вездесущих агрессивных насекомых, беспощадные песчаные бури и ветры, а также изнуряющая жара пустыни. Танки под палящим солнцем раскалялись, как печи. Ночью солдаты плотно закутывались в одеяла, чтобы защититься от скорпионов. Они страдали от дизентерии, разносимой мухами, а также от пустынных язв, которые тоже привлекали прожорливых насекомых. И сложно было не проглотить несколько этих тварей всякий раз, когда солдаты пытались съесть свою порцию мелко нарубленной соленой говядины или галет, измельчив которые можно было приготовить кашу, напоминавшую алебастр. Заварить чай было единственным утешением, несмотря на то, что вода имела отвратительный вкус. Неудивительно, что мысли солдат, как правило, вращались вокруг былой домашней пищи и домашнего комфорта. Один стрелок заявил своим товарищам, что, «когда вернется домой, будет лопать шоколадное мороженое, сидя на унитазе, и наслаждаться роскошью дерганья за цепочку».

Восьмая армия тоже слишком утомилась, чтобы воспользоваться возможностью контратаки. Вместо этого англичане занялись укреплением своих позиций на линии обороны, разместив вдоль хребта Рувейсат свежую австралийскую бригаду. 10 июля Роммель атаковал снова. Но на севере австралийская 9-я дивизия при поддержке танковой бригады прорвала итальянские позиции близ Эль-Аламейна и обратила противника в бегство. Самым большим успехом стал захват подразделения радиоразведки Роммеля. Теперь тот вынужден был действовать вслепую, поскольку немцы больше не могли взломать коды американцев. Американский военный атташе Боннер Феллерс, невольно служивший немцам самым надежным источником разведывательной информации, в конце июня возвратился в Штаты.

Почти весь июль обе стороны, словно в детской игре, по очереди атаковали друг друга. Роммель возмущался робостью многих итальянских соединений, и тем вызвал раздоры между союзниками-фашистами. Он понимал, что некоторые немецкие соединения придется разделить, чтобы создать «каркас», который сможет повысить стойкость итальянских дивизий. Его сердитые жалобы на плохое снабжение снова ни к чему не привели: английские ВВС и ВМС опять наносили тяжелые потери караванам судов «Оси» и портовым сооружениям. В одночасье рухнула мечта Роммеля о том, что захват Тобрука и Мерса-Матруха одним махом решит его проблемы со снабжением войск. В ночь на 26 июля недавно сформированный отряд парашютистов спецназа на джипах напал на аэродром близ Фуки и уничтожил на взлетном поле тридцать семь самолетов, среди которых было много транспортных Ю-52. За месяц таким путем было уничтожено восемьдесят шесть самолетов этого типа.

Достижения Окинлека не следует недооценивать. Он как минимум уберег от катастрофы основательно потрепанную Восьмую армию и стабилизировал линию обороны, нанеся при этом немцам тяжелые потери. Однако Черчилль оценивал положение под совершенно иным углом зрения. Он видел только упущенные возможности и отказывался признать усталость войск и скандальное техническое несовершенство английской бронетехники.

3 августа премьер-министр Великобритании в сопровождении генерала сэра Алана Брука прибыл в Каир по пути в Москву, где ему предстояло сообщить Сталину об отсрочке открытия Второго фронта. Англичане считали, что им наконец удалось убедить американцев отказаться от операции «Следжхаммер» («Кувалда»), предполагавшей вторжение на полуостров Котантен с Британских островов через Ла-Манш, так опрометчиво обещанное Молотову. Но на второй неделе июля появились признаки «бунта» со стороны Комитета начальников штабов и военного министра Генри Л. Стимсона. Будучи уверены, что англичане втайне настроены против любого вторжения в Северную Францию, они выступили за отказ от принципа «Германия важнее» и за перенос центра тяжести военных действий американских вооруженных сил в Тихоокеанский регион.

Рузвельт, пользуясь правом главнокомандующего, 14 июля охладил их пыл. «Отправка американских войск для овладения отдаленными островами на Тихом океане как раз и была бы тем, на что уповает Германия, – писал он Маршаллу, – и не повлияет на ситуацию в мире ни в этом году, ни в следующем». И это уж точно не помогло бы ни России, ни Англии на Ближнем Востоке. Был ли это – и, если да, то в какой степени – блеф со стороны Маршалла с целью вынудить англичан решиться на вторжение через Ла-Манш, остается неясным. Но Маршалл и адмирал Кинг в конце месяца возобновили давление, когда посетили Черчилля в Чекерсе и попытались возродить идею операции «Следжхаммер». Англичане остались непреклонными. Такая операция привела бы к катастрофе и ничем не помогла бы Красной Армии.

Гарри Гопкинс, который также находился в Лондоне, в частных беседах дал понять англичанам, что Рузвельт приветствовал бы участие американских войск в боевых действиях в Северной Африке. Маршаллу, в конце концов, все же пришлось заняться тем, что он считал чужой работой, – ведением войны за англичан. Он направил в Лондон одного из лучших своих штабных офицеров, генерал-майора Дуайта Д. Эйзенхауэра, чтобы тот начал разработку плана высадки в Северной Африке с перспективой принятия на себя общего командования.

Прежде чем продолжить свое путешествие в СССР, Черчилль решил разобраться с составом британского командования на Ближнем Востоке. Окинлек сказал ему, что было бы неразумно начинать еще одно наступление до середины сентября. Поэтому Черчилль решил заменить его в должности главнокомандующего генералом сэром Гарольдом Александером. Он также назначил генерал-лейтенанта Готта по прозвищу «Штурмовик», командира XIII корпуса, на должность командующего Восьмой армии. Готт, безусловно, один из лучших командующих британскими войсками в пустыне, был к этому времени усталым и деморализованным. Брук предлагал на этот пост генерал-лейтенанта Бернарда Монтгомери, но Черчилль настоял на своем. Тем не менее, когда Готт погиб – его самолет был сбит «мессершмиттом» – командование армией, в конце концов, принял Монтгомери.

Монтгомери гордился своим отличием от типичного высшего офицера британской армии. Действительно, вряд ли кто смог бы сильнее отличаться от скромного и безупречно-аристократичного Александера, чем этот жилистый генерал-коротышка с огромным носом. «Монти» и одевался по-своему, предпочитая мешковатый свитер и вельветовые брюки. Позднее самым характерным элементом его убранства станет черный берет Королевских танковых войск. Но военным он был консервативным, твердым сторонником тщательной штабной работы и четкого развертывания частей и соединений, а не стихийной деятельности произвольных боевых групп, сформировавшихся в ходе кампаний в пустыне. Он бесстыдно и успешно подыгрывал толпе – будь то солдаты или журналисты, – несмотря на свой довольно визгливый голос и сильную картавость. Некурящий и трезвенник, Монтгомери был эгоистичным, амбициозным и безжалостным.

Его безграничная вера в себя иногда граничила с глупым зазнайством. Но эту самую веру в себя он смог передать всем, кого встречал, выполняя свою задачу, а она состояла в том, чтобы вселить уверенность в победе изрядно потрепанной Восьмой армии. Командирам следовало «взять себя в руки», прекратить «хныкать» и не сметь ставить под вопрос приказы командования.

Положение, унаследованное Монтгомери в августе 1942 г., было вовсе не таким вопиюще плохим, как впоследствии изображал он сам, создавая прославляющий его миф. Немецкие и итальянские дивизии Роммеля понесли значительные потери в июльских сражениях. Но Монтгомери был справедливо возмущен пораженческими настроениями многих офицеров штаба, хотя был не прав, приписывая подобные взгляды также и Окинлеку. Просчет Окинлека заключался, скорее, в его неведении относительно подобных настроений среди «габардиновых свиней», как полевые офицеры на фронте называли обитателей Ближневосточного штаба в Каире.

Монтгомери объявил Восьмой армии, что приказал сжечь все планы отступления, готовившиеся на случай непредвиденных обстоятельств. Проводя много времени в войсках, организуя учения, не пренебрегая и театральными эффектами, он сумел поднять в армии боевой дух и восстановить уверенность в победе. Видимость резких изменений произвела на британских солдат и офицеров огромное впечатление, даже с учетом того, что Монтгомери приписал себе ряд нововведений, начатых еще при Окинлеке.

У Монтгомери не было намерения начинать наступление прежде времени, хотя именно такая осторожность послужила главной причиной смещения Окинлека. Но «Монти» проявил себя гораздо умнее в общении с премьер-министром. На самом деле Монтгомери планировал потратить больше времени на подготовку наступления, чем до середины сентября, как предлагал Окинлек. Он был полон решимости нарастить мощь своей армии до такой степени, которая гарантировала бы победу. В этом он, пожалуй, был прав, поскольку Англия не могла позволить себе снова потерпеть фиаско.

Хотя Роммель и получил в качестве подкрепления 164-ю дивизию и бригаду парашютистов, он знал, что его положение теперь более чем ненадежно. Сил у него было явно недостаточно, чтобы продолжать войну на истощение против «линии Эль-Аламейна». Вместо этого он хотел отступить и тем вынудить англичан покинуть укрепленные позиции и начать преследование немецких войск. Тогда он навязал бы им маневренный бой, в котором его танковые войска имели бы преимущество. Роммелю по-прежнему не хватало транспорта и топлива – английские ВВС и ВМС топили одно грузовое судно за другим. Страдая от напряжения, ярости и разочарования, он в самых резких выражениях критиковал действия итальянских войск, хотя некоторые из их соединений, особенно дивизия Folgore, сражались доблестно.

Во второй половине августа роли поменялись, и уже Муссолини с Кессельрингом призывали Роммеля как можно скорее начинать наступление. Но его поведение стало уклончивым, а настроение – пессимистичным. 30 августа, чувствуя, что навлечет на себя серьезные неприятности независимо от того, поступит он так или иначе, Роммель начал свой обход позиций Восьмой армии с юга. Он намеревался обойти противника с тыла и атаковать хребет Алам-Халфа. Наибольший риск состоял в недостатке топлива, но Кессельринг заверил, что танкеры вот-вот прибудут в порт и горючее немедленно подвезут.

Монтгомери знал планы Роммеля благодаря расшифровкам Ultra. Он разместил свои танковые соединения на заранее подготовленных позициях – более или менее в соответствии с планом Окинлека. Разведка у Роммеля оставалась слабой. Его штаб недооценил протяженность и глубину минных полей, которые предстояло пересечь на юге, как не сумел оценить и роль английских ВВС в предстоящей битве. Когда две танковых дивизии Роммеля двинулись через минные поля, эскадрильи бомбардировщиков и истребителей-бомбардировщиков Конингема атаковали их ночью, пользуясь осветительными ракетами. Танки теснились в узких коридорах, пробитых через минные поля, и представляли собой весьма удобную мишень.

Части Африканского корпуса и танковой дивизии Littorio сумели выйти на заданные позиции только к следующему утру. И только после этого начало набирать темп наступление на север, в сторону хребта Алам-Халфа. Роммель приободрился и продолжил операцию. Кессельринг направил свои пикирующие бомбардировщики, чтобы нанести удар по оборонительным позициям англичан еще до подхода немецких войск, но английские истребители устроили тихоходным и уязвимым Ю-87 настоящую бойню.

Продуманная система обороны хребта заставила немецкие и итальянские танковые дивизии остановиться. Роммель ожидал мощной контратаки 1 сентября, но Монтгомери, не желая рисковать танковыми соединениями ради кавалерийского азарта, удержал большую их часть на скрытых позициях. Была проведена только одна танковая контратака, а затем Роммель получил худшую из всех возможных новостей. Танкеры с топливом, на которые он так рассчитывал, были атакованы и понесли катастрофические потери. Перехваты Ultra вновь позволили англичанам разгромить вражеский караван.

Роммель оказался в незавидном положении: его танковые дивизии застряли на открытом пространстве между «линией Эль-Аламейна» на западе и британскими бронетанковыми соединениями на востоке и юге. При этом английская авиация неустанно бомбила войска стран «Оси». 5 сентября Роммель отдал приказ об отступлении. Не считая неудачной контратаки XXX корпуса на юге, Монтгомери не пытался использовать возможность и нанести сокрушительный удар. Но отпор, данный Африканскому корпусу, и тот урон, который нанесли противнику самолеты английской фронтовой авиации, основательно поднял боевой дух Восьмой армии.

Роммелю удалось вывести большую часть своих сил из-под удара, но он понял, что ход войны в Северной Африке претерпел необратимые изменения не в его пользу. А ведь Роммель пока и не подозревал, какую угрозу в его тылу готовит генерал Эйзенхауэр.

### Глава 22
Операция «Блау» – продолжение плана «Барбаросса»
Май–август 1942 г.

Весной 1942 г., едва начал таять снег, обнажились страшные следы зимних боев. Советских военнопленных привлекли к захоронению трупов их товарищей, погибших во время январского наступления Красной Армии. «Теперь, когда днем становится довольно тепло, – писал немецкий солдат домой на бумаге, взятой из кармана мертвого комиссара, – трупы начинают вонять, и настало время похоронить их». Солдат 88-й пехотной дивизии писал, что после захвата одной из деревень во время быстрой оттепели из-под снега появилось около «восьмидесяти трупов немецких солдат из разведбатальона с отрубленными конечностями и проломленными черепами. Большинство пришлось сжечь».

Но как только на березах появились листья, и солнце стало высушивать заболоченную почву, немецкие офицеры испытали чрезвычайный подъем боевого духа. Страшная зима уже казалось чем-то вроде ночного кошмара, теперь же возобновится череда их блестящих побед. Танковые дивизии были переоснащены, в части прибыли подкрепления, к летнему наступлению подготовили полевые склады боеприпасов. Пехотный полк Grossdeutschland («Великая Германия»), почти полностью уничтоженный в период зимней катастрофы, теперь вырос в моторизованную дивизию с двумя танковыми батальонами и самоходными артиллерийскими орудиями. Дивизии СС переформировывались в танковые соединения, но многие части вермахта лишь получили небольшое пополнение. Усилилось трение между СС и армией. Командир батальона 294-й пехотной дивизии записал в своем дневнике о «большой тревоге, которую мы все испытываем в отношении силы и значения СС… В Германии уже поговаривают, что как только армия возвратится домой с победой, СС разоружат ее прямо на границе».

Многие солдаты, награжденные за доблесть в зимней кампании, отнеслись к этому весьма равнодушно, прозвав награду «Орденом мороженого мяса». В конце января военнослужащие, отправляющиеся домой в отпуск, получили выразительные инструкции. «Вы подчиняетесь военным законам, – напоминали им, – и несете ответственность за их нарушение. Не рассказывайте никому о вооружении, тактике или потерях, о плохой кормежке и всяких несправедливостях. Такая информация на пользу только разведслужбам врага».

Цинизм немецких солдат усилило запоздалое поступление в войска штатской зимней одежды – лыжных костюмов и женских шуб, пожертвованных в качестве помощи солдатам Восточного фронта в ответ на призыв Геббельса. Запах нафталина и образы дома, откуда пришла теплая одежда, углубили ощущение этих солдат, что их высадили на другой планете, где царствуют грязь и вши. Сама необъятность Советского Союза угнетала и вселяла тревогу. Тот же капитан 294-й дивизии писал, что здесь «бесконечные незасеянные поля, нет лесов, лишь кое-где по нескольку деревьев. Унылые колхозы с разрушенными домами. Несколько человек – грязные, одетые в лохмотья – стоят с безразличными лицами у железнодорожных путей».

Пока Сталин ожидал, что вермахт снова начнет наступление на Москву, у Гитлера возникла совершенно иная идея. Зная, что выживание Германии в войне зависит от наличия продовольствия и особенно от топлива, он решил укрепить свое положение на Украине и захватить нефтяные месторождения на Кавказе. В этой военной «пляске смерти» первым споткнулся Сталин, а Гитлер перехитрил самого себя и в конечном итоге пришел к финишу последним, с катастрофическими для себя последствиями. Но на данный момент все, казалось, складывается согласно воле фюрера.

7 мая Одиннадцатая армия Манштейна в Крыму контратаковала советские войска, пытавшиеся продвинуться с Керченского полуострова вглубь Крыма. Нанеся танковые удары на флангах, Манштейн смог окружить советские части. Многие красноармейцы сражались храбро и были заживо погребены в своих окопах немецкими танками, утюжившими их позиции. Последовавшая затем катастрофа была почти полностью на совести сталинского любимчика армейского комиссара 1-го ранга Льва Мехлиса, тогда – представителя Ставки в Крыму. В течение десяти дней он потерял 176 тыс. человек личного состава, 400 самолетов, 347 танков и 4 тыс. орудий. Мехлис пытался свалить вину на войска, особенно на азербайджанцев, однако ужасающие потери вызвали величайшую ненависть на Кавказе. Мехлис был понижен в должности, но Сталин вскоре подыскал ему другой пост.

По свидетельствам немцев, чаще других дезертировали солдаты из республик Средней Азии. «Они были наскоро и плохо обучены и отправлены на фронт. Они говорят, что русские прячутся за их спинами, а их посылают вперед. Ночью они тайком перешли реку по колено в грязи и воде, и, увидев нас, смотрели сияющими глазами. Только в нашей тюрьме они могли чувствовать себя свободными. Русские предпринимают все больше и больше мер по предотвращению дезертирства и бегства с поля боя. Сейчас существуют так называемые заградительные отряды, перед которыми стоит лишь одна задача: не допустить отступления своих подразделений. Если все на самом деле так плохо, то выводы о деморализации Красной Армии правдивы».

Вскоре советские войска постигла еще большая катастрофа, чем провал Керченской наступательной операции. Чтобы предотвратить любые наступательные действия против Москвы, маршал Тимошенко при поддержке Никиты Хрущева в марте предложил войскам Юго-Западного и Южного фронтов взять в атакующие клещи Харьков. Это наступление должно было совпасть с прорывом советских частей вглубь Крыма с Керченского полуострова, чтобы помочь находящемуся на грани падения гарнизону Севастополя.

Ставка не вполне представляла себе, каковы в действительности силы немцев, полагая, что Красной Армии по-прежнему противостоят разгромленные зимой немецкие части. Советская военная разведка не сумела обнаружить значительное увеличение сил группы армий «Юг», пусть даже пополнение в значительной степени состояло из плохо вооруженных и плохо снаряженных румынских, венгерских и итальянских частей. Обновленный план Гитлера «Барбаросса» был переименован в Fall Blau, операция «Блау» («Синева»). Немцы знали о подготовке Тимошенко к наступлению, хотя это и случилось раньше, чем они ожидали. Они сами планировали наступление к югу от Харькова, для того чтобы отсечь Барвенковский выступ, образовавшийся в результате январского наступления Красной Армии. Этот план, под кодовым названием операция «Фридерикус», был подготовительным этапом к операции «Блау».

12 мая, через пять дней после неудавшегося наступления советских войск с Керченского полуострова, началось наступление Тимошенко. На южном фланге его войска сломили сопротивление слабой охранной дивизии СС и в первый же день продвинулись на пятнадцать километров. Советские солдаты были поражены свидетельствами немецкого благополучия и роскоши на захваченных позициях: шоколад, консервированные сардины, тушенка, белый хлеб, коньяк и сигареты. Их собственные потери были тяжелыми. «Ужасно было проезжать мимо истекавших кровью тяжелораненых, громко или тихо стонавших от боли и просивших помощи», – писал Юрий Владимиров из зенитной батареи.

На северном фланге наступление было плохо подготовлено, к тому же наступавшие войска постоянно подвергались атакам люфтваффе. «Мы пошли в наступление из-под Волчанска и, подойдя к Харькову, видели уже вдалеке трубы знаменитого тракторного завода, – пишет солдат 28-й армии. – Немецкая авиация просто житья нам не давала… Только представьте себе: с 3 часов утра буквально до самых сумерек, с перерывом в два часа на обед, нас беспрерывно бомбили… все, что у нас было, они разбомбили подчистую». Командиры были в замешательстве, боеприпасов не хватало. Даже членам военного трибунала «приходилось брать в руки оружие и идти в бой», – пишет далее тот самый солдат.

Тимошенко понял, что нанес немцам удар в тот момент, когда они готовили собственное наступление, но не подозревал, что движется прямо в ловушку. Генерал танковых войск Паулюс, талантливый штабной офицер, никогда ранее не командовавший крупными соединениями, был ошеломлен свирепостью атак Тимошенко на его Шестую армию. Шестнадцать батальонов Паулюса были разгромлены в сражении под проливным весенним дождем. Тогда генерал фон Бок увидел возможность достижения крупной победы. Он убедил Гитлера, что Первая танковая армия Клейста могла бы, продвинувшись, отрезать с юга силы Тимошенко на Барвенковском выступе. Гитлер ухватился за эту идею, присвоив ее себе. 17 мая перед самым рассветом Клейст нанес удар.

Тимошенко позвонил в Москву и попросил подкреплений, хотя еще не осознал всей опасности своего положения. Наконец, ночью 20 мая он убедил Хрущева телефонировать Сталину и просить об отмене наступления. Хрущев дозвонился на дачу в Кунцево. Сталин велел секретарю ЦК партии Георгию Маленкову ответить на звонок. Хрущев же хотел говорить со Сталиным лично. Сталин отказался и велел Маленкову узнать, в чем дело. Услышав, какова причина звонка, Сталин крикнул: «Приказы нужно выполнять!» – и сказал Маленкову, чтобы тот закончил разговор. Говорят, именно с этого момента Хрущев вынашивал ненависть к Сталину, которая привела его к страстному осуждению диктатора на XX съезде партии в 1956 г.

Прошло еще два дня, прежде чем Сталин разрешил прекратить наступление. Но к тому времени большая часть 6-й и 57-й армий уже были окружены. Окруженные войска предпринимали отчаянные попытки вырваться, шли в атаку на врага, взявшись за руки. Бойня была ужасной. Перед немецкими позициями волнами нагромождались горы трупов. Небо прояснилось, что позволило люфтваффе действовать в условиях идеальной видимости. «Наши пилоты работают день и ночь, сотнями, – пишет солдат из 389-й пехотной дивизии. – Весь горизонт окутан дымом». Несмотря на бой, Юрий Владимиров смог расслышать пение жаворонка в жаркий, безоблачный день. Но потом раздался крик: «Танки! Танки идут!» – и он побежал прятаться в окопе.

Конец был близок. Чтобы избежать немедленного расстрела, политруки, снимали и выбрасывали форму со знаками различия и надевали снятую с мертвых красноармейцев. Кроме того, они брили головы, чтобы выглядеть, как обычные солдаты. Сдаваясь, солдаты втыкали винтовки штыками в землю, вертикально, прикладами кверху. «Своим видом они напоминали какой-то сказочный лес после сильного пожара, из-за которого все деревья лишились кроны», – пишет Владимиров. В бедственном положении, грязный, завшивленный, он обдумывал самоубийство, зная, что может ждать его впереди. Но в итоге позволил взять себя в плен. Среди брошенного оружия, касок и противогазов они собрали раненых и понесли их на импровизированных носилках из плащ-палаток. Затем немцы погнали маршем голодных и измученных пленных колоннами по пять человек в ряд.

Около 240 тыс. красноармейцев попали в плен вместе с 2 тыс. артиллерийских орудий и основной массой задействованной бронетехники. Один командующий армией и многие офицеры покончили жизнь самоубийством. Клейст отмечал, что после боя вся территория была настолько завалена трупами людей и лошадей, что автомобиль командующего едва мог проехать.

Эта вторая битва за Харьков нанесла страшный удар по моральному состоянию советских людей. Хрущев и Тимошенко были уверены, что их расстреляют. Несмотря на личную дружбу, они начали валить вину друг на друга. У Хрущева, кажется, произошел нервный срыв. Сталин же в присущей ему манере просто унизил Хрущева. Он вытряхнул на его лысую макушку пепел из своей трубки и объяснил, что, согласно древнеримской традиции, командир, потерпевший поражение в битве, в знак покаяния посыпал голову пеплом.

Немцы ликовали, но их победа имела одно опасное последствие. Паулюс, который еще в самом начале битвы хотел отступить, был в восторге от того, что он посчитал проницательностью Гитлера: фюрер приказал твердо стоять на позициях, пока Клейст готовит решающий удар. Паулюс испытывал пристрастие к порядку и уважение к субординации. Эти качества в сочетании с его возродившимся обожанием Гитлера сыграют огромную роль в критический момент шесть месяцев спустя, в Сталинграде.

Несмотря на опасность, угрожавшую в том году самому существованию СССР, Сталина по-прежнему беспокоил вопрос о послевоенных границах. Американцы и англичане отклонили его требования о признании советской границы по состоянию на июнь 1941 г., включавшей Прибалтику и Восточную Польшу. Но весной 1942 г. Черчилль передумал. Он рассудил, что признание этих требований станет стимулом, удерживающим СССР в войне, несмотря на вопиющее противоречие такого шага Атлантической хартии, которая гарантировала всем нациям право на самоопределение. И Рузвельт, и его госсекретарь Самнер Уэллес с возмущением отказались поддержать Черчилля. Однако позднее, в ходе войны, именно Черчилль будет выступать против имперских притязаний Сталина и именно Рузвельт примет их.

Отношения между западными союзниками и Сталиным неизбежно были чреваты взаимными подозрениями. В наибольшей степени отношения внутри Большой тройки отравили обещания Черчилля военных поставок Советскому Союзу в гораздо большем объеме, чем Англия могла обеспечить в действительности, и катастрофические гарантии, данные американским президентом Молотову в мае 1942 г. – относительно открытия Второго фронта еще до конца года. Склонность Сталина к подозрительности привела его к мысли, что капиталистические страны попросту выжидают ослабления СССР.

Хитрый Рузвельт сообщил Молотову через Гарри Гопкинса, что сам он стоит за открытие Второго фронта в 1942 г., но этой идее противятся его генералы. Рузвельт, похоже, готов был сказать все, что угодно, лишь бы сохранить Советский Союз в войне, невзирая на последствия. И когда стало ясно, что союзники не намерены в этом году осуществлять вторжение в Северную Францию, Сталин почувствовал себя обманутым.

Обиду Сталина за невыполнение обещаний в большей степени ощутил на себе Черчилль. Хотя и он, и Рузвельт проявили крайнюю неосмотрительность, Сталин отказался признать любые объективные трудности. Потери, понесенные арктическими караванами на пути в Мурманск, не входили в его расчеты. Конвои PQ, которые начали отправляться из Исландии в Мурманск в сентябре 1941 г., подвергались ужасной опасности. В зимнее время суда покрывались льдом, а море было коварным; но летом, с его короткими ночами, корабли становились особо уязвимыми для немецких воздушных атак с авиабаз в северной Норвегии. Им также постоянно угрожали подводные лодки. В марте была потоплена четверть кораблей каравана PQ-13. Черчилль вынудил адмиралтейство отправить в мае PQ-16, даже если это означало, что до порта назначения дойдет лишь половина кораблей. Он не питал иллюзий относительно политических последствий в случае отмены караванов. В действительности только шесть из тридцати шести кораблей каравана PQ–16 были потоплены.

Следующий караван, PQ-17 – крупнейший из всех отправленных к тому времени в СССР – стал одной из величайших морских катастроф всей войны. Согласно ошибочным данным английской разведки, немецкий линкор Tirpitz в сопровождении крейсеров Admiral Hipper и Admiral Scheer вышел из Тронхейма, чтобы напасть на караван. Это побудило Первого морского лорда (главкома ВМС) адмирала сэра Дадли Паунда 4 июля отдать каравану приказ о рассредоточении. Это решение было фатальным. В целом немецкая авиация и подводные лодки потопили двадцать четыре из тридцати девяти кораблей конвоя. С ними было потеряно около 100 тыс. т грузов – танков, самолетов и автомобилей. Вслед за утратой Тобрука в Северной Африке и в сочетании с немецким наступлением на Кавказ это склонило британцев к мысли, что они, в конце концов, могут проиграть войну. Все последующие конвои на протяжении того лета были приостановлены, к большому неудовольствию Сталина.

Как только советские войска на Керченском полуострове были разгромлены, Манштейн повернул свою Одиннадцатую армию против порта и крепости Севастополь. Массированными артобстрелами и бомбардировками с воздуха с использованием Ю-87 им так и не удалось выбить защитников города из пещер и катакомб, где те держали оборону. На каком-то этапе немцы, по слухам, использовали против них химическое оружие, хотя это не доказано документально. Люфтваффе были полны решимости положить конец изматывающим налетам бомбардировщиков Красной Армии. «Мы намерены показать русским, – пишет один обер-ефрейтор, – что с Германией шутки плохи».

Советские партизаны постоянно нападали на немецкие тылы, и одна группа взорвала единственную железную дорогу через Перекоп. Для борьбы с партизанами немцы вербовали антисоветски настроенных крымских татар. Манштейн приказал доставить под Севастополь установленную на железнодорожной платформе гигантскую 800-миллиметровую осадную пушку-монстра, чтобы разнести вдребезги руины великой крепости. «Я могу только сказать, что это уже не война, – писал солдат моторазведки, – а лишь взаимное истребление двух идеологий».

Наиболее результативной стала внезапная атака Манштейна на штурмовых лодках, в обход первой линии обороны, через бухту Северную. Красноармейцы и матросы Черноморского флота сражались героически. Политруки проводили собрания, на которых призывали стоять насмерть. Зенитные батареи были превращены в противотанковые, но орудия одно за другим выходили из строя. «Взрывы сливались в сплошной оглушающий рев, – вспоминал один морской пехотинец, – отдельные разрывы было не различить. Бомбардировка начиналась рано утром и заканчивалась поздно ночью. Разрывы бомб и снарядов засыпали людей землей, и мы вынуждены было откапывать их, чтоб они продолжали драться. Все наши связисты погибли. Вскоре подбили нашу последнюю зенитку. Мы превратились в пехотинцев, заняв оборону в воронках от бомб.

Немцы оттеснили нас к морю, и нам пришлось спускаться к подножию скал на канатах. Зная, что мы там, немцы стали сбрасывать трупы наших товарищей, погибших в бою, а также бочки с горящей смолой и гранаты. Положение было безнадежным. Я решил пробиваться вдоль берега к Балаклаве и, переплыв ночью залив, бежать в горы. Сколотил группу морских пехотинцев, но нам удалось пройти не более километра». Их взяли в плен.

Битва за Севастополь длилась со 2 июня по 9 июля, потери немцев были значительными. «Я потерял многих товарищей, с которыми сражался бок о бок, – писал после этих событий один унтер-офицер. – В какой-то момент, в середине боя, над одним из них я стал плакать, как ребенок». Наконец, когда все закончилось, Гитлер, в полном восторге, произвел Манштейна в фельдмаршалы. Фюрер хотел, чтобы Севастополь стал крупной немецкой военно-морской базой на Черном море и столицей полностью германизированного Крыма. Но огромные усилия, потраченные на штурм Севастополя, по свидетельству самого Манштейна, в критический момент сократили силы немцев, которые можно было задействовать в операции «Блау».

По счастливой случайности, Сталин получил детальное предупреждение о предстоящем немецком наступлении на юге России. Однако он им пренебрег, сочтя дезинформацией, как годом ранее пренебрег разведданными об операции «Барбаросса». 19 июня самолет «физелер шторьх», в котором находился немецкий штабной офицер майор Йоахим Райхель, перевозивший документы по плану «Блау», был сбит над советскими позициями. Тем не менее Сталин, уверенный, что основной удар немцы направят на Москву, решил, что документы эти – фальшивка. Гитлер же был взбешен, когда ему доложили о такой утечке информации, и снял с должности командиров и корпуса, и дивизии. Но первые атаки на исходном рубеже к востоку от реки Донец в качестве первой фазы операции уже были проведены.

28 июня Вторая армия и Четвертая танковая армия генерал-полковника Гота начали наступление на восток в направлении Воронежа. Ставка направила туда два танковых корпуса, но из-за плохой радиосвязи они оказались на открытой местности и сильно пострадали от налетов «юнкерсов». Сталин, убедившись, наконец, что немцы направляются не на Москву, приказал удерживать Воронеж любой ценой.

После этого в план операции «Блау» вмешался Гитлер. Первоначально ее предполагалось осуществлять в три этапа. Первым должен был стать захват Воронежа. На следующем этапе Шестая армия Паулюса должна была окружить советские войска в большой излучине Дона, а затем продвигаться к Сталинграду, прикрывая левый фланг немецких войск. На этом этапе захватывать город было необязательно. Важно было подойти к нему или приблизиться «по крайней мере, на расстояние эффективного действия нашей тяжелой артиллерии», чтобы он не мог использоваться в качестве транспортного узла или центра по производству боеприпасов и вооружения. Только тогда Четвертая танковая армия могла бы повернуть на юг, чтобы соединиться с Группой армий А под командованием генерал-фельдмаршала Листа для наступления на Кавказ. Но от нетерпения Гитлер решил, что для успешного завершения битвы за Воронеж достаточно будет одного танкового корпуса. Остальная же часть танковой армии Гота могла бы следовать на юг. Оставшемуся под Воронежем корпусу не хватило сил, чтобы сокрушить упорную оборону города. Красная Армия показала, как яростно может она вести уличные бои, когда немецкая бронетехника теряет преимущество маневренности и лишается поддержки с воздуха.

Гитлер отмел все опасения, которые высказывали его генералы, и поначалу осуществление операции «Блау», казалось, шло очень хорошо. К большой радости командования танковых войск, немецкие армии быстро продвигались вперед. В летнюю жару земля была сухой, и они легко преодолевали путь на юго-восток. «Куда ни глянь, – писал военный корреспондент, – бронетехника и вездеходы двигаются вперед по степи. Их вымпелы реют в мареве жаркого дня». В один из тех дней была зарегистрирована температура 53 градуса по Цельсию на солнце. Единственной заботой немцев была нехватка транспортных средств и частые остановки из-за недостатка топлива.

Пытаясь замедлить немецкое наступление, советские самолеты ночью сбрасывали зажигательные бомбы, устраивая степные пожары. Немцы же только наращивали темп наступления. Врытые в землю советские танки использовались как доты, но немцы быстро обходили их и затем уничтожали. Советские пехотинцы отстреливались, скрываясь в полях кукурузы, но вражеские танки просто давили их своими гусеницами. Немецкие танкисты останавливались в селах, среди побеленных хат под соломенными крышами, где немцы подчистую отбирали у хозяев яйца, молоко, мед и птицу. Антибольшевистски настроенные казаки поначалу приветствовали немцев, но те бесстыдно глумились над ними. «К местным жителям мы пришли как освободители, – горько иронизирует в своем письме один обер-ефрейтор, – мы освобождаем их от последних запасов зерна, овощей, растительного масла и всего прочего».

14 июля войска Групп армий А и В соединились у Миллерово, но масштабного окружения, какого ожидал Гитлер, не получилось. Барвенковский котел в какой-то мере отрезвил Ставку. Советское командование отвело свои войска, прежде чем те были окружены. В результате гитлеровский план окружения и уничтожения советских армий к западу от Дона провалился.

Ростов-на-Дону, ворота Кавказа, пал 23 июля. Гитлер немедленно приказал Семнадцатой армии захватить Батуми, в то время как Первая и Четвертая танковые армии должны были двигаться к нефтепромыслам Майкопа и Грозного, столицы Чечни. «Если мы не возьмем Майкоп и Грозный, – сказал своим генералам Гитлер, – мне придется прекратить войну». Сталин, потрясенный тем, насколько неправильными оказались его предположения относительно нового немецкого наступления на Москву, и, понимая, что Красной Армии недостает войск на Кавказе, послал Лаврентия Берию напустить страха на генералов.

Теперь Паулюсу было приказано захватить Сталинград силами Шестой армии, а его левый фланг вдоль Дона должна была прикрывать Четвертая румынская армия. Пехотные дивизии Паулюса к тому времени были на марше уже шестнадцать дней без отдыха. А XXIV танковый корпус Гота, стремительно продвигавшийся на юг в сторону Кавказа, теперь развернулся, чтобы помочь при штурме Сталинграда. Манштейн был поражен, узнав, что его Одиннадцатой армии, овладевшей Крымом, теперь предстоит отправиться на север для участия в новом наступлении на Ленинградском фронте. В очередной раз Гитлер оказался не в состоянии сосредоточить силы в момент, когда он пытался захватить новые огромные территории.

28 июля Сталин издал подготовленный генерал-полковником Александром Михайловичем Василевским приказ № 227 под названием «Ни шагу назад»: «Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования. Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются изменниками Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо, как с изменниками Родины». При каждой армии создавались специальные заградотряды, чтобы расстреливать тех, кто посмеет отступать. Штрафные батальоны были усилены в том же месяце тридцатью тысячами заключенных ГУЛАГа в возрасте до сорока лет, ослабленными и голодными. В том же году умерли 352 560 узников ГУЛАГа – четверть общего количества заключенных.

Суровость приказа № 227 приводила к ужасающим несправедливостям, когда раздраженные генералы требовали «козлов отпущения». Один командир дивизии приказал полковнику, полк которого слишком замешкался в наступлении, кого-нибудь расстрелять. «Мы не на профсобрании. Мы на войне». Полковник выбрал любимого всеми солдатами лейтенанта Александра Ободова, командира минометной роты. Комиссар полка и капитан-особист арестовали Ободова. «Товарищ комиссар! – в отчаянии, еще не веря в происходящее, повторял Саша. – Товарищ комиссар! Я всегда был хорошим человеком!» «Следом, наступая на него и распаляя себя гневом, показались с пистолетами в руках комиссар полка старший батальонный комиссар Федоренко и капитан-особист, фамилия которого в моей памяти не сохранилась, – записал его друг, – раздались хлопки выстрелов. Заслоняясь руками, Саша отмахивался от пуль, как от мух. «Товарищ комиссар! Това…» После третьей пули, попавшей в него, Саша умолк на полуслове и рухнул на землю».

Еще до того, как Шестая армия Паулюса достигла большой излучины реки Дон, Сталин создал Сталинградский фронт и перевел город на военное положение. Если бы немцы переправились через Волгу, страна оказалась бы разрезанной на две части. Нависла угроза над англо-американским маршрутом снабжения через Персию – и это сразу после того, как англичане прекратили посылать морские караваны на север России. Женщины и даже совсем еще дети отправились копать противотанковые рвы и насыпи для защиты нефтехранилищ вдоль берега Волги. 10-я стрелковая дивизия НКВД взяла под контроль пункты переправы на Волге и занялась наведением дисциплины в городе, который все больше охватывала паника. Сталинграду угрожала Шестая армия Паулюса в излучине Дона и Четвертая танковая армия Гота, которую Гитлер вдруг развернул и отправил обратно на север, чтобы ускорить взятие города.

На рассвете 21 августа пехотные части LI немецкого корпуса переправились через Дон в штурмовых лодках. Плацдарм был захвачен, понтонные мосты через реку построены и на следующий день по ним двинулась 16-я танковая дивизия генерал-лейтенанта Ганса Хубе. 23 августа, незадолго до рассвета, его передовой танковый батальон под командованием полковника графа Гиацинта фон Штахвица пошел навстречу восходящему солнцу в наступление на Сталинград, который лежал всего в шестидесяти пяти километрах к востоку. Покрытая выжженной травой донская степь была твердой, как камень. Только балки да овраги замедляли движение бронетехники. Но штаб Хубе внезапно остановился, получив радиограмму. Ждали, заглушив двигатели. Затем в небе появился «физелер шторьх», покружил над ними и приземлился рядом с машиной командира батальона. К Хубе подошел генерал Вольфрам фон Рихтгофен – грубый бритоголовый командующий Четвертым воздушным флотом. Он заявил, что по приказу ставки фюрера весь его воздушный флот нанесет удар по Сталинграду. «Пользуйтесь этим сегодня! – сказал он Хубе. – Вас будут поддерживать 1 200 самолетов. Завтра я вам уже ничего не могу обещать». Через несколько часов немецкие танкисты восторженно махали руками, приветствуя эскадрильи Хе-111, Ю-88 и Ю-87, пролетавшие над их головами по направлению к Сталинграду.

Это воскресенье, 23 августа 1942 г., сталинградцам никогда не суждено будет забыть. Не ведая о приближении немецких войск и пользуясь солнечной погодой, горожане шли отдохнуть на Мамаев Курган – древний татарский погребальный холм, который высился в центре города, раскинувшегося на тридцать с лишним километров вдоль изгиба правого берега Волги. Громкоговорители на улицах передали сигнал «Воздушная тревога», но люди бросились в укрытия только тогда, когда открыли огонь зенитные орудия.

Самолеты фон Рихтгофена посменно осуществляли ковровые бомбардировки города. «Ближе к вечеру начался мой массированный двухдневный налет на Сталинград, и с самого начала – с хорошим зажигательным эффектом», – записал Рихтгофен в своем дневнике. Бомбы попали в нефтехранилища, отчего возникли огромные облака пламени, а затем поднялись гигантские столбы черного дыма, который можно было наблюдать более чем за 150 км. Тысячи тонн фугасов и зажигалок превратили город в настоящий ад. Многоэтажные жилые дома, гордость города, были разрушены. Это была самая сильная бомбежка за все время войны на Востоке. Из населения города, увеличившегося притоком беженцев примерно до 600 тыс., около 40 тыс. погибли в первые два дня налетов.

Танкисты 16-й дивизии Хубе махали руками, приветствуя возвращавшиеся самолеты, а «юнкерсы» отвечали им сиренами. К концу дня танковый батальон Штрахвица подходил к Волге севернее Сталинграда, но тут он попал под обстрел зенитных батарей, 37-миллиметровые орудия которых могли вести огонь как по воздушным целям, так и по наземным. Орудийные расчеты этих батарей состояли целиком из девушек, многие из которых были студентками. Они сражались до последнего человека и все погибли в этом бою. Командиры немецких танковых подразделений были потрясены и смущены, когда обнаружили, что зенитчики, с которыми они вели бой, оказались женщинами.

В один день немцы прошли весь путь от Дона до Волги, что казалось им огромным успехом. Они достигли того, что считали границей с Азией, а также конечной цели Гитлера – линии Архангельск–Астрахань. Многие считали, что война, по сути, завершена. Они фотографировали друг друга, изображая ликование, стоя на танках, а также снимали столбы дыма, поднимавшиеся над Сталинградом. Один из асов люфтваффе вместе со своим ведомым, заметив танки внизу, устроил для них целое воздушное представление, исполняя в воздухе фигуры высшего пилотажа.

Один из немецких командиров, стоя на башне своего танка на высоком правом берегу Волги, осматривал в бинокль противоположный берег. «Мы смотрели на необъятную степь, тянувшуюся в сторону Азии, и я был поражен ее размерами, – вспоминал он позднее. – Но тогда я не мог думать об этом особенно долго, потому что еще одна батарея зениток обстреляла нас, и пришлось снова вступать с ними в бой». Храбрость молодых женщин-зенитчиц стала легендой. «Это была первая страница обороны Сталинграда», – писал Василий Гроссман, слышавший рассказ о героизме зенитчиц из первых уст.

В то лето кризиса, переживаемого Антигитлеровской коалицией, Черчилль решил, что должен встретиться со Сталиным и лично объяснить ему причины, по которым была приостановлена отправка караванов, и почему открытие Второго фронта не было на тот момент возможно. У себя в Англии он подвергался резкой критике за сдачу Тобрука и тяжелые потери в Битве за Атлантику. Таким образом, Черчилль пребывал не в лучшем настроении для серии изнурительных объяснений со Сталиным.

Он полетел в Москву из Каира через Тегеран и прибыл в столицу СССР 12 августа. Переводчик Сталина наблюдал, как Черчилль обходил встречавший его почетный караул, выставив подбородок, и «пристально всматривался в каждого солдата, как бы взвешивая стойкость советских воинов». Впервые этот ярый противник большевизма ступил на территорию большевистского государства. Его сопровождал Аверелл Гарриман, представлявший на переговорах Рузвельта, но английскому премьеру пришлось сесть в первый автомобиль, где он оказался один на один с суровым Молотовым.

В тот вечер Черчилля и Гарримана отвезли в мрачную и строгую сталинскую квартиру в Кремле. Британский премьер-министр спросил о положении на фронте, что сыграло на руку Сталину. Он подробно описал крайне опасное развитие событий на юге, прежде чем Черчиллю представилась возможность объяснить, почему отложено открытие Второго фронта.

Черчилль начал с описания огромного наращивания вооруженных сил, которое идет в Англии. Затем он заговорил о стратегических бомбардировках Германии, упомянув массированные рейды на Любек и Кельн, апеллируя к сталинской жажде мести. Черчилль пытался убедить его, что немецкие войска во Франции слишком сильны, чтобы до 1943 г. начать операцию вторжения с форсированием Ла-Манша. Сталин энергично протестовал и «оспаривал цифры, приводимые Черчиллем в отношении размера немецких сил в Западной Европе». Сталин презрительно заметил, что «тот, кто не желает рисковать, никогда не сможет выиграть войну».

Надеясь смягчить гнев Сталина, Черчилль стал рассказывать о планах высадки в Северной Африке, на которую он уговаривал Рузвельта за спиной генерала Маршалла. Премьер схватил лист бумаги и нарисовал крокодила, чтобы проиллюстрировать свою мысль о нападении на «мягкое подбрюшье» зверя. Но Сталина не могла устроить такая замена полноценного Второго фронта. А когда Черчилль упомянул о возможности вторжения на Балканы, Сталин сразу же почувствовал, что подлинная цель Черчилля – опередить Красную Армию и оккупировать эту часть Европы. Тем не менее, встреча закончилась в несколько более приятной атмосфере, чем ожидал Черчилль.

Но на следующий день гневное осуждение советским диктатором коварства союзников и повторение упрямым Молотовым всех обвинений, высказанных Сталиным, возмутило и огорчило Черчилля настолько, что Гарриману пришлось несколько часов кряду заниматься восстановлением его морального духа. 14 августа Черчилль хотел было уже прервать переговоры и уклониться от банкета, подготовленного в его честь, но британскому послу сэру Арчибальду Кларку Керру, эксцентричному гению дипломатии, удалось его переубедить. Теперь Черчилль настаивал на том, что явится на банкет в своем любимом комбинезоне «сирена» (в таком ходили бойцы гражданской обороны Британии), который Кларк Керр сравнивал с детским комбинезончиком, и это тогда, когда все советские генералы и чиновники должны были явиться на банкет в парадных военных мундирах.

Ужин в роскошном Екатерининском зале Кремля затянулся за полночь, с девятнадцатью переменами блюд и бесконечными тостами, которые в основном провозглашал Сталин, обходивший затем стол, чтобы чокнуться с гостями. «У него неприятное, холодное, хитрое, мертвенное лицо, – записал в своем дневнике генерал сэр Алан Брук, – и всякий раз, глядя на него, я могу себе представить, как он, не моргнув, отправляет людей на смерть. С другой стороны, нет никаких сомнений в том, что он обладает острой сообразительностью и отменным пониманием основных реалий войны».

На следующий день Кларку Керру вновь пришлось применять все свое обаяние и способность к убеждению. Черчилль пришел в ярость от советских обвинений Британии в трусости. Но по окончании встречи Сталин пригласил его на ужин к себе в кабинет. Атмосфера вскоре изменилась, благодаря алкоголю и присутствию дочери Сталина, Светланы. Сталин выказывал дружеское расположение, сыпал шутками, и Черчилль вдруг увидел советского тирана в совершенно ином свете. Премьер убедил себя в том, будто бы склонил Сталина к дружбе, и на следующий день покинул Москву, радуясь своему успеху. Черчилль, которому чувства часто казались реальнее фактов, не сумел разглядеть в Сталине еще более умелого, чем Рузвельт, мастера манипулировать людьми.

Дома его в очередной раз ожидали плохие новости. 19 августа Объединенное управление оперативного планирования, во главе которого стоял лорд Луис Маунтбеттен, провело масштабный рейд по захвату Дьеппа на северном побережье Франции. В операции «Торжество» задействовали более 6 тыс. солдат и офицеров, по большей части из канадских вооруженных сил. Участвовали также силы «Сражающейся Франции» и батальон американских рейнджеров. Рано утром, в самом начале рейда, нападающие натолкнулись на караван немецких судов. Таким образом, вермахт почти сразу узнал о нападении союзных войск. Эсминец и тридцать три малых десантных судна были потоплены, все танки, с таким трудом доставленные на берег, уничтожены, а канадские пехотинцы попали на берегу в ловушку, натолкнувшись на мощную немецкую оборону и заграждения из колючей проволоки.

Рейд, который привел к гибели более 4 тыс. солдат и офицеров союзных войск, стал жестоким, однако очень наглядным уроком. Он убедил союзников, что хорошо обороняемые порты невозможно взять с моря, что любая высадка на побережье без предшествующих массированных бомбардировок с воздуха и обстрелов морской артиллерией невозможна. Но, пожалуй, самым главным выводом был тот, что вторжение в Северную Францию следует начинать не ранее 1944 г. И снова Сталин будет в ярости из-за переноса единственно правильного, по его мнению, варианта Второго фронта. И все же катастрофа в Дьеппе привела к одному важному заблуждению врага. Гитлер уверовал в неприступность того, что вскоре он станет называть своим «Атлантическим валом», и в то, что его силы во Франции могут легко отбить любое вторжение союзников.

В СССР известие о рейде на Дьепп породило надежду, что это – начало Второго фронта. Но оптимистические ожидания вскоре сменились горьким разочарованием. Операция была воспринята как жалкая подачка. Идея Второго фронта стала обоюдоострым мечом советской пропаганды: символом надежды для всего советского народа, с одной стороны, и способом посрамить англичан и американцев, с другой стороны. Самыми остроумными в этом вопросе были, пожалуй, красноармейцы. Открывая получаемые по ленд-лизу банки американской тушенки, солдаты приговаривали: «Откроем-ка Второй фронт!»

В отличие от их товарищей на юге России, у немецких солдат в районе Ленинграда боевой дух был отнюдь не таким высоким. Их озлобляла собственная неспособность задушить «колыбель большевизма». Суровая зима сменилась бедствиями весны: болотами и тучами комаров.

Советские защитники, со своей стороны, благодарили судьбу, что им удалось выдержать голод той страшной зимы, унесший около миллиона жизней. Основные усилия были направлены теперь на очистку города и удаление скопившихся нечистот, угрожавших эпидемией. Население было мобилизовано на посадку капусты на каждой свободном клочке земли, включая все Марсово поле. По утверждениям Ленсовета, весной 1942 г. в городе и его окрестностях овощами было засажено 12 500 га. Чтобы предотвратить голод следующей зимой, возобновили эвакуацию гражданского населения через Ладожское озеро. Более полумиллиона жителей покинули город, а на смену им прибыли войсковые подкрепления. Приготовления включали также создание запасов продовольствия и прокладку топливного трубопровода по дну Ладожского озера.

9 августа был сделан важный шаг для поднятия морального и боевого духа: в городе исполнялась и транслировалась на весь мир Седьмая «Ленинградская» симфония Шостаковича. Немецкая артиллерия попыталась сорвать концерт, но советские артиллеристы ответным огнем, к радости ленинградцев, подавили эти попытки. Жителям города было также приятно узнать, что неустанные налеты люфтваффе на суда, следующие через Ладожское озеро, были также сильно ослаблены из-за больших потерь немецкой авиации: люфтваффе потеряли 160 машин.

Советской разведке было известно, что немецкие войска под командованием генерал-фельдмаршала фон Манштейна – его Одиннадцатая армия – готовят генеральный штурм Ленинграда. В операции под кодовым названием «Северное сияние» Гитлер приказал Манштейну уничтожить город и соединиться с финнами. Чтобы сорвать немецкое наступление, Сталин приказал Ленинградскому и Волховскому фронтам сделать еще одну попытку срезать немецкий выступ, достигавший южного берега Ладожского озера, и таким образом прорвать блокаду. Это наступление, известное как Синявинская операция, началось 19 августа.

Молодой красноармеец так описал в письме домой свою первую атаку на рассвете: «…Над головой провизжал снаряд и разорвался неподалеку. Грозно прожужжали осколки, дождем застучали по земле. Началась наша артподготовка. Мы поползли вперед. Тишина заполнилась грохотом разрывов, стремительно, с визгом, проносились снаряды. Наша артиллерия молотила вражеские укрепления. Огневой вал двигался вперед, вдруг совсем рядом оглушительно хлопнуло, посыпались комья земли – немцы открыли ответный огонь. Гулом, грохотом, визгом, воем осколков заполнился воздух, тряслась земля, дым окутал поле боя. Мы ползли, не останавливаясь. Вперед, только вперед, иначе – смерть. Осколком мне царапнуло губу, лицо залило кровью, руки обжигали многочисленные осколки, как град, сыпавшие сверху. Уже заработал наш пулемет, канонада усиливалась, невозможно поднять голову. Неглубокая канава защищала нас от осколков. Мы старались быстрее вырваться вперед, чтобы уйти из-под огня. Загудели самолеты. Началась бомбежка. Сколько продолжался этот ад, не помню. Откуда-то передали: “Появились немецкие бронетранспортеры”. Мы всполошились, но оказалось, это наши танки утюжили проволочные заграждения противника. Скоро мы добрались до них и попали под такой огонь, что я и теперь не пойму, как остался жив. Именно здесь я увидел первого убитого, он валялся без головы вдоль канавы, загораживая нам путь. Тут только мне пришло в голову, что меня тоже могут убить. Мы перескочили через убитого. Горнило боя осталось позади, впереди был противотанковый ров, откуда-то сбоку (не видно, откуда) строчили автоматы. Здесь уж мы, согнувшись, бежали бегом. Раздались два-три взрыва. “Бросают гранаты, давай скорее!” – крикнул Пучков. Мы еще быстрее побежали вперед. Два убитых пулеметчика навалились на бревно, словно желая перелезть через него, они загораживали нам путь. Мы вылезли из окопа, перебежали ровное место и прыгнули в ров. На дне лежал убитый немецкий офицер, уткнувшись лицом в грязь. Здесь было тихо и пустынно. Никогда не забуду этого длинного земляного коридора, с одной стеной, освещенной солнцем. Всюду визжали пули. Где немцы, мы не знали: они были и спереди, и сзади. Один пулеметчик вскочил было на бровку, но тотчас же, сраженный пулей снайпера, сел и, словно задумавшись, опустил голову на грудь».

Советские потери были очень тяжелыми – 114 тыс. человек, из них 40 тыс. убитыми. Но, к ярости Гитлера, этот упреждающий удар Красной Армии полностью разрушил план наступления Манштейна.

Все еще одержимый идеей завладеть нефтепромыслами Кавказа и городом, носящим имя Сталина, Гитлер был уверен, «что русским пришел конец», хотя военнопленных теперь захватывали гораздо меньше, чем ожидалось. Расположившись в новой ставке Werwolf под Винницей, фюрер страдал от мух и комаров и совершенно потерял покой в условиях усиливающейся жары. Гитлер начал хвататься за символы победы, часто пренебрегая реалиями войны. 12 августа он заявил итальянскому послу, что Сталинградская битва решит исход войны. 21 августа немецкие солдаты одной из горнострелковых частей взобрались на гору Эльбрус высотой 5 600 метров – самую высокую вершину Кавказа – и установили там «боевое знамя Рейха». А спустя три дня известие о том, что танковая часть, идущая в авангарде армии Паулюса, дошла до берега Волги, вдохновило фюрера еще больше. Однако вскоре, уже 31 августа, он пришел в ярость, когда генерал-фельдмаршал Лист, командующий Группой армий A на Кавказе, доложил ему, что войска находятся на пределе сил и столкнулись с гораздо более сильным сопротивлением, чем ожидалось. Не поверив Листу, он приказал начать наступление на Астрахань и захватить западное побережье Каспийского моря. Гитлер просто отказывался признать, что сил его войск недостаточно для выполнения такой задачи и что топлива, боеприпасов и продуктов для армий действительно не хватает.

С другой стороны, немецкие солдаты у порога Сталинграда сохраняли исключительный оптимизм. Они думали, что город скоро окажется в их руках, и они смогут вернуться домой. «Во всяком случае, мы не будем устраиваться в России на зимние квартиры, – писал солдат 389-й пехотной дивизии, – так как наша дивизия отказалась от зимнего обмундирования. С Божьей помощью, мы с вами, дорогие наши, увидимся еще в этом году». «Надеюсь, операция не затянется надолго», – записал мимоходом ефрейтор 16-й танковой дивизии, мотоциклист-разведчик, отметив небрежно, что захваченные в плен советские женщины-солдаты настолько уродливы, что на них даже смотреть было неприятно.

В штабе Шестой армии нарастало беспокойство по поводу коммуникаций – чрезмерно растянутых на сотни километров за Дон. Ночи, как Рихтгофен отметил в своем дневнике, вдруг стали «очень прохладными». Не за горами была зима. Офицеров штаба беспокоила также слабость румынских, итальянских и венгерских войск, державших оборону на правом берегу Дона и прикрывавших немецкий тыл. Красная Армия контратаковала их и легко отбросила назад в целом ряде мест, захватив на реке плацдармы, которые позже сыграют исключительно важную роль.

Офицеры советской разведки уже собирали материалы об этих союзниках вермахта. Многих итальянских солдат мобилизовали насильно, а некоторых даже доставляли «в кандалах». Румынским солдатам, как выяснила русская разведка, их офицеры обещали «после войны земли в Трансильвании и Украине». При этом солдаты получали мизерное жалованье, всего шестьдесят лей в месяц, а их суточный паек составлял полкотелка горячей еды и 300–400 г хлеба. Они ненавидели членов «железной гвардии», сражавшихся в их рядах – те шпионили и доносили на солдат. Деморализация Третьей и Четвертой румынских армий была взята на заметку в Москве.

Судьбы фронтов под Сталинградом, на Кавказе и в Египте были тесно связаны. Растянутые на такой огромной территории войска вермахта, чрезмерно полагающиеся на слабых союзников, были теперь обречены на потерю своего самого большого преимущества, Bewegungskrieg – маневренной войны. Эпоха головокружительных успехов Германии подходила к концу, поскольку немцы наконец потеряли инициативу. Фюрер в своей ставке, как и Роммель в Северной Африке, не мог более ожидать невозможного от измученных войск и крайне ненадежных коммуникаций. Гитлер начал подозревать, что апогей экспансии Третьего рейха уже пройден. И теперь он еще более утвердился в решимости не позволить ни одному из своих генералов отступить.

### Глава 23
Ответные удары на Тихом океане
Июль 1942–январь 1943 гг.

После принятия в июле 1942 г. решения об отсрочке операции по форсированию Ла-Манша и вторжении вместо этого во Французскую Северную Африку, адмирал Кинг воспользовался возможностью укрепить американские позиции на Тихом океане. Он намеревался, насколько это было возможно, вести войну против Японии при главенствующей роли ВМС США и использовать Корпус морской пехоты США для высадки десантов в ходе наступательных операций. Сухопутные войска планировали направить в регион части и соединения общей численностью до 300 тыс. солдат и офицеров, большинство из которых должно было поступить под командование генерала Дугласа Макартура, отвечавшего за действия американских войск в юго-западной части Тихоокеанского региона. Штаб Макартура располагался в Австралии. Кинг не разделял восхищения американской общественности Макартуром – сам он терпеть его не мог. Даже бывший протеже Макартура, генерал Эйзенхауэр, сожалел о том, что Макартура эвакуировали с Филиппин.

Макартур вел себя так, будто он вице-король вооруженных сил, и повсюду его сопровождала целая свита льстецов-штабистов, прозванных «Батаанской бандой». В отличие от скромного адмирала Нимица, отличающийся суровой красотой Макартур был мастером саморекламы. Он любил фотографироваться с дымящейся трубкой из кукурузного початка, устремив взор в тихоокеанские дали. На пожелания своих начальников-политиков, которыми на тот момент были демократы, он обращал мало внимания. Рузвельта презирал и в 1944 г. всерьез подумывал выставить против него свою кандидатуру на президентских выборах. Лидеры республиканцев хотели, чтобы Макартур, придерживающийся крайне правых взглядов, был назначен Верховным главнокомандующим и армией, и флотом. Одна мысль о том, что генерал с такими диктаторскими замашками будет вмешиваться в действия флота, приводила адмирала Кинга в ужас.

По инициативе Рузвельта Дальний Восток был разделен на две сферы ответственности. Англичанам надлежало отвечать за Китай, Бирму и Индию, которые в англоязычной прессе и документах обычно называли сокращенно «CBI», хотя Китай по существу входил в зону интересов США. Американцы же должны были возглавлять операции на Тихом океане и в Южно-Китайском море, а также обеспечивать оборону Австралии и Новой Зеландии. Правительства двух британских доминионов были далеко не в восторге от соглашения, которое лишало их слова в вопросах стратегии, потому что Комитет начальников штабов (КНШ) в Вашингтоне не собирался утруждать себя консультациями с союзниками. В апреле 1942 г. был создан Тихоокеанский военный совет, состоящий из представителей заинтересованных стран, но смысл этого органа заключался только в том, чтобы позволить китайцам, голландцам, австралийцам и прочим «выпускать пар» и не более того.

С января 1942 г., когда японцы захватили Рабаул, порт на острове Новая Британия, и превратили его в крупную военно-морскую и военно-воздушную базу, главной заботой союзников стала оборона Австралии. Под угрозой оказался морской путь из США в Австралию. Все сходились во мнении о необходимости активных действий, но разгорелся бесплодный спор о том, под чьим командованием должны проходить операции в регионе: Макартура или адмирала Нимица, главнокомандующего вооруженными силами США на Тихом океане. В мае японцы попытались было захватить Порт-Морсби на южном побережье Папуа–Новой Гвинеи, но после довольно беспорядочного сражения в Коралловом море эту попытку им пришлось отложить на будущее. Но японцы захватили порт Тулаги на Соломоновых островах, расположенных восточнее. Главной целью для американцев был Рабаул, и Макартур хотел атаковать его немедленно. Однако ВМС США настаивали на том, что необходимо сначала закрепиться на южных Соломоновых островах, и лишь потом попытаться вернуть этот порт. Меньше всего Нимиц хотел, чтобы Макартур бросил 1-ю дивизию морской пехоты против Рабаула и подверг риску десантные корабли в водах, над которыми господствовала японская авиация.

Разведданные, полученные от приносивших существенную пользу групп австралийских «прибрежных наблюдателей», скрывавшихся с радиопередатчиками на островах, говорили о том, что японцы строят аэродром на Гуадалканале, у юго-восточной оконечности Соломоновых островов. Но вечером 21 июля, пока американцы готовили вторжение 1-й дивизии морской пехоты на Тулаги и Гуадалканал, а Макартур переводил свой штаб из Мельбурна в Брисбен, пришло известие о высадке японских войск численностью 16 тыс. человек в Буне, на северном побережье Папуа. Они явно имели целью захват Порт-Морсби на южном берегу в качестве опорного пункта для последующего нападения на Австралию.

Японцы быстро закрепились на плацдарме, а затем начали продвигаться вперед по Кокодскому тракту. Эта дорога петляла по густым джунглям, а дальше – через хребет Оуэн-Стэнли с высотами более 4 тыс. м. Значительно уступавшие японцам в численности австралийцы отступали, мужественно ведя арьергардные бои с противником, замедляя продвижение японцев вперед. Обе стороны страдали в условиях высокой влажности тропических горных лесов, а также от дизентерии, тифа, малярии и лихорадки денге. Поросшие густыми джунглями склоны гор были так круты, что колени и голени одновременно и болели, и слабели.

Среди зловонных испарений гниющей растительности одежда распадалась на ошметки, в ранах от укусов насекомых развивалась инфекция, и обе стороны голодали из-за трудностей снабжения продовольствием. Сброшенные австралийцам с воздуха грузы упали далеко от цели, удалось достать лишь несколько сброшенных контейнеров. Обе стороны использовали местных жителей-папуасов как носильщиков, переносивших на длинных шестах грузы и боеприпасы или носилки с ранеными. На покрытых грязью крутых склонах это быстро выматывало людей. О 10 тыс. папуасов, помогавших австралийцам, заботились в целом хорошо, но тем, кто принудительно работал на японцев, приходилось худо.

Бои были ожесточенными. Японские солдаты с помощью «кошек» на ботинках взбирались на деревья и стреляли австралийцам в спину. Многие японские солдаты притворялись мертвыми и прятались среди трупов, выжидая случая выстрелить врагу в спину. Австралийские солдаты вскоре приучились для верности пронзать штыком каждый труп. Они также не отказывали себе в злорадном удовольствии загрязнять пищу, которую приходилось оставлять при отступлении. Они пробивали штыками банки консервов и втаптывали в грязь остатки продуктов, зная, что японцы находятся в еще более отчаянном положении, и съедят все, не задумываясь о последствиях.

Макартур, будучи скандально плохо информирован, считал, что австралийцы численно превосходят японцев, и просто не хотят воевать. На самом же деле австралийцы при поддержке американских инженерных войск в течение нескольких месяцев сумели измотать противника, несмотря на ужасные условия, в которых находились сами, и удержали японцев перед Порт-Морсби. Тем временем другая австралийская бригада при поддержке двух эскадрилий ВВС разгромила японский десант в Милн-Бэй, на юго-восточной оконечности Папуа.

6 августа под покровом туч и сильного ливня восемьдесят два судна 61-й оперативно-тактической группы подошли к островам Гуадалканал и Тулаги. 19 тыс. американских морских пехотинцев проверяли оружие, затачивали штыки, чернили винтовочные прицелы. Все были сосредоточенны, воздерживаясь от обычных грубых шуток и розыгрышей. Следующим утром, когда тяжело нагруженные морские пехотинцы спустились по грузовым сеткам в десантные шлюпки, орудия кораблей сопровождения начали артобстрел. Самолеты с авианосцев взмыли в небо, чтобы нанести удары по японским позициям. Вскоре десантные шлюпки подошли к берегу, и морские пехотинцы рассыпалась веером под кокосовыми пальмами. Американцам удалось достигнуть эффекта внезапности при вторжении как на Гуадалканал, так и на Тулаги. Японцы не ожидали, что американцы нанесут ответный удар так скоро после всех понесенных ими поражений.

Сражение на Тулаги было яростным, но к вечеру следующего дня 1-я дивизия морской пехоты, получившая подкрепление, овладела обоими островами. Вице-адмирал Флетчер, который командовал обеспечивавшим высадку десанта соединением кораблей, был глубоко обеспокоен опасностью нападения самолетов противника на три его авианосца – с наземных аэродромов, а возможно, и с вражеских авианосцев. Поэтому Флетчер настоял на отправке в обратный путь всех своих авианосцев и кораблей сопровождения через двое суток после высадки десанта, что вызвало возмущение у контр-адмирала Ричмонда К. Тернера, командовавшего десантом. Тернер расценил решение Флетчера как дезертирство перед лицом врага.

В ночь на 9 августа отряд кораблей союзников, прикрывавший Тернера с моря, был внезапно атакован сильной эскадрой японских крейсеров, прибывших из Рабаула. В ночном бою Императорские ВМС обладали решающим преимуществом. Австралийский крейсер Canberra и три американских крейсера и эсминец были потоплены в течение получаса. Погибли 1023 австралийских и американских моряка. К счастью для союзников, вице-адмирал Гунити Микава, опасаясь удара на рассвете с американских авианосцев, которые к тому времени были уже далеко, вернулся в Рабаул. Тернер продолжил выгрузку на Гуадалканал боевой техники, но после этого ему пришлось отвести свои корабли, понесшие тяжелые потери.

Сознавая опасность своего положения, морские пехотинцы не теряли времени и достроили начатый японцами аэродром, переименовав его в Хендерсон-Филд. Аэродром находился на северном побережье Гуадалканала и был окружен кокосовыми рощами. Японцы бомбили его регулярно в середине каждого дня, как по расписанию. Морские пехотинцы называли это «временем Тодзио». Японские крейсеры и эсминцы заходили в пролив, получивший от множества затопленных в нем кораблей название Айрон-Боттом-Саунд («Железное дно»), и неоднократно обстреливали аэродром. 15 августа корабли ВМС США сумели пробиться на остров и доставить топливо и бомбы для самолетов, которым предстояло там базироваться. Через пять дней с борта авианосца прибыли девятнадцать истребителей «уайлдкэт» и двенадцать пикирующих бомбардировщиков. Генерал-майор Александр А. Вандегрифт, командир 1-й дивизии морской пехоты, признался, что едва не прослезился от облегчения и радости, когда все они благополучно приземлились. Их назвали «кактусовыми ВВС»: в радиопереговорах Гуадалканал имел кодовое наименование «кактус».

Хуже всего было по ночам ожидать неизбежного контрудара японцев. Любого внезапного шума – то ли от крупного краба, то ли от диких свиней в подлеске, вскрика птицы или глухого стука упавшего на песок кокоса – было достаточно, чтобы напугать часового, и он стрелял в темноту. Дневное время посвящалось укреплению обороны, хотя большая часть материалов осталась на борту судов, которые адмирал Тернер вынужден был отослать после ухода Флетчера и катастрофического боя в Айрон-Боттом-Саунд.

К счастью для морских пехотинцев, японцы серьезно ошиблись в оценке их сил. В ночь на 18 августа японские эсминцы из Рабаула высадили 28-й полк под командованием полковника Киено Итики в тридцати километрах к востоку от Хендерсон-Филда. Как только патрули сообщили Вандегрифту о десанте, он приказал держать линию обороны по реке Илу. В ночь на 21 августа полковник Итики приказал своему полку численностью около тысячи человек атаковать американцев, форсировав мангровые болота. Морские пехотинцы поджидали противника на противоположном берегу.

В зловеще-зеленом свете осветительных ракет они перебили наступающих японцев из пулеметов и картечью из противотанковых орудий. «Нас охватила лихорадка», – так охарактеризует их жажду крови один из участвовавших в том бою морпехов. Лишь немногие из японцев прорвались, но и они были вскоре достреляны или заколоты штыками. Морские пехотинцы силами резервного батальона нанесли японцам удар во фланг. «Некоторые японцы бросились в пролив и поплыли вон от рощи ужасов, – продолжает все тот же морпех. – Они были похожи на леммингов. У них не было шансов уйти. Головы покачивались, как пробки, на фоне горизонта. Морские пехотинцы, лежа на животе в прибрежном песке, вели по этим головам прицельный огонь». Более 800 японцев из тысячи были убиты. Охотники за сувенирами из числа морских пехотинцев срывали с облепленных мухами трупов все, что можно было в дальнейшем использовать для обмена. Один морпех по прозвищу «Сувенир» переходил от трупа к трупу и, пинком ноги открывая им рты, плоскогубцами вырывал золотые зубы. Вскоре сползлись крокодилы и устроили пир. Морские пехотинцы, прижавшись друг к другу на орудийных позициях, со смешанными чувствами прислушивались в темноте к хрусту костей. Полковник Итики, выживший в бою, совершил ритуальное харакири.

23 августа японцы высадили еще один десант, на этот раз поддержанный крупным соединением японского Объединенного флота. Эта операция вылилась в сражение у восточных Соломоновых островов. Авианосцам адмирала Флетчера было приказано вернуться в район боев. Его самолеты атаковали и потопили небольшой японский авианосец Ryujo, сопровождавший эскадру крейсеров, которые обстреливали Хендерсон-Филд. Флетчер не знал, что крупные авианосцы Zuikaku и Shokaku тоже находятся поблизости. Они послали свои самолеты против соединения авианосцев Флетчера и повредили его авианосец Enterprise. Но японцы в ходе боя потеряли девяносто самолетов, тогда как американцы – только двадцать. Авианосцы обеих сторон затем отошли, но американские летчики с Хендерсон-Филд и несколько «летающих крепостей» Б-17 сумели очень успешно атаковать японский десант, уничтожив основное транспортное судно, а также потопив эсминец и причинив серьезные повреждения флагманскому кораблю контр-адмирала Райдзо Танаки Jintsu.

Поскольку днем в небе на подходах к берегу господствовали «кактусовые ВВС», японцы могли доставлять подкрепления на остров только по ночам. Потери самолетов означали, что американцы тоже могут высаживать подкрепление лишь с наступлением темноты. Устаревшие истребители «уайлдкэт» морских пехотинцев не могли сравниться с японскими «зеро», но все-таки им удалось сбить внушительное количество японских самолетов. На острове морские пехотинцы жили в тяжелых условиях: либо на орудийных позициях, расположенных на краю джунглей, либо в кокосовых рощах. Находясь под постоянными бомбежками с воздуха и артобстрелами с моря, они вели непрерывные бои с небольшими группами японцев. И каждую ночь бомбардировщик, который они называли «Стиральная машина Чарли», гудел над головой, не давая уснуть. Японцы, у которых было очень мало боеприпасов, пытались спровоцировать морских пехотинцев, чтобы в ночное время выявить их позиции. Они щелкали стволами бамбука друг о друга, имитируя выстрелы. Иногда подкрадывались в темноте и, запрыгнув в одиночный окоп или на орудийную позицию, кололи и рубили мачете налево и направо, а затем быстро выскакивали и убегали, рассчитывая, что в суматохе уцелевшие американцы перестреляют друг друга.

Кишащий червями рис, захваченный морскими пехотинцами у японцев, никак не помогал утолить вечное чувство голода, от которого так страдали американские солдаты. Но злейшими их врагами были тропическая лихорадка, дизентерия и язвы на коже, гниющие в условиях высокой тропической влажности. Запас мужества постепенно истощался. У нескольких человек, не выдержавших нервного напряжения при бомбардировке, произошел нервный срыв, что привело остальных солдат в чувство крайнего замешательства. «Все старались не смотреть на них, – пишет все тот же морской пехотинец, бывший спортивный журналист, – подобно тому, как миллионеры, столкнувшиеся с ужасающим зрелищем, когда один из членов их клуба занимает пять долларов у официанта, стараются не смотреть на этого человека».

В конце августа адмиралу Танаке несколькими ночными рейдами группы эсминцев удалось высадить на остров десант в 6 тыс. человек под командованием генерал-майора Киетакэ Кавагути. Высадка этих сил на Гуадалканале, а не на Папуа, уменьшила давление на австралийцев, оборонявших Порт-Морсби. Основная часть японского десанта была высажена в том же месте, где ранее высаживался полк Итики, а другая часть десанта высадилась к западу от Хендерсон-Филда. Кавагути был почти таким же самонадеянным и лишенным воображения командиром, как и Итики. Не проведя разведки, он решил начать атаку с юга от Хендерсон-Филда.

Как только части Кавагути двинулись вперед, диверсионный отряд американцев напал на его базу, уничтожил там всю артиллерию и средства связи. Затем морские пехотинцы помочились на все японское продовольствие. Подразделения Кавагути, не зная об этом нападении, с трудом пробирались через джунгли, часто сбиваясь с пути. Вечером 12 сентября Кавагути, наконец, пошел в атаку на низкий горный хребет, расположенный к югу от Хендерсон-Филда. Морские пехотинцы знали к этому моменту, что не могут рассчитывать на помощь ВМС США после того, как японский флот в Рабауле получил крупные подкрепления, и поэтому приготовились к худшему. Если им не удастся удержать свои позиции, оставалось только уходить в горы и оттуда вести партизанскую войну. А запасы продовольствия подходили к концу.

Битва за «Кровавый хребет» стоила жизни каждому пятому оборонявшемуся там американскому морскому пехотинцу. Но атакующие японцы потеряли более половины личного состава. Когда атаки других подразделений были также отбиты американцами, Кавагути вынужден был признать, что потерпел поражение. Оставшиеся в живых японские солдаты и офицеры отступили в горы, где вместе с оставшимися воинами полковника Итики в прямом смысле слова умерли от голода, а обмундирование сгнило прямо на них. В японской армии Гуадалканал получил известность как «остров голодной смерти».

Узнав о провале, адмирал Ямамото пришел в ярость. Оскорбление, нанесенное японскому оружию, требовало отмщения. Чтобы окончательно сломить американских защитников острова, он собрал силы буквально отовсюду. 18 сентября адмирал Тернер вернулся со своим флотом, чтобы высадить на острове подкрепление – 7-й полк морской пехоты, но десантный корабль Wasp был потоплен японской подводной лодкой.

9 октября на остров высадился значительно более крупный, чем прежде, японский десант под командованием генерал-лейтенанта Харуеси Хякутакэ. Но через две ночи снова вернулся адмирал Тернер, чтобы высадить на остров 164-й полк американской дивизии Americal (Америка-Каледония). Но у Тернера вначале был другой замысел: он хотел устроить засаду на «Токийский экспресс» – так морские пехотинцы называли японские военные корабли, доставлявшие войска и снаряжение на Гуадалканал. В ту ночь японский конвой состоял из трех тяжелых крейсеров и восьми эсминцев. В последовавшем ночном сражении, полном хаоса и неразберихи и названном позднее сражением у мыса Эсперанс, японцы потеряли тяжелый крейсер и эсминец, а другой тяжелый крейсер получил серьезные повреждения. У американцев только один крейсер получил ряд повреждений. Боевой дух американских солдат на Гуадалканале взлетел выше небес, а корабли Тернера благополучно доставили 164-й пехотный полк и все необходимое снаряжение. Морские пехотинцы ползали по берегу, чтобы поискать трофеи у мертвых японцев, выброшенных морем, а затем выменять их на что-нибудь полезное у матросов. Самурайский меч шел за три дюжины больших батончиков «Херши». «Тефтеля» – флаг с изображением восходящего солнца – тянул на дюжину.

На протяжении следующих двух ночей японские линкоры, заходя в Айрон-Боттом-Саунд, обстреливали аэродром, уничтожив почти половину американских самолетов и на неделю выведя из строя взлетно-посадочную полосу. Но уже находилась в стадии строительства вторая взлетно-посадочная полоса, а прибывшее подкрепление существенно изменило соотношение сил. Самой утешительной новостью для Вандегрифта стало назначение вице-адмирала Халси главнокомандующим в южной части Тихого океана. Халси осознавал, что Гуадалканал превратился в арену, где мерились силами Япония и США. Он готов был отменить другие операции, чтобы сосредоточить максимум усилий там, где особенно остро был необходим успех. Рузвельт придерживался точно такого же мнения.

С началом сезона дождей ливни заполнили водой орудийные позиции и окопы морских пехотинцев. Заросшие бородами защитники острова дрожали, как в лихорадке, в течение нескольких дней подряд оставаясь промокшими насквозь. Важнейшей задачей было сохранить сухими боеприпасы. Части Вандегрифта сумели отразить еще целый ряд атак генерала Хякутакэ, которые нисколько не отличались по хитроумности замысла от предыдущих. Морские пехотинцы расчищали сектор обстрела перед своими окопами, срубая с помощью мачете кустарники и траву кунаи. Постепенно центр тяжести сражения за Гуадалканал стал перемещаться на море. Целая серия боев между кораблями американского и японского флотов с конца октября по конец ноября превратилась в морскую войну на истощение. С самого начала этих сражений американские потери были более тяжелыми, чем потери японского флота, но трехдневное сражение в середине ноября закончилось для американцев особенно плачевно: они потеряли два легких крейсера и семь эсминцев. Американцам все же удалось потопить два японских линкора, тяжелый крейсер, три эсминца и семь транспортных судов, на которых погибли 6 тыс. японских солдат и офицеров подкрепления, предназначенного для генерала Хякутакэ. К началу декабря ВМС США уверенно контролировали подступы к острову.

На второй неделе декабря измученные бойцы 1-й дивизии морской пехоты были эвакуированы на отдых в Мельбурн, где их с бурным восторгом встретили местные девушки, а также ожидала награда – «Благодарность Президента» (награждается все соединение, но каждый солдат и офицер получает почетный отличительный знак). На острове их сменили 2-я дивизия морской пехоты, дивизия Americal и 25-я пехотная дивизия, сведенные в XIV корпус под командованием генерал-майора Александра М. Патча. В течение последующих двух месяцев, после ожесточенных боев за гору Остин к югу от Хендерсон-Филда, японские эсминцы из последнего «Токийского экспресса» эвакуировали оставшихся в живых 13 тыс. японских солдат и офицеров из тех 36 тыс. воинов Хякутакэ, которые высадились на остров. Примерно 15 тыс. из числа погибших умерли от голода. Теперь японцы называли Гуадалканал «Островом смерти». Для американцев Гуадалканал оказался самой первой ступенькой той лестницы, которая в конечном итоге приведет их через Тихий океан в Токио.

Победа на Гуадалканале также помогла австралийским войскам в обороне Порт-Морсби. Будучи не в состоянии ни пополнить свои войска, ни снабжать их, японское командование приказало им отойти в Буну на северном побережье Папуа, где они в самом начале своего вторжения и высадились. Австралийцы, наконец, смогли добиться численного превосходства благодаря возвращению с Ближнего Востока своей 7-й дивизии. Для истощенных и больных японцев, мундиры и сапоги которых превратились в лохмотья, отступление через горные тропические леса стало ужасным испытанием, пережить которое удалось не многим. При наступлении австралийцы обнаружили, что японцы поедали трупы.

Тем не менее, когда австралийцы и американцы из 32-й пехотной дивизии атаковали плацдарм на Гона и Буна, это оказалось опасным предприятием. Японские солдаты построили в джунглях прекрасно замаскированные дзоты из плотных стволов кокосовых пальм, которые автоматные пули не брали. 21 ноября, после того как генерал Макартур приказал 32-й пехотной дивизии «взять Буну сегодня же любой ценой», американским солдатам пришлось заплатить за это очень высокую цену. У них не было тяжелого вооружения, не хватало еды, их к тому же неоднократно бомбили свои самолеты. Боевой дух американских солдат, пытавшихся взять Буну, был очень низким.

7-й австралийская дивизия, которая атаковала Гону, также понесла большие потери, но так и не смогла выбить японцев с их позиций. 30 ноября бойцам 32-й дивизии удалось ночью захватить некоторые японские позиции, когда они смогли, ползя по-пластунски в высокой и острой траве кунаи, пробраться незамеченными. Но бои как за Буну, так и за Гону продолжались с тем же ожесточением, поскольку японцы оказывали отчаянное сопротивление. Только прибытие легких танков и артиллерии позволило союзникам разделаться с японскими дзотами и в конце концов продвинуться вперед. Когда 9 декабря австралийцы взяли Гону, они обнаружили, что японцы свалили гниющие тела своих убитых товарищей вокруг обороняемых позиций, как мешки с песком.

Только в январе 1943 г. 32-я дивизия и австралийские части подавили последнее сопротивление в районе Буны. Японские солдаты выживали на рационе из диких трав и корней. Многие умерли от амебной дизентерии и малярии в результате недоедания, а несколько взятых в плен живыми японских солдат были истощены до крайности. Макартур заявил о «блестящей победе», а затем обвинил австралийское командование в «медлительности», отсрочившей так надолго эту победу. Но сражения и за Гуадалканал, и за Папуа, совпавшие по времени со Сталинградской битвой, проходившей в совершенно иных климатических условиях, положили конец мифу о непобедимости японцев. Они ознаменовали психологический перелом в войне на Тихом океане, хотя переломным в стратегическом плане стало сражение у атолла Мидуэй.

А в Бирме, после 1800-километрового отступления в индийский Ассам, никто даже и думать не мог о каком-либо переломе. Для британцев, вынужденных отступить до самой Индии, война в Европе казалась происходящей как бы на другой планете, хотя косвенно и затрагивала их, не позволяя просить подкрепления, поддержку авиации и военное снаряжение. Черчилль признавал, что Бирманский театр военных действий не был главным в войне против Японии, за исключением необходимости вновь открыть дорогу в Китай. Битва за эту страну интересовала премьера лишь с точки зрения восстановления престижа Англии, сильно запятнанного поражениями.

Фельдмаршал Уэйвелл, понимая, что войскам нельзя засиживаться без дела, решился на ограниченное наступление, чтобы вернуть полуостров Маю в Бенгальском заливе и остров Акиаб, расположенный более чем в восьмидесяти километрах от границы. Первая наступательная операция в Аракане происходила на местности, состоящей из «крутых холмов, покрытых джунглями, рисовых полей и болот». Мангровые болота и небольшие ручьи делали большую часть прибрежной полосы почти непроходимой.

Эта операция рассматривалась как упреждающий удар для предотвращения японского вторжения в Индию. Согласно плану, 14-я индийская дивизия должна была выдвинуться из Кокс-Базара к полуострову Маю, а 6-й пехотной бригаде надлежало высадиться в устье реки Маю и захватить Акиаб с расположенным на нем японским аэродромом. К началу операции свободных десантных кораблей у британцев не было – в связи с подготовкой к проведению операции «Факел» и боевыми действиями американской армии на Соломоновых островах. Генерал Ноэл Ирвин, командующий Восточной армией, отказался задействовать XV корпус Слима из личной антипатии к последнему, потому что тот в 1940 г. снял с должности его друга в Судане. Ирвин был невероятно груб со Слимом. Но когда тот пожаловался, генерал ответил: «Я не могу быть грубым. Я старший по званию».

Британское наступление вдоль побережья было остановлено японцами между Маунгдау и Бутхидаунгом. Сильнейший ливень до крайности осложнил дальнейшее продвижение войск. Численно уступающие японские силы все же отступили в декабре. 14-я индийская дивизия двинулась вперед сразу в двух направлениях: на полуостров Маю и на восточный берег реки Маю, к Ратхедаунгу. Но японцы подтянули подкрепления и вновь смогли задержать наступление британских войск вглубь полуострова в районе Донбаики, контратаковав у Ратхедаунга.

Так же, как американцы и австралийцы на Соломоновых островах, индийские части на полуострове, усиленные английской 6-й бригадой, понесли тяжелые потери в боях с японцами, которые засели в хорошо замаскированных дзотах вокруг Донбаика. В марте 1943 г. японцы, форсировав реку Маю, атаковали британцев, угрожая их тылам, что заставило британцев отступить. Одному подразделению японской 55-й дивизии удалось даже захватить штаб 6-й бригады и взять в плен ее командира. В конце концов, английские и индийские войска, истощенные, измученные малярией, отступили обратно в Индию. Их потери – 3 тыс. человек – были вдвое выше японских. Генерал Стилуэлл презрительно заключил, что англичане предпочитают избегать сражений с японцами, как и националисты Чан Кайши.

17 января 1943 г. Великобритания и США официально отказались от всех прав на международные поселения на территории Китая, которые были навязаны стране в «неравноправных договорах», подписанных Китаем со странами Запада после Опиумных войн и Боксерского восстания. Это соглашение, неохотно признанное англичанами, было попыткой удержать Китай в войне тогда, когда на Тихом океане началось крупное наступление сил союзников на Японию. После рейда Дулитла на Токио в апреле 1942 г., совершенного американскими самолетами с борта авианосца США Hornet, уцелевшие бомбардировщики совершили посадку на китайском побережье. Это спровоцировало ответный японский налет, в результате которого был уничтожены китайский город и авиабаза националистов.

Стилуэлл, возможно, чувствуя ответственность за неудачи, приведшие к потере Мандалая, загорелся идеей возвращения Бирмы. Его долгосрочный план, составленный после возобновления работы Бирманской дороги, предполагал перевооружение и подготовку сил Чан Кайши с целью победы над японцами в Китае. 7 декабря 1942 г. генерал Маршалл в Вашингтоне объявил, что Америка заинтересована в овладении северной Бирмой не ради укрепления армии Чан Кайши, а лишь для возобновления поставок. Он хотел только «скорейшей организации действий американских ВВС с территории Китая».

На Маршалла произвели большое впечатление доклады о бывших «Летающих тиграх» Шеннолта, которые после Перл-Харбора стали 14-й авиагруппой ВВС США. «Бомбардировочные удары с довольно малыми для ВВС США потерями, – отмечал он, – уже причинили японцам ущерб, несопоставимый с количеством участвовавших в них американских самолетов». Шено обращался непосредственно к Рузвельту, утверждая, что может уничтожить японские ВВС в Китае, атаковать японские маршруты снабжения в Южно-Китайском море и даже начать налеты на Токио. Шеннолт был уверен, что может силами одной только авиации «добиться падения Японии», подобно тому как главный маршал авиации сэр Артур Харрис в Англии считал, что его бомбардировщики могут самостоятельно, без помощи других родов войск и союзников, победить Германию. Хотя Вашингтон и не разделял такого чрезмерного оптимизма, воздушные операции с авиабаз в Китае казались более перспективным предложением, чем надежды Стилуэлла на укрепление в будущем китайской армии. Стилуэлл был возмущен подобным пренебрежением к его идеям и затаил смертельную обиду на Шеннолта. Маршалл вынужден был написать ему жесткое в январе 1943 г. письмо, в котором потребовал оказывать всевозможную помощь Шеннолта, но это письмо не возымело на Стилуэлла никакого действия.

Точно так же столкновение личных амбиций не способствовало выработке внятной стратегии и в войне на Тихом океане, в основном из-за навязчивой идеи генерала Макартура относительно Филиппин и его решимости выполнить обещание «я вернусь». Он настаивал на наступлении в Новой Гвинее, чтобы очистить этот район от остатков японских сил и затем приступить к подготовке вторжения на Филиппины. Блестяще используя прессу, Макартур сумел убедить американское общественное мнение в том, что моральный долг США обязывает их освободить своего полуколониального союзника от ужасов японской оккупации.

ВМС США выступали с гораздо более практичным планом, предлагая продвигаться вперед, к Японии, последовательно захватывая одну группу островов за другой, и таким образом отсекая от снабжения удаленные гарнизоны противника, разбросанные в океане на большом расстоянии друг от друга. Не в состоянии разрешить тупиковую ситуацию с Макартуром, Комитет начальников штабов пошел на компромисс, приняв так называемую стратегию «двойной оси», в соответствии с которой наступление шло бы в обоих направлениях одновременно. Только США с их невероятным уровнем производства кораблей и самолетов способны были чего-то достичь при столь нерациональном распылении сил.

Быстро растущая мощь США на Тихом океане очень мало помогла китайским националистам, а политика «двойной оси» оттеснила снабжение китайских войск на одно из последних мест в планах американцев. С другой стороны, решительный поворот в судьбах войны к концу 1942 г., особенно на Гуадалканале, вынудил Токио отменить планы крупного наступления в Китае, согласно которым японская армия должна была продвинуться до Сычуани и уничтожить правительство националистов в Чунцине.

### Глава 24
Сталинград
Август–сентябрь 1942 г.

Узнав, что советские войска отошли на окраины Сталинграда, Сталин пришел в ярость. «Что они себе там думают?! – взорвался он в телефонном разговоре с генералом Александром Василевским, которого послали в Сталинград, чтобы он докладывал Ставке о положении дел на месте. – Разве они не понимают, что это катастрофа не только для Сталинграда? Мы потеряем свою главную водную артерию, а с нею и доступ к нефти». В это время войска Паулюса наступали на город с севера, а два танковых корпуса Гота стремительно продвигались к Сталинграду с юга.

Василий Гроссман, первым из корреспондентов добравшийся до разбомбленного немцами города, был встревожен, как и все остальные. «Эта война на самой границе с Казахстаном, в низовьях Волги, вызывала ощущение ножа, глубоко всаженного в спину». Когда он увидел разрушенные бомбежкой здания с пустыми глазницами окон и сгоревшие трамваи на улицах, то сравнил руины города с «Помпеями, застигнутыми гибелью среди полного жизни дня».

25 августа 1942 г. в Сталинграде было объявлено осадное положение. 10-я стрелковая дивизия НКВД организовала «истребительные батальоны» из мужчин и женщин, рабочих оборонного завода «Баррикады», металлургического завода «Красный Октябрь» и тракторного завода им. Дзержинского. Кое-как вооруженные, они были брошены в бой против немецкой 16-й танковой дивизии с вполне предсказуемым результатом. Вооруженные пулеметами заградотряды из комсомольцев располагались позади, чтобы предотвратить всякое отступление. К северо-западу от города 1-й гвардейской армии было приказано атаковать во фланг XIV танковый корпус генерала Густава фон Витерсхайма, ожидавший подкреплений и боеприпасов. План советского командования заключался в том, чтобы соединиться с частями оттесняемой в город 62-й армии. Но немецкие танки при поддержке авиации Рихтгофена в течение первой недели сентября отбили все контратаки советских войск.

Люфтваффе не прекращали бомбить полностью разрушенный к тому времени город. Они также бомбили и обстреливали с бреющего полета паромные переправы на реке, колесные пароходы и малые суда, пытавшиеся эвакуировать гражданское население с правого берега Волги на левый. Гитлер, помешавшийся на уничтожении большевистского врага, 2 сентября издал новый приказ. «Фюрер приказывает: при взятии города уничтожить все мужское население, так как Сталинград, с его убежденным коммунистическим населением численностью в один миллион человек, представляет собой особую опасность».

Чувства немецких солдат были различными, как видно из их писем домой. Некоторые выражали ликование по поводу приближающейся победы; авторы других жаловались, что, в отличие от Франции, здесь нечего купить, чтобы отправить домой. Их жены просили меха, особенно астраханские. «Пожалуйста, пришли мне в подарок из России хоть что-нибудь», – просит одна из жен. Налеты Королевских ВВС на Германию не способствовали обнадеживающим новостям из дома. Родственники жаловались на то, что все больше и больше мужчин призывают в армию. «Когда прекратится все это свинство? – читал в письме с родины солдат Мюллер. – Скоро станут отправлять в бой шестнадцатилетних». А его подруга сообщала, что больше не ходит в кино, так как не может смотреть кинохронику с фронтовыми новостями.

Вечером 7 сентября, несмотря на кажущийся успех наступления на Сталинград, Гитлера охватил приступ бешеной ярости. Генерал Альфред Йодль только что вернулся в штаб фюрера в Виннице из поездки к генерал-фельдмаршалу Листу, командующему Группой армий A на Кавказе. Когда Гитлер пожаловался на неспособность Листа выполнить то, что ему было приказано, Йодль ответил, что Лист сделал именно то, что ему сказали. Гитлер закричал: «Это ложь!» – и выбежал из комнаты. После этого он приказал, чтобы на ежедневных совещаниях по текущему положению стенографисты записывали каждое слово.

Генерала Варлимонта из OKW, вернувшегося после короткого отсутствия, поразило резкое изменение в атмосфере штаба. Гитлер встретил его «долгим, пылающим ненавистью взглядом». Варлимонт позже признавался, что подумал в тот момент: «Этот человек потерял лицо, он осознал, что его карта бита». Другие сподвижники Гитлера также отметили его полную отрешенность. Он больше не разделял трапезу со своей свитой, не пожимал руки. Он, казалось, никому не доверял. Через две недели с небольшим Гитлер сместил генерала Гальдера с должности начальника Генерального штаба сухопутных войск.

Площадь территорий, оккупированных Третьим рейхом, достигла максимума. Немецкие войска были разбросаны на просторах от Волги до Атлантического побережья Франции, и от мыса Нордкап до Сахары. Но теперь Гитлер был одержим идеей захвата Сталинграда, главным образом потому, что город носил имя Сталина. Берия отзывался о сражении как о «противостоянии двух баранов», поскольку оно стало вопросом престижа для обоих лидеров. Гитлер прежде всего ухватился за идею символической победы под Сталинградом взамен надвигающейся неудачи в овладении нефтяными месторождениями Кавказа. Вермахт действительно достиг «кульминационной точки»: его наступление выдохлось, немецкие войска уже были не в состоянии отражать новые атаки противника.

Тем не менее, в глазах встревоженного мира не было такой силы, которая была бы способна остановить немецкое продвижение на Ближний Восток как с Кавказа, так и из Северной Африки. Американское посольство в Москве в любой момент ожидало падения СССР. В том году, когда союзников постиг целый ряд катастроф, мало кто был в состоянии осознать, сколь опасно далеко друг от друга были разбросаны силы вермахта. И мало кто понимал, насколько полна решимости нанести ответный удар казалось бы разбитая Красная Армия.

Как только 62-я армия отошла на окраину города, генерал-полковник Еременко, командующий Сталинградским фронтом, и член Военного совета Хрущев вызвали на свой новый КП, расположенный на восточном берегу Волги, генерал-майора Василия Чуйкова. Он должен был принять командование 62-й армией в Сталинграде.

«Товарищ Чуйков, – обратился к нему Хрущев, – как вы понимаете вашу задачу?» – «Клянусь: или умру в Сталинграде, или отстою его», – ответил Чуйков. Еременко и Хрущев подтвердили, что он правильно все понял.

Чуйков, с волевым русским лицом и копной волнистых волос, оказался суровым командиром, готовым ударить или застрелить любого офицера, не выполнившего свой воинский долг. В обстановке ширившейся паники и неразберихи он, пожалуй, оказался лучшим, кому можно было поручить выполнение предстоящей задачи. Стратегический гений в Сталинграде был ни к чему – необходима была, скорее, крестьянская смекалка и беспощадная решимость. Немецкая 29-я моторизованная дивизия, достигнув Волги на южной окраине города, отрезала 62-ю армию от соседней 64-й армии под командованием генерал-майора Михаила Шумилова. Чуйков знал, что должен держаться, изматывая немцев, невзирая ни на какие жертвы. «Время – это кровь», – с жестокой ясностью выразился он позднее.

Чтобы исключить участившиеся попытки войск бежать через Волгу, Чуйков приказал полковнику Сараяну, командиру 10-й стрелковой дивизии НКВД, разместить заслоны во всех местах возможной переправы и расстреливать дезертиров на месте. Он знал, что боевой дух его войск сильно упал. Даже один из политруков неосторожно записал в своем дневнике: «Никто не верит, что мы удержим Сталинград. Не думаю, что мы когда-нибудь сможем разбить немцев». Полковник Сараян был возмущен, когда Чуйков приказал остальным его подразделениям занять оборону рядом с регулярными частями Красной Армии и выполнять все его приказы. Части НКВД никогда не подчинялись армейским офицерам независимо от их званий, но Чуйков знал, что в этот момент он может противостоять любым угрозам со стороны НКВД. Сейчас ему нечего было терять. В его армии осталось всего 20 тыс. бойцов, у него было менее шестидесяти танков, многие из которых были повреждены. Эти танки отбуксировали на огневые позиции и там врыли в землю, превратив в неподвижные огневые точки.

Чуйков уже почувствовал, что немецким войскам не нравится ближний бой и рукопашные схватки, поэтому он старался держать свой передний край как можно ближе к противнику. Такое небольшое расстояние между передовыми советских и немецких войск не давало возможности люфтваффе бомбить позиции 62-й армии, так как слишком высок был риск того, что немецкие бомбардировщики попадут по своим же солдатам. Впрочем, разрушения, уже нанесенные городу немецкими бомбежками, и стали самым большим преимуществом защитников Сталинграда. Город, превращенный авиацией Рихтгофена в руины, стал лабиринтом смерти для его соотечественников. Чуйков также принял правильное решение, оставив тяжелую и среднюю артиллерию на восточном берегу Волги, чтобы обстреливать через реку крупные сосредоточения немецких войск, готовящихся к атаке.

Первое масштабное немецкое наступление на город началось 13 сентября, на следующий день после того, как Гитлер заставил Паулюса назвать дату взятия Сталинграда. Паулюс, страдавший нервным тиком и хронической дизентерией, решил, что его войска справятся с задачей за двадцать четыре дня. Немецкие офицеры убеждали солдат, что те смогут прорваться к самому берегу Волги одним последним могучим рывком. Эскадрильи люфтваффе Рихтгофена уже начали бомбардировку. В основном это были пикирующие с воем Ю-87. «Над нами пролетела большая группа пикирующих бомбардировщиков, – писал ефрейтор 389-й пехотной дивизии, – и невозможно было поверить, что после их налета на советских позициях хотя бы мышь осталась живой». Тучи пыли от разбитой каменной кладки смешивались с черным дымом горящих зданий и нефтехранилищ.

Чуйков, не защищенный от атак с воздуха в своем штабе, расположенном на Мамаевом кургане, не мог выйти на связь с командирами дивизий, поскольку после бомбежки были повреждены все телефонные линии. Ему пришлось вместе со всем своим штабом, согнувшись в три погибели, перебежками добираться до землянки, вырытой на берегу реки Царица. Хотя большинство немецких атак, в результате отчаянного сопротивления советских войск, в тот день и были отбиты, но 71-й немецкой пехотной дивизии все же удалось прорваться в центр города. Еременко не мог не проинформировать об этом Сталина по телефону, как раз когда тот проводил совещание с Жуковым и Василевским. Сталин тут же приказал, чтобы 13-я гвардейская дивизия под командованием генерал-майора Александра Родимцева, героя Гражданской войны в Испании, переправилась через Волгу и с ходу вступила в бой с наступающими немецкими частями в центре городе.

Два стрелковых полка дивизии НКВД Сараяна сумели сдерживать натиск немецкой 71-й дивизии на протяжении всего дня 14 сентября и даже отбили у немцев центральный железнодорожный вокзал. Гвардейцам Родимцева это дало возможность начать той же ночью переправу через Волгу на гребных лодках, полубаркасах, шлюпках и рыбацких шаландах. Эта переправа под шквальным огнем противника была долгой и страшной, так как ширина Волги под Сталинградом достигает 1300 м. Подплывая к правому берегу, сидевшие в первых лодках бойцы Родимцева могли видеть на высоком берегу реки, нависающем над ними, силуэты немецких пехотинцев, вырисовывающиеся на фоне пылающих зданий. Высадившись на берег, советские солдаты сразу же бросались в атаку, вверх по крутому склону. У них даже не было времени примкнуть штыки. Соединившись с бойцами НКВД, ведущими бой левее места высадки, гвардейцы Родимцева оттеснили немцев. По мере того как все больше бойцов дивизии высаживалось на берег, подразделения Родимцева стали пробиваться вперед к железной дороге у подножия Мамаева кургана, где кипел ожесточенный бой за эту высоту 102. Захвати ее немцы, их артиллерия смогла бы уничтожить все переправы через реку. Мамаев курган будут обстреливать из всех видов артиллерийских орудий на протяжении трех месяцев, и тела только вчера похороненных там солдат будут выброшены вновь из этой многострадальной земли взрывами очередного артиллерийского обстрела.

Многие сотрудники НКВД из тех, кто оказался на передовой, не выдерживали подобного накала. Особый отдел докладывал, что «с 13-го по 15-е сентября заградотряд 62-й армии задержал 1218 солдат и офицеров, из которых 21 расстрелян, десять арестованы, а остальные возвращены обратно в свои части. Большинство задержанных – бойцы и командиры 10-й дивизии НКВД».

«Сталинград выглядит, как кладбище или огромная свалка, – записал в своем дневнике один из красноармейцев. – Весь город и окраины абсолютно черного цвета, словно вымазаны сажей». Различия в обмундировании сражающихся с обеих сторон были теперь с трудом заметны, настолько их форма пропиталась грязью и пылью. Зловоние разлагающихся в руинах тел смешивалось со смрадом экскрементов и запахом раскаленного железа. И почти всегда дым и пыль были настолько густыми, что даже солнца не было видно. По меньшей мере, 50 тыс. мирных жителей (в одной из сводок НКВД названа цифра 200 тыс.) не удалось переправиться на другой берег Волги, поскольку преимущество к этому времени отдавалось эвакуации раненых. Эти люди ютились в подвалах разрушенных зданий, голодая и страдая от жажды, в то время как над их головами продолжалось сражение, а земля дрожала от взрывов.

Положение тех мирных жителей, кто остался на захваченной немецкими войсками территории, было намного хуже. «С первого же дня оккупации, – сообщал позднее Особый отдел НКВД, – немцы приступили к уничтожению оставшихся в городе евреев, а также коммунистов, комсомольцев и лиц, подозреваемых в принадлежности к партизанам. Розыском евреев занимались в основном немецкая полевая жандармерия (Feldgendarmerie) и украинская вспомогательная полиция. Существенную роль сыграли также предатели из числа местного населения. Они обыскивали квартиры, подвалы, убежища и землянки, выявляя и убивая евреев. Коммунистов и комсомольцев разыскивала Geheime Feldpolizei (органы гестапо в вермахте), которым активно помогали изменники Родины… Отмечались также случаи зверских изнасилований немцами советских женщин».

Многие советские солдаты не выдерживали психологического напряжения страшных по накалу боев. Всего в период Сталинградской битвы за трусость и дезертирство было расстреляно 13 тыс. бойцов и командиров Красной Армии. Перед расстрелом приговоренным приказывали раздеться, чтобы пулевые отверстия в обмундировании не помешали ее повторному использованию. Солдаты называли девять граммов свинца, которые получал приговоренный к расстрелу, последним пайком от Советского государства. Те, кто закрывал глаза на попытку своего товарища дезертировать, сами подлежали аресту. 8 октября командование Сталинградского фронта доложило в Москву, что после введения жесткой дисциплины «пораженческие настроения почти устранены, а число случаев предательства сократилось».

Комиссары Красной Армии были особенно обеспокоены слухами о том, что немцы якобы позволяют русским перебежчикам возвращаться домой. Недостаток политической подготовки, докладывал в Москву один из политработников высокого ранга, «используют немецкие агенты, которые ведут свою подрывную работу среди наших бойцов и командиров, пытаясь подбить неустойчивых солдат к дезертирству, особенно тех, чьи семьи остались на территории, временно оккупированной фашистами». Тоскующие по дому украинцы – часто беженцы от немецкого наступления, которых призывали в армию прямо с дороги, одевали в военную форму и отправляли на фронт – по всей видимости, были наиболее чувствительны к такой пропаганде. У них не было никаких известий о судьбе семьи и о том, что происходит дома.

Политотдел указывал на тот факт, что лишь 52 процента солдат 62-й армии были русскими по национальности, что отражало многонациональный характер СССР. Чуть более трети солдат и офицеров армии Чуйкова составляли украинцы. Среди остальных были казахи, белорусы, евреи (официально определявшиеся как нерусские), татары, узбеки и азербайджанцы. От массово призванных выходцев из Средней Азии советское командование ожидало слишком многого. Эти люди никогда не сталкивались с современной военной техникой. «Им трудно что-либо понять, – сообщает русский лейтенант, принявший командование пулеметным взводом, – и с ними очень трудно служить». Большинство прибывали абсолютно неподготовленными, и сержанты и офицеры должны были обучать их даже обращению с винтовкой.

«Потом перебросили нас из-за огромных потерь во второй эшелон, – вспоминает один солдат, крымский татарин по национальности, – пришло пополнение: узбеки, таджики – все в папахах, тюбетейках, прямо на передний край так пришли. А немец нам в рупор по-русски кричит: «Где вы таких дикарей раздобыли?«»

Советская пропаганда для солдат на передовой была грубой, но, вероятно, эффективной. В газете Сталинградского фронта изображена была испуганная девушка со связанными руками и ногами. «Что если твоя любимая связана фашистами? – гласила подпись. – Сначала ее зверски изнасилуют, а потом бросят под танк. Вперед, воин! Стреляй по врагу! Не дай насильнику надругаться над твоей любимой!» Они страстно верили в лозунг пропаганды: «Для защитников Сталинграда на другом берегу Волги земли нет».

В начале сентября немецкие офицеры заявили своим солдатам, что Сталинград скоро падет, и это будет означать конец войне на Восточном фронте или шанс отпуска на родину, по крайней мере. Когда войска Четвертой танковой армии соединились с Шестой армией Паулюса, кольцо окружения вокруг Сталинграда замкнулось. Все знали, что дома, в Германии, ждут сообщений о победе германского оружия. Прибытие 13-й гвардейской дивизии Родимцева и неудача при попытке захватить дебаркадеры в центре города воспринимались как временные затруднения. «Со вчерашнего дня, – писал домой военнослужащий 29-й немецкой мотострелковой дивизии, – знамя Третьего рейха развевается в центре города. И центр, и район вокзала в наших руках. Вы не можете себе представить, как мы приняли это известие». Советскую атаку с севера по левому флангу немцы отразили с большими потерями для атакующих. 16-я немецкая танковая дивизия, расположив свои танки на противоположном склоне, подбивала советские машины, которые переваливали через вершину холма. Победа казалась неизбежной, но с первыми морозами в головах некоторых немцев стали появляться сомнения.

Вечером 16 сентября секретарь Сталина, войдя в кабинет советского вождя, молча положил на его стол запись перехваченного немецкого радиосообщения. В нем утверждалось, что Сталинград захвачен, и Россия разрезана на две части. Сталин подошел и посмотрел в окно. Потом позвонил в Ставку, приказал связаться с Еременко и Хрущевым и потребовать точного и правдивого доклад о сложившемся положении. На самом деле наиболее критический момент в битве за Сталинград уже миновал. Чуйков начал переправлять с левого берега новые подкрепления, чтобы восполнить страшные потери. Советская артиллерия, сосредоточенная на левом берегу, также все более искусно наносила удары по немецким войскам. И 8-я советская воздушная армия начала посылать в бой все больше самолетов против сил люфтваффе, хотя экипажам по-прежнему недоставало уверенности в себе. «Наши летчики чувствуют себя трупами еще тогда, когда взлетают, – признавал один из командиров истребительной авиации. – Именно отсюда наши потери».

Чуйков придерживался тактики игнорирования приказов Сталинградского фронта, требовавших начать крупное контрнаступление. Он знал, что не может позволить себе больших потерь, связанных с таким контрнаступлением. Вместо этого он полагался на «волнорезы», используя укрепленные дома как опорные пункты и скрытые в руинах противотанковые орудия, чтобы дробить немецкие атаки. Он придумал термин «Сталинградская академия уличных боев» для обозначения ночных рейдов боевых разведотрядов, вооруженных автоматами, гранатами, ножами и даже саперными лопатками. Они нападали на врага через подвалы и канализацию.

Продолжающиеся днем и ночью бои шли в разрушенных домах, перемещаясь с этажа на этаж. Сражающиеся группы, находясь на разных этажах в руинах дома, стреляли и бросали гранаты через отверстия в полу, оставленные бомбами и снарядами. «В уличных боях удобней автомат, – вспоминает один из участников боев. – Немцы часто бросали в нас гранаты, а мы в ответ бросали эти же гранаты. Город был очень сильно разрушен. Мне приходилось ловить немецкие гранаты и бросать их обратно, до земли они часто не долетали, а взрывались в воздухе. Мой взвод должен был защищать один дом и почти все мы находились на крыше. Немцы проникали на первые этажи, а мы по ним стреляли».

Серьезной проблемой было снабжение боеприпасами. «Боеприпасы, доставленные ночью, не забираются вовремя представителями 62-й армии, ответственными за снабжение, – доносил Особый отдел НКВД. – Они выгружаются на берег, а затем часто взрываются в результате вражеских артобстрелов в течение дня. Раненых не эвакуируют до вечера. Тяжелораненые не получают медицинской помощи. Они умирают, а их трупы не убирают. Машины едут прямо по ним. Врачей нет. Раненым помогают местные жительницы». Даже если они выживали при переправе через Волгу и попадали в полевые госпитали, их перспективы были не особенно обнадеживающими. Ампутации выполнялись поспешно. Многих раненых эвакуировали санитарными поездами в Ташкент. Один солдат вспоминал, что в его палате, где лежали четырнадцать солдат из Сталинграда, всего у пяти был «полный набор конечностей».

Немцы, в ужасе от того, что потеряли свое преимущество маневренности, назвали эту новую форму ведения боевых действий Rattenkrieg, «крысиной войной». Их командиры, потрясенные откровенной дикостью происходящих сражений, в которых немецкие потери возрастали со страшной скоростью, чувствовали, что их вынуждают возвращаться к тактике Первой мировой войны. Они пытались отвечать вылазками штурмовых отрядов, но их солдаты не хотели воевать ночью. А часовые, страшившиеся самой мысли о том, что солдаты-сибиряки подкрадутся и захватят их в качестве «языков», пугались малейшего звука и в панике начинали палить в темноту. Расход боеприпасов Шестой армии только в сентябре превысил двадцать миллионов патронов. «Немцы стреляют, не жалея патронов и снарядов, – доносил Особый отдел НКВД в Москву. – Их полевые орудия могут стрелять по одному человеку, а мы жалеем пулеметной очереди». Тем не менее, немецкие солдаты писали домой о голодном пайке и жаловались, что страдают от голода. «Вы не можете себе представить, что я здесь испытываю, – пишет один из них. – Вчера пробегали мимо собаки. Я выстрелил, но пес, которого я убил, оказался очень тощим».

Советское командование использовало целый ряд средств, чтобы измотать немцев, не давая им ни минуты передышки ни днем, ни ночью. 588-й полк ночных бомбардировщиков летал на устаревших бипланах По-2. Пролетая ночью очень низко над немецкими позициями, они выключали двигатели и заходили на бомбежку. Призрачный свист казался особенно зловещим в темноте. Этими исключительно храбрыми летчиками сплошь были молодые женщины. Сперва «Ночными ведьмами» их окрестили немцы, а затем так их стали называть и свои.

В течение дня психологическое давление на немецких солдат оказывали отряды снайперов. Первое время снайперская работа применялась от случая к случаю и планировалась как попало. Но вскоре командиры советских дивизий признали ценность снайперов, наводивших смертельный страх на противника и поднимавших боевой дух своих бойцов. Снайперское мастерство было возведено политработниками в культ. Поэтому стоит проявлять осторожность, оценивая заявления о стахановских достижениях снайперов. Тем более что пропаганда сделала снайперов-асов чем-то вроде звезд кино. Самый известный снайпер Сталинграда Василий Зайцев не был на самом деле самым результативным. Вероятно, его продвигали потому, что он служил в 284-й сибирской стрелковой дивизии полковника Николая Батюка – любимой дивизии Чуйкова. Командующего армией задевала слава, доставшаяся 13-й гвардейской дивизии Родимцева, поэтому лучшему снайперу дивизии Родимцева, Анатолию Чехову, представители советской пропаганды уделяли гораздо меньше внимания.

Пересеченная местность разрушенного города и близкое расстояние до переднего края противника создавали идеальные условия для снайперов. Они могли прятаться где угодно. Высокие здания обеспечивали больший обзор и сектор обстрела, но оттуда гораздо сложнее было уходить в случае возникновения опасности. Василию Гроссману, корреспонденту, которому особенно доверяли солдаты, разрешено было даже сопровождать девятнадцатилетнего Чехова в одной из его вылазок. Чехов, тихий замкнутый юноша, в обширном интервью рассказал Гроссману о своем опыте. Он описал, как выбирает своих жертв по обмундированию. Офицеры являлись более важными целями, особенно корректировщики артиллерийского огня. Еще солдаты, занимавшиеся доставкой воды – немцы очень страдали от жажды. Есть даже сообщения, что снайперам приказывали убивать голодных русских детей, соглашавшихся за корку хлеба наполнять немцам бутылки водой из Волги. И без колебаний советские снайперы убивали русских женщин, замеченных с немцами.

Словно собираясь на рыбалку, Чехов тщательно еще до рассвета выбирал подходящее «для утреннего клева» место. Начиная с самого первого убитого немца, снайпер всегда метил в голову, чтобы увидеть подтверждающую результат струю крови. «Я увидел, как что-то черное брызнуло из его головы, он упал… Когда я стреляю, голова сразу откидывается назад или в сторону, он роняет то, что нес в руках, и падает… Никогда им не пить из Волги!»

Из трофейного дневника немецкого унтер-офицера 297-й пехотной дивизии, дислоцировавшейся к югу от Сталинграда, можно понять, что даже за пределами городских руин снайперские атаки оказывали свое деморализующее воздействие на немецких солдат. 5 сентября он записал: «Русский снайпер застрелил солдата, когда тот уже собирался спрыгнуть в наш окоп». Пять дней спустя он пишет снова: «Я только что вернулся из тыла и не нахожу слов, чтобы описать, как там было славно. Там можно ходить в полный рост, не опасаясь, что тебя застрелит снайпер. Впервые за тринадцать дней я умылся». О возвращении на фронт он отзывается так: «Снайперы не дают нам покоя. Они стреляют чертовски метко».

Стахановское мышление глубоко укоренилось у красноармейцев. Офицеры вынуждены были преувеличивать, а то и выдумывать данные в отчетах, как видно из свидетельств одного младшего лейтенанта. «Донесения о причиненных противнику потерях и героизме военнослужащих полка должны были отправляться ежедневно, утром и вечером. Мне поручили относить эти сообщения, потому что я был назначен офицером связи после того, как в нашей батарее не осталось орудий… Однажды утром, из чистого любопытства, я прочитал бумагу с пометкой «секретно», отправленную командиром полка. Он сообщал, что полк отбил атаку противника и повредил два танка, подавил четыре батареи и уничтожил десяток гитлеровцев – солдат и офицеров – огнем артиллерии, пулеметов и стрелкового оружия. Я-то прекрасно знал, что немцы целый день тихо сидели в своих окопах и что наши 76-миллиметровые орудия не сделали ни единого выстрела. Тем не менее, этот доклад не удивил меня. К тому времени мы уже привыкли следовать примеру Совинформбюро».

Красноармейцы страдали не только от страха, голода и вшей, которых они называли «снайперами», но также и от желания курить. Некоторые, рискуя суровым наказанием, пускали на самокрутки личные документы, если, конечно, находили сколько-нибудь махорки. Но когда по-настоящему припирало, курили даже вату из подкладки своих телогреек. Все страстно ожидали положенного рациона водки – сто граммов в день, но снабженцы воровали часть спиртного, разбавляя водку водой. При каждом удобном случае солдаты выменивали у гражданских самогон на одежду или другое имущество.

Храбрейшими из храбрых в Сталинграде были молодые женщины-санинструкторы, постоянно вытаскивавшие раненных с поля боя под сильным огнем противника. Иногда при этом им самим приходилось отстреливаться. О носилках не было и речи: санитарка подползала под раненого солдата и тащила его на спине, либо волокла на плащ-палатке. Раненых затем отправляли на одну из пристаней для переправы через Волгу под артиллерийским и пулеметным огнем противника и под угрозой налета немецких самолетов. Часто раненых бывало так много, что они оставались без медицинской помощи в течение многих часов, а иногда даже дней. Медико-санитарная служба армии просто не справлялась с таким огромным количеством раненых. В полевых госпиталях, не имевших запаса крови для переливания, медсестры и врачи часто переливали раненым свою собственную кровь напрямую – из вены в вену. «Если они не будут этого делать, солдаты будут умирать», – сообщали в Москву из политуправления Сталинградского фронта. Многие медики теряли сознание, отдав слишком много крови.

Решающая для страны Сталинградская битва совпала также со значительными изменениями в структуре командования Красной Армией. Приказ № 307 от 9 октября 1942 г. провозгласил введение в РККА единоначалия и ликвидацию института комиссаров. Командиры, страдавшие от вмешательства в командование частями политруков и комиссаров, ликовали. Это стало существенной частью возрождения профессионального офицерского корпуса в рядах Красной Армии. Комиссары же были потрясены тем, что командиры теперь пренебрегали ими. Политуправление Сталинградского фронта выражало сожаление относительно «абсолютно неправильного отношения», которое возникло у многих командиров частей и подразделений по отношению к политработникам. В Москву полетели многочисленные примеры такового. Один комиссар сообщал, что офицеры его части «считают политотдел ненужным придатком».

Советская военная разведка и НКВД были также встревожены полученными из допросов немецких пленных сообщениями о том, что большое число советских военнопленных так или иначе работает на немцев. «На некоторых участках, – сообщало в Москву политуправление Сталинградского фронта, – отмечены случаи проникновения на наши позиции бывших красноармейцев, попавших в немецкий плен, одетых в форму бойцов Красной Армии, для получения разведывательных данных и захвата в плен наших офицеров и солдат». Но в политотделе не могли себе даже представить, что в одной только Шестой немецкой армии подобных бывших красноармейцев было более 30 тыс. Только после окончания битвы, в ходе допросов пленных, открылись истинные масштабы этого явления и то, как работала эта система.

«Русских в немецкой армии можно разделить на три категории, – рассказывал немецкий пленный следователю НКВД. – Во-первых, люди, призванные в немецкую армию в качестве солдат, так называемые казачьи подразделения, которые служат в немецких боевых частях. Во-вторых, Hilfsfreiwillige (сокращенно «Hiwis») – добровольцы из местного населения или военнопленных, а также солдаты, дезертировавшие из рядов Красной Армии в ходе боев за Сталинград. Эта категория носит немецкую форму и имеет звания и соответствующие знаки отличия. Они питаются, как немецкие солдаты и прикреплены к немецким полкам. В-третьих, есть русские военнопленные, которые выполняют грязную работу, трудятся на кухне, на конюшнях и т. п. Эти три категории рассматриваются по-разному, с наилучшим отношением, конечно, к добровольцам».

В октябре 1942 г. Сталин столкнулся также с другими проблемами. Чан Кайши и руководство Гоминьдана в Чунцине были готовы воспользоваться ослаблением СССР в тот момент, когда немецкие войска рвались к месторождениям нефти на Кавказе. В течение нескольких лет Сталин усиливал советский контроль над дальней северо-западной провинцией Синьцзян с ее рудниками и крупными месторождениям нефти Душаньцзы. Крайне дипломатично Чан Кайши начал восстанавливать в провинции власть китайских националистов. Он заставил СССР вывести свои войска, а созданные ими горнодобывающие и авиастроительные предприятия передать китайцам. Чан Кайши обратился за поддержкой к американцам, и Советы, в конце концов, кое-как удалились. Сталин не мог рисковать отношениями с Рузвельтом. Ловко выйдя из щекотливого положения, Чан Кайши предотвратил распространение на Синьцзян такого же влияния Советского Союза, какое тот имел во Внешней Монголии (МНР). Вывод советских войск означал также серьезное поражение китайских коммунистов в провинции. Они не вернутся сюда до 1949 г., до самого конца гражданской войны, когда Народно-освободительная армия Мао захватит Синьцзян.

В течение октября неослабевающие немецкие атаки на Сталинград стали вестись с удвоенной энергией. «Яростный артобстрел начался, когда мы готовили завтрак, – вспоминает советский солдат. – Кухня, где мы сидели, вдруг наполнилась едким дымом. В котелки с водянистым пшенным супом посыпалась штукатурка. Мы моментально забыли о супе. Кто-то снаружи крикнул: “Танки!” Крик прорвался сквозь грохот рушащихся стен и чьи-то душераздирающие вопли».

Опаснейшим образом оттесненная к самой Волге, 62-я армия не прекращала ожесточенные бои на истощение в разрушенных заводах северной части города. Военный совет Сталинградского фронта докладывал, что войска проявляют «подлинно массовый героизм». Последнему способствовал также и значительно усилившийся массированный огонь советской артиллерии с противоположного берега Волги, рассеивающий немецкие атаки.

В первую неделю ноября на Сталинградском фронте стали заметны перемены. «В течение последних двух дней, – сообщалось в докладе в Москву от 6 ноября, – противник изменил тактику. Вероятно, из-за больших потерь за последние три недели он перестал использовать крупные соединения». В ходе тяжелых трехнедельных боев, которые очень дорого стоили немцам, они продвигались в среднем не более чем на пятьдесят метров в сутки. Русские определили новую немецкую тактику как «разведку боем для нащупывания слабых мест на стыке между нашими полками». Но эта новая тактика «внезапных атак» приносила не больше успеха, чем старая. Моральный дух советских солдат повышался. «Я часто вспоминаю слова Некрасова о том, что русские люди способны вынести все, что бог на нас ни возложит, – пишет один из солдат. – Здесь, в армии, можно легко представить себе, что нет силы на земле, которая могла бы пересилить нашу русскую силу».

Немецкий боевой дух в это время падал. «Невозможно описать, что здесь происходит, – писал домой немецкий капрал. – Каждый человек в Сталинграде, у кого только есть еще голова и руки – женщины наравне с мужчинами – продолжает сражаться». Другой немец признавал, что советские «собаки дерутся, как львы». Третий даже написал домой: «Чем скорее я лягу в землю, тем меньше мне страдать. Мы часто думаем, что Россия должна бы капитулировать, но местные необразованные люди слишком глупы, чтобы это понять». Для завшивленных, ослабленных голодным пайком солдат, пораженных множеством болезней, из которых наиболее распространенной была дизентерия, единственным утешением было ожидание Рождества и перехода на зимние квартиры.

Гитлер требовал нанести окончательный удар для овладения правым берегом Волги до первого снега. 8 ноября он хвастал в своем выступлении перед нацистской «старой гвардией» в мюнхенском «Бюргербройкеллер», что Сталинград, по сути, уже захвачен. «Время не имеет значения», – заявил он. Многие офицеры Шестой армии не верили своим ушам, слушая его речь, которую передавало берлинское радио. Танковая армия «Африка» Роммеля отступала, а войска союзников высадились на побережье Северной Африки. Заявления фюрера были безответственной бравадой, последствия которой для судьбы Германии, и Шестой армии в частности, станут катастрофическими. Из гордости Гитлер не смог решиться на стратегическое отступление.

Затем последовал целый ряд необдуманных решений. В ставке фюрера распорядились отправить на несколько сотен километров в тыл большую часть из 150 тысяч тягловых лошадей, в том числе из артиллерии. Теперь не было необходимости отправлять на передовую огромное количество фуража, что позволяло значительно экономить на транспорте. Эта мера лишила мобильности все немоторизованные немецкие подразделения. Но, видимо, Гитлер намеревался исключить любую возможность отступления. Самым катастрофичным стал его приказ Паулюсу отправить почти все танковые части в «окончательное» сражение за Сталинград, а водителей-механиков, оставшихся без машин, использовать в качестве пехоты. Паулюс повиновался. Роммель на его месте почти наверняка проигнорировал бы такое распоряжение.

9 ноября, на следующий день после речи Гитлера, в Сталинград пришла зима. Температура внезапно упала до минус 18 градусов, что сделало переправу через Волгу еще более опасной. «Плывущие по реке льдины наползали друг на друга, сталкивались и ломались», – вспоминал Василий Гроссман, пораженный «шипящим звуком, который издавала намерзшая ледяная каша». Снабжение и эвакуация раненых стали практически неразрешимой задачей. Немецкое артиллерийское командование, зная о трудностях противника, в еще большей степени сосредоточило огонь на переправах через Волгу. 11 ноября немцы начали наступление силами шести дивизий, в помощь которым были приданы четыре саперных батальона. Чуйков контратаковал той же ночью.

В своих мемуарах Чуйков утверждал, будто бы он понятия не имел о планах Ставки. Но это не соответствует действительности. Как становится ясно из его доклада в Москву, он знал, что должен удерживать максимальное количество немецких сил в городских боях, чтобы Шестая армия не смогла укрепить свои уязвимые фланги.

Немецкие командиры и штабные офицеры уже давно понимали крайнюю слабость своих флангов. Их левый фланг вдоль реки Дон защищала румынская Третья армия, а на южном фланге оборону держала румынская Четвертая армия. Румынские войска были очень плохо вооружены, сильно деморализованы, у них полностью отсутствовала противотанковая артиллерия. Гитлер отклонял все предостережения, утверждая, что Красная Армия при последнем издыхании и не в состоянии предпринять серьезные наступательные действия. Он также отказался признать оценки производства советских танков. В действительности выпуск танков на импровизированных неотапливаемых заводах Урала в четыре раза превышал показатели немецкой промышленности.

Генералы Жуков и Василевский осознавали великолепную возможность, открывшуюся с 12 сентября, когда казалось, что Сталинград вот-вот падет. Чуйков получил подкрепления, достаточные для того, чтобы удержать город, но не более. На самом деле 62-ю армию держали в качестве приманки в огромной ловушке. На протяжении всех боев той страшной осени Ставка накапливала резервы и формировала новые армии, особенно танковые, развертывала батареи «катюш». Советское командование обнаружило, насколько эффективно новое оружие наводит страх на врага. Солдат Вальдемар Зоммер из 371-й первой пехотной дивизии рассказал следователю НКВД: «Если катюша пропоет всего пару раз, от наших останутся только железные пуговицы».

Обычно столь нетерпеливый Сталин, наконец, прислушался к аргументам своих генералов относительно того, что на подготовку необходимо время. Они убедили его, что наносить удары извне по северному флангу Шестой армии бесполезно. Вместо этого Красная Армия должна была, используя крупные танковые соединения, провести масштабное окружение с гораздо большим охватом, на запад вдоль Дона и к югу от Сталинграда. Сталина не смущало, что это означало возврат к доктрине «глубоких операций» маршала Михаила Тухачевского, считавшейся еретической после чисток армии тридцатых годов. Перспектива полновесной мести склонила Сталина непредубежденно взглянуть на смелый план, который «решительно изменит стратегическую обстановку на юге страны». Этот план наступления получил кодовое наименование «Уран».

С середины сентября Жуков и Василевский собирали новые армии и отправляли их на обучение на короткий период на различные участки фронта. Подобные перемещения были дополнительным преимуществом, они вводили в заблуждение немецкую разведку, которая ожидала крупного наступления против группы армий «Центр». Проводились специальные обманные мероприятия, маскировка: десантные катера открыто швартовались на Дону, близ Воронежа, где наступления не планировалось, а на участках, где оно предполагалось, войска укрепляли оборонительные позиции. Но немецкие подозрения относительно крупного наступления против Ржевского выступа на западе от Москвы были на самом деле вполне обоснованы.

Советская военная разведка собрала обнадеживающие данные о состоянии румынских Третьей и Четвертой армий. Многочисленные допросы пленных выявили ненависть многих солдат к маршалу Антонеску, который «продал родину Германии». Ежедневная плата солдату «равнялась стоимости одного литра молока». Офицеры «очень грубо обращались с солдатами и часто избивали их». Отмечалось много случаев самострела, несмотря на наставления офицеров, что это – «грех против родины и Бога». Немецкие военнослужащие часто оскорбляли румын, что приводило к стычкам. Так, румынские солдаты убили немецкого офицера, застрелившего двух их товарищей. Следователь НКВД заключил, что румынские войска отличаются «низким политико-моральным состоянием». Допросы пленных также обнаружили, что солдаты Третьей румынской армии «насиловали всех женщин в деревнях к юго-западу от Сталинграда».

На Калининском и Западном фронтах Ставка также планировала операцию «Марс» против немецкой Девятой армии. Основной ее целью было не позволить противнику перебросить ни одного подразделения «с центральной части фронта на юг». Хотя в качестве представителя Ставки руководство этой операцией осуществлял Жуков, он посвящал гораздо больше времени планированию операции «Уран», чем «Марсу». Жуков провел первые девятнадцать дней в Москве, всего восемь с половиной дней на Калининском фронте, и не менее пятидесяти двух дней на Сталинградском фронте. Уже сам по себе этот факт показывает, что операция «Марс» была вспомогательной, несмотря на то, что в ней было задействовано шесть армий.

По мнению русских военных историков, фактором, который окончательно доказывает, что «Марс» была отвлекающей, а не равной по важности операцией, как утверждает американский историк Дэвид Гланц, следует считать распределение артиллерийских боеприпасов. По словам генерала армии М. А. Гареева из Российской ассоциации историков Второй мировой войны, в наступлении под Сталинградом обеспеченность боеприпасами составляла от 2,5 до 4,5 боекомплектов на орудие, а в операции «Марс» менее одного боекомплекта на орудие. Этот поразительный дисбаланс указывает на исключительное пренебрежение человеческой жизнью со стороны Ставки, которая была готова отправить шесть армий в бой при недостаточной артиллерийской поддержке, чтобы сковать группу армий «Центр» в период окружения немецких войск под Сталинградом.

По свидетельству одного из руководителей советской разведки в годы войны генерала Павла Судоплатова, в этом присутствовал и известный цинизм. Он описал, как детали предстоящего Ржевского наступления были сознательно переданы немцам. 4-е управление НКВД по проведению специальных операций провело совместно с ГРУ операцию «Монастырь» по внедрению советской агентуры в немецкий абвер. Александр Демьянов, внук атамана кубанских казаков, по заданию НКВД позволил абверу завербовать его. Генерал-майор Рейнхард Гелен, начальник немецкой разведки на Восточном фронте, дал ему псевдоним «Макс» и утверждал, что это его лучший агент и организатор шпионской сети. На самом деле созданная Демьяновым антикоммунистическая организация полностью контролировалась НКВД. Макс «перебежал к немцам», перейдя линию фронта на лыжах во время хаоса, вызванного советским контрнаступлением в декабре 1941 г. Поскольку немцы рассматривали его как потенциального агента еще со времени подписания советско-германского пакта, а его семья была хорошо известна в кругах белой эмиграции, Гелен доверял ему полностью. В феврале 1942 г. Макса сбросили на парашюте в тыл Красной Армии, и вскоре он стал передавать по радио под контролем НКВД правдоподобные, но неверные разведданные.

В начале ноября полным ходом велись приготовления к операции «Уран» в районе Сталинграда и отвлекающей операции «Марс» под Ржевом. Максу поручили передать немцам детали «Марса». «Наступление, предсказанное Максом на Центральном фронте под Ржевом, – пишет генерал Судоплатов, начальник управления по проведению специальных операций, – планировалось Сталиным и Жуковым, чтобы отвлечь внимание немцев от Сталинграда. Дезинформация, передаваемая через Александра, держалась в секрете даже от генерала Жукова и передавалась мне лично генералом Федором Федотовичем Кузнецовым из ГРУ в запечатанном конверте… Жуков, не зная, что дезинформационная игра велась за его счет, заплатил гибелью тысяч людей, находившихся под его командованием».

Илья Эренбург был одним из немногих писателей, видевших те бои. «Часть пригородного лесочка была полем боя; изуродованные снарядами и минами деревья казались кольями, натыканными в беспорядке. Земля была изрезана окопами; как волдыри, взбухали блиндажи. Одна воронка переходила в другую… Глушили басы орудий, неистовствовали минометы, а потом вдруг в тишине двух-трех минут слышалась дробь пулеметов… В санбатах переливали кровь, отрезали руки, ноги…» Красная Армия потеряла в этих боях 70 374 погибшими и 145 300 ранеными. Это была огромная трагедия, в ходе которой огромное количество людей было принесено в жертву, и эта трагедия держалась в тайне на протяжении почти шестидесяти лет…

В ходе подготовки операции по окружению немецкой Шестой армии Жуков лично обследовал все участки фронта на реке Дон, где планировалось начать наступление, а Василевский тем временем отправился в войска, дислоцированные южнее Сталинграда. Там Василевский приказал провести ограниченное наступление, чтобы выйти на линию, расположенную за солеными озерами и занять там более выгодные для дальнейшего наступления исходные позиции. Первостепенное значение имело соблюдение секретности. Даже командующие армиями не были посвящены в план операции. Гражданское население в тылу фронта было эвакуировано вглубь советской территории. Деревни будут использованы для маскировки войск, которые сюда перебросят в ночное время. Советская маскировка была совершенной, но не настолько совершенной, чтобы скрыть скопление такого количества войск и военной техники. Но это уже было делом второстепенным. Офицеры штаба Шестой армии и Группы армий B ожидали советского наступления с целью перерезать железнодорожную линию на удерживаемом румынами северо-западном участке фронта. Но они никак не могли представить себе, что Красная Армия попытается окружить немецкие войска в Сталинграде. Неудачные атаки на их северный фланг под Сталинградом убедили немцев в том, что советские войска не в состоянии нанести сильный удар. Для укрепления этого участка фронта Гитлер готов был лишь разместить очень слабый XXXXVIII танковый корпус в качестве резерва позади позиций Третьей румынской армии. Корпус состоял из 1-й румынской танковой дивизии с устаревшими танками и немецких 14-й танковой дивизии, измотанной боями за Сталинград, и 22-й танковой дивизии, чьи танки из-за нехватки топлива простаивали столько времени, что внутри них, спасаясь от холода, стали прятаться мыши, которые погрызли проводку.

Вследствие нехватки транспорта операцию «Уран» пришлось отложить до 19 ноября. Терпение Сталина было на пределе. Более миллиона советских солдат и офицеров находились уже на исходных позициях. Он опасался, что немцы в любой момент могут обнаружить такое огромное скопление войск и поймут, что происходит. К северу от Сталинграда, на Дону, 5-я танковая армия, 4-й танковый корпус, два кавалерийских корпуса и несколько стрелковых дивизий переправились ночью через реку и заняли плацдармы на правом берегу. Южнее Сталинграда два механизированных корпуса, кавалерийский корпус и ряд вспомогательных подразделений, подвергаясь огромному риску, форсировали Волгу в темноте, среди плывущих по реке льдин.

В ночь с 18 на 19 ноября советские саперы на плацдармах на правом берегу Дона поползли вперед по снегу в белых маскхалатах, делая проходы в минных полях. В густом морозном тумане они оставались невидимыми для румынских часовых. В 07.30 по московскому времени гаубицы, пушки, минометы и «катюши» одновременно открыли огонь. Несмотря на обстрел, от которого на многие десятки километров вокруг дрожала земля, румынские солдаты держались более стойко, чем ожидали прикрепленные к их частям немецкие офицеры связи. Как только, сминая заграждения из колючей проволоки, вперед пошли танки, началось советское наступление. Вместе с T-34 по заснеженному полю галопом неслась кавалерия. Застигнутые в открытом поле, немецкие пехотные дивизии вынуждены были отражать кавалерийскую атаку, «словно в 1870-м году», как записал один офицер.

В штабе Шестой армии никто сильно не обеспокоился. Поступило донесение о том, что XXXXVIII танковый корпус выдвинулся вперед, чтобы ликвидировать прорыв советских войск. Но вмешательство ставки фюрера и противоречивые приказы вызвали путаницу. 22-я танковая дивизия едва в состоянии была двигаться, поскольку электропроводка большинства танков по-прежнему требовала ремонта. Из-за этого контратака генерал-лейтенанта Фердинанда Хейма захлебнулась и окончилась провалом. Гитлер, узнав об этом, потребовал расстрелять Хейма.

К тому времени, когда Паулюс начал принимать меры, было уже слишком поздно. Его пехотным дивизиям не хватало лошадей, а следовательно – мобильности. Все его танковые соединения были задействованы в тяжелых боях в самом Сталинграде, и он не мог вывести их из боя и перебросить на другой участок фронта, так как войска генерала Чуйкова начали яростные атаки на немецкие позиции именно в этот момент, чтобы не дать Паулюсу возможности перебросить войска из города. Когда танковые части наконец смогли выйти из боя, они получили приказ двигаться на запад и соединиться с частями XI корпуса генерал-лейтенанта Карла Штрекера, чтобы остановить продвижение советских войск уже глубоко в тылу немецкой армии. Но это означало, что в резерве Четвертой румынской армии, на южном фланге, осталась только одна 29-я мотострелковая дивизия.

20 ноября генерал Еременко отдал приказ о начале наступления на южном участке фронта. Вслед за двумя мехкорпусами и кавкорпусом в наступление перешли войска 64-й, 57-й и 51-й армий. Пришел час расплаты, и боевой дух советских войск был необычайно высок. Раненые отказывались эвакуироваться в тыл. «Я не уйду, – сказал боец 45-й стрелковой дивизии. – Я хочу идти в атаку со своими товарищами». Румыны стали массово сдаваться в плен, многие были тут же расстреляны.

Не имея в этот решающий момент воздушной разведки, штаб Шестой армии не сумел разгадать советские планы. А они заключались в том, чтобы наступающие с двух направлений советские войска соединились в районе города Калач и таким образом замкнули кольцо окружения вокруг всей Шестой армии. По состоянию на утро 21 ноября Паулюс и офицеры его штаба, расположенного в станице Голубинской, в двадцати километрах севернее Калача, имели еще слабое представление о нависшей над ними опасности. С поступлением в течение дня все новых и новых тревожных донесений о продвижении передовых советских частей, Паулюс и его окружение почувствовали приближение катастрофы. У командующего не было резервов, способных остановить врага, даже сам штаб оказался под угрозой. Штабные документы пришлось срочно сжечь, а неисправные разведывательные самолеты на взлетно-посадочной полосе – уничтожить. После обеда из ставки фюрера поступил приказ: «Шестой армии твердо удерживать позиции, несмотря на опасность временного окружения». Именно в этот момент и была решена судьба самого крупного воинского формирования вермахта. Калач, где имелся мост через Дон, был практически незащищен.

Командир советской 19-й танковой бригады узнал от местной жительницы, что немецкие танки всегда проходят по мосту с зажженными фарами. Поэтому он поставил во главе своей колонны два трофейных танка, приказал всем водителям включить фары, и так они въехали на мост в Калаче, прежде чем наспех сколоченное из солдат разных частей немецкое подразделение, оборонявшее мост, и расчеты зенитных орудий смогли сообразить, что происходит.

На следующий день, в воскресенье 22 ноября, передовые части наступающих с двух направлений советских войск встретились в морозной степи, указывая путь друг другу с помощью зеленых сигнальных ракет. Затем были объятия, угощение водкой и колбасой, чтобы отпраздновать эту историческую встречу. У немцев тот день как раз совпал с Totensonntag, днем поминовения усопших. «Я не знаю, чем это все закончится, – писал своей жене генерал-лейтенант Эккард фон Габленц, командир 384-й пехотной дивизии. – Мне очень тяжело, особенно потому, что я должен заставлять своих подчиненных непоколебимо верить в нашу победу над врагом».

### Глава 25
Эль-Аламейн и операция «Факел»
Октябрь–ноябрь 1942 г.

В октябре 1942 г., когда Жуков и Василевский готовили масштабное окружение немецкой Шестой армии под Сталинградом, Роммель был в Германии, в отпуске по болезни. Он страдал от последствий стресса, низкого кровяного давления и расстройства кишечника. Его последняя попытка прорвать позиции Восьмой армии в битве при Алам-Халфе провалилась. В его войсках было много больных, а также катастрофически не хватало продовольствия, топлива и боеприпасов. Все его мечты о завоевании Египта и Ближнего Востока рассыпались в прах. Но Роммель не пожелал взять на себя ответственность за провал. Он предпочитал убеждать себя, что Кессельринг из зависти намеренно придерживал необходимые припасы, предназначенные для танковой армии «Африка».

Положение танковой армии «Африка» было действительно серьезным. Основную массу поступавших боеприпасов, топлива, продовольствия и других материалов оставляли себе итальянцы в тылу и люфтваффе. Немецкий боевой дух был очень низким. Благодаря перехватам в рамках операции Ultra, подводные лодки и бомбардировщики союзников потопили в октябре еще больше немецких транспортных судов. Недоверие Гитлера к своим «союзникам-англофилам» склоняло его к мысли, что итальянцы информировали англичан о немецких транспортах. Он не допускал даже мысли о том, что немецкие коды «Энигмы» могли быть взломаны.

В отсутствие Роммеля армией командовал генерал танковых войск Георг Штумме – командир корпуса, побывавший под судом военного трибунала за утрату планов операции «Блау». Командование Африканским корпусом принял генерал-лейтенант Вильгельм фон Тома. Гитлер и OKW полагали, что британцы не станут атаковать до следующей весны – следовательно, у танковой армии «Африка» есть еще шанс прорваться к дельте Нила. Роммель и Штумме были более реалистичны. Они осознавали свое бессилие перед лицом английских ВВС и ударов Королевских ВМС по транспортным караванам.

Роммель был также встревожен тенденцией к самоуспокоению, с которой он столкнулся в Берлине, когда получал маршальский жезл. Геринг, отвергая мысль о мощи военно-воздушных сил союзников, сказал: «Американцы способны делать только бритвенные лезвия». «Герр рейхсмаршал, – ответил Роммель, – хотел бы я, чтобы у нас тоже были такие бритвенные лезвия». Гитлер обещал послать сорок тяжелых танков «тигр», а также многоствольные реактивные минометы Nebelwerfer («туманомет»), будто этого было более чем достаточно, чтобы восполнить все недостатки в снабжении.

Верховное главное командование вермахта преуменьшало вероятность высадки союзников в Северо-Западной Африке в ближайшем будущем. Только итальянцы воспринимали угрозу всерьез. Они разрабатывали резервный план захвата Французского Туниса – проект, против которого возражали немцы, опасаясь сопротивления со стороны вишистов. На самом деле планируемая союзниками операция «Факел» имела даже более серьезные цели, чем предполагали итальянцы. В начале сентября Эйзенхауэр вздохнул свободнее, поскольку англо-американские разногласия удалось урегулировать. Планировалась одновременная высадка войск на атлантическом побережье в Касабланке и на средиземноморском побережье – у города Оран в Алжире. Но проблемы со снабжением из-за путаницы и недостатка транспортных судов стали настоящим кошмаром для его начальника штаба генерал-майора Уолтера Беделла Смита. Большая часть войск, переброшенных через Атлантику, прибыла без оружия и снаряжения, поэтому учения по высадке десанта были отложены.

На дипломатическом фронте и американское, и английское правительства заверяли режим Франко в Испании, что не намерены нарушать суверенитет Испании ни в Северной Африке, ни на материке. Это было необходимо для противодействия распускаемым немцами слухам, будто бы союзники планируют захват Канарских островов. К счастью, министром иностранных дел Испании снова стал прагматичный генерал Конде Франсиско де Хордана – после того как Франко снял с этой должности своего пронацистски настроенного и непомерно амбициозного шурина Рамона Серрано Суньера. Тщедушный пожилой Хордана был полон решимости удержать Испанию от вступления в войну, и его назначение в сентябре было большим облегчением для союзников.

Штумме, несмотря на отсутствие точных данных разведки, был уверен, что Монтгомери готовит крупное наступление. Он усилил патрулирование и ускорил закладку около полумиллиона мин в так называемые «сады дьявола» перед позициями танковой армии «Африка». Следуя инструкциям Роммеля, Штумме укрепил итальянские соединения немецкими подразделениями и разделил Африканский корпус на две части, расположив 15-ю танковую дивизию позади северного участка фронта, а 21-ю танковую дивизию на юге. Генерал Александер служил своего рода громоотводом, защищая Монтгомери от нетерпеливого Черчилля. Монтгомери требовалось время, чтобы обучить новые войска, в частности, X танковый корпус генерал-лейтенанта Герберта Ламсдена, который он с гордостью и чрезмерным оптимизмом называл своим corps de chasse («корпусом преследования»). Недавно прибывшие танки «шерман» проходили обкатку, увеличив танковую мощь Восьмой армии более чем до тысячи танков. Ламсден, заядлый конник, выигравший национальные скачки, не особенно нравился Монтгомери, но Александер его ценил.

План Монтгомери – операция «Лайтфут» («легкая поступь») – состоял в проведении главного наступления на северном, наиболее надежно защищенном немцами участке. Он полагал, что немцы этого не ожидают. X корпусу Ламсдена предстояло войти в прорыв, как только XXX корпус преодолеет минные поля к югу от прибрежной дороги. С помощью сложной системы обманных трюков, подготовленных бывшим профессиональным иллюзионистом майором Джаспером Маскелином, Монтгомери надеялся убедить немцев, что основной удар нацелен на юг и рассчитывал, что туда они и станут перебрасывать свои силы. Маскелин установил в южном секторе британских позиций сотни макетов танков и даже оборудовал ложный водопровод. В этой же зоне был налажен плотный радиообмен с помощью предварительно записанных сигналов, а грузовики разъезжали, волоча за собой тяжелые буксирные цепи и поднимая пыль. Чтобы подкрепить эту крайне важную часть плана Монтгомери, XIII корпус генерал-лейтенанта Брайана Хоррокса должен был атаковать при поддержке почти трети всей его артиллерии, за ним должна была следовать 7-я танковая дивизия. На левом краю «линии Эль-Аламейна» части «Сражающейся Франции» под командованием генерала Кенига должны были атаковать сильные итальянские позиции у Карет-эль-Химеймата на краю впадины Каттара, но для столь трудной задачи им не хватало сил.

19 октября английские ВВС и американцы начали серию бомбардировок и обстрелов с бреющего полета аэродромов люфтваффе. Четыре дня спустя, 23 октября в 20.40 артиллерия Монтгомери открыла массированный огонь по позициям войск «Оси». Земля содрогалась от взрывов, а вспышки орудийных выстрелов осветили горизонт. Издали они казались зарницами. Бомбардировщики союзников нанесли удары по запасным позициям и тылам противника. Генерал Штумме из опасения израсходовать все наличные боеприпасы приказал своей артиллерии не отвечать на огонь противника.

С наступлением сумерек саперы медленно двинулись вперед, при лунном свете проверяя штыками песок и извлекая из него мины. Проделанные в минном поле коридоры они отмечали белой лентой и масляными лампами. В 22.00 по этим проходам двинулся XXX корпус из четырех дивизий: 51-й Шотландской, 9-й австралийской, 1-й южноафриканской и 2-й новозеландской, – каждую из которых поддерживал как минимум один танковый полк. Недавно прибывшие шотландцы под пронзительное завывание своих волынок шли с примкнутыми штыками, поскольку слышали, будто бы итальянцы пуще огня боятся холодного оружия. Потери пехоты были сравнительно невелики, но к раздражению Монтгомери, танки X корпуса Ламсдена замешкались на минных полях, а задержка означала, что с рассветом они попадут под мощный удар.

Генерал Штумме пожелал увидеть положение на передовой собственными глазами. Его автомобиль попал под обстрел, и водитель, спасаясь, прибавил газу и не заметил, что генерал выпал из машины. Штумме умер на месте от сердечного приступа, а его тело отыскали лишь на следующий день. Принявший командование генерал фон Тома не решался предпринять полноценную контратаку, боясь израсходовать топливо раньше, чем будут пополнены запасы. Но 25 октября и 15-я танковая дивизия на севере, и 21-я танковая дивизия на юге успешно отразили контратаки на своих участках.

Генеральный план Монтгомери осуществлялся не очень удачно. Немцы не поддались на его хитрость и не перебросили на юг дополнительные силы для отражения отвлекающей атаки XIII корпуса. В то же время на севере немецкие минные поля и сопротивление войск «Оси» оказались намного сильнее, чем ожидалось. Монтгомери несправедливо обвинил 10-ю танковую дивизию чуть ли не в трусости. На самом деле она просто была использована не по назначению. Предвзятое отношение Монтгомери к кавалерии нисколько не помогло ему научиться правильно использовать свои бронетанковые силы.

Узнав о британском наступлении и смерти Штумме, Роммель потребовал самолет, чтобы лететь в Африку через Рим. Он прибыл в свой штаб поздним вечером 25 октября, узнав еще в Риме, что вследствие атак Королевских ВМС и союзных ВВС положение с топливом хуже, чем когда-либо.

Британское наступление пошло успешнее, когда австралийцы взяли в плен двух немецких офицеров с подробными картами минных полей. Ночью австралийцы захватили господствующую высоту и на следующий день удержали ее, несмотря на яростные контратаки противника. На севере подтянулись силы XXX и X корпусов, и танковая армия «Африка» с трудом сдерживала их натиск. Роммель же узнал, что танкер с топливом, на которое он рассчитывал, потоплен. Он предупредил OKW, что при малом запасе топлива и острой нехватке боеприпасов ему будет трудно продолжать сопротивление. К этому времени было ясно, что Монтгомери сосредоточивает основную часть своих сил на севере, поэтому Роммель подтянул на помощь 21-ю танковую дивизию. Без необходимого топлива для своих танков он не мог начать отступление или принять маневренный бой на открытом пространстве. Он увяз в битве на выживание, не имея в ней шансов на победу. Более половины его танков были уничтожены либо шестифутовыми противотанковыми орудиями, либо ударами авиации. Новые 37-миллиметровые пушки на американских истребителях «белл П-39 аэрокобра» доказали свою исключительную эффективность против танков.

Монтгомери, вынужденный изменить свой план вследствие ожесточенного сопротивления противника, готовил новое наступление, а австралийцы тем временем выдерживали все новые и новые контратаки немцев. 2 ноября перед рассветом началась операция «Суператака» с очередной мощной артподготовкой и авиационным налетом. Монтгомери направил 9-ю танковую бригаду против вкопанных в землю противотанковых орудий. Его предупредили, что это равносильно самоубийству, но он отвечал, что так нужно. Атака стала еще одной Балаклавой, и бригада была почти полностью уничтожена. Новозеландская дивизия Фрейберга успешно наступала к северу от Кидни-Риджа, но ее прорыв был предотвращен контратакой обеих немецких танковых дивизий. Впрочем, удержание плацдарма стало последним, на что хватило сил немецкой танковой армии. В конечном итоге Монтгомери выиграл эту битву на истощение.

Роммель отдал приказ отступать в район Фука, хотя понимал, что немоторизованные войска, в основном итальянские, будут быстро разгромлены. Многие немецкие подразделения захватывали итальянские грузовики под угрозой оружия, устраивая отвратительные сцены. В тот вечер Роммель направил в OKW донесение с изложением ситуации и указанием причин отступления. По вине одного из офицеров штаба Гитлер получил это сообщение только на следующее утро. Подозревая заговор с целью помешать ему остановить отступление Роммеля, Гитлер впал в бешенство и устроил истерику в своей ставке. Шок от поражения Роммеля объяснялся эффектом внезапности. Внимание Гитлера было приковано к событиям в Сталинграде и на Кавказе. Его вера в Роммеля как командира не позволяла фюреру даже представить себе подобную неудачу.

3 ноября вскоре после полудня он отправил Роммелю приказ: «В том положении, в котором вы оказались, не может быть иных мыслей, чем прочно удерживать позиции, не отступать ни на шаг и бросить в бой все средства и всех солдат до последнего». Он обещал поддержку люфтваффе, топливо и боеприпасы, а в конце добавил: «Это не первый случай в истории, когда решительность возьмет верх над превосходящими силами противника. Есть только один выбор, который вы можете предложить своим войскам: победа или смерть!»

Роммель был потрясен и сбит с толку безумием подобного приказа. Тем не менее, этот самообман Гитлера, позволивший ему отрицать даже возможность поражения, очень скоро повторится в отношении генерала Паулюса в донских степях западнее Сталинграда. Роммель, несмотря на все свои военные инстинкты, чувствовал, что обязан подчиниться. Он приказал прекратить отход войск. Только итальянским подразделениям на юге приказано было отступать на северо-запад. Это позволило XIII корпусу Хоррокса 4 ноября продвигаться беспрепятственно. Дальше к северу британский X корпус осуществил прорыв, захватив штаб Африканского корпуса и генерала фон Тома, который сдался 10-му гусарскому полку.

Уверенный в поддержке Кессельринга, Роммель все же приказал начинать общее отступление. Он пообещал Гитлеру, что отойдет лишь к «линии Фука», но на самом деле они отступали через всю Ливию. То, что остатки немецкой танковой армии все же сумели уйти, объясняется только медлительностью и чрезмерной осторожностью Монтгомери. Достигнув победы, он боялся испытывать судьбу. Утверждали, что неспособность Монтгомери окружить Роммеля в ходе отступления побудила Гитлера к катастрофическому решению отправить в Северную Африку дополнительные войска, которые в конечном итоге попали в плен к союзникам. Но вряд ли это свидетельство полководческого гения Монтгомери, который подобных планов не разрабатывал.

Победа при Эль-Аламейне, конечно, не была выиграна стратегическим или тактическим гением Монтгомери. Его решение атаковать немецкие позиции на самом сильном их участке было сомнительным, чтобы не сказать хуже. Пехота и танковые войска, безусловно, сражались храбро. И немало этому способствовало то, как он сумел поднять дух Восьмой армии. Но в значительной степени победа была достигнута благодаря вкладу Королевской артиллерии и ВВС. Именно они безжалостно уничтожали самолеты люфтваффе, танки и вражеские коммуникации. Равно велика заслуга Королевских ВМС и союзных ВВС, перерезавших жизненно важные коммуникации «Оси» в Средиземном море.

7 ноября, когда Гитлер ехал в Мюнхен, чтобы произнести речь перед старой гвардией нацистской партии, его спецпоезд остановился в Тюрингии. Поступившее с Вильгельмштрассе сообщение предупреждало о неизбежности высадки союзников в Северной Африке. Фюрер немедленно отдал приказ о необходимости защищать Тунис. Узнав, что люфтваффе не так много могут сделать на таком удалении от своих баз, он направил всю ярость на Геринга. Противоречивость многочисленных слухов о намерениях союзников в течение последних месяцев и собственная одержимость Гитлера окончательным захватом Сталинграда привели к тому, что OKW совершенно не было готово к новому фронту. И не было понятно, как режим Виши отреагирует на вторжения союзных войск во французские колонии в Северной Африке.

Риббентроп сел на поезд Гитлера в Бамберге и уговаривал Гитлера позволить ему искать подходы к Сталину через советского посла в Стокгольме. Гитлер сразу же отклонил это предложение. Идея переговоров в момент слабости представлялась ему немыслимой. Он продолжал работать над предстоящей речью, в которой утверждал, что падение Сталинграда неизбежно и подчеркивал свою решимость сражаться до окончательной победы. Гордость мешала ему рассмотреть компромиссные варианты. В своей речи он ни слова не сказал о поражении Роммеля и не упомянул о высадке союзников в Северной Африке, предпочитая вернуться к своим предсказаниям о том, что евреи будут уничтожены. А ведь даже Геббельс признавал, что Германия оказалась «на переломном этапе войны». Кроме самых фанатичных нацистов, большинство немцев теперь ощущало, что победа далека как никогда, а сводки о моральном состоянии населения, представляемые службой безопасности (СД), недвусмысленно это подтверждали. Мало кто разделял мнение Геринга о том, что американцы якобы способны производить только бритвенные лезвия. Участившиеся бомбардировки немецких городов союзной авиацией ясно демонстрировали их растущее техническое превосходство.

Для Эйзенхауэра и его советников ключевым вопросом была реакция режима Виши во Франции и франкистского режима в Испании. Политически наивный Эйзенхауэр вскоре обнаружил, что ступил на минное поле французской политики. Рузвельт не хотел иметь ничего общего с генералом де Голлем и потому оказывал давление на Черчилля, убеждая того держать планы союзников в тайне от француза. Отношения Черчилля с де Голлем осложнялись подозрениями французов относительно желания англичан прибрать к рукам Сирию и Ливан. Черчилль знал: де Голль придет в ярость, узнав, что его держали в неведении. Гордый француз также ни за что не согласился бы на достижение союзниками договоренностей с властями Виши в Северной Африке, несмотря на то, что такие договоренности позволили бы избежать тяжелых потерь. Но у Черчилля было на уме одно предложение, которое давало надежду на умиротворение строптивого генерала.

Королевские ВМС, памятуя о том, что японские самолеты, потопившие линкоры Prince of Wales и Repulse, поднялись в воздух именно с вишистских аэродромов в Индокитае, были обеспокоены потенциальной угрозой, исходившей от французской колонии Мадагаскар, лежавшей параллельно пути английских караванов у юго-восточного побережья Африки. Через считанные недели после катастрофического поражения британцев в Малайе были выделены десантные войска для проведения операции «Броненосец» – захвата главного порта Диего-Суарес на северной оконечности Мадагаскара. Вначале и генерал Брук в Лондоне, и Уэйвелл на Дальнем Востоке выступили против такого плана: слишком многое еще было тогда под угрозой. В начале марта 1942 г. американцы перехватили шифрованные сообщения японских ВМС. Из них стало известно, что Берлин призывает Токио к нападениям в западной части Индийского океана на английские грузовые суда, огибающие Южную Африку по пути в Египет. 12 марта военный кабинет наконец утвердил операцию «Броненосец».

В начале мая британские силы, выйдя из портов Южной Африки, осуществили штурм Диего-Суареса с ночной высадкой морских пехотинцев в классическом нельсоновском стиле. На этом осуществление плана и завершилось, так как предполагалось, что удастся достичь соглашения с вишистскими властями в столице колонии, Тананариве. Но 30 мая японская сверхмалая подводная лодка торпедировала линкор Королевских ВМС Ramilies в гавани Диего-Суареса. Флотилия японских подводных лодок в дальнейшем потопила двадцать три судна с грузами для Восьмой армии, чем, собственно, и ограничилась прямая помощь, оказанная японцами союзной Германии в ходе войны.

Фельдмаршал Смэтс убедил колеблющегося Черчилля в том, что японцы могут создать базы в других вишистских портах на Мадагаскаре, и премьер-министр согласился на захват всего острова. Он также подумал, что это могло бы стать способом умиротворения де Голля, который хотел взять остров силами «Сражающейся Франции», а затем пришел в ярость, узнав, что англичане планируют сделку с вишистскими властями. После захвата всего острова его можно было бы передать де Голлю. Эта идею осуществили 5 ноября, после бесплодных попыток начать партизанскую войну, предпринятых губернатором-вишистом Арманом Анне. За неделю до капитуляции Анне Черчилль любезно поинтересовался у генерала де Голля, кого тот хотел бы назначить губернатором Мадагаскара. Де Голль подозревал, что союзники планируют высадку в Северной Африке, но если бы он знал обо всех сделках американцев с вишистскими генералами в рамках подготовки к операции «Факел», он бы, наверное, выбежал из кабинета, громко хлопнув дверью.

Роберт Мерфи, бывший американский поверенный в делах при правительстве Виши, а теперь эмиссар Рузвельта во Французской Северной Африке, также придерживался мнения, что де Голля не следует посвящать в планы операции. Большинству офицеров французской колониальной армии де Голль все еще представлялся ненамного лучшим, чем предатель, кормящийся английскими подачками. Им следовало предложить личность, которая соответствовала бы их вкусам. Генерал Анри Жиро, бывший командующий французской Седьмой армией, был высоким и храбрым офицером с роскошными усами, но не мог похвастать большим умом. Де Голль называл его «оловянным солдатиком». Жиро, сдавшийся в плен в 1940 г., бежал из Кенигштейна – замка-тюрьмы в Саксонии. Он добрался до Виши, где Пьер Лаваль, премьер-министр Петена, хотел выдать его немцам, но маршал это решение не одобрил.

Мерфи чувствовал, что Жиро мог бы наилучшим образом послужить интересам союзников, но у Жиро на этот счет имелось свое мнение. Он хотел лично возглавить операцию «Факел» и требовал, чтобы союзники высадились и в Северной Африке, и во Франции. Он также выступал против участия англичан, так как еще не было ни забыто, ни прощено нападение Королевских ВМС на французский флот в Мерс-эль-Кебире. Жиро был также близким другом генерала Шарля Маста, главнокомандующего французскими войсками в Северной Африке. Мерфи, создавший сеть агентуры среди старших офицеров и чиновников, организовал тайную встречу генерала Маста и других заговорщиков с заместителем Эйзенхауэра генерал-лейтенантом Марком Кларком.

Ночью 21 октября английская подводная лодка Seraph высадила Кларка недалеко от порта Алжир в сопровождении группы спецназовцев-телохранителей. Его главной задачей было убедить Маста, что американский удар будет чрезвычайно мощным, и французам нет смысла пытаться противостоять ему. Кларк утверждал, что десантировано будет полмиллиона человек, тогда как на самом деле численность десанта была 112 тыс. человек. Маст предупредил, что если армию и ВВС можно склонить к сотрудничеству, то французский флот вне всякого сомнения окажет решительное сопротивление. Другие французские офицеры снабдили Кларка ценными сведениями о расположении войск и оборонительных позициях. На следующую ночь боязнь обнаружения местными жандармами, которым кто-то донес о высадке контрабандистов, вынудила Кларка к столь поспешному бегству, что на свою подводную лодку он прибыл без штанов. Несмотря на это незначительное унижение, опасная миссия Кларка в целом увенчалась успехом.

Подводная лодка Seraph, на этот раз выдавая себя за американскую, отправилась за генералом Жиро на Лазурный берег и доставила его в Гибралтар к Эйзенхауэру. Агенты «Оси» и воздушная разведка сообщили об усилении движения морских транспортов в Гибралтаре. К счастью для союзников, немецкая разведка пришла к выводу, что суда либо доставляют подкрепление на Мальту, либо направляются в Ливию, чтобы отрезать Роммелю пути к отступлению. Поэтому немецким подлодкам в Средиземном море было приказано сосредоточиться у берегов Ливии, то есть намного восточнее места готовящейся высадки союзников. Другая теория «Оси» состояла в том, что союзники хотят взять Дакар на западном побережье Африки и использовать его в качестве военно-морской базы в Битве за Атлантику.

Через Мерфи на американцев с предложениями о сотрудничестве вышел адмирал Дарлан. Адмирал Уильям Лихи, бывший посол Рузвельта в Виши, считал Дарлана опасным оппортунистом. Тот факт, что Дарлан ненавидел Лаваля, сменившего его на посту заместителя Петена, едва ли был гарантией его надежности. И все-таки даже Черчилль был готов пойти на сделку с этим закоренелым англофобом, лишь бы французский флот в Тулоне перешел на сторону союзников. Эйзенхауэр предпочитал держаться кандидатуры Жиро. Однако Жиро по прибытии в Гибралтар вновь заявил свои претензии на роль главнокомандующего. Прежде редко бывало, чтобы военная операция до такой степени осложнялась политикой и личным соперничеством.

4 ноября, за четыре дня до высадки союзников, Дарлан, совершавший поездку по французским колониям в Африке, вылетел в Алжир. Он только что узнал, что состояние его сына, лейтенанта ВМС, больного полиомиелитом, внезапно ухудшилось. Дарлан понятия не имел, что флот союзников уже вышел в открытое море, и планировал вернуться в Виши, как только сыну станет лучше. Западная оперативная группа войск численностью в 35 тыс. человек под командованием генерал-майора Джорджа С. Паттона уже покинула Хэмптон-Роудс, направляясь в Касабланку. Две другие группы, отплыв из Англии, вошли в Средиземное море и взяли курс на Оран и Алжир. Суда с войсками сопровождали в общей сложности 300 военных кораблей под общим командованием адмирала Каннингема, который был рад вернуться на Средиземное море.

Вечером 7 ноября Дарлан ужинал на вилле Дез Оливье, в резиденции генерала Альфонса Жюэна, командующего французскими войсками в Алжире. Жюэн сменил на этой должности Вейгана, который был заключен в тюрьму в Кенигштейне, на место Жиро: Гитлер опасался, что Вейган перейдет на сторону союзников. Вечером их беседу прервал старший морской начальник Алжира, который сообщил, что корабли союзников направляются, возможно, вовсе не на Мальту. Они могут перевозить десант, который высадится в Алжире и Оране. Дарлан отклонил подобные предположения и отправился спать, так как собирался вылетать рано утром. В полночь Мерфи услышал кодовое слово по каналу французской службы Би-Би-Си в подтверждение того, что высадка десанта состоится. Он приказал французским вспомогательным подразделениям, которые они с генералом Мастом привлекли на свою сторону, захватить ключевые объекты города и штаб.

В ночь на 8 ноября Мерфи пошел на виллу Дез Оливье и разбудил Жюэна, сообщил ему о высадке союзников. Жюэн сначала оторопел, а потом сказал, что должен проконсультироваться со старшим по званию – адмиралом Дарланом, который как раз находится в Алжире. Мерфи счел, что у него нет выбора, и он должен сам переговорить с Дарланом. За адмиралом послали «бьюик» Мерфи. Дарлан прибыл в состоянии дикой ярости. Лысого коротышку-адмирала с бочкообразной грудной клеткой, постоянно курившего трубку, американцы прозвали Попаем – по имени героя американских комиксов – и посмеивались над его сапогами на высоком каблуке. Ненависть Дарлана к англичанам имела солидные исторические корни: его прадед погиб во время Трафальгарской битвы. Но сам адмирал был также и опытным перебежчиком. Сразу после перемирия 1940 года ветеран французской политики Эдуар Эррио сказал о нем: «Плавать этот адмирал умеет», – когда Дарлан, пообещав англичанам всенародное сопротивление, тайком примкнул к капитулянтам.

В то время как Мерфи пытался утихомирить Дарлана и убедить его в бесполезности сопротивления, появилась группа партизан Маста и захватила и Дарлана, и Жюэна. Затем прибыл отряд жандармерии, чтобы освободить их и арестовать мятежников и Мерфи. Мерфи рассчитывал, что к этому времени покажутся американские войска. Но они по ошибке высадились намного дальше по побережью.

Однако беда оказалась гораздо серьезнее. Английский замысел захвата портов Алжира и Орана сходу, при помощи государственного переворота, провалился и привел к огромным потерям. Вполне естественно, это вызвало гнев американцев. В гавани французские береговые батареи и военные корабли обстреляли два эсминца Королевских ВМС под звездно-полосатым флагом, которые пытались высадить американский десант так же, как им удалось это сделать в Диего-Суаресе. Воздушно-десантная операция с одним американским батальоном парашютистов, имевшая целью захват аэродрома Орана, также закончилась полным провалом. Операция «Факел», казалось, разваливалась, превращаясь в гротескный фарс.

Несмотря на просьбу Рузвельта не посвящать руководство «Сражающейся Франции» в планы операции, Черчилль попросил генерала Исмея позвонить генералу Пьеру Бийоту, начальнику штаба де Голля, чтобы перед самой высадкой войск предупредить его о вторжении. Но Бийот решил не будить де Голля, который рано лег спать. Когда на следующее утро де Голль услышал новость, он был вне себя от гнева. «Надеюсь, вишисты сбросят их в море! – выкрикнул он в ярости. – Вам не заполучить Францию путем взлома!» Но ко времени ленча, за которым его утешал Черчилль, де Голль успокоился. В тот вечер он выступил по радио в поддержку операции союзников.

Отношение Дарлана к ситуации изменилось только с прибытием через несколько часов многочисленных американских сил – они задержались из-за неразберихи при высадке. Он попросил о встрече с командиром 34-й пехотной дивизии, чтобы обсудить условия прекращения огня. Договоренность была достигнута, и французские войска вернулись в казармы, не сдавая оружия.

Подозрения Гитлера по поводу ненадежности режима Виши как союзника вспыхнули с новой силой. Разрыва дипломатических отношений с Соединенными Штатами уже было недостаточно, чтобы погасить их, как не было достаточно и согласия Пьера Лаваля на использование самолетами «Оси» французских аэродромов в Тунисе. 9 ноября Лаваля вызвали в Мюнхен. Ему было предложено доказать свою лояльность по отношению к Германии путем объявления войны союзникам. На такой шаг Лаваль, как и вся администрация Виши, решиться не мог.

Дарлан между тем не распространял прекращение огня на Касабланку и Оран, где все еще продолжались бои. Дарлану нужно было знать, что происходит в Мюнхене и во Франции. Неразбериха усилилась с прибытием в Алжир генерала Жиро, а за ним и генерала Марка Кларка, который заявил, что нужно быть готовым отказаться от Жиро и вместо него заключить сделку с Дарланом. Жиро, к счастью, признал старшинство Дарлана и не поднимал шума. Но Эйзенхауэр в сырых туннелях скалы Гибралтар, где располагался его штаб, получал лишь отдельные противоречивые донесения, по которым трудно было оценить развитие событий. От генерала Паттона вообще ничего не было слышно относительно десанта в Касабланке. Эйзенхауэр успокаивал свои взвинченные нервы, прикуривая очередную сигарету Camel от предыдущей, и молился.

В Мюнхене Гитлер в сопровождении графа Чиано, итальянского министра иностранных дел, принимал Лаваля и требовал, чтобы французские войска заняли и удерживали порты и аэродромы в Тунисе для высадки войск «Оси». Неприязнь французов к Италии, после предательского удара Муссолини в июне 1940 г., была настолько сильна, что Лаваль колебался, следует ли впускать итальянские войска на французскую территорию. Но он заверил, что немецкий ультиматум будет выполнен при условии, что маршалу Петену позволят заявить формальный протест.

На следующее утро, 10 ноября, Дарлан приехал в отель «Сен-Жорж» в Алжире, где Кларк разместил свой штаб. Недипломатичная манера поведения Кларка не устроила Дарлана, который подчеркнул, что он гораздо выше по званию. Кларк даже пригрозил ввести военное правление союзников во всей Французской Северной Африке. Дарлан сдержал свое раздражение: надо было выиграть время. Он не мог отдать приказ о прекращении огня, на котором так настаивал Кларк, пока Гитлер не ввел войска в демилитаризованную зону Франции, нарушая таким образом условия перемирия 1940 г. Эйзенхауэр, услышав от Кларка, что переговоры зашли в тупик, взорвался: «Господи Иисусе! Что мне здесь нужно, так это чертовски хороший убийца». Оран в тот день был взят американской 1-й пехотной дивизией ценой жизни 300 ее бойцов. Но французские войска в Марокко, даже после того как в яростном сражении у Касабланки были потоплены почти все их военные корабли, продолжали оказывать сопротивление силам Паттона.

На следующий день рано утром Гитлер заявил, что немецкие войска осуществят операцию «Антон» и оккупируют юг и юго-восток Франции. Немцы будут по-прежнему признавать правительство Петена, но от репутация маршала теперь ничего не осталось. Многие из сторонников Петена считали, что он должен лететь в Северную Африку и присоединиться к союзникам. Гитлер также отдал приказ об оккупации немецкими войсками Пиренеев. Правительство Франко испугалось, что Гитлер может потребовать пропустить его войска через Испанию для нападения на Гибралтар. 13 ноября Совет министров в Мадриде объявил частичную мобилизацию.

После вступления немцев в неоккупированную зону Франции Дарлан мог утверждать, что Петен фактически в плену. Он дал указание распространить прекращение огня на всю французскую Северную Африку. Однако Дарлану не удалось добиться сдачи французского флота в Тулоне, на что рассчитывал Черчилль. Командовавший там контр-адмирал Жан де Лаборд, ненавидевший Дарлана и боявшийся, что его моряки и офицеры присоединятся к ненавистным англосаксам, в гордом одиночестве сохранил верность режиму Виши. Офицеры кригсмарине заверили его, что немецкие ВМС не станут пытаться захватить его суда или порт Тулон. И Лаборд решил оставаться на месте. Но прибытие танковых войск СС и усиливающееся недовольство в экипажах кораблей заставили контр-адмирала изменить решение. Когда немецкие войска вошли в порт, он отдал приказ затопить флот. Почти сто кораблей были потоплены или взорваны.

Операция «Факел» стоила союзникам 2225 ее участников, из которых примерно половина были убиты. Французы же потеряли около 3 тыс. человек. И Паттон, и Кларк вынуждены были признать, что высадка десанта была хаотичной. Имей они дело с немецкой армией, а не с плохо вооруженными французскими колониальными войсками, десант попросту перебили бы. Английские офицеры отпускали высокомерные шуточки вроде «Насколько зеленый наш союзник?» Но дезорганизация и постоянные перебои в снабжении болезненно отразились в донесениях о завершении операции. Прежде всего, подтвердилось мнение, что стремление генерала Маршалла к раннему вторжению во Францию привело бы к катастрофе. Какими бы мотивами ни руководствовались Черчилль и генерал Брук, побуждая американцев вторгнуться в Северную Африку, они в итоге оказались правы. Армии США необходимо было многому научиться, прежде чем вступать в схватку с вермахтом в северной Европе или даже в Тунисе.

Моральное состояние войск был переменчиво, легко переходя от уныния к ликованию и наоборот. Легкая победа в Марокко и Алжире вызвала необоснованный прилив оптимизма. Настроение повышали и дешевые местные вина. Американские солдаты считали себя обстрелянными и принявшими боевое крещение. Завидев устаревшие французские танки «рено», они останавливались и, размахивая своими новыми гранатометами, выкрикивали: «Давай сюда немецкие танки!». Даже Эйзенхауэр заявил Рузвельту, что рассчитывает до конца января взять Триполи.

### Глава 26
Юг России и Тунис
Ноябрь 1942–февраль 1943 гг.

Из морозных донских степей весть о советском окружении быстро распространилась по всей Шестой армии. 21 ноября 1942 г. Паулюс и его начальник штаба вылетели из штаба в Голубинской на двух уцелевших легких самолетах «физелер шторьх» в станицу Нижне-Чирскую, за пределами котла. Там на следующий день они провели совещание с генералом Готом, командующим Четвертой танковой армией, обсудили сложившееся положение и связались по безопасной линии с командованием Группы армий B. Но Гитлер, узнав, где Паулюс, обвинил генерала в том, что он якобы бросил свои войска и приказал ему возвращаться в свой штаб в Гумраке, в пятнадцати километрах к западу от Сталинграда. Паулюс был глубоко возмущен несправедливыми обвинениями, и Гот вынужден был его утешать.

Гитлер не собирался позволить своим войскам отступить из Сталинграда. От взятия этого города теперь зависела его репутация. Не далее как две недели назад в своей мюнхенской речи он хвастал предстоящим успехом. Фюрер отозвал генерал-фельдмаршала фон Манштейна с севера и приказал сформировать новую группу армий «Дон» для прорыва окружения и помощи Шестой армии. Геринг, узнав об этих намерениях, созвал высших офицеров транспортной авиации. Хотя Шестой армии необходимо было 700 т грузов в день, Геринг спросил у своих генералов, смогут ли они обеспечить 500 т в день. Те ответили, что 350 т – это абсолютный максимум, да и то лишь на короткое время. Геринг, стремясь выслужиться перед Гитлером, заверил фюрера, что люфтваффе смогут обеспечить снабжение Шестой армии. Это ложь предрешила судьбу Паулюса и его войск. 24 ноября Гитлер приказал «Сталинградской крепости» с ее фронтом на Волге держаться до конца «при любых обстоятельствах».

Красная Армия окружила в Сталинградском котле войска общей численностью 290 тыс. человек, включая более 10 тыс. румын и более 30 тыс. «вспомогательных войск» из числа русских перебежчиков. Гитлер запретил сообщать об этом в немецких новостях. В коммюнике Верховного главного командования положение сознательно фальсифицировалось, но по стране все равно поползли слухи. Гитлер готов был винить в советском триумфе кого угодно, только не самого себя. Яростная перепалка произошла у него в Wolfsschanze, в Восточной Пруссии, с маршалом Антонеску. Гитлер попытался возложить ответственность за катастрофу на румынские армии, прикрывавшие фланги. Антонеску сердито возразил, что немцы отказались обеспечить его людей надлежащими противотанковыми орудиями и пренебрегли предупреждениями о готовящемся ударе русских. Он еще не знал, что теперь Шестая армия отказывает его войскам в предоставлении пайков. Немецкие офицеры говорили: «Кормить румын бесполезно – все равно сдадутся».

Части Шестой армии, отрезанные к западу от Дона, едва успели отступить, чтобы соединиться с главными силами. Сталинградский котел принял форму расплющенного черепа, свод которого находился в городе, а нижнюю часть составлял обороняемый периметр, шестьдесят на сорок километров, в донской степи. Немецкие солдаты с горькой иронией называли это «крепостью без крыши». Пайки, крайне скудные и до окружения, были урезаны до предела. Последние силы уходили на рытье окопов в мерзлой земле. В голой степи почти не было деревьев – нечем было накрывать земляные бункеры. Офицеры пытались укрепить солдатскую решимость аргументами типа «уж лучше смерть, чем русский плен. Мы должны стоять до конца. Фатерланд не может забыть о нас».

Советское окружение освободило большие ранее оккупированные территории. Местное население, ограбленное оккупантами, измученное голодом, встречало освободителей со слезами радости. Но тут же НКВД принималось арестовывать тех, кого подозревали в сотрудничестве с оккупантами. Донской фронт предпринял серию атак в первую неделю декабря в надежде рассечь котел, но советская разведка сильно недооценила численность окруженных сил. Начальник разведки генерала Рокоссовского считал, что в котле оказались 86 тыс. солдат и офицеров противника, а не 290 тыс., как было на самом деле.

Советские офицеры также не представляли, сколь высока решимость немцев держаться до последнего. В обещанную фюрером помощь они верили, как в евангельскую истину, особенно молодые солдаты, воспитанные при фашизме. «Худшее позади, – с наивным оптимизмом писал домой солдат 376-й дивизии. – Мы все надеемся вырваться из котла еще до Рождества… Как только удастся разорвать кольцо окружения, война в России будет завершена». Офицеры-снабженцы, сокращая пайки более чем вдвое против нормы, проявляли больше реализма. Нехватка кормов означала, что немногих оставшихся лошадей придется забить на мясо.

По расчетам главного интенданта Шестой армии, для снабжения немецких войск требовалось ежедневно не менее 300 самолетовылетов транспортной авиации. Но в течение первой недели воздушного моста за сутки прилетало не более 30 самолетов. Кроме того, значительная часть доставляемого топлива использовалась самолетами на обратный путь. Геринг также не учел того, что все аэродромы внутри котла оказались в пределах досягаемости советской тяжелой артиллерии. Помимо этого, сохранялась постоянная угроза со стороны советской истребительной авиации и зенитной артиллерии. За один день люфтваффе потеряли, вследствие действий противника и аварий, двадцать два транспортных самолета. Вдобавок иногда погода была настолько плохой, что лишь очень немногие самолеты могли долететь до немецких аэродромов в Сталинграде. Рихтгофен постоянно звонил начальнику штаба люфтваффе генерал-полковнику Гансу Ешоннеку и говорил, что весь план воздушного снабжения окруженной армии обречен на неудачу. С Герингом не удавалось связаться – он удалился в отель «Ритц» в Париже.

В это время Сталин поручил Ставке начать разработку еще более масштабных планов. После успеха операции «Уран» он хотел отрезать остальные войска группы армий «Дон» и окружить немецкие Первую танковую и Семнадцатую армии на Кавказе. Операция «Сатурн» предусматривала массированное наступление на Юго-Западном и Воронежском фронтах, через позиции Восьмой итальянской армии, по направлению к нижнему Дону, где он впадает в Азовское море. Но Жуков и Василевский решили, что, поскольку Манштейн, скорее всего, попытается пробить кольцо окружения Шестой армии ударом на северо-восток из Котельниково, следует ограничить свои планы атакой на левый фланг Группы армий «Дон». В таком виде план переименовали в операцию «Малый Сатурн».

Манштейн действительно планировал то, что советское командование и предполагало. Наступление из Котельникова оставалось едва ли не единственным возможным для него вариантом наступления, чтобы пробиться на помощь окруженной в Сталинграде Шестой армии. План немецкого наступления получил кодовое название «Зимняя буря». Гитлер просто хотел усилить Шестую армию, чтобы создать «оплот» на Волге, необходимый для операций в 1943 г. Однако Манштейн тайком готовил другую операцию под названием «Удар грома», чтобы вывести Шестую армию из окружения – он все надеялся, что к Гитлеру вернется здравомыслие.

12 декабря остатки Четвертой танковой армии генерала Гота начали наступление на север. Они были усилены 6-й танковой дивизией, переброшенной из Франции, и батальоном новых танков «тигр». Солдаты Шестой армии на южном краю котла слышали отголоски артиллерийской канонады за сто километров. Прошел слух: «Манштейн наступает!» «Гитлер выполняет свое обещание», – говорили они себе, не зная, что фюрер вообще не намеревался позволить им отступление.

Наступление Гота началось раньше, чем ожидало советское командование. Василевский опасался за судьбу 57-й армии, оказавшейся на самом острие немецкого наступления, но Рокоссовский и Сталин отказались менять утвержденные ими диспозиции. Наконец Сталин согласился на уговоры и приказал перебросить туда 2-ю гвардейскую армию генерала Родиона Малиновского. Задержка оказалась не столь губительной, как могла бы, потому что вследствие внезапной оттепели с обильными ливнями танки Гота увязли во время тяжелого боя на реке Мышковой, меньше чем в шестидесяти километрах от края котла. Манштейн надеялся, что Паулюс проявит инициативу и начнет прорываться на юг, пренебрегая приказом Гитлера. Но Паулюс был слишком привержен субординации и не сдвинулся бы с места без прямого приказа самого Манштейна. В любом случае его войска были слишком истощены, а для танков недоставало топлива.

Сталин одобрил «Малый Сатурн» и приказал начать операцию через три дня. 16 декабря 1-я и 3-я гвардейские армии и 6-я армия атаковали слабый фронт итальянцев. Отношение итальянцев к войне против СССР очень отличалось от немецкого. Итальянские офицеры были шокированы расистским отношением немцев к славянам. Там, где вермахт делегировал им свои полномочия, итальянцы прилагали гораздо больше усилий, чтобы накормить русских военнопленных, занятых на тяжелых работах. Они также заводили дружбу с местными жителями, у которых немцы отобрали одежду и все запасы продуктов.

Лучшими из итальянских подразделений были четыре дивизии Альпийского корпуса: Tridentina, Julia, Cuneense и Vicenza. В отличие от обычной итальянской пехоты, «альпийцы» были привычны к суровым зимним условиям. Но даже они были плохо экипированы. Им пришлось мастерить себе новую обувь из шин разбитых советских грузовиков. Им не хватало противотанковых орудий, винтовки у них были образца 1891 г., а пулеметы, не предназначенные для таких суровых погодных условий, часто промерзали насквозь. Транспорт, по-прежнему раскрашенный в камуфляжные цвета пустыни, также отказывался работать при температурах, которые иногда опускались ниже минус 30 по Цельсию. Мулы, неспособные справиться с глубоким снегом, умирали от истощения, холода и отсутствия корма. Многие солдаты страдали от обморожений. Так же, как и немцы, они пытались исправить положение, снимая телогрейки и валенки с убитых красноармейцев. Пайки в виде супа минестроне и хлеба прибывали замерзшими. Даже вино замерзало. Итальянские солдаты и офицеры ненавидели и презирали фашистский режим, пославший их на эту войну так плохо подготовленными.

Когда дивизии Красной Армии волнами двинулись на них с криками «Ура!», многие части итальянской Восьмой армии сражались куда упорнее, чем ожидалось. Но плохо вооруженные и не располагающие резервами, они вскоре сломались, оборона рухнула. Итальянские войска, измученные и ослабленные дизентерией, отступали длинными колоннами по глубокому снегу, словно беженцы, с головой завернувшись в одеяла. Альпийский корпус стоял твердо, поддерживая находящийся слева от них фланг Второй венгерской армии.

Советские танковые бригады, развертываясь веером, ударили им в тыл. Благодаря широким гусеницам, Т-34 уверенно шли по свежему снегу. Резкое падение температуры означало, что земля снова затвердеет. Полевые склады и железнодорожные узлы с товарными поездами были взяты практически сходу. Поскольку 17-я немецкая танковая дивизия была придана в помощь наступающим войскам Гота, тыл Группы армий «Дон» остался абсолютно без прикрытия.

Самым большим ударом для Шестой армии оказался захват 24-м советским танковым корпусом аэродрома вблизи станицы Тацинская, который был основной базой воздушного снабжения Сталинградского котла. Когда советские танки были уже на краю летного поля, генерал авиации Мартин Фибиг приказал своим Ю-52 срочно взлетать и брать курс на Новочеркасск. Они начали подниматься в воздух сплошным потоком, а танки в это время открыли по ним огонь. Некоторые самолеты взрывались прямо в воздухе, превращаясь в огненные шары. Один из танков протаранил самолет, выруливающий на взлетную полосу. В целом ста восьми Ю-52 удалось уйти, но все же люфтваффе потеряли в тот день семьдесят два самолета – почти 10 процентов всей своей транспортной авиации. Другие оставшиеся аэродромы, способные снабжать Сталинград, располагались значительно дальше.

Проведение Красной Армией операции «Малый Сатурн» вынудило Манштейна переосмыслить всю свою стратегию. О прорыве кольца окружения вокруг Шестой армии уже не могло быть и речи. Кроме того, Манштейну вскоре придется начать отступление с Кавказа. Ему не хватило смелости и твердости сообщить Паулюсу о поистине безвыходном положении, в котором оказалась Шестая армия. Некоторые офицеры очень ясно представляли себе свою дальнейшую судьбу. «Мы никогда больше не увидим родного дома, – пишет капеллан 305-й стрелковой дивизии, – никогда не выберемся из этой передряги!» Однако офицеры советской разведки все еще отмечают моральное упорство немецких военнопленных, вопреки логике не желавших признавать возможность поражения. «Мы должны верить, что Германия победит, – сказал штурман Ю-52, сбитого над Сталинградом. – Иначе какой смысл жить?» С тем же упрямством рассуждает солдат: «Если мы проиграем войну, нам не на что больше надеяться». Там, в Сталинграде, они понятия не имели, что и немецкие войска в Северной Африке также оказались зажатыми союзниками с двух сторон.

Суть операции «Факел» заключалась в том, чтобы занять Французский Тунис прежде, чем туда будут переброшены войска «Оси». Но немцы отреагировали с поразительной быстротой. Утром 9 ноября, еще до того как были взяты Алжир и Оран, в Тунисе уже приземлились первые немецкие истребители. Передовые части немецкой пехоты и парашютистов прибыли на транспортных самолетах на следующий день. Местный французский командующий, действующий все еще по приказам из Виши, воздержался от протестов в отношении этого нарушения условий перемирия 1940 г.

Гитлер не собирался позволить союзникам создать базы для вторжения в Южную Европу. Он понимал, что подобная операция выбьет из войны Италию. Поэтому фюрер намеревался укреплять оборону в Северной Африке, даже несмотря на критическое положение на Восточном фронте. Вопреки скептицизму Сталина и массовым демонстрациям в Лондоне, участники которых требовали «открыть Второй фронт немедленно», театр военных действий в Северной Африке оказался гораздо более эффективным, чем мертворожденный план вторжения во Францию в 1942 г. В частности, немецкий воздушный мост для переброски в Северную Африку войск и снаряжения через Средиземное море потребовал целого флота транспортных Ю-52, которые иначе можно было с успехом использовать для снабжения Шестой армии.

Наступление союзников на восток, в Тунис, было плохо организовано и еще хуже подготовлено. Недоукомплектованная английская Первая армия, которой командовал мрачный шотландец генерал-лейтенант Кеннет Андерсон, была усилена несколькими американскими танковыми подразделениями и несколькими французскими пехотными батальонами. Несмотря на небольшую численность своих войск, не дотягивавшую даже до корпуса, Андерсон совершил серьезную ошибку и разделил их на четыре направления атаки. Он понятия не имел, что к 25 ноября страны «Оси» уже развернули в этом регионе 25 тыс. солдат и офицеров.

Единственного настоящего успеха Первая армия достигла только в тот день, когда передовой разведывательный отряд совместно с 1-м батальоном американского 1-го танкового полка и 17-м батальоном английского 21-го уланского полка, двинулись на город Тунис с запада. Американские танки «стюарт» наткнулись на передовой аэродром люфтваффе вблизи Джедейды. Применив тактику САС (английского воздушно-десантного спецназа), танки шли вдоль взлетно-посадочной полосы, расстреливая неподвижные «мессершмитты», Ю-52 и Ю-87. Они уничтожили более двух десятков самолетов. Эта расправа вызвала панику и убедила генерал-лейтенанта Вальтера Неринга, в прошлом командира Африканского корпуса, сократить линию обороны. Но разгром аэродрома отнюдь не устранил немецкого превосходства в воздухе.

На других участках фронта немецкие парашютисты совместно с другими частями устраивали засады – в основном, колоннам английских войск, нанося им тяжелые потери. 2-й батальон Ланкаширского стрелкового полка потерял 144 человека в ходе одной лишь атаки на Меджез, вступив в бой против немецкого батальона парашютистов, поддерживаемого 88-мм орудиями и танками. В довершение всех бед, американские самолеты обстреляли свои же наземные войска. В ответ те стали обстреливать подряд все самолеты, руководствуясь лозунгом «Летаешь – погибай» (If it flies – it dies). Прибывшая 10-я немецкая танковая дивизия, на вооружении которой было несколько новых танков «тигр», 3 декабря жестоко наказала войска Андерсона, принудив их к отступлению и нанеся им тяжелые потери. Это был неравный бой с более опытным и гораздо лучше вооруженным противником.

Эйзенхауэр, проведя несколько недель в сырых туннелях Гибралтарской скалы, рад был отправиться в Алжир. Но вместо того, чтобы сосредоточиться на оказавшейся на грани провала тунисской кампании, он был вынужден погрузиться в проблемы снабжения войск и французскую политику. Французские офицеры сводили Эйзенхауэра с ума своим «болезненным чувством чести». Он было надеялся, что союзники выработали эффективный компромисс, назначив Дарлана верховным комиссаром в Северной Африке, а Жиро – главнокомандующим французскими войсками, хотя тот все еще хотел получить командование над всеми войсками союзников. С другой стороны, единственная причина, по которой Черчилль поддерживал Дарлана – надежда заполучить французский флот в Тулоне – канула в воду вместе с затопленными французскими кораблями.

Эйзенхауэр вскоре получил болезненный удар. После того как известие о «сделке с Дарланом» дошло до США и Англии, возмущению общественности и шуму в прессе не было предела. Всех потрясло, что Верховный главнокомандующий союзников сделал коллаборациониста, вишистского предателя лидером Северной Африки. И тем больше было возмущение, когда стало ясно, что вишистское антиеврейское законодательство по-прежнему действует, а политические оппоненты не выпущены из тюрем. Отношение французских властей в Северной Африке к сторонникам де Голля было особенно плохим. Дарлан, впрочем, не выказывал особого восторга по поводу своего положения. Он прекрасно понимал, что американцы вскоре могут выбросить его, как «выжатый лимон».

Де Голль на публике мудро помалкивал, так как проблему создали американцы. Может быть, он уже понял, что офицеры-вишисты ненавидят его почти так же, как и англичан. Но, хоть он никогда этого не признавал, американская политика сделки с Дарланом и Жиро в конечном счете должна была пойти на пользу ему. Дарлан и Жиро оказались теми ступеньками, которые предотвратили гражданскую войну в Северной Африке.

Английское Управление спецопераций было встревожено тем глубоким недоверием, которое сделка с Дарланом вызвала не только среди голлистов в Лондоне, но, прежде всего, в отношениях союзников с французским движением Сопротивления внутри страны и даже движениями Сопротивления в других оккупированных странах. Следуя примеру американского Управления стратегических служб (УСС), английское УСО быстро создало тренировочные базы в Алжире для молодых французских добровольцев с целью дальнейшей их отправки в Тунис. Один из новобранцев, некто Фернан Бонье, стал вращаться в монархических кругах и прибавил к своей фамилии аристократическое уточнение «де ля Шапель». Его мечты о восстановлении французской монархии, с возведением графа Парижского на королевский престол, предполагали де Голля в качестве возможного регента, который откроет путь реставрации, хотя бы потому что семья генерала была известна приверженностью к монархии.

В мутной воде заговора сложился план убийства Дарлана. В нем приняли участие голлисты, передавшие из Лондона через генерала Франсуа д’Астье де ля Вижери 2 тыс. долларов для финансирования операции, а также подполковник Гренадерского гвардейского полка Дуглас Доддс-Паркер, руководитель отделения УСО в Алжире, и Фернан Бонье, который и совершил покушение. Доддс-Паркер, который сопровождал лидера французского движения Сопротивления Жана Мулена к самолету во время его возвращения во Францию, обучал Бонье стрельбе из пистолета и позже утверждал, ошибочно, как выяснилось, что его собственный пистолет и был использован для убийства. Согласно плану, Бонье должны были вывезти после покушения из Алжира на борту корабля Mutin, которым командовал Джерри Холдсуорт. Это был корабль тайной флотилии УСО для заброски секретных агентов в Средиземноморье. Но после того как 24 декабря Бонье подстерег Дарлана и смертельно ранил его выстрелом в живот, убийцу схватили. Он предстал перед судом военного трибунала и был казнен с неприличной поспешностью.

Эйзенхауэр, потрясенный этим событием, хотя ранее и жаждал найти «чертовски хорошего убийцу», вызвал Доддса-Паркера в штаб союзных войск и потребовал категорических заверений в том, что УСО в покушении не участвовало. Доддс-Паркер дал такие заверения. Кто и в какой мере знал о готовящемся покушении, трудно установить. Несомненно, Управление стратегических операций в Лондоне было в курсе дела и дало свое «добро». Но, похоже, ни Черчилль, ни сэр Чарльз Хамбро, глава УСО, не дали никакого письменного указания на этот счет. Устранение «выжатого лимона» не вызвало слез даже у тех из союзников, кто его поддерживал. На Новый год Рузвельт хладнокровно заметил в беседе с одним из гостей Белого дома, что Дарлан был «тем еще сукиным сыном».

В Сталинградском котле войска Шестой армии старались держаться бодро в виду приближающегося Рождества. Несмотря на вшей, холод и голод, праздник давал повод отвлечься от тягостных размышлений об обреченности их положения. Они знали, что операция Манштейна «Зимняя буря», имевшая целью их освобождение из котла, провалилась, но многие солдаты все еще страдали «котельной лихорадкой»: им казалось, они вот-вот услышат лязг гусениц танковой армии СС, которую Гитлер обещал прислать им на помощь. Они не могли поверить, что их фюрер бросил Шестую армию на произвол судьбы. Но и OKW, и Манштейн понимали, что эта жертва необходима, чтобы сковать задействованные в окружении советские армии, пока идет эвакуация немецких войск с Кавказа.

Солдаты Шестой армии мечтали отпраздновать рождество «по-немецки». Они подготовили небольшие подарки друг для друга – разные поделки или что-нибудь съестное, прибереженное из пайка. В бункерах под снегом, перед лицом невзгод проявлялись невероятная щедрость и чувство товарищества. В сочельник они пели «Stille Nacht, Heilige Nacht» («Тихая ночь, святая ночь»). Знакомые слова вызывали слезы, напоминая о родных и семьях в Германии. Тем не менее, их христианские чувства не распространялись на советских пленных, содержавшихся в двух лагерях внутри котла. Лишенные какой-либо пищи, чтобы не сокращать немецкие пайки, немногие оставшиеся в живых были доведены до поедания трупов своих товарищей.

От действительности нельзя отвернуться надолго. Снабжения по воздуху не было в течение двух дней, потому что советские танки захватили немецкий аэродром у станицы Тацинской. Шестая армия постепенно вымирала от голода на диете из «вассерзуппе» – несколько кусочков конины варили в растопленном снегу. Армейский патологоанатом д-р Ганс Гиргензон, прилетевший в Сталинградский котел в середине декабря, вскоре пришел к тревожным выводам. После проведения пятидесяти вскрытий он установил, что солдаты умирают от голода гораздо быстрее, чем должны были бы. Это, заключил он, происходит вследствие совокупного влияния стресса, длительного недоедания, недосыпания и сильного холода. Действие этих факторов нарушало обмен веществ в организме. Несмотря на потребление солдатом нескольких сотен калорий его пищеварительная система усваивала, вероятно, лишь небольшую их часть. В результате ослабления организма уменьшалась также сопротивляемость болезням. Даже те, кто не был болен, слишком ослабели для попытки прорыва через глубокий снег. Кроме того, Паулюсу не хватало смелости нарушить приказ Гитлера.

Условия в полевых госпиталях были невероятно ужасны. Кровь из открытых ран замерзала даже внутри санитарных палаток. Гангренозные в результате обморожения конечности отпиливали. Для ампутации пальцев применяли клещи. Анестетиков не осталось, пострадавших с ранениями живота или серьезными травмами головы оставляли умирать без помощи. Отчаянно перегруженные работой хирурги вынуждены были проводить безжалостную медицинскую сортировку по очередности оказания помощи. «Немецкий солдат страдает и умирает с безропотным мужеством, – писал капеллан 305-й пехотной дивизии. – Даже раненые с ампутированными конечностями владеют собой».

Теперь транспортные самолеты забирали только ходячих раненых – носилки занимали слишком много места. Полевая жандармерия, вооруженная автоматами, пыталась сдерживать толпу раненых и симулянтов, которые штурмовали каждый самолет на обледеневших взлетно-посадочных полосах аэродромов Гумрака и Питомника. Но даже место в самолете не давало никакой гарантии на выживание. Перегруженные Ю-52 и большие «фокке-вульф кондор» пытались набрать высоту до границ котла, где они попадали под огонь советских зенитных батарей. Солдатам не раз доводилось наблюдать, как транспортный самолет в небе превращался в огненный шар, и знали, что этот самолет был полон их раненых товарищей.

Новый год, 1943-й, принес еще один иррациональный всплеск надежды, когда Гитлер в своем послании пообещал: «Я и весь немецкий вермахт сделаем все возможное, чтобы вызволить защитников Сталинграда из окружения, а ваша стойкость станет самым славным подвигом в истории немецкого оружия». Из уважения к страданиям Шестой армии Гитлер запретил употребление коньяка и шампанского в своей штаб-квартире.

Немецкому народу так еще и не сообщили о том, что Шестая армия окружена. Солдатам под угрозой сурового наказания запрещали упоминать об этом в письмах домой. Один из них на Новый год отправил домой рисунок, но в углу написал крошечными буквами по-французски: «Двадцать дней, как мы в окружении. Страшно сидеть здесь, в этой ловушке. Но нам говорят: “Держитесь, держитесь!”, а мы получаем в день по 200 граммов хлеба и немного супа из конины. Соли почти нет. Вши стали сущим наказанием, и никак невозможно от них избавиться. В бункерах царит кромешный мрак, а снаружи мороз минус двадцать или тридцать». Но его письмо так и не дошло до дома, ибо самолет, в котором находился мешок полевой почты, был сбит. Разведка Донского фронта использовала немецких коммунистов и перебежчиков, чтобы просеивать информацию из перехваченной почты. Другой солдат писал с сарказмом: «На первый день праздника нам подавали на обед гуся с рисом, на второй день был гусь с горошком. Мы давно уже питаемся гусями. Вот только у наших гусей по четыре ножки, и все с подковами».

Сталин не желал ни на день откладывать завершение операции «Кольцо» – смертельного удара по Шестой армии. Рокоссовский получил сорок семь дивизий при поддержке трехсот самолетов. 8 января штаб Донского фронта отправил двух парламентеров под белым флагом, чтобы предложить Паулюсу условия сдачи. Но, вероятнее всего, по приказу начальника штаба генерал-лейтенанта Шмидта парламентеров отправили обратно, вместе с документом, который они принесли.

Два дня спустя, на рассвете, операция «Кольцо» началась мощной артподготовкой и воем большого количества снарядов «катюш». Офицеры Красной Армии теперь с гордостью именовали свою мощную артиллерию «богом войны». Главный удар был направлен против юго-западного выступа котла, именовавшегося также «Мариновский нос». Немецкие солдаты, закутанные в тряпье, как пугала, едва могли зацепить спусковой крючок опухшими, обмороженными пальцами. Белая заснеженная степь вокруг с чернеющими в сугробах непогребенными телами, была изрыта черными воронками с желтыми от пороха краями. На южном участке обороны остатки румынской дивизии, не выдержав, обратились в бегство и оставили километровую брешь в линии обороны. 64-я армия немедленно направила туда бригаду танков T-34, которые легко двинулись по заледенелому полю.

На юго-западе вынужденные отступить немецкие дивизии обнаружили, что создать новую линию обороны невозможно – в глубоко промерзшей земле слишком трудно было рыть окопы. Боеприпасов было так мало, что немцы подпускали наступающих советских солдат почти вплотную. Капеллан 305-й дивизии описал беспощадную советскую атаку с «гибелью раненых под гусеницами танков, безжалостным расстрелом раненых и пленных».

На аэродроме Питомник царил хаос: черные обломки разбитых самолетов, груды замерзших трупов у санитарных палаток. Топлива, чтобы отвезти оставшихся раненых назад, в полевые госпитали, не хватало. Часть раненых их товарищи перетаскивали на санях, пока сами не падали от изнеможения. Сцены страдания были за гранью вообразимого. Подавленные, оглушенные артобстрелом, солдаты в таком количестве пытались бежать обратно к разрушенному городу, что полевая жандармерия не в силах была поддерживать дисциплину. Тем не менее, большинство все же продолжало сражаться. Во многих случаях бок о бок с ними дрались русские добровольцы Hiwis, которые отлично знали, какая судьба их ожидает по окончании боя.

16 января Питомник был оставлен; по приказу Рихтгофена его покинули последние дислоцировавшиеся там «мессершмитты». Гумрак, другой аэродром, поменьше, был не в состоянии принимать транспортные самолеты и уже находился под прямым артиллерийским огнем. Люфтваффе стали сбрасывать припасы на парашютах, но большую их часть воздушными потоками относило за советскую линию. В тот день сдался целый немецкий батальон 295-й пехотной дивизии. Некоторые командиры батальонов не в силах были смотреть на страдания своих людей. Те хромали на обмороженных ногах; трещины на губах превратились в открытые раны; грязные бороды окаймляли желтые, как воск, лица живых мертвецов. Вороны кружили над ними и спускались, чтобы выклевать у мертвых и умирающих глаза.

Красная Армия не щадила врага, особенно после целого ряда ужасных открытий. «После освобождения хутора Новомаксимовский, – сообщается в донесении Особого отдела НКВД Донского фронта, – наши солдаты обнаружили в двух зданиях с заложенными кирпичом окнами и дверьми семьдесят шесть советских пленных. Шестьдесят из них умерли от голода, некоторые тела уже разложились. Остальные пленные полуживые, большинство из них не могут держаться на ногах от голода. Оказалось, что эти пленные провели в упомянутых зданиях около двух месяцев. Немцы морили их голодом до смерти. Иногда бросали им куски гнилой конины и давали для питья соленую воду». Немецкий офицер, начальник этого лагеря Дулаг-205, позднее сообщил на допросе следователю СМЕРШ: «с начала декабря 1942 г. командование немецкой Шестой армии и лично генерал-лейтенант Шмидт абсолютно прекратили снабжение лагеря для военнопленных продовольствием, что вызвало массовую гибель людей от голода». Советские солдаты не выказывали милосердия к раненым немцам, особенно после того как увидели немногих оставшихся в живых русских пленных, которые были обречены на голодную смерть в другом лагере в Гумраке. К несчастью, спасители непреднамеренно добили несчастных, дав им сразу слишком много еды.

22 января штаб Шестой армии получил приказ Гитлера: «Капитуляция исключается. Сражаться до конца. Если возможно, сократите линию обороны и удерживайте ее силами оставшихся боеспособных подразделений. Храбрость и стойкость немецких солдат внутри «Крепости Сталинград» даже дала немецкому командованию возможность сформировать новую линию обороны и перейти к контратакам. Таким образом, Шестая армия внесла свой исторический вклад в величайшую главу немецкой истории». В Сталинграде, где солдаты в подвалах ползали на четвереньках, «как дикие животные», условия были, пожалуй, еще хуже, чем в степи. Из оставшихся в живых 40 тыс. составляли раненые и больные. При перевязке у них часто вместе с бинтами отваливались ногти с пальцев обмороженных рук и ног. Ни у кого уже не осталось сил выносить умерших. Полчища вшей оставляли покойников, бросаясь на поиски живой плоти.

26 января остатки Шестой армии были разрезаны надвое, когда части 21-й армии соединились с подразделениями 13-й гвардейской дивизии Родимцева севернее Мамаева кургана. Паулюс, также страдающий от дизентерии, слег в состоянии нервного истощения в подвале универмага на сталинградской Красной площади. Командование перешло теперь к Шмидту. Некоторые из генералов и старших офицеров застрелились, чтоб избежать позора капитуляции. Другие предпочитали «солдатское самоубийство», выпрямляясь в траншее в полный рост и дожидаясь вражеской пули.

Гитлер произвел Паулюса в генерал-фельдмаршалы. Паулюс понимал: это прямое указание покончить с собой. Но теперь, когда все его восхищение Гитлером испарилось, он не имел намерения доставить фюреру подобное удовольствие. 31 января солдаты Красной Армии вошли в здание универмага. «Паулюс был совершенно потерянный, – писал советский переводчик-еврей лейтенант Захар Райзман. – Губы его дрожали. Он сказал генералу Шмидту, что слишком много суеты вокруг и что в помещении слишком много людей». Райзман сопровождал немецких офицеров и солдат в количестве 151 человека в штаб дивизии. По дороге ему пришлось сдерживать солдат Красной Армии от попыток унизить пленных. «Такова ирония судьбы, – заметил немецкий полковник, намеренно громко, чтобы быть услышанным. – Еврей заботится о том, чтобы мы не пострадали». Паулюса и Шмидта доставили в штаб 64-й армии генерала Шумилова, где акт капитуляции снимали на кинопленку. Нервный тик Паулюса был по-прежнему очень заметен.

Известие о капитуляции Гитлер слушал в гробовом молчании. Фюрер неподвижно уставился в свой овощной суп. Но на следующий день он выплеснул свой гнев по поводу того, что Паулюс не застрелился. 2 февраля генерал Штрекер, командовавший остатками XI корпуса в развалинах северного Сталинграда, также сдался. Командование Красной Армии подсчитало, что у него в руках 91 тыс. пленных – гораздо больше, чем ожидалось. В основном из-за того, что к такой их численности не были готовы, в течение некоторого времени пленные не получали ни пищи, ни медицинской помощи. До весны почти половина из них умерли.

Советские потери за всю Сталинградскую битву составили 1,1 млн человек, из которых почти полмиллиона погибли. Немецкая армия и ее союзники тоже потеряли более полумиллиона человек убитыми и пленными. В Москве с кремлевских колоколен раздавался победный перезвон. Сталина изображали великим архитектором исторической победы. Репутация Советского Союза взлетела чрезвычайно высоко, и по всему миру в коммунистические движения Сопротивления пришло множество новых бойцов.

В Германии радиостанциям было приказано транслировать траурную музыку. Упорно отказываясь признать, что Шестая армия была окружена еще с ноября, Геббельс пытался теперь делать вид, что ее гибель стала результатом эпического противостояния: «Они умерли для того, чтобы Германия могла жить». Но попытка создать героический миф очень скоро привела к обратному результату. В Германии быстро распространились слухи, питаемые в основном теми, кто тайком слушал Би-Би-Си: Москва объявила о взятии в плен 91 тыс. немецких солдат и офицеров. Шок от поражения потряс всю Германии. Только нацистские фанатики по-прежнему считали, что войну еще можно выиграть.

Верховное главное командование вермахта было обеспокоено «большим волнением, возникшим в немецком обществе» после капитуляции Шестой армии под Сталинградом, и обратилось со строгим предупреждением к офицерам, рекомендуя не усугублять положение критикой военного или политического руководства путем «так называемого описания фактов», касающихся боев. Попытки прививать в вооруженных силах «национал-социалистское мировоззрение» были усилены, однако нацистские власти получали сообщения о том, что пожилые офицеры, служившие в армии еще со времен рейхсвера, в эпоху «аполитичности», не проявляют особого интереса к внушению своим солдатам идеологически правильных взглядов. Более «сознательные» офицеры и эсэсовцы жаловались, что в Красной Армии политучеба поставлена куда как эффективнее.

18 февраля на митинге, проходившем в берлинском Дворце спорта, Геббельс провозгласил новый лозунг: «Тотальная война – короткая война». Публика была наэлектризована до предела. С трибуны он кричал: «Вы хотите тотальной войны?» Аудитория срывалась на ноги и утвердительно ревела. Даже антинацистский журналист, описывая событие, признался потом, что он тоже вскочил на ноги, подхваченный общим воодушевлением и едва сумел удержаться от того, чтобы не заблеять со всеми: «Да!» Потом он говорил друзьям, что если бы Геббельс завопил: «Вы хотите идти на верную смерть?», – толпа точно так же согласно ревела бы. Нацистский режим вовлек в свои преступления и в свое безумие все население страны в качестве пособников, вольных или невольных.

### Глава 27
Касабланка, Харьков и Тунис
Декабрь 1942–май 1943 гг.

В течение декабря 1942 г., в то время как Первая армия Андерсона сражалась на исхлестанных дождями холмах Туниса, Восьмая армия Монтгомери не смогла решительно преследовать отступающую танковую армию Роммеля. Монтгомери очень боялся навредить своей репутации гаранта победы и не хотел получить по носу в неожиданной контратаке, которыми так славилась немецкая армия. Многие части также склонялись к тому, чтобы «другие бедолаги гнались за немцами», как выразился командир полка Шервудских рейнджеров. Они посчитали, что уже внесли свою лепту в победу, и предпочли сосредоточиться на трофеях – таких, как пистолеты «люгер», спиртное, сигареты и шоколад, взятых из брошенных немецких грузовиков.

Монтгомери, возможно, был прав, признавая, что английская армия еще не готова тягаться с немцами в маневренной войне, но чересчур осторожное ведение им боевых действий было, пожалуй, следствием его предубеждения против кавалерии. Только танковые полки, 11-й гусарский и Королевский драгунский, ушли достаточно далеко вперед и могли постоянно беспокоить отступающих немцев. И хотя силы Роммеля к тому моменту сократились до 50 тыс. человек и менее одного танкового батальона, нежелание Монтгомери рисковать заставило его в какой-то момент задуматься о том, чтобы оставить Триполи, как и Тунис, Первой армии Андерсона. Эту самоуспокоенность разделяли все, сверху донизу. «Нам всем враг казался столь дезорганизованным, что представлялась невозможной какая-либо его перегруппировка, способная причинить нам неприятности, – писал поэт Кейт Дуглас, лейтенант Шервудских рейнджеров. – Когда мы услышали о высадке десантов в Северной Африке, почти все считали, что еще несколько недель на окончательную зачистку врага – и африканская кампания закончится». Дислоцированные в Египте части ВВС также подвергались критике за неспособность нанести немцам урон во время отхода танковых частей Роммеля через проход Халфайя в Ливию. Но действия авиации осложнялись потерей времени для доставки топлива и боеприпасов на аэродромы передового базирования. Вице-маршал авиации Конингем обратился к американцам за помощью, и соединение Бреретона, к этому моменту времени уже переименованное в Девятую воздушную армию, начало поставку топлива на фронт по воздуху. Роммель был уверен в том, что война в Северной Африке проиграна. Он организовал линию обороны в Марса-эль-Брега строго на восток от Эль-Агейлы в заливе Сирт, где в феврале 1942 г. начал кампанию в пустыне.

Четырнадцатого января 1943 г. Рузвельт, утомленный пятидневным путешествием, прибыл в Касабланку. В тот вечер он и Черчилль встретились в Анфе, а на следующий день начальники штабов обеих стран заслушали отчет Эйзенхауэра о кампании в Северной Африке. Командующий объединенными силами явно нервничал. У него был грипп, который вовсе не облегчало жадное курение сигарет Camel, и он страдал от высокого давления. Импровизированное наступление в Тунисе закончилось провалом. Эйзенхауэр винил дождь, грязь, сложность сотрудничества с французами, а не неумение Андерсона правильно распределить свои довольно слабые войска. Он также признал хаос в системе снабжения, где пытался навести порядок его начальник штаба Беделл Смит.

Затем Эйзенхауэр обрисовал свой план прорыва к Сфаксу в заливе Габес силами одной дивизии II корпуса генерал-майора Ллойда Фредендалла. Этот план в обычной резкой манере раскритиковал генерал Брук. Он указал на то, что атакующие будут зажаты между отступающим Роммелем и так называемой 5-й танковой армией генерал-полковника Ганса-Юргена фон Арнима в Тунисе. Брук, сутулый, с нависающими веками, вытянутым лицом с крючковатым носом, выглядел, как помесь хищной птицы и рептилии, особенно когда облизывал губы. Глубоко потрясенный Эйзенхауэр предложил еще раз обдумать план и покинул комнату.

Конференция в Касабланке была не самым лучшим моментом в жизни Эйзенхауэра, и он признался Паттону, что опасался отстранения от занимаемой должности. Он получил еще и нагоняй от генерала Маршалла за слабую дисциплину в американских войсках и за беспорядок в тылу. С другой стороны, аккуратные и подтянутые солдаты корпуса Паттона в Касабланке произвели на всех благоприятное впечатление, к чему он и стремился.

Основной целью конференции в Касабланке была выработка стратегии союзников. Адмирал Кинг не скрывал своего убеждения, что все союзные силы должны быть направлены против Японии на Тихом океане. Он горячо возражал против политики «сдерживающих операций» на Дальнем Востоке. И американцы были гораздо больше англичан заинтересованы в поддержке националистических сил Чан Кайши. Однако генерал Брук был решительно настроен на достижение полного согласия по вопросу окончания войны в Северной Африке и последующего вторжения на Сицилию. Он приходил в отчаяние от того, что Маршаллу недоставало стратегической хватки. Маршалл не оставлял мысли о броске через Ла-Манш в 1943 г., хотя было ясно, что американская армия пока еще совсем не готова выступить против сорока четырех немецких дивизий во Франции и что союзникам недостает средств доставки и десантирования. Маршалл был вынужден уступить. Благодаря хорошей штабной выучке англичане досконально владели статистическим материалом, а американцы – нет.

Брук понимал, что Маршалл – блестящий организатор американских вооруженных сил, но не знает толком, что с ними делать. Когда американцев отговорили от вторжения во Францию, и они растерялись, Бруку удалось настоять на своем. Ему также пришлось выдержать бой с английскими штабными офицерами, которые хотели высадиться на Сардинии, а не на Сицилии. В конце концов 18 января Брук при поддержке фельдмаршала Дилла, британского военного представителя в Вашингтоне, и главного маршала авиации сэра Чарльза Портала, начальника штаба ВВС, убедил американцев согласиться с английской средиземноморской стратегией – проведением операции «Хаски» по вторжению на Сицилию. Бригадный генерал Альберт С. Ведемейер из отдела планирования военного министерства США, питавший глубокое недоверие к англичанам, был вынужден впоследствии признать, что «мы пришли, выслушали и были покорены». Совещание в Касабланке стало наивысшей точкой военного и политического влияния Великобритании.

Англичане и американцы лучше узнали друг друга на конференции в Анфе, но не всегда с лучшей стороны. Паттон, с его бесцеремонным подходом, считал генерала Алана Брука «не более чем клерком». Представления же Брука о Паттоне были куда ближе к истине. Он описывал его как «резкого, храброго, несдержанного и неуравновешенного военачальника, который хорош в атаке, когда нужно нажать на противника, но приходит в замешательство во время операций, требующих умения и размышления». Единственное, в чем сошлись и англичане, и американцы, так это в том, что генерала Марка Кларка интересует только генерал Марк Кларк. Эйзенхауэр хорошо ладил с адмиралом Каннингемом и маршалом авиации сэром Артуром Теддером, который станет позднее его заместителем, но, по мнению американцев, «Айк» (так называли Эйзенхауэра) излишне поддавался влиянию англичан на африканском театре военных действий. Генерал Александер был назначен командовать всеми наземными силами союзников под общим руководством Эйзенхауэра. И хотя Паттон первое время весьма восхищался Александером, для него было непереносимо принижение престижа армии США. Вскоре он записал в своем дневнике: «Айк больше британец, чем сами британцы, они лепят из него, что хотят».

Но даже Эйзенхауэру не понравилась идея работать с английским политическим советником в лице Гарольда Макмиллана. Макмиллан был решительно настроен поддерживать де Голля, а после убийства Дарлана ни Эйзенхауэр, ни Рузвельт уже не могли и дальше игнорировать лидера «Сражающейся Франции». Эйзенхауэр также боялся вмешательства политического советника в дела командования, учитывая тесные связи Макмиллана с Черчиллем и его ранг министра, но Макмиллан не имел ни малейшего намерения нарушать субординацию. Он сознавал, что вскоре американцы будут обладать практически всей полнотой власти в союзных войсках, а потому предпочитал мягкий подход. Опираясь на свое классическое образование и сравнивая американцев с римлянами, он полагал, что лучший способ строить отношения с более сильным союзником – это принять на себя роль «греческих рабов, которые управляли действиями императора Клавдия».

Эйзенхауэр все еще чувствовал себя пострадавшим от реакции американской и английской прессы на дело Дарлана. Он писал своему другу: «Я – помесь бывшего солдата, псевдогосударственного деятеля, некомпетентного политика и лживого дипломата». Утонув в деталях по множеству разных направлений, он передоверил политические вопросы, да и многие другие проблемы, Беделлу Смиту. Беделл Смит, известный грубым отношением к американским офицерам, тем не менее сумел поладить с англичанами и французами.

Главной проблемой в Северной Африке, которую Черчилль и Рузвельт пытались решить в Касабланке, была роль генерала Шарля де Голля. Рузвельт по-прежнему не доверял де Голлю, но по настоянию Черчилля, Жиро и де Голля свели вместе и заставили пожать руки перед камерами. Американский президент легкомысленно пообещал Жиро оружие и снаряжение для одиннадцати французских дивизий, не проверив, насколько это реально. Де Голль, который долго противился вызову в Касабланку, согласился, чтобы Жиро остался главнокомандующим вооруженными силами Франции в Северной Африке при условии, что сам де Голль получит политическое руководство. Этого ему нужно было немного подождать. Он знал, что такой переход властных полномочий не будет очень сложным. Храбрый «оловянный солдатик» не мог конкурировать с самым решительным из генералов-политиков.

Как только неловкая комедия с двумя французскими генералами, неохотно пожимающими друг другу руки, была повторена перед фотографами, президент Рузвельт объявил, что союзники намерены добиться полной и безоговорочной капитуляции Германии и Японии. После этого Черчилль заявил, что Англия с этим полностью согласна, хотя для него было неожиданностью, что Рузвельт решил придать огласке их цель. С точки зрения Черчилля, последствия такого требования еще не были тщательно продуманы, хотя он и заручился заранее согласием военного кабинета. Однако эта декларация, которая была в какой-то мере предназначена для успокоения подозрительного Сталина, вероятно, не имела большого влияния на исход войны. Как нацистское, так и японское руководство намеревались сражаться до самого конца. Другим важным решением, направленным на приближение победы, было расширение кампании стратегических бомбардировок Германии с участием как бомбардировочной авиации Англии, так и Восьмой воздушной армии США.

Как и предполагал Черчилль, на Сталина не произвело впечатления совместное послание президента и премьер-министра, отправленное из Марракеша и сообщавшее о решениях, достигнутых в Касабланке. Однако высадка союзных войск в рамках операции «Факел» подтолкнула Гитлера к увеличению сил в Тунисе и оккупации юга Франции. Это оттянуло немецкие войска куда более эффективно, чем провальная операция по десантированию на севере Франции. Это также заставило люфтваффе перебросить с Восточного фронта 400 самолетов, что имело катастрофические последствия для немцев. К концу весны 1943 г. соединения Геринга потеряли 40 процентов всех своих машин в Средиземноморье. Но Сталина не успокаивали такие детали. Решение англо-американцев отложить открытие фронта против немцев во Франции в ходе войны на истощение – вот что рассердило его. Значит, Красной Армии одной, без помощи союзников, придется и дальше противостоять чуть ли не всем вооруженным силам Германии.

Двенадцатого января, всего за несколько дней до начала совещания в Касабланке, Красная Армия начала операцию «Искра» по прорыву блокады Ленинграда южнее Ладожского озера. Жуков, которого Сталин отправил в Ленинград для координации наступления, использовал 2-ю ударную армию для атаки с «Большой земли», 67-ю армию – со стороны Ленинграда и три бригады лыжников – через большое замерзшее озеро. 67-я армия должна была переправиться через Неву, и наступление отложили до момента, пока лед на реке не станет достаточно прочным, чтобы выдержать легкие танки.

Наступление началось массированной бомбардировкой вражеских позиций. При температуре минус 25 градусов советские войска в белых маскхалатах двинулись по льду. На юго-западе Ладожского озера они окружили бывшую царскую крепость Шлиссельбург. После двух дней боев в лесах и на замерзших болотах передовые части двух атакующих армий были в десяти километрах друг от друга. Советским войскам даже удалось захватить абсолютно не поврежденный немецкий танк «тигр» – бесценный трофей, который будет изучен советскими инженерами.

Пятнадцатого января молодая переводчица Ирина Дунаевская шла через замерзшую Неву на передовую. Она увидела мертвецов под прозрачным слоем льда, будто в стеклянном саркофаге. В захваченном немецком штабе увидела красноармейцев, сворачивающих самокрутки из бумаги, оторванной от списка представленных к наградам. Судя по кличкам, она предположила, что красноармейцы были освобожденными преступниками, попавшими в армию из ГУЛАГа. Снаружи «лежали сбитые макушки деревьев и ветки, поваленные деревья, снег, черный от копоти, и трупы, в одиночку и кучами, в основном вражеские трупы, но также и наших, павшие лошади, разбросанные боеприпасы, сломанное оружие – слишком страшно для женских глаз. Тело молодого белокурого немца лежало на дороге в совершенно естественной позе, будто он был живой. Три обожженных тела немецких солдат все еще сидели на переднем сиденье огромного грузовика. И вновь тела наших солдат на дороге подо льдом, будто под стеклом, расплющенные в тонкий лист тяжелыми машинами, которые недавно прошли здесь… Впереди горизонт был белесого цвета, стволы сосен – серо-коричневые. Все цвета были суровыми, холодными, подчеркивающими одиночество».

«Твои молитвы, – писал матери советский механик-водитель танка, – должно быть, спасают меня в боях, потому что я четыре или пять раз проходил невредимым через минное поле, где подорвалось много танков, а снаряд, который разорвался в нашем танке и убил командира и наводчика, не причинил мне вреда. Здесь становишься и фаталистом, и крайне суеверным. Я стал очень кровожадным. Каждый убитый фриц доставляет мне радость».

Восемнадцатого января две советские армии соединились, потеряв при этом 34 тыс. человек. Блокада Ленинграда была прорвана, хотя узкая полоска земли, соединявшая город с «Большой землей», имела в ширину не более десятка километров. В тот день Сталин присвоил Жукову звание Маршала Советского Союза.

Железная дорога, проложенная по отвоеванной полоске южнее Ладожского озера, значительно увеличила снабжение Ленинграда. Однако дорога простреливалась немецкой артиллерией, и советское командование приступило к подготовке следующей наступательной операции, «Полярная звезда», под руководством маршала Тимошенко. Тимошенко отдал приказ взять город Синявино к 23 февраля. Попытка расширить плацдарм началась с обстрела вражеских позиций тяжелой артиллерией. Местность была такой заболоченной, что разрывающиеся снаряды производили не более чем фонтаны грязи, а иногда и вовсе не взрывались. Войска Красной Армии прорвали немецкую оборону и продвинулись через смешанный лес. Василий Чуркин рассказывал, как они наткнулись на полевой бордель: «Двухэтажный барак, сколоченный немцами из неструганных досок. Люди говорили, что там живут 75 русских девушек из ближних деревень. Немцы их заставили».

XXVI немецкий корпус очень умело и вовремя начал контратаку. «Мы увидели несколько “тигров”, идущих на нас и стреляющих на ходу, – писал Чуркин. – За ними шла немецкая пехота. Как только танки приблизились, наши бросились отступать из окопов. Взводные кричали на трусов, но паника распространялась очень быстро».

Одним из формирований вермахта, наиболее пострадавшим во время операции «Полярная звезда», была испанская Division Azul, или «Голубая дивизия», состоявшая в основном из добровольцев-фалангистов. Решение о ее формировании было принято в Мадриде через пять дней после начала операции «Барбаросса». Испанские правые тогда обвиняли СССР как главного подстрекателя их гражданской войны. Почти пятую часть первых добровольцев составляли студенты, и можно сказать, что «Голубая дивизия» была одной из самых интеллектуальных частей, когда-либо участвовавших в войне. Она создавалась как 250-я пехотная дивизия под командованием генерала Агустина Муньоса Грандеса, кадрового военного, ставшего фалангистом. После обучения в Баварии дивизию отправили на фронт под Новгород. В этой лесисто-болотистой местности солдаты страдали от болезней, а потом и от обморожений. На Гитлера произвели впечатление их стойкость при отражении атак советских войск и вклад в разгром 2-й ударной армии генерала Власова в 1942 г. «Голубая дивизия», несмотря на потерю 2525 человек, вела бой в течение суток, защищая свой сектор обороны на реке Ижора. Один из полков дивизии был смят, но линию обороны восстановили с помощью прибывших немецких подкреплений. Для дивизии это было самое крупное и кровопролитное сражение за всю войну, которое внесло свою лепту в провал советского наступления.

На юге России операция «Малый Сатурн» заставила Манштейна отвести Первую танковую и Семнадцатую армии на Кубанский плацдарм в северо-западной части Кавказа, к югу от Ростова. Рокоссовский жаловался, что наступлению на Кавказе уделили слишком мало внимания, и войскам не удалось продвинуться к Ростову, чтобы полностью отрезать противника. Это он считал не чем иным, как упущенными возможностями. Но Сталин, как и в прошлом году, переживал очередной прилив оптимизма. Забыв о том, как быстро оправилась немецкая армия от поражения в прошлом году, он намеревался освободить восток Украины, проведя операции в Донбассе и Харькове силами, высвободившимися после разгрома Шестой армии.

Шестого февраля Манштейн встретился с Гитлером, который сначала признал свою ответственность за поражение под Сталинградом, но затем обвинил в катастрофе Геринга и других. Он сетовал, что Паулюс не покончил с собой. Еще больше были расстроены японцы. В Токио Мамору Сигемицу, новый министр иностранных дел, и группа из 150 генералов и высокопоставленных чиновников смотрела фильм о Сталинграде, снятый русским кинооператором. Сцены, в которых был показан Паулюс и другие пленные генералы, повергла их в глубокий шок. «Неужели это правда?» – спрашивали они с недоверием. – Если это правда, то почему Паулюс как настоящий солдат не совершил самоубийства?» Японское руководство неожиданно осознало, что непобедимый Гитлер в конце концов проиграет войну.

Манштейн теперь находился в наилучшем положении, чтобы потребовать гибкости в действиях. Гитлер требовал упорной обороны захваченных территорий, но угроза полного поражения на юге России, как ни парадоксально, дала возможность Манштейну совершить одно из наиболее поразительных контрнаступлений за всю войну.

Красная Армия, разгромив Вторую венгерскую армию и частично окружив Вторую немецкую армию силами Воронежского фронта на левом фланге Манштейна, двинулась на запад, чтобы захватить то, что потом станет Курским выступом. «Последние полторы недели, – писал красноармеец своей жене десятого февраля, – мы идем по земле, которую только что освободили от фашистов. Вчера наши войска ворвались в Белгород. Взяли много трофеев и пленных. По дороге нам часто попадались большие группы пленных венгров, румын, итальянцев и немцев. Если бы ты могла видеть, Шурочка, какое жалкое зрелище представляют собой гитлеровские бандиты. Обуты кто в сапоги, кто в лапти, одеты в летнюю форму, только кое у кого есть шинели, а поверх всего они натянули краденую мужскую, а то и женскую одежду. На голове пилотки, сверху обмотанные бабьими платками. Многие обморожены, грязные, завшивленные. Мысль о том, что эти подонки так далеко зашли в нашу страну, вызывает негодование. Мы уже прошли 270 километров по Воронежской и Курской областям. Сколько разрушено деревень, городов, заводов, мостов! Мирные жители возвращаются домой, куда пришла Красная Армия. Они так счастливы!»

Другая часть Воронежского фронта наступала на Харьков. 13 февраля Гитлер настаивал на том, чтобы II танковый корпус СС группенфюрера Пауля Хауссера при поддержке дивизий СС Leibstandarte Adolf Hitler и Das Reich любой ценой удерживал Харьков. Хауссер по собственной инициативе не подчинился приказу и отступил. В то же время Манштейн отвел Первую танковую армию к реке Миус. Юго-Западный фронт четырьмя армиями прорывался на запад. В авангарде наступающих советских войск шли четыре танковых корпуса (хотя по силе они все вместе не превосходили и одного немецкого танкового корпуса) под командованием генерал-лейтенанта М. М. Попова. В Ставке полагали, что вскоре будет одержана крупная победа над противником. Этому способствовала брешь, образовавшаяся в немецкой обороне южнее Харькова, однако при этом коммуникации наступающих были страшно растянуты.

Семнадцатого февраля Гитлер, в бешенстве от того, что его приказы не выполняются, полетел в Запорожье, чтобы выяснить отношения с Манштейном. Но Манштейн к этому времени уже полностью контролировал положение на фронте. Он передислоцировал штаб Четвертой танковой армии в расположение II танкового корпуса СС, чтобы взять на себя командование корпусом, усиленного теперь еще дивизией СС Totenkopf, и подготовил Первую танковую армию к удару по советским наступающим войскам снизу. Гитлер был вынужден согласиться с его планом. Двойная контратака Манштейна уничтожила танковую группировку Попова и почти полностью окружила советские 1-ю гвардейскую и 6-ю армии. Личный состав 25-го танкового корпуса, у которого к тому времени закончилось топливо, вынужден был бросить свои танки и возвращаться к своим пешком.

В первую неделю марта немецкая Четвертая танковая армия начала наступление снова на Харьков, и 14 марта, после тяжелейших боев, Хауссер вернул себе город. Вскоре сильные весенние ливни заставили немцев приостановить наступление. Советских военнопленных отправили хоронить мертвых – как немецких, так и советских солдат. Большинство пленных так изголодалось, что они рылись в карманах убитых в поисках еды, а это считалось у немцев мародерством. Таких военнопленных обычно расстреливали, но некоторые садисты шли дальше. Один немецкий солдат привязал троих русских военнопленных, обвиненных в мародерстве, к воротам. «Привязав своих жертв, он положил гранату в карман шинели одного из них, – писал другой солдат, – выдернул чеку и убежал в укрытие. Трое русских, с развороченными кишками, просили о пощаде до последней минуты».

Гитлер собирался использовать огромный Курский выступ для проведения летнего наступления, чтобы восстановить превосходство вермахта на Восточном фронте. Но немецкая армия в Советском Союзе к этому времени была уже катастрофически ослаблена. Кроме утраты Шестой армии и бывших с ней войск союзников, немцы понесли тяжелые потери при отступлении с Кавказа, не говоря уже о боях под Ленинградом и наступлении Красной Армии на Девятую армию под Ржевом. При отступлении было брошено много машин. Когда заканчивалось топливо, их портили, взрывая моторы гранатами. Танки часто использовали лишь для того, чтобы тащить несколько грузовиков с ранеными.

Мощь вермахта на Восточном фронте была также ослаблена переброской войск в Тунис и во Францию на случай высадки союзников. Боевые действия в Средиземноморье продолжали наносить серьезный урон люфтваффе, так же как и стратегические бомбардировки немецких городов и авиазаводов. Необходимость защищать рейх заставила немцев перебросить большое количество истребителей и зенитных орудий с Восточного фронта, что впервые позволило Советскому Союзу достичь превосходства в воздухе. К весне 1943 г. в немецкой армии на Восточном фронте было немногим более 2700 тыс. человек личного состава, в то время как в рядах Красной Армии было до 5800 тыс. человек, в четыре с половиной раза больше танков и в три раза больше орудий и тяжелых минометов. Красная Армия также обладала большей мобильностью благодаря поставкам джипов и грузовиков, предоставленных по ленд-лизу.

Увеличение личного состава Красной Армии частично произошло за счет мобилизации молодых женщин. Их количество в войсках достигло 800 000 тыс. человек. И хотя многие служили с самого начала войны (только под Сталинградом воевало более 20 тыс. женщин), массовый призыв начался в 1943 г. Теперь их участие в войне вышло далеко за рамки специальностей врачей, медсестер и санинструкторов, связисток, летчиц, наблюдателей ПВО и зенитчиц. Храбрость и умение, показанные женщинами, особенно в Сталинградской битве, побудили советское командование увеличить мобилизацию, и во время войны в РККА служило больше женщин, чем в любой другой регулярной армии мира. И хотя в Красной Армии уже были женщины-снайперы, прославившиеся своим убийственным мастерством, основной их приток начался после организации женской снайперской школы в 1943 г. Считалось, что женщины лучше переносят холод и рука у них тверже.

Этим бесстрашным девушкам приходилось иметь дело еще и с вниманием их товарищей-мужчин, особенно старших по званию. «Эти молодые девушки пробуждали воспоминания о выпускных балах, о первой любви, – писал Илья Эренбург. – Почти все, кого я встретил на фронте, пришли туда прямо из школы. Они часто робели: их окружало слишком много мужчин с голодными глазами». Некоторые из них стали «походно-полевыми женами» старших офицеров – «ППЖ», по созвучию с «ППШ» – названием штатного автомата Красной Армии.

Иногда к ним применялось и принуждение. Один солдат вспоминал, как офицер послал молодую девушку из взвода связи в жесточайший бой в составе передового отряда, только потому, что она отказалась с ним спать. «Многих отсылали в тыл, потому что они были беременными, – писал он. – Большинство солдат не думали о них плохо. Это была жизнь. Каждый день мы смотрели смерти в лицо на передовой, поэтому люди хотели получить хоть какое-то удовольствие». Но очень немногие мужчины признавали свою ответственность и всячески пытались избежать своих плачущих жертв перед их отъездом в тыл. Друг и коллега Эренбурга Василий Гроссман ужасался вопиющим использованием служебного положения для достижения сексуального расположения. Он считал «походных жен» «большим грехом» Красной Армии. «Но среди них, – добавлял он – тысячи женщин в военной форме очень тяжело трудились и сохраняли свое достоинство».

В труднопроходимых холмах к западу от города Тунис продолжала с трудом держаться Первая армия Андерсона. Ее действиям мешали запутанная структура командования, провал попыток сосредоточить сильно разбросанные силы и разногласия между английскими, французскими и американскими офицерами. Союзные войска не могли отбивать высокопрофессиональные контратаки немцев, в которых сочетались действия пикирующих бомбардировщиков, артиллерии и танков.

Обе стороны проклинали проливной дождь, грязь и слякоть. «Невозможно себе представить, что приходится переносить», – писал домой один немецкий ефрейтор, совершенно не понимая, насколько хуже были условия на Восточном фронте. Генерал фон Арним прибыл в Тунис, чтобы принять командование находившимися там войсками, переименованными теперь в Пятую танковую армию. Арним подготовился к обороне от возобновившихся атак союзников и согнал тунисских евреев на принудительные работы. У еврейской общины с крайней жестокостью изъяли золото и деньги.

Отход Роммеля с «линии Марса-эль-Брега» в декабре 1942 г. и отсутствие каких-либо успехов у союзников в Тунисе побудило Монтгомери поспешить. Но он упустил все возможности окружить остатки немецкой танковой армии, особенно когда та остановилась на «линии Буэрата». 23 января 1943 г. английская Восьмая армия вошла в Триполи с 11-м гусарским полком в авангарде. Но Роммель уже опять отошел и начал укреплять «линию Марет» в заливе Габис, чтобы соединиться с Пятой танковой армией Арнима.

Понимая, что война в Северной Африке проиграна, Роммель был сторонником эвакуации войск по типу Дюнкерка. Его войскам недоставало ни топлива, ни вооружений, и он отчаялся вразумить Гитлера. В яростной перепалке в Wolfsschanze в конце ноября Гитлер отказался разрешить ему отступление с «линии Марса-эль-Брега» и даже обвинил Роммеля в том, что его войска бросили оружие при отступлении из Эль-Аламейна. На самом деле отступление Роммеля, когда он ускользнул от Восьмой армии Монтгомери, было самой мастерски проведенной операцией всей войны в пустыне.

Попытки Муссолини убедить Гитлера прекратить войну с Советским Союзом натолкнулись на глухую стену непонимания. Капитуляция под Сталинградом и потеря Ливии нанесли по моральному состоянию дуче серьезный удар. Он отстранил своего зятя, графа Чиано, от должности министра иностранных дел и пытался унять депрессию, удалившись в постель и пытаясь уйти от реальности.

Генерал фон Арним был озабочен тем, что американский II корпус под командованием генерала Ллойда Фреденхолла на южном участке фронта мог прорваться через горы на дорогу от перевала Кассерин к морю в Сфакс. Это отрезало бы Пятую танковую армию от танковой армии Роммеля. Арним разъяснил ситуацию Роммелю и потребовал, чтобы его 21-я танковая дивизия, получившая новые танки, выбила слабо вооруженное французское подразделение с перевала Фаид.

21-я танковая атаковала 30 января. На просьбу французов о помощи американский корпус генерала Фреденхолла отреагировал не сразу. На следующий день, когда части американской 1-й танковой дивизии начали контратаку на скалистый перевал, немцы уже ждали их. Колонна американских танков «шерман» подверглась атаке «мессершмиттов» и была обстреляна хорошо замаскированными противотанковыми орудиями противника. Более половины танков были подбиты, а еще оставшиеся на ходу пытались вырваться из этого ада, маневрируя между горящими машинами. Другая попытка американцев, предпринятая через несколько часов, также закончилась большими потерями. Фреденхолл – крайне неумелый командир – еще больше распылил свои силы вопреки директиве Эйзенхауэра. Фреденхолл наугад послал еще одно подразделение, отдав тому приказы, противоречившие один другому. Колонну грузовиков с пехотой из новобранцев разбомбили «юнкерсы». Настоящая бойня этих неопытных солдат из американской 34-й пехотной дивизии на протяжении последующих нескольких дней с каждым днем усугублялась, пока как Фреденхолл, почти не выходивший из штаба в глубоком тылу, отдавал приказы о все новых и новых атаках.

Роммель решил полностью устранить американскую угрозу атакой одновременно по трем направлениям. 14 февраля немецкая 10-я танковая дивизия атаковала западнее перевала Фаид, а 21-я танковая дивизия подошла с юга, сжимая таким образом клещи вокруг американских войск. Семьдесят американских танков были уничтожены в первый день боя при Сиди-Бузиде. Один из них был подбит с расстояния 2700 м 88-милиметровой пушкой «тигра». Снаряд «шермана» калибра 75-мм не мог пробить лобовую броню «тигра» даже с близкого расстояния. 16 февраля немецкий танкист писал домой, с притворной наивностью извиняясь, что не писал, так как их дивизия сражалась с американцами несколько последних дней. «Вы, должно быть, слышали во вчерашних сводках, что мы подбили больше 90 американских танков».

На следующий день подразделение Африканского корпуса на юге выдвинулось на Гафсу, вызвав паническое бегство американцев. Около Сиди-Бузида батальон «шерманов» из 1-й танковой дивизии попал в засаду и был уничтожен в храброй, но тщетной контратаке. Повсюду стояли подбитые и еще горящие американские танки, но местные арабы, как ни в чем не бывало, продолжали мирно возделывать свои поля. Американские танкисты, шатаясь от усталости, брели обратно к позициям своих войск с почерневшими от гари лицами, как оставшиеся без лошадей всадники разбитой в легендарной атаке бригады легкой кавалерии в Крымской войне 1854 г. Ни Фреденхолл, ни Андерсон не имели ни малейшего представления о том, что происходит на фронте.

16 февраля части Роммеля вошли в Гафсу. Уцелевшие жители приветствовали его как освободителя. Американцы, отступая, взорвали склад боеприпасов и разрушили значительную часть города. Роммель хотел, чтобы Африканский корпус нагнал американцев, отступавших к Тебессе, и захватил их главные склады топлива и боеприпасов. Однако Арним счел этот план слишком рискованным. В результате между военачальниками начался спор, в который вмешался и Кессельринг.

В ту ночь немецкие танковые дивизии двинулись на Сбейтлу. 17 февраля, в то время как часть американских подразделений в панике бежала с передовой, другие выстояли и отважно дрались, как признавали танкисты немецкой 21-й танковой дивизии. Фреденхолл бросил в бой все, что у него имелось, чтобы удержать перевал Кассерин, но 20 февраля оборона рухнула. Генерал-майор Э. Н. Хармон был свидетелем той катастрофы, что постигла американские войска. «В первый и единственный раз я видел такое невероятное бегство американской армии. Джипы, грузовики, автомобили всех мыслимых типов шли потоком в тыл, стиснутые по две, а то и по три машины в ряд. Было очевидно, что охваченные паникой водители думали только о том, как бы удрать с фронта и добраться туда, где не стреляют».

К счастью для союзников, между Роммелем и Арнимом в этот момент возникли серьезные разногласия. Пытаясь достичь слишком многих целей сразу, они разделили свои силы, чтобы взять Тебессу на западе, а также продвигаться на север по направлению к Тале, а по параллельной дороге двигаться к Сбибе. Однако здесь на их пути стали английские и американские части, которые в самый последний момент получили поддержку американской артиллерии. Им удалось приостановить наступление 10-й и 21-й немецких танковых дивизий на Талу и Сбибу. Чуть позже подразделение Африканского корпуса, наступавшее на Тебессу, также было остановлено огнем американской артиллерии. На Роммеля произвело большое впечатление то, как умело ведут огонь американские артиллеристы. А как только прояснилось небо, авиация союзников атаковала наступавшие немецкие танковые войска. Роммель вернулся на «линию Марета» 23-го февраля, уверенный в том, что нанес противнику достаточно сильный удар, чтобы предотвратить дальнейшие попытки англо-американцев перейти в наступление.

Не веря в то, что немцы отошли, войска союзников не торопились выдвигаться к перевалу Кассерин. Там повсюду стояли сожженные танки, покореженные останки разбившихся самолетов, валялось множество трупов. Увидев, как тунисцы обшаривают убитых, американцы открыли огонь из автоматов Томпсона – иногда на поражение, а чаще для того, чтобы их разогнать. II корпус Фреденхолла потерял более 6 тыс. человек, 183 танка, 104 полугусеничных бронетранспортера, более 200 полевых орудий и 500 различных автомашин. Это было суровое крещение огнем, которое усугубили путаные команды сверху. Американские солдаты стреляли по собственным самолетам, уничтожив или повредив 39 из них, а эскадрильи союзников атаковали не те цели. 22 февраля группа американских «летающих крепостей» Б-17 вместо перевала Кассерин разбомбила аэродром англичан.

Хотя Роммель через голову генерала фон Арнима и был назначен командовать армейской группой «Африка», он слишком поздно узнал о другой наступательной операции, планируемой Кессельрингом далее к северу, под названием «Бычья голова». Ее не начинали до 26 февраля, хотя операцию надлежало скоординировать с атаками в районе Кассерина на предыдущей неделе. В ходе этой операции потери немцев были куда более значительными, чем у англичан, к тому же в этот раз немцы потеряли большую часть своих танков.

Итальянское верховное командование, Comando Supremo, которому Гитлер позволил в интересах единства снова осуществлять командование войсками стран «Оси», запретило Роммелю отступать с «линии Марета». Прекрасно зная, что Монтгомери готовит наступление, Роммель решил провести превентивную атаку, но перехваты Ultra дали всю необходимую англичанам информацию. Монтгомери быстро перебросил в находящийся под угрозой сектор артиллерию и танки и умело их замаскировал. 6 марта, когда немцы начали наступление, они тут же попали в зону смертельного огня: туда было направлено огромное количество артиллерийских стволов. Роммель потерял 52 танка и 630 человек. Кессельринг и Роммель несправедливо подозревали итальянцев в том, что те выдали противнику план наступления.

Роммель, страдавший от желтухи и абсолютно к этому времени нервно истощенный человек, чувствовал, что ему пора вернуться в Германию на лечение и отдых. 9 мая он навсегда покинул Северную Африку. На следующий вечер его принял Гитлер в ставке Werwolf под Винницей на Украине. Гитлер отказался слушать доводы в пользу того, что армейская группа «Африка» должна быть отведена через Средиземное море для защиты Италии. Он даже отверг план сокращения фронта в Тунисе. Роммелю, которого он теперь считал пораженцем, было приказано отправляться в отпуск для поправки здоровья.

Паттон, огорченный бездействием в Марокко, и тем, как англичане ведут войну в Северной Африке, в то время написал: «Лично я хотел бы выйти и убить кого-нибудь». Наконец-то его молитвы вступить в бой с врагом были услышаны. На второй неделе марта Эйзенхауэр послал его с генерал-майором Омаром Н. Брэдли в качестве заместителя принять дела у Фреденхолла. Эйзенхауэр снял с должностей и ряд других офицеров. Александер хотел избавиться от Андерсона, но Монтгомери не отпустил того единственного человека, которого Александер хотел видеть новым командующим Первой армией.

Паттон же, не теряя времени, занялся укреплением дисциплины во II корпусе, начиная с отдания чести и приведения в порядок обмундирования. Корпус был в ужасе от нового командира, и военную полицию прозвали «гестапо Паттона». Паттон пришел в ужас от числа солдат, эвакуированных в тыл по причине боевой усталости. Он был также вне себя, узнав, что ему не приказали прорываться к морю и отрезать танковую армию Роммеля (к этому времени переименованную в Первую итальянскую армию) от войск генерала Арнима на севере. Вместо этого ему приказали просто угрожать противнику с фланга, чтобы помочь Монтгомери. Паттон подозревал, что Монтгомери жаждет всей славы, однако в действительности Александер, шокированный разгромом при Кассерине, все еще не доверял американцам.

Паттон мог утешиться продвижением по службе – тремя звездочками генерал-лейтенанта. Понимая по-своему полученные приказы, он продвигал свои дивизии вперед, вновь занял Гафсу и направился к горному массиву Восточный Дорсаль, который господствовал над равниной до самого моря. Когда 10-я немецкая танковая дивизия попыталась оттеснить 1-ю пехотную дивизию Паттона с высот Эль-Геттар, она попала в настоящую мясорубку и потеряла половину оставшихся танков.

Монтгомери решил направить ХХХ корпус для атаки в лоб на «линию Марета», чтобы сковать силы противника, обходя его тем временем с фланга в юго-западном направлении протяженным маневром новозеландцев Фрейберга, которым были приданы танки. Но немцам стало известно об этом «длинном хуке слева», поэтому 20 марта атака 50-й новозеландской дивизии окончилась настоящей катастрофой. Монтгомери, преждевременно решивший, что операция обречена на успех, пришел в ужас от происшедшего, но быстро оправившись, послал в обход X корпус под командованием генерала Хоррокса на помощь новозеландцам, атакуя в направлении побережья, более чем в тридцати километрах за «линией Марета». Одновременно с этим он послал индийскую 4-ю дивизию ударить во фланг противнику, но уже гораздо ближе. 26 марта новозеландцы и танковые бригады Хоррокса вместе устремились вперед, прорвав слабую оборону немцев в ущелье Тебага. Генерал Джованни Мессе, командующий Первой итальянской армией, быстро отвел свои войска дальше по побережью, по направлению к городу Тунису. Хоть это и был определенный успех, но войскам «Оси» опять удалось ускользнуть.

Английские ВВС постоянно совершали налеты на отступающие войска противника. Одной из жертв такого налета стал полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, потерявший руку и глаз при атаке истребителя с бреющего полета. 7 апреля части Первой и Восьмой армий соединились. Они сильно отличались друг от друга. Ветераны пустыни в своих видавших виды песочного цвета танках и грузовиках демонстрировали заметную беспечность, не говоря уже о неуважении к уставной форме. В той войне, на которой они воевали, временами может и очень жестокой, было больше уважения к жизни военнопленных и не было больших потерь среди мирного населения в почти безлюдной пустыне. Местное берберское племя сенусси смогло уйти от тех мест, где проходили самые тяжелые бои, хотя многим из них и их верблюдам оторвало ноги на минных полях.

Первая армия, которая вела боевые действия в основном в удаленной части Атласских гор, принимала участие в гораздо более грязной войне. Тот шок, который испытали слишком самоуверенные, но необстрелянные части союзников, когда столкнулись в бою с опытными немецкими танковыми и моторизованными частями, был поистине чудовищным. Это привело к большому количеству психологически травмированных солдат и офицеров, но большинство стало быстро ожесточаться, включив механизм выживания. Некоторые совершенно потеряли человеческий облик, садистски убивая пленных и беспорядочно стреляя по арабам-тунисцам ради развлечения – как в ярмарочном тире, где всадники на верблюдах были легкими целями. Англичане были в целом более дисциплинированными, но тоже подвержены расовым предрассудкам. Очень немногие солдаты союзных войск хорошо относились к местным жителям. Французские войска были не лучше. По иронии судьбы, солдаты и офицеры бывшей вишистской армии хотели отомстить арабским подданным, которые зачастую сотрудничали с немцами – в основном из-за антиеврейской политики нацистов. Несмотря на то, что кампания шла к победному завершению, отношения между тремя союзниками ухудшились. Британское высокомерие усиливало англофобию многих американских офицеров.

Уверенность Эйзенхауэра, изрядно поубавившаяся за зимние месяцы, теперь вернулась. Его армия училась на своих ошибках. Планирование операции «Хаски» по вторжению на Сицилию успешно продвигалось вперед. Страны «Оси» будут вот-вот окончательно выбиты из Северной Африки, наконец-то заработала система снабжения войск. Англичане были поражены мощью американского индустриального гиганта. Их шокировали излишества, хотя у них не было оснований для жалоб, поскольку они также пользовались всеми этими благами. Но даже Эйзенхауэр был смущен непомерно раздутым штабом союзных войск, где служили более 3 тыс. офицеров и солдат.

К началу мая остатки войск стран «Оси» были зажаты на северной оконечности Туниса между Бизертой, городом Тунис и полуостровом Кейп-Бон. И хотя их численность все еще превышала четверть миллиона солдат и офицеров, немцы составляли менее половины из общего числа, а большинство итальянцев не были военными. При тотальной нехватке боеприпасов, а самое главное – топлива, немцы понимали, что конец уже близок, и горько шутили по поводу «Тунисграда». Отказ Гитлера эвакуировать войска для защиты юга Европы не способствовал укреплению боевого духа. Они считали невероятным, что он еще в апреле и мае отправлял подкрепления, которые также были обречены попасть в плен.

Транспортные самолеты Ю-52 и Ме-323 были легкой добычей для истребителей союзников, поджидавших их в небе Средиземноморья. Больше половины всего транспортного флота люфтваффе было уничтожено за последние два месяца этой кампании. В воскресенье 18 апреля четыре американских эскадрильи истребителей и эскадрилья «спитфайров» подкараулили группу из 65 немецких транспортных самолетов в сопровождении 20 истребителей. В этот день, который впоследствии получил название «отстрел индеек в Вербное воскресенье», истребители союзников сбили 74 вражеских самолета. Пока Красная Армия перемалывала основную часть немецких сухопутных сил, западные союзники начали ломать хребет люфтваффе. Маршал авиации Конингем, командующий английскими ВВС в пустыне, был в ярости от того, как невысоко ценил роль Королевских ВВС в Северной Африке Монтгомери. Совместные действия союзной авиации и Королевских ВМС, перерезавших коммуникации стран «Оси» по Средиземному морю, внесли, по крайней мере, столь же значимый вклад в дело окончательной победы, как и наземные войска.

Но окончательная фаза уничтожения последнего вражеского плацдарма в Северной Африке оказалась нелегкой. Монтгомери пытался пробиться по горам к Энфидавилю на южном побережье Туниса – без большого успеха, но с большими потерями. Восьмая армия вслед за американцами постигала суровые уроки горной войны. Все атаки Первой армии в западном направлении встречали ожесточенное сопротивление противника. Ирландские гвардейцы, пригнувшись, перебежками двигались через кукурузные поля, атакуя немецкие позиции под огнем пулеметов, артиллерии и шестиствольных реактивных минометов Nebelwerfer. Когда боец падал, сраженный огнем, его товарищ втыкал его винтовку штыком в землю. «Приклады винтовок торчали везде, отмечая места, где лежат мертвые, умирающие и раненые, – писал один капрал. – Я стоял возле одного несчастного гвардейца, который просил воды. У него были ужасные раны. Я видел раздробленные кости руки и зияющую рану в боку».

Те, кто выжил в этом аду, атаковали затем оливковую рощу на возвышающемся впереди холме, заставив немцев бежать, бросив свои позиции. Но в одном из окопов капрал и два других гвардейца услышали голоса немцев, доносившиеся из бункера. Они оба бросили туда гранаты и отпрыгнули. Немного погодя капрал заглянул внутрь, в темноту. «Там было около 20-ти немцев, разбросанных по полу. Все они были забинтованы, те, что были еще живы, кричали не своим голосом. Там отступающий противник оставил своих раненых. Я отвернулся, не испытывая ни малейшего сочувствия. Они поступили намного хуже в отношении моих раненых товарищей, лежащих там, на горящем кукурузном поле».

Только II корпус генерала Брэдли, строго к западу от города Туниса, смог к началу мая значительно продвинуться вперед. Признав, наконец, свою ошибку в Энфидавиле, Монтгомери убедил Александера в том, что необходим концентрированный удар, чтобы закончить эту битву на истощение по всему периметру. Шестого мая генерал Хоррокс с 7-й танковой дивизией, 4-й индийской дивизией и 201-й гвардейской бригадой начали операцию «Удар» с юго-запада. После артподготовки, куда более интенсивной, чем при Эль-Аламейне, они прорвались к столице, разрезав окруженные части противника на две части, в то время как американцы взяли Бизерту на северном побережье. И вновь, с 11-м гусарским полком во главе, на повидавших многое бронемашинах на следующий день английские войска вошли в столицу Туниса. К 12 мая все было кончено. Войска стран «Оси» численностью почти четверть миллиона человек, включая 12 генералов, сдались.

Гитлер убедил себя в том, что поступал правильно, продолжая сражаться в Северной Африке до самого конца, чтобы задержать вторжение союзников на юге Европы и сохранить Муссолини у власти. С другой стороны, он опять потерял много войск, которые ему будут необходимы для будущих сражений.

### Глава 28
Европа за колючей проволокой
1942–1943 гг.

Вторжение в Советский Союз повлияло на немецкую оккупационную политику почти во всей Европе. На Востоке опьяняющая, но и пугающая, идея господства над миллионами людей заставила нацистов опираться на террор для достижения своих целей. Несмотря на еще не угасшие надежды некоторых высших офицеров и чиновников, что к антибольшевистскому крестовому походу удастся привлечь представителей таких национальностей, как украинцы и народы Прибалтики, Гитлер был заинтересован только во внушении страха ради страха. Как и в случае с Польшей, он полагал, что эти страны должны быть стерты с карты мира полностью.

Хотя Гитлеру была отвратительна сама идея, что славяне могут носить форму вермахта, в целом около миллиона советских граждан служили в немецкой армии и войсках СС. Большинство из них были принуждены голодом концентрационных лагерей пойти на службу в качестве безоружных Hiwi – солдат вспомогательных частей. Но даже некоторые из этих «иванов» неофициально использовались как обычные солдаты. Командир 12-й танковой дивизии СС Hitlerjugend («Гитлерюгенд») позже гордился своим русским водителем и телохранителем, который сопровождал его повсюду.

Более 100 тыс. человек служили, с разной степенью энтузиазма и эффективности, в Русской освободительной армии (РОА) генерала Власова и в корпусе «казаков», сражавшемся с партизанами на территории СССР, а затем в Югославии и Италии. Украинская полиция и охрана концлагерей приобрели страшную репутацию своей жестокостью. Гиммлер стал также призывать на военную службу латышей, эстонцев, кавказцев и даже боснийских мусульман в части войск СС. В 1943 г. он сформировал и украинскую дивизию, названную дивизией СС Galicien («Галиция»), чтобы не вызвать гнев Гитлера. Сто тысяч украинцев добровольно пожелали служить в ней, но приняли только одну треть.

Обращение с мирным населением на оккупированных территориях и с военнопленными оставалось ужасным. К февралю 1942 г. от голода, холода и болезней умерло около 60 процентов из 3,5 млн пленных красноармейцев. Убежденные нацисты не просто гордились своей безжалостностью. Они стремились голодом и постоянными издевательствами низвести до положения животных такие категории жертв, как евреи, славяне, азиаты и цыгане, что было продуманной формой осуществления дьявольского плана: «доказать» таким образом их генетическую неполноценность.

Постоянное соперничество между сатрапами Гитлера на Востоке превзошло даже то, что имело место в самой Германии между нацистской партией и различными органами государственной власти. Альфред Розенберг был назначен министром по делам восточных территорий, но ему препятствовали на каждом шагу. Над его Ostministerium насмехались – отчасти потому, что Розенберг был одним из немногих чиновников, желавших привлечь бывшие советские народы к войне против большевизма. Геринг, в ведении которого была военная экономика, просто хотел обобрать оккупированные районы и заставить голодать их население, в то время как Гиммлер хотел очистить их путем массового уничтожения, чтобы расчистить дорогу немецкой колонизации. Розенберг, таким образом, не имел никакой власти в вопросах безопасности, поставок продовольствия или экономики, а значит – никакой власти вообще. Он даже не имел власти над Эрихом Кохом, рейхскомиссаром Украины и гауляйтером Восточной Пруссии. Кох, законченный алкоголик, называл местное население «неграми».

«План голодомора», разработанный Гербертом Баке, чтобы уничтожить до тридцати миллионов советских граждан, так и не вышел за рамки плана. Голод был повсеместным, но едва ли он был организованным, как задумывали нацисты. Военачальники уходили от выполнения приказов блокировать города с целью заставить население голодать, потому что вермахту для выполнения работ требовались живые советские рабочие в большом количестве. Идея Баке об обеспечении продовольствием как рейха, так и вермахта на Восточном фронте из местных ресурсов, обернулась еще большим провалом. Сельское хозяйство в украинской «житнице» было практически развалено из-за советской тактики выжженной земли, военных разрушений, гибели местного населения, эвакуации тракторов и деятельности партизан. «Жить с земли» для вермахта означало захватывать корма и зерно и забивать скот и птицу, не задумываясь о будущих поставках, не говоря уже о выживании крестьян, которые все это производили. Нехватка подвижного состава на железных дорогах и автотранспорта приводила к тому, что большая часть даже имеющегося продовольствия не распределялась эффективно.

Нацистские представления о будущем являлись не более чем беспочвенными фантазиями. Генеральный план «Ост» предусматривал Германскую империю, доходящую до Урала: с автобанами, связывающими новые города, города-спутники и образцовые деревни, фермы с вооруженными колонистами и рабами-недочеловеками (Untermenschen), обрабатывающими поля. Гиммлер мечтал об уютных немецких колониях с садами и огородами, созданными на местах расстрелов, проводившихся его айнзатцгруппами СС. А для обустройства центра отдыха Крым, переименованный в Gotengau («область готов»), должен был стать немецкой Ривьерой. Главная проблема заключалась в том, как найти достаточное количество «заново германизируемых» людей, чтобы заселить восточные земли. Очень немногие датчане, голландцы и норвежцы готовы были переселиться добровольно. Была даже безумная идея отправить славян в Бразилию, а вместо них перевезти на Восток немецких поселенцев из штата Санта-Катарина. К моменту разгрома под Сталинградом и отступления с Кавказа стало ясно, как далеко было до такого количества немцев – настоящих, «переделанных» или «назначенных», – чтобы выполнить план в 120 млн переселенцев и таким образом удовлетворить желания Гитлера и Гиммлера.

Этнические чистки и перемещение населения по всей Центральной Европе были не только жестокими, но и невероятно расточительными с точки зрения людских и материальных ресурсов – и это тогда, когда решался исход войны. Колонисты оказались не в состоянии обрабатывать землю так, как те, кого они заменили, и поэтому производство сельхозпродуктов катастрофически сократилось.

Перегруженная немецкая военная машина оказалась в ужасном состоянии отчаянной нехватки рабочей силы, поэтому Фриц Заукель, служивший при министре вооружений Альберте Шпеере, разъезжал по оккупированным территориям и странам, чтобы набрать пять миллионов рабочих для фабрик, шахт, металлургических заводов и ферм. Рейх покрылся оспинами лагерей, вместивших эту разбухшую массу рабов. Гражданские немцы косо и со страхом поглядывали на иностранцев, видя в них внутреннего врага. Нацистская верхушка с тревогой осознавала этот парадокс: сначала она сократила собственное «расово нежелательное» население, а теперь завозила сотни тысяч такого же населения в саму Германию.

Высокопоставленные нацистские чиновники долго обещали «экономическую зону Великой Германии» и Европейский экономический союз, которые поднимут уровень жизни, но противоречивая политика и неизбежная эксплуатация зависимых стран привели к противоположному результату. Завоеванные страны были вынуждены оплачивать расходы на их оккупацию немецкими войсками. Многие компании получили выгоду от тесного сотрудничества со своими новыми хозяевами, но почти во всех странах, за исключением полунезависимой Дании, население в целом стало гораздо беднее. Большинство стран Западной Европы было вынуждено отдавать от четверти до трети всех своих доходов, а Германия отбирала у них еще и большую часть продукции сельского хозяйства, чтобы не голодали сами немцы. В оккупированных странах это привело к безудержному росту черного рынка и головокружительному росту инфляции.

Почти с самого начала Черчилль возлагал большие надежды на то, что недовольство европейцев нацистской оккупацией перерастет в открытые восстания. В мае 1940 г. он назначил д-ра Хью Далтона, богатого социалиста, министром экономической войны и поручил ему курировать УСО. Далтон не был популярен в лейбористской партии, но как человек, выступавший против политики умиротворения Германии, он много сделал в конце 1930-х годов, чтобы сдвинуть ее с пацифистских позиций. Долгое время он был большим поклонником Черчилля, хотя премьер-министр не отвечал ему взаимностью. Черчилль не мог «выносить его громкий голос и бегающие глаза», и говорил о сэре Роберте Ванситтарте, постоянном заместителе министра иностранных дел в 1930-х годах: «Необыкновенный человек Ван! Он на самом деле любит доктора Далтона».

Далтон, горячий поклонник поляков, привлек на службу в свою организацию полковника Колина Габбинса, который был офицером связи при польской армии во время боев 1939 года. Позже Габбинс возглавит УСО. Польское движение Сопротивления было источником вдохновения для Управления. Даже после капитуляции страны, в конце сентября 1939 г., польские солдаты продолжали сражаться в районе Кельце под командованием майора Генрика Добрянского до мая 1940 г., а другие продолжали сопротивление в районе города Сандомир в верховьях Вислы. В УСО был создан польский отдел, но его роль сводилась к тому, чтобы просто сотрудничать с Шестым бюро польской армии в Лондоне и обеспечивать необходимую поддержку. В оккупированную Польшу не направляли никаких боевых групп с каким-либо заданием, и в результате поляки занимались всем сами. После того как польские летчики внесли большой вклад в Битву за Британию, Управлению специальных операций удалось убедить Королевские ВВС оборудовать бомбардировщики «уитли» дополнительными топливными баками, чтобы они могли совершать дальние перелеты с возвращением на базу в Шотландии. Первая парашютная высадка польских связных состоялась 15 февраля 1941 г. Были также разработаны контейнеры на парашютах для сброса оружия и взрывчатки польским подпольным формированиям, которые вскоре стали называть Армией Крайовой (АК), то есть «Внутренней армией».

Польский патриотизм был, пожалуй, слишком романтичным в некоторых отношениях, но оставался удивительно стойким в самые мрачные дни нацистской и советской оккупации. В дополнение к массовым и индивидуальным убийствам, которые последовали непосредственно за немецким вторжением, более 30 тыс. поляков были отправлены в концентрационные лагеря, многие – в новый лагерь Освенцим. Хотя армия Польши была разгромлена в сентябре 1939 г., очень скоро было создано новое подпольное движение Сопротивления. В период расцвета Армия Крайова насчитывала почти 400 тыс. чел. Чрезвычайно изобретательные польские спецслужбы, которые раздобыли первую машину «Энигма», продолжали помогать союзникам. Позже, во время войны, поляки даже смогли чудом вывезти испытательный образец ракеты Фау-2, упавшей в болото, и разобрать ее. Специально приспособленный транспортный самолет «дакота» C–47 прилетел в Польшу и вывез ее для изучения специалистами союзников.

И Армия Крайова, и разведывательная сеть подчинялись польскому правительству в изгнании в Лондоне, которое Сталин неохотно признал в августе 1941 г., после вторжения нацистов в СССР. АК всегда катастрофически не хватало оружия. Вначале она занималась преимущественно освобождением пленных и диверсиями на железных дорогах, что оказало большое, хотя и не признанное официально содействие Красной Армии. Нападения на немцев начались позже.

Поляки, освобожденные из советских трудовых лагерей, чтобы вступить в войска под командованием генерала Владислава Андерса, никогда не переставали ненавидеть своих советских поработителей. И недоверие польского правительства в Лондоне к Сталину увеличилось, когда они узнали, что он предлагал англичанам признать границы, о которых договорился с Гитлером в советско-германском пакте. В апреле 1943 г. разразился скандал, когда немцы заявили на весь мир, что обнаружили в лесу возле Катыни массовые захоронения польских офицеров, расстрелянных НКВД.

Советские власти неизменно отрицали, что им известно об этих заключенных, к тому же даже поляки не верили, что сталинский режим способен на такое зверство. Кремль настаивал, что эта находка была трюком немецкой пропаганды, и что жертвы были убиты нацистами. Польское правительство в изгнании потребовало расследования Международного Красного Креста, тогда как англичане пришли в сильное замешательство. Черчилль подозревал, что Советы были способны на такой шаг, но не мог противостоять Сталину, тем более тогда, когда английский премьер снова был вынужден признать, что вторжение во Францию в том году не состоится. Вскоре, в июне, последовали и другие неприятности для поляков. Немцам в Варшаве удалось арестовать командующего и ряд других руководителей АК. Но впереди Польшу ожидали куда большие испытания.

Летом 1941 г. произошли первые нападения на немецкие войска в тылу вермахта. Их совершали красноармейцы, отрезанные от своих частей быстрым продвижением немецкой армии. Однако первое открытое восстание против нацистского правления случилось в Сербии после начала операции «Барбаросса». Это застало самодовольных немецких оккупантов врасплох. После их победы весной один лейтенант хвастался в письме домой: «Мы, солдаты, здесь как боги!» Быстрая капитуляции Югославии в апреле привела к тому, что оккупанты не ожидали особых проблем в захваченной стране. Но они не учли, как много югославских солдат смогли сохранить и спрятать свое оружие.

Сербия попала под контроль штаба генерал-фельдмаршала Вильгельма Листа, находившегося в Греции. Три дивизии LVI корпуса генерал-лейтенанта Пауля Бадера были плохо обучены и недостаточно оснащены. Получив приказ отвечать репрессиями, они прибегли к расстрелам главным образом уже пойманных евреев. Но казни жителей сел, находившихся недалеко от мест партизанских засад, играли только на руку партизанам-коммунистам, число которых быстро росло за счет тех, кто хотел отомстить за смерть своих близких.

Генерал-фельдмаршал Кейтель в OKW потребовал жестоких репрессий. Соотношение было увеличено до ста сербов за каждого убитого немца, так как считалось, что «балканские мозги» способны понять только насилие. В сентябре состоялось большое наступление карателей, усиленных 342-й пехотной дивизией. Местные немецкие командиры снова решили начать расстрелы захваченных евреев. Так, в середине октября 1941 г. около 2100 евреев и цыган были расстреляны в отместку за убийство партизанами двадцати одного немецкого солдата. Это было первое массовое убийство евреев за пределами Советского Союза и Польши.

Партизанскими нападениями руководил Иосип Броз, носивший псевдоним Тито – толковый организатор, направленный Коминтерном в Испанию во время Гражданской войны. Тито – сильный политик, человек мужественный и красивый, возродил Компартию Югославии. Он был твердо уверен, что коммунисты должны всюду помогать своим товарищам в Советском Союзе. Интернационализм партии помог избежать худших форм национально-религиозного раскола Югославии, где есть и хорваты-католики, и сербы-православные, и боснийцы-мусульмане.

Конкурирующее движение Сопротивления – четники во главе с генералом Дражей Михайловичем – состояло почти исключительно из сербов. В очках, бородатый и мрачный, Михайлович, который больше походил на православного священника, чем на военного, не мог составить конкуренцию харизматическому лидерству Тито. Он стремился наращивать силы, готовясь к тому дню, когда высадятся союзники, чтобы присоединиться к ним и восстановить на троне молодого короля Петра ІІ. Он правильно предвидел, что Тито собирается использовать партизанскую войну, чтобы с приходом Красной Армии захватить власть в стране. Михайлович не хотел раздражать немцев, но, вопреки коммунистической пропаганде, его силы иногда все же нападали на оккупантов. Другие группы, также называвшие себя четниками, тесно сотрудничали с немцами и марионеточным правительством генерала Милана Недича. И эта путаница позже помогла коммунистам очернить Михайловича в глазах англичан.

Но смертельная опасность в гражданской войне, разгоравшейся в Югославии, исходила от крайне враждебных по отношению к сербам и евреям хорватских усташей. Хорватское «государство» Анте Павелича было верным союзником немцев, а усташи развязали настоящий террор в крае. Более полумиллиона югославов были убиты за время войны между конкурирующими силами.

За новыми нападениями партизан следовали новые немецкие зверства, включая расстрел нескольких тысяч мирных жителей-сербов только ради выполнения квот на репрессии. Некоторые немецкие офицеры все больше убеждались в глупости такой политики, когда преследованиям подвергались люди, которые не пытались скрыться, и, следовательно, не имели отношения к нападениям на немцев. Когда было убито около 15 тыс. человек, а евреев и цыган, которых можно было расстрелять, осталось уже немного, квоты на репрессии начали сокращать без ведома Берлина.

Резкое сокращение численности заложников началось в марте 1942 г., когда в Белград прибыла большая душегубка. Около 7500 евреев в лагере в Семлине были уничтожены газом во время перевозки через сербскую столицу до братской могилы, вырытой у полигона на краю города. Германский посол был очень недоволен тем, что такие меры проводились в открытую, но 29 мая 1942 г. глава полиции безопасности смог похвастать Берлину, что «Белград стал единственным крупным европейским городом, полностью свободным от евреев».

Война в Югославии становилась все более ожесточенной по мере того как немцы проводили одно за другим наступления в боснийских горах. Раненых партизан, попавших в руки к немцам, бросали под гусеницы танков. Тито свел свои силы в бригады численностью по тысяче бойцов каждая, но был достаточно благоразумен, чтобы не пытаться использовать обычную военную тактику. Дисциплина была строгой, не позволялась близость между мужчинами и молодыми женщинами, в большом количестве сражавшимися в рядах партизан. К осени 1942 г. силы Тито практически контролировали весь горный район, охвативший запад Боснии и восток Хорватии, а штаб разместили в городе Бихач, откуда выгнали усташей.

Признав королевское югославское правительство в изгнании в Лондоне, англичане предоставили помощь Михайловичу, который был назначен представителем этого правительства. Москва не возражала, так как тоже официально признала правительство Югославии в изгнании. Но в течение 1942 г. радиоперехваты Ultra и другие донесения стали показывать, что силы Тито атакуют немцев, пока четники выжидают. Попытки офицеров связи УСО, заброшенных через линию фронта с целью убедить соперничающие движения Сопротивления бороться совместно, не имели большого успеха. Поэтому после победы в Северной Африке, по мере роста интереса союзников к Средиземноморью, англичане наладили контакты с Тито.

Немцы, опасаясь высадки союзников на Балканах, были намерены оборонять побережье и обезопасить поставки минерального сырья. Против партизан они провели новые наступательные операции силами немецких и итальянских войск. Тито отступил с боем в Черногорию, едва избежав окружения на реке Неретве. Поскольку он в основном сохранил свои отряды, а также благодаря помощи англичан, сброшенной на парашютах или доставленной на секретные взлетно-посадочные полосы, силы партизанской армии Тито быстро росли. Михайлович, брошенный союзниками после неудачной попытки осуществить акции, о которых его особо просили, был обречен проиграть гражданскую войну.

Юг Албании по-прежнему был оккупирован итальянскими войсками. Аббас Купи, сторонник короля Зогу, бежавшего после вторжения войск Муссолини в 1939 г., начал сопротивление в малом масштабе весной 1941 г. Когда нацисты вторглись в СССР, албанские коммунисты во главе с Энвером Ходжей развернули более решительные действия против оккупантов. Как и в Югославии, англичане решили помочь коммунистам, потому что те воевали активнее. Поддержка Аббаса Купи, к великому неудовольствию офицеров связи УСО, была невелика, и в конечном итоге коммунисты Ходжи смогли избавиться от конкурентов.

Гораздо больший интерес для англичан представляла Греция. Черчилль твердо поддерживал короля Георга II и не хотел отдать страну коммунистическому партизанскому движению ЭAM-ЭЛАС (ЭАМ – Национально-освободительный фронт, ЭЛАС – его вооруженные силы, Народно-освободительная армия Греции). Однако, к неудовольствию англичан, многие греческие монархисты сотрудничали с немцами и итальянцами, побуждаемые к этому своим антикоммунизмом и склонностью к соглашательству. Авторитарное правление генерала Метаксаса усугубило антимонархические настроения в стране, и небольшая Компартия Греции быстро расширила свое влияние.

Разграбление Греции странами «Оси» в сочетании с неумелыми действиями итальянских оккупационных властей привело зимой 1941 г. к страшному голоду. Суровый лидер коммунистов Арис Велухиотис в 1942 г. начал собирать партизанские силы в горах Пинд. Его основным соперником был генерал Наполеон Зервас, веселый, бородатый человек, который сформировал ЭДЕС (Греческую национально-республиканскую лигу) – левоцентристскую некоммунистическую организацию. Силы Зерваса были гораздо меньше и сосредоточились в Эпире, на северо-западе страны. Когда силы коммунистов возросли, группы ЭДЕС оказались изолированы от остальной Греции. В то же время другие мелкие группы Сопротивления, такие как ЭККА (Национальная партия социальной реконструкции), в конечном итоге перешли под управление контролируемой коммунистами ЭAM-ЭЛАС.

Два офицера УСО летом 1942 г. были сброшены на парашютах в Грецию и, преодолев многочисленные трудности, вступили в контакт и с Зервасом, и с ЭЛАС. Их главной задачей было организовать нападение на главную железнодорожную магистраль, по которой обеспечивались поставки из Германии на юг для танковой армии Роммеля в Северной Африке. Им удалось убедить Зерваса и ЭЛАС сотрудничать в операции по взрыву крупного железнодорожного моста через реку Горгопотамос. Пока партизаны атаковали итальянские позиции с двух сторон, группа подрывников прикрепила большие заряды взрывчатки к опорам моста. Это была одна из самых успешных диверсионных операций войны, на четыре месяца прервавшая железнодорожное сообщение.

В марте 1943 г. вермахт и войска СС начали облавы на 60 тыс. греческих евреев, в основном в городе Салоники, где их большая община существовала на протяжении сотен лет. Участники греческого движения Сопротивления укрывали часть беглецов, но не могли помешать отправке остальных в концлагеря в Польше, где многие евреи подверглись бесчеловечным медицинским экспериментам.

Операция на Горгопотамосе была редким случаем сотрудничества между ЭЛАС и ЭДЕС, после чего офицеры связи УСО оказались на минном поле политического соперничества, ибо Греция тоже оказалась втянутой в гражданскую войну между партизанскими группировками. Зервас сотрудничал с англичанами гораздо охотнее, но тем нужно было вооружить и ЭЛАС для проведения операции «Животные». Это была целая серия атак летом 1943 г., перед вторжением союзников на Сицилию. Удары наносились в сочетании с операцией по дезинформации противника под названием «Мясной фарш»: на южное побережье Испании было подброшено тело человека в форме офицера Королевской морской пехоты с «важным» донесением. Цель активизации партизан в Греции заключалась в том, чтобы убедить немцев: союзники собираются высадиться в Греции. Как и все эффективные кампании дезинформации, эти операции подыгрывали мнению Гитлера о том, каковы намерения врага, и укрепляли его веру в то, что англичане хотят осуществить вторжение в Южную Европу через Балканы. Его австрийское происхождение заставляло его все время думать об этом регионе. Вследствие этого, в ожидании высадки на Балканах, немецкая танковая дивизия и ряд других частей были переброшены в Грецию перед самой высадкой союзников на Сицилии.

В руководстве ЭЛАС возникали разногласия по поводу сотрудничества с англичанами. В целом ее лидеры хотели иметь поддержку и признание, которые могло принести сотрудничество с союзниками, но очень недоверчиво относились к двигавшим англичанами мотивам. В августе 1943 г. представителей партизан вывезли самолетом для участия в совещании в Каире. Коммунисты, как и большинство греков в то время, выступали против восстановления монархии. Они стояли на том, что король Георг не должен возвращаться в страну, если только этого ему не позволит всенародный референдум. Греческое правительство в изгнании и англичане по настоянию Черчилля отказались согласиться с этим, несправедливо обвинив УСО, что оно допустило развитие подобного политического противостояния. Представители ЭЛАС с суровой твердостью вернулись, чтобы победить соперников, создать временное правительство и не допустить попыток англичан вновь установить монархию.

Сопротивление на Крите почти не представляло политических проблем. Большинство партизанских лидеров, называемых «капитанами», подчинились англичанам и, выступая против монархии, были ярыми антикоммунистами. Только незначительные группы в восточной части острова поддерживали ЭAM-ЭЛАС.

Во Франции большинство населения, в том числе республиканцы, встретило подписанное Петеном перемирие с облегчением. Французы понятия не имели, что немецким планом на этом этапе были низвести Францию до уровня «туристической страны», а Эльзас и Лотарингию присоединить к рейху, вынудив мужчин служить в немецкой армии. Склонив головы, французы вели обычную жизнь, насколько это было возможно в новых условиях, хотя очень трудно приходилось женам 1,5 млн военнопленных, все еще удерживаемых в Германии. Разрушительное воздействие оккупации, когда немцы забирали значительную часть французской сельскохозяйственной продукции для себя, порождало большие трудности в городах и поселках, особенно для тех, у кого не было родственников в деревне. В ходе войны средний рост мальчиков снизился на семь сантиметров, а девочек – на одиннадцать сантиметров.

В конце 1940 г. небольшие группы Сопротивления начали издавать подпольные газеты. Зачастую их вдохновляли выступления де Голля по радио из Лондона, откуда он заявлял, что борьба продолжается. В эти группы вошли люди из разных слоев общества и партий. На том этапе имело место лишь небольшое количество актов открытого сопротивления немцам. Только после вторжения в СССР последователями Французской Коммунистической партии (ФКП) был совершен ряд вооруженных нападений на немцев. Потеряв престиж и многих своих членов после заключения советско-германского пакта, ФКП теперь начала создавать эффективную подпольную организацию.

Немецкая военная оккупация с 1940 г. была довольно мягкой, но переход к тотальной войне и убийства коммунистами немецких солдат и офицеров привели к тому, что руководство оккупационными силами перешло к СС. В мае 1942 г. Гейдрих отправился в Париж и представил группенфюрера Карла Альбрехта Оберга – нового начальника СС и полиции. Гитлер относился к Франции лучше, чем к большинству покоренных стран. Он исходил из практических соображений: если она будет вести себя сообразно немецким интересам, это позволит вермахту не держать там большие оккупационные силы. Тем не менее, надежды Петена на объединение своей истерзанной страны под властью его «Французского государства» сохранялись недолго.

Поражение Франции в 1940 г. обострило непримиримые противоречия во французском обществе. Даже довоенные правые разошлись в разных направлениях. Весьма незначительное меньшинство, испытывающее горечь поражения, хотело бороться с немецким господством. С другой стороны, фашисты-германофилы презирали Петена, полагая, что его робкого сотрудничества совершенно недостаточно. Французская народная партия Жака Дорио, Национальное народное объединение Марселя Деа и Социально-революционное движение Эжена Делонкля поддержали идею нацистов о «новом порядке в Европе» в убеждении, что Франция может снова стать великой державой вместе с Третьим рейхом. Они заблуждались сильнее, чем старый маршал, так как немцы никогда не принимали их всерьез. Они были в лучшем случае нацистским эквивалентом ленинских «полезных идиотов».

Внутренней борьбе между сторонниками крайне правых соответствовало и соперничество среди немцев. Над Отто Абецом, франкофилом, послом в Париже, смеялась вся нацистская верхушка, особенно Геринг. СС и вермахт часто ссорились, а Париж привлекал множество немецких штабов и учреждений, каждое из которых проводило свою собственную политику. Центр оккупированного Парижа был покрыт лесом столбов со знаками-указателями этих штабов и учреждений, символически направленных в разные стороны.

Однако группенфюрер СС Оберг был очень доволен помощью, которую получал от вишистской полиции. На этом этапе войны на Восточном фронте Третьему рейху не хватало людей, и у Оберга было менее 3000 немецких полицейских на всю оккупированную Францию. Рене Буске, генеральный секретарь полиции, назначенный Пьером Лавалем, был энергичным молодым администратором, а не идеологом правых. Как и молодые технократы, которые без особого шума занимались реорганизацией и укреплением правительственной системы Виши, Буске твердо верил, что «Французскому государству» (l’etat franзais), если оно хочет иметь хоть какое-то значение, нужно держать под контролем вопросы безопасности. И когда он устраивал облавы на евреев-иммигрантов для их депортации, хотя это и выходило за рамки его полномочий, он готов был игнорировать инструкции Петена, не рекомендовавшие французской полиции заниматься такими делами.

На рассвете 16 июля 1942 г. по приказу Буске в общей сложности 9000 парижских полицейских начали облавы, чтобы арестовать евреев «без гражданства». Около 13 тыс. человек, в том числе 4000 детей, о которых немцы даже не просили, содержались на Зимнем велодроме и в транзитном лагере в Дранси на окраине Парижа до высылки в лагеря смерти на Востоке. Затем последовали облавы в неоккупированной зоне на юге. Оберг был более чем удовлетворен усилиями Буске, хотя Эйхман был все еще недоволен.

Появление в Средиземноморье американской армии и явные признаки того, что «Ось» будет разбита, вызвали быстрый рост движения Сопротивления в стране. Немецкий захват неоккупированной зоны Франции и убийство Дарлана в конце 1942 г. также оказали большое влияние на этот процесс. В конце января 1943 г. режим Виши, пытаясь усилить свою власть, создал Milice franзaise (французскую милицию), полувоенные формирования во главе с Жозефом Дарнаном. Milice привлекла смесь крайне правых идеологов и антисемитов, крайних реакционеров, часто из обедневшей провинциальной знати, наивных сельских мальчиков, привлеченных той властью, которую давало оружие, и готовых на все уголовников, прельщенных возможностью грабить дома арестованных.

Создание Milice усилило скрытую гражданскую войну между les deux France – «двумя Франциями», которые существовали со времен революции 1789 г. По одну сторону были католики правого крыла, которые ненавидели масонов, левых и республику, которую они называли la gueuse», «шлюха». По другую сторону – республиканцы и антиклерикалы, которые голосовали в 1936 г. за Народный фронт. При этом многие французы, оказавшиеся в оккупации, не поддаются четкой классификации. Были, например, даже bien pensant (благонамеренные) левые, которые выступали против евреев, а были и спекулянты черного рынка, которые спасали евреев, и не всегда за деньги.

Операция «Антон» – немецкая оккупация южной и восточной Франции – также побудила многих, кто не очень искренне поддерживал Петена, перейти на другую сторону. Единственным высшим офицером французской армии в 100 тыс. чел., которая осталась у страны по условиям перемирия, решившимся противостоять немецкой армии, был генерал Жан де Латр де Тассиньи. Этот яркий лидер был вывезен союзниками на самолете, а позже стал командующим французской Первой армии. Многие другие офицеры перешли на нелегальное положение и вступили в новое движению ORA – Армейскую организацию Сопротивления. Не желая поддерживать де Голля, они вначале признавали только генерала Жиро.

Естественно, что ФКП относилась крайне подозрительно к таким запоздалым перебежчикам, считая их частью того, что называли «Виши задом наперед». Другие офицеры и чиновники бежали в Северную Африку, где режим адмирала Дарлана был известен под прозвищем «Виши под американским соусом». Когда Франсуа Миттеран, вишистский чиновник, который позднее стал социалистом и президентом Франции, прибыл в Алжир, генерал де Голль отнесся к нему с недоверием не потому, что он прилетел из Виши, а потому что он прилетел на английском самолете.

Де Голль возмущался любым вмешательством англичан во французские дела, особенно поддержкой французских групп Сопротивления со стороны УСО. Он хотел, чтобы вся деятельность Сопротивления была подчинена его собственному BCRA – Центральному бюро информации и действий, и был особенно раздражен тем, что отдел F УСО, руководимый полковником Морисом Букмастером, организовал на территории Франции почти сто независимых групп Сопротивления.

Министерство иностранных дел Англии вначале поручило отделу F держаться подальше от «Сражающейся Франции» в Лондоне. Отдел F стремился так и поступать, отчасти по соображениям безопасности. Члены «Сражающейся Франции», к сожалению, славились своей небрежностью, а их примитивная система кодирования была для немцев открытой книгой. Кроме того, отдел вскоре смог убедиться, каким опасным может стать политическое соперничество во Франции. Как позднее заметил один старший офицер, большим достижением УСО, оставшегося над схваткой, контролируя при этом поставки оружия, стала его способность предотвратить угрозу гражданской войны, когда наконец пришло освобождение.

УСО создало также отдел RF, который тесно сотрудничал с BCRA, предоставляя оружие и самолеты, и имел свой офис рядом со штаб-квартирой Бюро на Дьюк-стрит к северу от Оксфорд-стрит. Главой BCRA был Андре Деваврен, более известный под военным псевдонимом полковник Пасси. В его организации изначально существовал раскол между разведывательной частью и «службой действий», которая занималась вооруженным сопротивлением. Высказывались не подтвержденные предположения, что Пасси до войны был членом крайне правого антикоммунистического «секретного комитета революционных действий» Cagoule, хотя один-два кагуляра, несомненно, работали на него. Угольный погреб в штаб-квартире на улице Дьюк-стрит был превращен в камеры, где содержали французских добровольцев, подозреваемых в шпионаже в пользу Виши или коммунистов. Допрашивал их капитан Роже Вибо. Появились слухи о пытках и подозрительных смертях, что вызвало гнев и раздражение Управления секретных операций. 14 января 1943 г. начальник службы безопасности Гай Лидделл записал в своем дневнике: «Лично я думаю, настало время закрыть лавочку на Дьюк-стрит».

Решимость де Голля объединить Сопротивление под своим началом крепла, хотя как кадровый офицер он не очень верил в нерегулярные войска. Но если бы движение Сопротивления во Франции признало его главенство, то англичане и особенно американцы вынуждены были бы с этим считаться. Кроме таких групп, как Нотрдамское братство, которой командовал полковник Реми (военный псевдоним кинорежиссера Жильбера Рено), очень немногие были действительно голлистскими. Но такие группы, как «Сражение», которую основал Анри Френэ, постепенно осознали необходимость совместной работы. С другой стороны, коммунисты не доверяли де Голлю, который, как они считали, превратится в крайне правого военного диктатора.

Осенью 1941 г. в Лондоне появился Жан Мулен, который в 1940 г. был самым молодым префектом во Франции. Прирожденный лидер, Мулен произвел впечатление как на УСО, так и на де Голля, который сразу почувствовал в нем человека, способного объединить французское движение Сопротивления. В первый день нового, 1942 г., Мулен вернулся во Францию с приказом де Голля, назначившим его своим главным представителем в стране. Его задачей была реорганизация возможно большего количества групп в маленькие ячейки, которые были бы не так уязвимы для проникновения в них агентов абвера и СД (службы безопасности) – контрразведывательной службы СС, которую часто путают с гестапо. Задачей Сопротивления ставилось не предпринимать открытых боевых действий, а подготавливать освобождение Франции войсками союзников.

Мулен, который нуждался в профессиональном военном для командования будущей Тайной армией, привлек к этому генерала Шарля Делестрэна. Неустанно работая, Мулен смог взять на себя руководство основными группами Сопротивления в неоккупированной зоне Франции: Combat («Сражение»), Liberation («Освобождение») и Franc-Tireur («Вольный стрелок» – не путать с коммунистической организацией Francs-Tireurs et Partisans, т.е. «Вольные стрелки и партизаны»). Несмотря на эти успехи, английское правительство все равно не было намерено передавать отдел F в состав «Сражающейся Франции». Как ни странно, поддержка американцами Дарлана очень помогла де Голлю договориться с коммунистами. ФКП была недовольна тем, что союзники поддержали Дарлана, бывшего премьер-министра Виши, по распоряжению которого их товарищи были казнены как заложники. В январе 1943 г. Фернан Гренье прибыл в Лондон в качестве представителя ФКП при «Сражающейся Франции». В следующем месяце Пьер Лаваль, подчиняясь германскому требованию об увеличении количества работников для отправки в рейх, учредил Службу принудительных работ. Эта трудовая повинность глубоко возмущала французов и вынудила десятки тысяч молодых людей скрываться в лесах и горах. Группы Сопротивления были переполнены из-за притока людей, и хотя их было сложно прокормить, а тем более вооружить – «маки», как их называли в народе, стали массовым движением.

Весной Мулен создал Национальный совет Сопротивления и вступил в контакт с группами на севере Франции, чтобы убедить их присоединиться. Но в июне началась череда неудач, вызванных в основном слабой конспирацией. СД удалось проникнуть в некоторые группы. Генерал Делестрэн был арестован в парижском метро, а 21 июня Жан Мулен и все члены Национального совета Сопротивления были окружены в доме на окраине Лиона. Мулена так жестоко пытал гауптштурмфюрер СС Клаус Барби, что через две недели он умер, никого не выдав. Напуганные всеми этими провалами и лавиной продолжающихся арестов англичане стали еще меньше доверять BCRA.

Голлисты снова организовали Совет Сопротивления, на этот раз под руководством Жоржа Бидо, честного, но не харизматичного левоцентристского католика. Из-за того что Бидо не хватало четкости и уверенности Мулена, усилили свое влияние коммунисты, в маленькие, но крепкие группы которых очень редко удавалось внедриться немецким агентам. Согласившись сотрудничать с голлистской Тайной армией, коммунисты надеялись получить больше оружия и денег от УСО. Они также пытались внедрить в различные комитеты Сопротивления свои «подводные лодки», как называли коммунистов-нелегалов, скрывавших свою принадлежность к партии. Их представление об освобождении Франции было диаметрально противоположным идее голлистов. Контролируя комитеты и наращивая свои вооруженные формирования в организации «Вольных стрелков и партизан», они надеялись превратить освобождение в революцию. Однако они не знали, что у Сталина были другие заботы, и недооценили политическое мастерство голлистов.

Сам де Голль, который находился почти в полном забвении после сделки союзников с Дарланом и проталкивания американцами генерала Жиро, вскоре взял реванш над своим соперником. Рузвельт направил Жана Моне советником Жиро, но Моне, хотя и был противником де Голля, теперь проявил реализм. Втайне он работал над тем, чтобы облегчить передачу власти. Тридцатого мая 1943 г. де Голль приземлился на аэродроме Maison Blanche («Белый дом») в Алжире, где Жиро встречал его с оркестром, игравшим «Марсельезу». Англичане и американцы наблюдали за всем со стороны и участия не принимали. Вскоре последовали яростные разногласия, слухи о заговорах и даже похищениях людей. Все эти интриги привели генерала Пьера де Бенувиля к заключению, что «Алжир больше всего похож на Виши».

Третьего июня был основан Национальный комитет освобождения Франции, и де Голль диктовал почти все действия этого органа, который являлся вероятным будущим правительством страны. Де Голль, с его замечательной способностью предвидения, также посчитал необходимым попытаться провести переговоры со Сталиным, и не только для того, чтобы лучше ладить с французскими коммунистами. Он решил направить своего представителя в Москву. «Сражающаяся Франция», единственная среди западных союзников, уже направила на Восточный фронт группу истребителей. Первого сентября 1942 г. эскадрилья «Нормандия» уже готовилась в Баку к началу учений и переподготовки на истребители Як-7. Вступив первый раз в бой 22 марта 1943 г., полк «Нормандия-Неман» до окончания войны уничтожил 273 самолета люфтваффе. Де Голль рассчитывал, что хорошие отношения между СССР и Францией дадут Сталину дополнительный козырь в отношениях с Западом и укрепят позиции самого де Голля в общении с англосаксами.

После завоевания Бельгии Гитлер приказал, чтобы с фламандцами обращались хорошо. У него была идея, что при будущей реорганизации Европы они смогут стать некой зависимой территорией германского рейха. Часть территории Бельгии к югу от Аахена, как и Великое герцогство Люксембургское, была включена непосредственно в рейх. Потребность в большем количестве солдат на Восточном фронте заставила Гиммлера в 1942 г. увеличить численность войск ССчастями из «германских» стран, которые включали скандинавов, голландцев и фламандцев. В дополнение к легиону «Валлония», сформированному фашистом Леоном Дегреллем, видевшим себя будущим лидером Бельгии при «новом порядке», был также создан и Фламандский легион. Всего около 40 тыс. бельгийцев из обеих общин страны служили в войсках СС – в 2 раза больше, чем количество французов в дивизии СС Charlemagne («Карл Великий»).

Подавляющее большинство бельгийцев ненавидели эту вторую за четверть столетия германскую оккупацию своей страны. Выходило множество подпольных газет, а юные участники Сопротивления писали на стенах лозунги против оккупантов. Как и в других оккупированных странах, на стенах появлялись нарисованные мелом знаки V, означавшие победу союзников (Victory). Когда в 1941 г. Рудольф Гесс перелетел в Британию, они писали на стенах Heil Hess! («Да здравствует Гесс!»). Немецкая армия прагматически игнорировала эти булавочные уколы. Но когда серия забастовок стала угрожать промышленному производству, отношение оккупационных властей изменилось к худшему.

Вооруженное сопротивление было бы самоубийственным, поэтому многие высокопоставленные бельгийцы, включая бывших офицеров разведки, делали все, что могли, шпионя на союзников. Со временем была образована подпольная Тайная армия, насчитывавшая около 50 тыс. членов, но ей пришлось выжидать, пока освобождение не будет уже у ворот страны. Бельгийское правительство в изгнании в Лондоне и отдел УСО, курировавший страну, глубоко не доверяли друг другу. Самым толковым руководителем отдела был Харди Эймис, принявший дела в середине 1943 г. Позднее он стал официальным дизайнером одежды для королевы Великобритании Елизаветы II.

Более боевой организацией был руководимый коммунистами Фронт независимости, бойцы которого, кроме организации забастовок, убивали коллаборационистов на улицах бельгийских городов. Другие группы отважных патриотов спасали летчиков, сбитых во время бомбардировок Германии, помогали им выбраться с оккупированных немцами территорий, прокладывая специальные маршруты. Самым удачным был маршрут «Комета», организованный молодой женщиной Андре де Йонг (подпольная кличка – Деди). Многие бельгийцы, рискуя жизнью, скрывали у себя бельгийских евреев. Беженцам-евреям из других стран, оказавшимся в стране, повезло меньше. Они составили большую часть из 30 тыс. евреев, депортированных из Бельгии в концлагеря.

Нидерланды, которые в Первую мировую войну остались нейтральной страной, переживали шок оккупации, возможно, даже сильнее, чем Бельгия. Хотя небольшая часть голландцев и сотрудничала с оккупантами, а некоторые вступили в эсэсовскую дивизию Nederland («Нидерланды»), подавляющее большинство населения страны было решительно настроено против немцев. Как и в Бельгии, облава на евреев в феврале 1941 г. вызвала забастовку, которая повлекла жесткие репрессии со стороны оккупантов. Одна из голландских групп Сопротивления сожгла реестр новорожденных в Амстердаме, чтобы затруднить немцам поиск евреев, но все равно большинство из 140 тыс. голландских евреев, включая юную Анну Франк, было вывезено в нацистские лагеря смерти. Позже, с началом войны на Востоке, оккупационные власти установили гораздо более жесткий режим. 4 мая 1942 г. немцы расстреляли 72 бойца голландского Сопротивления, сотни были брошены в тюрьмы.

Служба безопасности СД действовала в Нидерландах еще до войны, поэтому, когда оппозиция принудительному трудовому набору усилилась, аресты участников движения Сопротивления были подготовленными и адресными. А получив от двух захваченных у Венло в 1940 г. офицеров МИ-6 (английской военной разведки) список голландских разведывательных контактов, немцы быстро устроили на них облавы.

Начиная с марта 1942 г. абвер также добился больших успехов в борьбе с голландским Сопротивлением. Контрразведывательная акция была названа операция «Северный полюс», или Englandspiel («Английская игра»). Эта катастрофа случилась в основном из-за ужасной беспечности в работе отдела N УСО. Одного из радистов Управления запеленговали при проведении спецоперации в Гааге. Абвер заставил его продолжать передачи в Лондон. Он согласился, полагая, что Лондон поймет, что его захватили, так как он опускал код безопасности в конце сообщений. Но, к его ужасу, в Лондоне сочли, что он просто забыл это сделать, и прислали ответ с указаниями по устройству зоны приземления для другого агента, которого должны были сбросить на парашюте.

Нового агента встречала немецкая группа контрразведки, и его тоже заставили радировать в Лондон то, что ему приказывали. Цепочка продолжилась: одного за другим агентов захватывали по прибытии. Каждый из них был глубоко потрясен, когда осознавал, что немцы знали о них все, даже цвет стен в комнате для инструктажа в Англии. Абверу и СД, в кои-то веки работавшим совместно в полном согласии, удалось таким образом захватить около пятидесяти голландских офицеров и агентов разведки. Эта катастрофа нанесла серьезный удар по англо-голландским отношениям, так как многие в Нидерландах подозревали предательство со стороны Лондона. Предательства не было – была просто ужасная комбинация некомпетентности, халатности и непонимания условий в оккупированной Голландии.

Дания, ошеломленная внезапным вторжением нацистов в 1940 г., избрала форму пассивного сопротивления в начальной фазе оккупации. Оккупационный режим придерживался политики легкого вмешательства и в основном позволял стране самоуправление, что вызвало несправедливое замечание Черчилля о Дании как о «ручной канарейке Гитлера». Высокопродуктивные датские фермы обеспечивали до одной пятой потребностей рейха в масле, свинине и говядине. Гиммлер особенно хотел рекрутировать в СС как можно больше датчан, но в основном добровольцы были из немецкоязычного меньшинства на юге страны.

В ноябре 1942 г. Гитлер, выведенный из себя открытой неприязнью короля Христиана, потребовал более послушного правительства. Пронацистский политик Эрик Скавениус, которого ненавидела вся страна, был назначен премьер-министром. Скавениус вынудил Данию присоединиться к Антикоминтерновскому пакту и призвал датчан идти воевать добровольцами против Советского Союза.

Судьба Дании под властью нацистов была одной из наименее жестоких в Европе, датчане смогли спасти почти всех евреев страны, тайно вывезя их на рыбацких судах в Швецию через пролив Каттегат. Датское подполье, Dansk Frihedsradet,поставляло в Лондон ценную информацию, особенно для Королевских ВВС. Оно также проводило собственные диверсии, а в 1943 г. организовало теневое правительство.

Из всех правительств в изгнании, осевших в Лондоне, самым сильным как по авторитету, так и по своим возможностям, было норвежское. Многочисленный норвежский торговый флот был передан в распоряжение Англии и явился солидным вкладом в дело борьбы союзников против Германии. Норвегии, где большинство населения решительно поддержало короля Хокона VII, также намного меньше, чем другим странам, угрожала гражданская война и во время оккупации, и в конце войны.

После поражения страны норвежские офицеры к концу 1940 г. начали организовывать подпольную армию – Milorg («Военную организацию»). К концу войны она насчитывала в своих рядах около 40 тыс. членов. Имело место серьезное разочарование в несостоявшемся вторжении союзников, и в первые годы оккупации отношения между норвежцами и УСО, желавшим проводить активные операции, были довольно напряженными.

Желание Черчилля проводить рейды в Норвегию (два из них состоялись в 1941 г. на острова Лофотен), и то, что он отстаивал необходимость вторжения в 1942 г., приводило в отчаяние его начальников штабов, но эти рейды породили уверенность Гитлера, что союзники будут атаковать через Северное море. Германский диктатор настаивал на сохранении 400-тысячного воинского контингента в Норвегии, что срывало планы его генералов в других местах и связывало значительные силы в течение почти пяти лет войны. При наличии такой огромной оккупационной армии едва ли вызывает удивление, что Milorg не хотела начинать партизанскую войну, которая привела бы к массовым жертвам среди мирного населения.

Самопровозглашенный лидер Норвегии Видкун Квислинг до войны возглавлял маленькую пронацистскую партию Национальное единство (Nasjonal Samling). Сразу после того как во время германского вторжения он провозгласил себя главой правительства, его сместил презиравший Квислинга рейхскомиссар Йозеф Тербовен. В феврале 1942 г. Гитлер назначил Квислинга министром-президентом, но Тербовен по-прежнему развеивал надежды Квислинга на власть. Была образована Rikshird – копия нацистских штурмовых отрядов СА, в которые вошло 50 тыс. членов, в основном местных оппортунистов. Были скопированы и другие нацистские организации – такие, как «гитлерюгенд». При столь многочисленной оккупационной армии, пожалуй, неизбежно, что значительное число норвежских женщин вступало в связь с немецкими солдатами, в результате чего родилось более 10 тыс. детей.

Но в основном население ненавидело немецких оккупантов. В апреле 1942 г. подавляющее большинство лютеранского духовенства высказалось против правительства Квислинга, а когда немцы отдали приказ об облавах на евреев, им удалось депортировать только 767 человек из 2200 евреев, проживавших в Норвегии. Почти все остальные были тайно вывезены норвежцами через границу в Швецию, которая с удовольствием продавала Германии свою богатую железную руду и другое сырье для военной промышленности, но начала дистанцироваться от своих нацистских торговых партнеров, когда война стала оборачиваться плохо для Германии.

Важнейшей целью Королевских ВВС был завод Норсе Гидро в районе Телемарк, который производил тяжелую воду предположительно для немецкой атомной бомбы. Но бомбить завод с воздуха было признано непрактичным, поэтому обратились к УСО, чтобы то организовало специальный рейд. Нападение английских диверсантов-коммандос в ноябре 1942 г. закончилось катастрофой, когда два планера «хорса» разбились из-за непогоды. Немцы схватили выживших на одном из планеров, связали им руки колючей проволокой и расстреляли на месте. Это было сделано в соответствии с гитлеровским «приказом о коммандос», Kommandobefehl, который предписывал, что все бойцы спецподразделений и диверсионных групп, даже в своей форме, подлежат расстрелу на месте. Из карт на разбившихся планерах немцы немедленно узнали, что было их целью.

Группа встречающих из трех норвежских коммандос была сброшена на парашютах в горы еще в октябре. Они продержались там всю ужасную зиму, выживая в заметенных снегом домиках и питаясь мясом диких северных оленей. Единственным источником витамина С для них был goerr – зеленые растения, не до конца переваренные в желудках северных оленей, которых они убивали. Наконец, 17 февраля 1943 г. были заброшены еще шесть норвежских коммандос, подготовленных в Англии, но они приземлились не на то замерзшее озеро в горах. Эти две группы встретились в конце концов, и в ночь на 28 февраля успешно заложили взрывчатку на заводе тяжелой воды в Ферморке. Они пробрались туда и выбрались без единого выстрела, произведя на заводе значительные разрушения. Немцы отремонтировали установки, и четырьмя месяцами позже производство возобновилось. Бомбардировки американской Восьмой воздушной армии не смогли эффективно поразить цель, поэтому снова призвали на помощь норвежское Сопротивление.

Когда в феврале 1944 г. было произведено достаточное количество тяжелой воды, немцы загрузили ее в железнодорожные вагоны на пароме, не зная о том, что два пожилых члена норвежского Сопротивления предыдущей ночью пробрались на борт и заложили заряды с часовым механизмом, сделанным из будильников. Как и было запланировано, паром взорвался и затонул в самом глубоком месте озера. При этом погибли четырнадцать человек гражданских, но норвежские власти в Лондоне заранее согласились, что цель оправдывает средства. Хотя немецкие ученые даже не приблизились к созданию ядерной бомбы, союзники не могли позволить себе рисковать. В любом случае эти две акции в Ферморке представляли собой самые эффективные диверсионные операции за всю войну.

Чехословакию, первую жертву германской агрессии, англичане и французы бросили на произвол судьбы в 1938 г., а в марте следующего года она была полностью оккупирована немцами. Но 28 октября 1939 г. чешские студенты отметили День независимости страны большой демонстрацией. Нацисты закрыли все университеты и в качестве предупреждения казнили девять студентов. Бывший премьер-министр Чехословакии Эдвард Бенеш в Лондоне образовал правительство в изгнании, а чешские солдаты и летчики стремились попасть в Англию. Чешские пилоты с большим мастерством и храбростью воевали в Королевских ВВС. Немцы расчленили страну. Судеты уже были включены в состав рейха, Словакия стала марионеточным фашистским государством под руководством епископа Йозефа Тисо, а оставшаяся часть страны получила наименование «Протекторат Богемии и Моравии». Хотя поначалу нацистский режим избегал применения крайних мер, СД была готова подавить любые признаки недовольства, особенно после июня 1941 г. и вступления СССР в войну на стороне союзников. Чешское сопротивление – UVOD – начало кампанию саботажа на топливных складах и железных дорогах, так же поступали и коммунистические группы.

Чтобы подавить сопротивление, Гитлер заменил протектора Богемии и Моравии Рейнхардом Гейдрихом. Тот немедленно обратился к политике террора, чтобы добиться бесперебойных военных поставок. Он арестовал ведущих чиновников и добился для них смертного приговора. Всего за первые несколько дней были расстреляны девяносто два человека, а несколько тысяч отправлены в концлагерь Маутхаузен. Долговременным планом Гейдриха была германизация территории посредством массовых депортаций. Он также начал отправку 100 тыс. евреев региона в концентрационные лагеря, где почти все они были уничтожены.

Чешское правительство в изгнании в Лондоне решило убить Гейдриха. УСО подготовило и в конце 1941 г. сбросило на парашютах двух молодых чешских добровольцев. 27 мая 1942 г. после тщательной разведки на местности эти двое устроили засаду у дороги. Один из них пытался выстрелить в Гейдриха, когда открытый «мерседес» протектора замедлил ход на крутом повороте, но автомат дал осечку. Тогда его напарник бросил самодельную бомбу. Взрывом Гейдрих был ранен. Хотя раны и не были смертельными, но в них попала инфекция, и 4 июня он умер от сепсиса. Гитлер был зол на Гейдриха, который так рисковал, разъезжая под Прагой в открытой машине, и разъярен на чехов, что повлекло массовые репрессии с убийствами и депортациями. Были уничтожены деревни Лидице и Лежаки, казнено все их мужское население старше 16 лет. Женщин отправили в концентрационный лагерь Равенсбрюк. Хотя это и не было самым зверским преступлением нацистов, в западном мире Лидице стала символом нацистских зверств.

### Глава 29
Битва за Атлантику и стратегические бомбардировки
1942–1943 гг.

Успешные действия Королевских ВМС и ВВС по уничтожению транспортов, перевозивших грузы для Африканского корпуса Роммеля осенью 1941 г., привели Гитлера к мысли о передислокации подводных лодок из Атлантики в Средиземное море и в прилегающую акваторию Атлантики. Адмирал Дениц решительно возражал, но без успеха. В Средиземноморье эти подлодки добились некоторых заметных успехов, потопив авианосец Ark Royal и линкор Королевского флота Barham, но спасению Восьмой английской армии в Северной Африке способствовал огромный вклад секретной службы связи, расшифровывавшей немецкие радиограммы в ходе операции Ultra.

Начальник штаба ВМС США адмирал Эрнест Кинг не хотел вводить систему конвоев вдоль восточного побережья Америки, несмотря даже на то, что страна уже находилась в состоянии войны с Германией. Адмирал Дениц приказал нескольким подлодкам типа IX направиться в район, где они должны были атаковать суда, особенно танкеры, заметные по ночам на фоне ярко освещенного побережья. Потери были такими большими, что Кинг, под давлением генерала Маршалла, был вынужден ввести в начале апреля конвои сопровождения. После этого немцы перенесли действия своих подводных лодок в Карибское море и в Мексиканский залив.

В феврале 1942 г. кригсмарине добавили четвертый ротор в свои шифровальные машины «Энигма». В Блетчли-Парке эту новую систему назвали «Акула», и в течение месяцев безуспешно пытались взломать ее. Ухудшало ситуацию еще и то, что немцы в это время взломали код адмиралтейства, так называемый «военно-морской шифр-3», которым пользовались для обмена информацией о конвоях с американцами. К августу англичане стали подозревать, что код взломан, но адмиралтейство почему-то продолжало использовать его еще десять месяцев, что привело к катастрофическим последствиям.

Всего за 1942 г. было потоплено 1100 судов, при этом только в июне – 173. Но в конце октября в восточном Средиземноморье на тонущей немецкой подводной лодке была захвачена шифровальная машина «Энигма» со всеми принадлежностями. И к середине декабря дешифровщики Блетчли-Парка наконец-то взломали «Акулу». Теперь конвои союзников снова можно было перенаправлять на другой курс, чтобы избежать «волчьих стай» немецких подлодок. В то же время противолодочная авиация из Англии, Канады и Исландии могла получать данные о местах сбора подлодок. Это вынудило «волчьи стаи» собираться в середине Атлантики, в «черной дыре», недоступной для взлетающих с побережья самолетов.

Чтобы увеличить радиус действия и время нахождения в море своих подлодок, гросс-адмирал Дениц, которого повысили в должности – он стал главкомом кригсмарине вместо Редера – и в звании, ввел «коров», как стали называть субмарины для дозаправки и снабжения «волчьих стай» в море. В декабре он даже направил несколько подлодок в Индийский океан. Во время операции «Факел» подлодка U–173 потопила три корабля из состава флота вторжения у побережья Касабланки, а следующей ночью U–130 капитана Эрнста Кальса пустила ко дну еще три.

Все это время продолжались «адские броски» арктических караванов. В летние месяцы ночи так коротки, что корабли конвоя и транспорты подвергались постоянным атакам с баз люфтваффе в северной Норвегии. Кригсмарине направляли против конвоев подлодки и тяжелые эсминцы со стоянок во фьордах. Зимой надстройки кораблей покрывались льдом, который приходилось сбивать топорами, и у экипажа любого тонущего корабля было мало шансов остаться в живых, если приходилось прыгать в море. От гипотермии умирали за три минуты.

Намереваясь повысить безопасность шедших в Россию конвоев, Черчилль хотел вторгнуться в северную Норвегию и закрепиться там, проведя операцию «Юпитер». Еще с осени 1941 г. он постоянно беспокоил своих начальников штабов, настаивая на высадке в этом районе. Снова и снова они приводили разумные возражения о невыполнимости такой задачи. Им не хватало транспортов и боевых кораблей, слишком велико было расстояние для прикрытия с воздуха. Черчилль вновь вернулся к планам нападения на Норвегию в мае 1942 г. В июле у него родилась идея, что это было бы подходящей задачей для канадского корпуса, поскольку канадцы привычны к суровой погоде. Генерал Эндрю Макнаутон, командир корпуса, подсчитал, что ему понадобится «пять дивизий, двадцать эскадрилий и большой флот». Черчилль собирался отправить Макнаутона в Москву, чтобы обсудить этот план со Сталиным. Этому резко воспротивились канадцы и начальники штабов, и спустя много месяцев премьер-министр отказался от своей идеи. Генерал Маршалл в Вашингтоне также категорически возражал против такого распыления сил.

31 декабря 1942 г. конвой JW–51 B, направлявшийся в Мурманск, был атакован у мыса Нордкап тяжелым крейсером Admiral Hipper, карманным линкором Luetzow и шестью эсминцами. Четыре корабля конвоя Королевских ВМС немедленно развернулись к ним. Хотя один из эсминцев Achates и минный тральщик были потоплены, англичане сильно повредили крейсер Admiral Hipper и потопили один немецкий эсминец. Отогнав превосходящие силы противника, корабли конвоя, ведомые эсминцем Onslow смогли без потерь провести караван до места назначения.

На конференции в Касабланке в январе 1943 г. базы немецких подлодок и доки были названы первоочередными целями бомбардировочной авиации союзников. 13 февраля подверглась сильной бомбардировке одна из главных баз на атлантическом побережье Франции – Лорьян. Был также атакован Сен-Назер. Но несмотря на огромное количество сброшенных бомб, обычно по 1000 т за раз, железобетонные укрытия оказались слишком прочными. Было признано более эффективным установить большое количество мин у побережья Бретани.

Вскоре стали сказываться улучшения радаров, установленных на противолодочных самолетах «либерейтор» и «сандерленд». Бискайский залив стал зоной, в которой самолеты береговой охраны, действуя с баз на юго-западе Англии, уничтожали немецкие подводные лодки чуть не десятками. Но действующие в «черной дыре» «волчьи стаи» продолжали причинять серьезный ущерб. В марте 1943 г. в штормовом море быстро идущий караван НХ-229 обогнал более медленный SC–122. Для «волчьих стай» это стало подарком в виде 90 торговых судов в качестве целей, прикрытых только 16 судами конвоя. Дениц сконцентрировал в этом районе тридцать восемь подлодок, и в течение ночи 20 марта они потопили двадцать один корабль. Только «либерейторы», прилетевшие на следующее утро из Исландии, спасли уцелевшие корабли этих двух караванов.

К этому времени у Деница было в строю 240 подлодок. Пятьдесят одну из них он сосредоточил 30 апреля в районе между Гренландией и Ньюфаундлендом для перехвата конвоя ONS–5. Поскольку центр в Блетчли-Парке уже взломал шифр «Акулы», из Сен-Джонса были направлены дополнительно пять эсминцев, в боевой готовности находились «каталины» канадских ВВС. Имеющие большую дальность полета «либерейторы» сузили размеры «черной дыры», а конвойные суда, оснащенные новыми высокочастотными системами определения направления, могли обнаруживать всплывшие подлодки на удалении до шестидесяти пяти километров. В состав конвоев входили авианосцы, эсминцы и корветы, вооруженные новыми устройствами «еж», которые выстреливали глубинные бомбы вперед по ходу судна, а не сбрасывали их с кормы. В первую неделю мая подлодки Деница перехватили караван ONS–5 и потопили тринадцать судов. Но в результате контратаки конвой и авиация потопили семь немецких подлодок. Это вынудило Деница отозвать остальные подлодки.

В мае он вынужден был признать, что тактика больших «волчьих стай» больше не работает. Группа из тридцати трех подлодок попыталась атаковать караван SC–130. Им не удалось потопить ни одного судна, но при этом были потеряны пять подлодок. Одна из них, U–954, была потоплена «либерейтором» береговой охраны. Погиб весь экипаж, включая 21-летнего сына Деница – Петера. Всего за этот месяц кригсмарине потеряли тридцать три подлодки. 24 мая Дениц приказал отвести почти все подлодки, находившиеся в Северной Атлантике, и дислоцировать их к югу от Азорских островов. Самая большая проблема Черчилля была теперь позади. При значительно уменьшившейся угрозе подлодок можно было начинать сосредоточение американских войск для вторжения в Европу.

Гитлер рассматривал подводную войну против Англии как справедливое возмездие за блокаду Германии во время Первой мировой войны. Явный элемент возмездия за нацистский «блиц», несомненно, присутствовал в кампании английских бомбардировок Германии. В ней также присутствовал большой элемент мести за нацистские преступления вообще, и за тех, кто погиб и уже не мог отомстить сам. Но основным мотивом была слабость Англии, ее неспособность нанести ответный удар другим способом.

Двадцать девятого июня 1940 г., сразу после поражения Франции, Черчилль признал, что морская блокада Германии более невозможна. «А в таком случае, – добавлял он, – единственным решающим оружием в наших руках были бы подавляющие все бомбардировки Германии». Наступление английской стратегической бомбардировочной авиации началось уже 15 мая, когда девяносто девять бомбардировщиков атаковали нефтяные установки в Руре. Но в первый год эти налеты оказались малоэффективными. Черчилль был в ужасе, когда в конце сентября 1941 г. получил доклад Батта, в котором на основании данных аэрофотосъемки утверждалось, что только один самолет из пяти сбрасывал бомбы в радиусе пяти миль от цели.

Начальник штаба ВВС главный маршал авиации Портал незадолго до этого подготовил премьер-министру докладную записку о необходимости иметь 4 тыс. тяжелых бомбардировщиков для того, чтобы сломить боевой дух Германии. Портал, будучи очень умным человеком, не был смущен отчаянием и гневом Черчилля в связи с докладом Батта. Он парировал железным аргументом, что английская армия не в состоянии победить Германию. Только ВВС имели надежду смертельно ослабить Германию, приближая день, когда англичане смогут вернуться на континент. Черчилль ответил напоминанием о преувеличенных предвоенных заявлениях ВВС в отношении решающих последствий бомбардировок. В тот период картина «разрушений с воздуха была так преувеличена, что подавляла государственных деятелей, ответственных за довоенную политику, и сыграла ключевую роль в предательстве Чехословакии в августе 1938 г.».

Черчилль мог бы сказать и о том, что заявления ВВС были во многом вызваны соперничеством с армией и флотом. Бомбовые атаки Германии в Первую мировую войну были дорогими и неэффективными. Только зарождавшиеся тогда ВВС боролись за свое выживание с помощью нелепо раздутых заявлений о причиненном ущербе, особенно ущербе моральному духу врага. С 1918 г. они доказывали необходимость сохранить бомбардировочную авиацию как отдельный род войск тем, что бомбардировки являются стратегическим видом военных действий. Все это породило «тенденцию к преувеличениям, которая в конечном итоге привела к несоответствию деклараций ВВС о своих возможностях и их действительных способностей». Однако Черчилль не был склонен отвергать преимущества бомбардировочной авиации. Обладая развитым чувством понимания истории, он отлично знал традиционную стратегию Британии – избегать прямого столкновения в Европе до тех пор, пока враг не будет решительно ослаблен на море и на периферии. И, главное, он был решительно настроен избежать еще одной мясорубки, какой была Первая мировая война.

Для Черчилля самой насущной необходимостью в период ночных бомбардировок Британии люфтваффе в 1940 и весной 1941 г. было убедить разуверившееся и изнуренное население, что англичане способны ответить ударом на удар. В то время, когда армия откатывалась после катастроф в Греции, на Крите и в Северной Африке, теория о наступательных ВВС, сформулированная начальником штаба ВВС лордом Тренчардом: «бомбить их сильнее, чем они нас», – была слишком привлекательной и не оспаривалась. О том, что бомбардировочная авиация самого Тренчарда в Первую мировую войну понесла тяжелые потери, не добившись заметных результатов, не вспоминали. Как не упоминалось и то очевидное, что эта стратегия, точно так же, как и стратегия люфтваффе, была нацелена главным образом на мирное население «для оказания морального воздействия». Но истина состояла в том, что бомбардировки оставались крайне неточными, и их объектами могли быть только цели, расположенные на больших площадях – в частности, густонаселенные города.

В отличие от люфтваффе, которые поддерживали тесное тактическое взаимодействие с сухопутными войсками, английские ВВС в своей войне за независимость дистанцировались от двух других видов вооруженных сил, отвергая концепцию тесного взаимодействия. Соперничество между родами войск усилилось в 1930-х годы. И английские сухопутные силы, и Королевские ВМС ставили под вопрос моральность и законность предлагаемой ВВС стратегии бомбардировок. Адмиралтейство даже называло бомбардировки городов «отвратительными и неанглийскими». ВВС жарко возражали, что «детоубийство» не было их целью. Тем не менее, продолжая настаивать на ударах по моральному духу врага, они едва ли могли этого избежать.

В начале войны командование бомбардировочной авиации сильно отставало от командования истребительной в своей готовности выполнять поставленные задачи. Не только их самолеты не соответствовали новым условиям войны, но и навигация, разведка, фоторазведка и системы целеуказания уже давно были обделены вниманием. Не смогло командование бомбардировочной авиации и предвидеть эффективность немецкой противовоздушной обороны.

В начале войны командованию Королевских ВВС объявили, что «преднамеренные бомбардировки мирного населения как таковые незаконны». Это было сделано в ответ на призыв президента Рузвельта к воюющим странам избегать бомбардировок городов. Бомбардировочные вылеты в Германию ограничивались неэффективными атаками торговых судов и портов и разбрасыванием пропагандистских листовок. Даже после атак люфтваффе на такие города, как Варшава, а потом Роттердам, эта политика не менялась, пока ночью 24 августа 1940 г. люфтваффе по ошибке не сбросили бомбы на Лондон вместо портов в дельте Темзы. Последовавший вслед за этим приказ Черчилля об ответных атаках, как уже упоминалось, привел к стратегическим бомбардировкам Лондона немецкой авиацией и к смягчению в ограничениях по целям для Королевских ВВС. Но, несмотря на заявления командования бомбардировочной авиации в межвоенные годы, его средние бомбардировщики «виккерс веллингтон» и «хэндли пейдж хэмпден» оказались неспособными защититься от истребителей, не могли обнаружить свои цели даже днем, а когда им это удавалось – не могли нанести значительного ущерба. Это было серьезным унижением для Королевских ВВС.

Черчилль, подбадриваемый очень оптимистичной идеей об уязвимости немецкой экономики, активно продвигал планы по усилению бомбардировочной авиации. При оценке возможности достижения победы только бомбардировками не принималось в расчет, что атаки люфтваффе на Британию с целью разрушить инфраструктуру и ослабить моральный дух гражданского населения не увенчались успехом. Немецкие нефтеперерабатывающие и авиационные заводы оказались слишком мелкими целями для проводившихся беспорядочно бомбардировок. Поэтому Портал, упирая на то, что немецкие атаки на Лондон в 1940 г. дали Британии право «снять перчатки», предложил вновь вернуться к прежнему подходу и оказать «моральное давление» бомбардировками городов, по которым, как были уверены ВВС, они не промахнутся. Черчилль согласился. И 16 декабря 1940 г., через месяц после разрушения Ковентри, бомбардировщики предприняли первый спланированный налет на Мангейм.

Все ухудшавшееся положение в Битве за Атлантику заставило командование бомбардировочной авиации сосредоточиться на укрытиях для подлодок, доках и заводах, производящих самолеты «фокке-вульф кондор», используемых против караванов судов. Но в июле 1941 г. в самих Королевских ВВС усилились требования о бомбардировках немецких городов, страстно поддержанные лордом Тренчардом. Существовало ошибочное убеждение, что немецкий дух гораздо более уязвим, чем британский, и что немцы должны сломаться под непрекращающимися ночными налетами. А появившийся вскоре доклад Батта о неточности бомбардировок убедил даже критиков, что не существует другого выбора, кроме бомбардировок целей, расположенных на больших площадях.

В феврале 1942 г. командование получило согласие кабинета министров на проведение бомбардировок по площадям, и главный маршал авиации сэр Артур Харрис был назначен командующим бомбардировочной авиацией. Харрис, здоровенный, как бык, со щетинистыми усами, не имел ни малейшего сомнения, что ключом к успеху является разрушение немецких городов. Это, по его мнению, позволяло избежать необходимости отправки войск на континент для борьбы с вермахтом. Проживший трудную жизнь в Родезии, толстокожий чужак, Харрис не видел причин идти на компромисс с теми, кого он считал слабохарактерными джентльменами. Еще с ночей, проведенных во время налетов на Лондон на крыше министерства авиации, когда он видел, как бомбы люфтваффе падают на Лондон, Харрис более всего желал ударить в ответ, да еще и таким количеством зажигательных бомб, которое превышало бы возможности пожарных служб врага. Воздушные налеты на Лондон и другие города привели к гибели 41 тыс. мирных жителей и ранению еще 137 тыс. человек. Поэтому Харрис не собирался слушать какую-либо критику или идти навстречу другим пожеланиям генералов и адмиралов, которые, как он был убежден, старались навредить ВВС еще со времени обретения авиацией независимости. Он считал их «уклонистами», пытающимися отвлечь его от выполнения ключевой задачи.

Первой задачей Харриса было укрепление морального духа его летного состава. ВВС понесли тяжелые потери: около 5 тыс. человек и 2331 самолет за первые два года войны, – не добившись при этом ощутимых результатов, как свидетельствовал доклад Батта. Во многих первых налетах погибало больше английских летчиков, чем немцев под их бомбами.

Авиаторам не хватало шика истребительных эскадрилий «спитфайров» на юго-востоке, пилотам которых устраивали грандиозные встречи во время частых приездов в Лондон. Большинство баз бомбардировщиков располагались на плоской равнине, продуваемой ветрами, в сельской глубинке Линкольншира и Норфолка. Они размещались там потому, что эта местность лежит на одной параллели с Берлином. Экипажи жили в металлических ангарах, пропахших дымом сигарет и угольных печей, по крышам которых, казалось, дождь стучал не переставая. Кроме яичницы с беконом на завтрак, их меню по возвращении с задания состояло из макарон с сыром, разваренных овощей, свеклы и ветчины в банках, из-за чего большинство страдало несварением желудка. Единственным напитком, кроме бесконечного чая, в который, по слухам, добавляли бром, чтобы снизить половые позывы, было водянистое пиво в захудалых пабах, куда авиаторы добирались дождливыми вечерами на велосипедах или автобусах. Счастливчиков могли сопровождать молодые девушки из женских вспомогательных отрядов ВВС. Другие надеялись познакомиться на танцах с местными девушками или девушками, привлеченными на сельхозработы.

Как и в истребительной авиации, пилоты и летный состав были в основном добровольцами. Четверть прибыла из стран, оккупированных Германией, а также из доминионов: Канады, Австралии, Новой Зеландии, Родезии и Южной Африки. Канадцев было так много, что они сформировали отдельные Королевские Канадские ВВС, позже так же поступили поляки и французы. Около 8 тыс. человек летного состава бомбардировочной авиации погибли во время катастроф в тренировочных вылетах; это примерно седьмая часть общих потерь.

Во время проведения операций они жили в сковывающем холоде, скуке, страхе, неудобствах и при постоянном шуме авиационных моторов. Смерть могла найти их в любой момент – то ли от огня зениток, то ли от ночных истребителей. Везение или невезение руководили их жизнями, и многие стали одержимо суеверны, цепляясь за особые ритуалы и талисманы: заячью лапу или медальон с изображением св. Христофора. Независимо от характера цели, все вылеты начинались в одном и том же порядке: инструктаж, который начинался словами «цели на сегодня», проверка радиосвязи, взлет, построение в воздухе, проверка пулеметов над Ла-Маншем, затем растущая напряженность после предупреждения по внутренней связи: «Впереди вражеский берег». Весь экипаж с нетерпением ждал внезапного рывка самолета вверх после сброса тяжелого бомбового груза.

Это была война молодых. Пилоту старше тридцати давали прозвище «дедуля». Клички были у всех, как было и большое чувство товарищества. Но чтобы смириться с гибелью товарищей, требовалось обрести определенный цинизм или хладнокровие, защищаясь от комплекса «вины выжившего». Вид горящего самолета вызывал смешанное чувство ужаса и облегчения, что сбили не тебя. Бомбардировщик мог вернуться так сильно изрешеченным огнем ночных истребителей, что аэродромная команда, обнаружив изувеченные останки хвостового стрелка, вынуждена была «вымывать их шлангом». Ожидание на запасном аэродроме в неведении, началась ли операция, отложена она или даже отменена из-за нелетной погоды над целью, вызывало большое напряжение. В самом тяжелом положении были пилоты, поэтому они были «натянутыми как струна», хотя сами иногда называли себя «классными водителями автобусов».

Ударная мощь бомбардировочной авиации начала расти только тогда, когда тяжелые бомбардировщики: сначала «стерлинги», затем четырехмоторные «галифаксы» и «ланкастеры», – начали приходить на смену «хэмпденам» и «веллингтонам». В ночь на 3 марта 1942 г. 235 бомбардировщиков вылетели для первого массированного удара по цели во Франции – заводам «Рено» в Булонь-Бийанкуре на окраине Парижа. Это была вполне законная цель, поскольку там выпускали автомобили для вермахта. Впервые самолеты использовали сигнальные огни для целеуказания, и так как в этом месте было мало зениток, бомбардировщики смогли опуститься ниже полутора тысяч метров, чтобы повысить точность бомбометания. Завод был сильно разрушен, но погибли и 367 мирных французов, главным образом в жилых домах недалеко от завода.

28 марта Королевские ВВС сбросили фугасы и «зажигалки» на порт Любек в северной Германии, как мечталось Порталу и Харрису. Старый город полностью сгорел. Гитлер пришел в бешенство. «Теперь на террор мы ответим террором», – записал его слова адъютант от люфтваффе. Гитлер был в такой ярости, что потребовал «перебросить самолеты с Восточного фронта на Запад», но генерал Ешоннек, начальник штаба люфтваффе, смог убедить его, что для ответа англичанам можно использовать бомбардировочные части в северной Франции. По мере усиления английских бомбежек требования о переброске истребителей люфтваффе и тяжелой зенитной артиллерии с Восточного фронта для защиты рейха стали звучать громче. Через месяц после атаки на Любек, бомбардировщики провели четыре налета подряд на Росток, расположенный в восьмидесяти километрах восточнее, причинив еще большие разрушения. Геббельс назвал эти атаки Terrorangriff – «террористическими актами», и с тех пор летчиков английской бомбардировочной авиации немцы называли Terrorflieger – «летчики-террористы». Харрис теперь уже открыто определял успешность налетов площадями городской застройки, превращенными его бомбардировщиками в руины.

В ночь на 30 мая 1942 г. Харрис организовал первый рейд на Кельн, в котором участвовала тысяча бомбардировщиков. Первоначально целью был Гамбург с его верфями, где строились подлодки, но плохая погода вынудила изменить план. Черчилль устроил целый спектакль, пригласив американского посла Джона Винанта и генерала «Счастливчика» Арнольда, командующего американской авиацией, на обед в Чекерс. Когда его гости расселись за обеденным столом, премьер-министр сделал объявление. Это была явная, но так необходимая ему в тот год сплошных унижений, похвальба. Винант направил Рузвельту телеграмму: «Англия – это тот плацдарм, с которого можно выиграть войну. Шлите войска и самолеты как можно быстрее».

Разрушения были огромны, но все же скромны по сравнению с тем, что постигнет Германию позднее. Погибло около 480 человек. Харрис, целенаправленно рекламировавший бомбардировочную авиацию, собрал почти все машины, способные летать, даже учебные, чтобы достичь цифры в тысячу бомбардировщиков. Он тоже хотел произвести впечатление на американцев и на СССР. Заголовок в газете Daily Express («Дейли экспресс») гласил: «Пришло время отмщения!» Тем не менее, Харрис понимал, что надо вводить в заблуждение общественность и даже некоторых его начальников, особенно Черчилля, у которого к этому было сложное отношение, и объявлял своими целями военные объекты: склады горючего, центры связи и т. п. Главные железнодорожные вокзалы давали ему основания разбомбить весь центр города. Однако Харрис знал, что общественность на его стороне. Порицали его немногие – например, Джордж Белл, епископ Чичестерский.

В августе того года, когда Черчилль прилетел в Москву, чтобы объяснить Сталину невозможность вторжения в северную Францию, бомбардировки немецких городов были его главным козырем. Он мог заявить, что массированные бомбежки – это своего рода Второй фронт. Гитлеровский министр вооружений Альберт Шпеер разделял его мнение. Кампания бомбардировок была единственной деятельностью англичан, которая вызвала одобрение Сталина. Советская разведка уже давала полученную в ходе допросов военнопленных информацию, которая указывала на то, что дух немецких войск на Восточном фронте подорван беспокойством о семьях, которые на родине подвергаются бомбежкам. Сталин тоже хотел отомстить, особенно потому что около полумиллиона советских мирных жителей погибли в результате бомбардировок люфтваффе. Авиация РККА не имела соединений стратегических бомбардировщиков, поэтому он был согласен, чтобы англичане поработали за всех.

Бомбардировщики теперь чаще находили цели благодаря улучшениям в средствах навигации с использованием системы радионаведения. Внедрение самолетов «патфайндер», которые указывали цели сигнальными ракетами, явилось новшеством, которому Харрис вначале упорно противился, пока не возобладало мнение Портала и штаба ВВС. В то же время укреплялась и немецкая ПВО. Гитлер приказал возвести в Берлине огромные бетонные башни с батареями тяжелых зенитных пушек наверху.

Потери английских бомбардировщиков неуклонно росли по мере увеличения количества налетов на Германию, особенно над Руром, который с горькой иронией называли «Счастливой долиной». Близкие получали официальное уведомление, а затем письмо соболезнования от командира эскадрильи или начальника авиабазы. Через какое-то время возвращали личные вещи: запонки, одежду, расчески и бритвенные принадлежности, а если у авиатора был автомобиль, родственники могли его забрать.

«Хуже всего – это увидеть зенитку, – писал 24-летний подполковник ВВС Гай Гибсон, который был ведущим 617-й эскадрильи Dambusters (“Разрушители плотин” – прозвище эскадрильи) в ночном налете 16 мая 1943 г. – Чтобы не сойти с ума, приходится отключать воображение». Но еще хуже, конечно, было почувствовать на себе огонь зениток. «Взрывающийся под тобой снаряд подбрасывает самолет в воздухе метров на пятнадцать, – отмечал актер Денхолм Эллиотт, служивший тогда радистом на “галифаксе”. – Сразу становишься верующим».

Невоспетыми жертвами были те, кто сломался до окончания обязательных тридцати боевых вылетов. В Королевских ВВС существовала аббревиатура LMF – «отсутствие стойкости и выдержки», эвфемизм для обозначения трусости или растерянности в бою. В течение войны летчики показали себя даже более бесчувственными, чем сухопутные войска, в том, как они относились к «психологическим потерям». В целом 2989 человек летного состава бомбардировщиков были диагностированы как пострадавшие от боевого стресса. Только чуть более трети из них были пилотами. Поразительно, но получается, что обслуживание самолетов чаще приводило к стрессам, чем сами ночные бомбардировки.

Летом 1942 г. в Англии стали сосредотачиваться части Восьмой воздушной армии США. В мае прибыл генерал-майор Карл А. Спаатс, назначенный руководителем воздушных операций США в Европе, а командиром бомбардировщиков Восьмой армии был назначен бригадный генерал Айра С. Икер. Американцы объявили, что их бомбардировщики будут летать на цели днем, невероятно удивив Королевские ВВС, которые пытались это делать и понесли большие потери.

ВВС США не придерживались спорной теории Королевских ВВС о подавлении морального духа врага. Их командование считало, что с бомбовыми прицелами «норден» они будут производить прицельное бомбометание по «ключевым объектам» вражеской промышленности. Но разведка целей была наукой относительной, и чтобы достичь высокой точности, летчикам требовалась отличная видимость и четко опознаваемые цели, да еще и без сильного прикрытия. Утверждения о бомбометании настолько точном, что можно было бы попасть «в бочонок с соленьями», редко соответствовали действительности – бомбы падали на больших площадях. Маневрирование пилотов с целью избежать зенитного огня расстраивало чувствительные гироскопы в бомбовых прицелах «норден». Было бы также слишком оптимистичным ожидать, что штурман сможет сохранять полное спокойствие, вводя все требуемые данные, и это еще если допустить, что он сможет вообще разглядеть цель сквозь дым, облака и туман. У американцев эффективность бомбардировок была ничем не выше, чем у английских ВВС.

Вооружив свои Б-17 тяжелыми пулеметами на турелях, американцы полагали, что полеты на больших высотах в плотном строю позволят им отбить атаки немецких истребителей перекрестным пулеметным огнем. Но неопытные стрелки скорее могли попасть в свой соседний самолет, чем в атакующие «мессершмитты». Спаатс не считал необходимым сопровождение бомбардировщиков истребителями, хотя еще в середине 1920-х воздушная служба Армии США, как тогда назывались ВВС, провела испытания дополнительных сбрасываемых топливных баков, которые могли увеличить дальность полета истребителей. Как и англичане, они не извлекли уроков из опыта воздушных боев в небе Испании и Китая. А все те уроки вскоре стали очевидными, когда Восьмая воздушная армия начала налеты на Германию.

Вначале Спаатс мудро решил ограничиться сравнительно легкими налетами на Францию, что было под силу его неопытным экипажам. 17 августа дюжина «летающих крепостей», ведомая Икером, поднялась в воздух на свое первое задание. Спаатс хотел полететь сам, но от этого пришлось отказаться, поскольку он был посвящен в секретную информацию относительно операции Ultra. Целью бомбардировщиков были сортировочные железнодорожные узлы в Руане, на севере Франции. Это было достаточно близко, поэтому бомбардировщики шли в сопровождении истребителей «спитфайр». ПВО у цели не было, а на обратном пути «спитфайры» сопровождения отогнали несколько «мессершмиттов». Журналисты приветствовали возвратившиеся экипажи как героев, им устроили пышный праздник. Но Черчилль и Портал были озабочены медленным наращиванием американских бомбардировочных сил в Англии и их упорным отстаиванием дневных бомбардировок. Медленное наращивание было обусловлено отвлечением людей и самолетов в Средиземноморье для помощи Двенадцатой авиагруппе в Северной Африке.

Возглавляемая генералом Арнольдом авиация США росла с поразительной быстротой. В годы становления им повезло в том, что все члены их высшего командования состояли в близких, дружеских отношениях. И наоборот, Королевские ВВС часто раздирали споры, в основном вызванные упрямством Харриса и его неприязнью к штабу ВВС, генералов которого он считал еще более слабоумными, чем ненавидимые им сухопутные войска и Королевские ВМС. Харрис открыто насмехался над «нефтяниками», как он прозвал тех, кто выступал за бомбардировки нефтеперегонных заводов и складов топлива, и «жаждущих панацеи» – тех, кто требовал ударов по объектам определенного назначения. Но и американская догма о точных дневных бомбардировках была такой же консервативной. Даже реальности европейской погоды с частой плотной облачностью не могли переубедить командование авиации США: оно считало, что все цели поражены.

В критическое время Битвы за Атлантику – с конца 1942 г. – английская бомбардировочная авиация и Восьмая воздушная армия сосредоточились на укрытиях немецких подлодок у атлантического побережья Франции. Но массивные бетонные конструкции оказались непробиваемыми для бомб даже при прямых попаданиях, а они редко случалось в ужасную погоду той зимой. Портовые города неподалеку, Сен-Назер и Лорьян, были разрушены почти до основания. В ретроспективе единственным утешением для союзников было то, что огромное количество бетона, использованное для укрытий, не позволило использовать его при возведении гитлеровского Атлантического вала и сильно замедлило строительство этой цепи береговых оборонных сооружений, предназначенных противостоять вторжению союзников в северную Францию.

23 ноября, во время налета Восьмой армии на укрытия подлодок в Сен-Назере, люфтваффе опробовали новую тактику против «летающих крепостей». Раньше немецкие пилоты атаковали их в хвост, но теперь, используя тридцать новых «фокке-вульфов-190», они атаковали в лоб, идя плотным строем, крыло к крылу. Это требовало большой выдержки и мастерства пилотов истребителей, но плексигласовый нос «крепостей» был очень уязвимым. Тем членам экипажа, кто находился в передней части кабины, нелегко было пережить атаку немцев.

Как и английские летчики, американцы тяжело воспринимали ожидание, а затем отмену или прекращение вылета из-за плохой погоды. Только в два или три дня из десяти видимость была достаточной, чтобы разглядеть цель. Молодые американские пилоты имели собственные предрассудки и ритуалы, такие, как надетый задом наперед свитер, «везучие» монетки или полеты на одном и том же самолете. Им очень не нравилось, когда их переводили на другие самолеты.

Ледяной ветер «вымораживал» экипажи, особенно бортовых стрелков у открытых люков. Кое у кого в экипаже были ботинки, перчатки и комбинезоны с электроподогревом, но последние редко работали без неполадок. В первый год воздушной войны больше летчиков пострадало от обморожений, чем от боевых ранений. Стрелки-радисты проводили много часов, скрючившись в своих тесных кабинках, и вынуждены были мочиться в штаны. Влажные пятна быстро замерзали. Если пулемет заклинивало, стрелкам приходилось срывать перчатки, чтобы исправить перекос, и пальцы прилипали к ледяному металлу. И любой тяжело раненный осколками зенитных снарядов или пулями член экипажа мог умереть от переохлаждения прежде, чем поврежденный самолет вернется на базу. Если вследствие повреждения огнем противника, прекращалась подача кислорода, летчики теряли сознание, пока не удавалось вернуть самолет на высоту ниже семи тысяч метров. Хотя от кислородного голодания погибло меньше сотни людей, большинство летчиков испытало его на себе.

В плотной облачности происходили многочисленные столкновения в воздухе, большое количество самолетов разбилось, возвращаясь на базу в плохую погоду. Но самым большим потрясением было видеть, как другой самолет, прямо по курсу или сбоку, разваливается на куски, превращаясь в огненный шар. Неудивительно, что многие летчики вечером прикладывались к рюмке, чтобы успокоить нервы, надеясь избежать навязчивых кошмаров, от которых страдало все больше и больше авиаторов. Им снились искалеченные товарищи, горящие двигатели, фюзеляжи, изрешеченные пушечным огнем.

Как и в Королевских ВВС, распространилась боевая усталость. По словам летчиков, они испытывали состояние «плевать-на-зенитки» или, наоборот, «дрожь при виде фокке-вульфа». Многие дрожали, кто-то страдал от приступов тошноты, временной слепоты или даже впадал в ступор. Все это были предсказуемые реакции на стресс, вызванный беспомощностью в экстремальной опасности. В некоторых случаях реакция наступала через некоторое время. Иногда казалось, что люди преодолели эти ужасные симптомы, но через несколько недель снова становились развалинами. Доступно и поныне лишь небольшое количество статистических данных о психологических расстройствах, потому что командиры старались скрыть эту проблему.

Майор Кертис Лемэй, только что прибывший с 305-й бомбардировочной группой, был поражен тем, что американские пилоты над целями уворачивались или маневрировали, чтобы избежать зенитного огня, и поэтому промахивались по целям. По мнению боевого Лемэя, который позже стал прототипом генерала Джека Д. Риппера в фильме Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав», это сводило на нет все усилия. Поэтому он приказал своим пилотам при бомбардировках лететь строго по прямой. Воздушная разведка показала, что при налете на Сен-Назер 23 ноября 305-я удвоила обычное количество прямых попаданий. Но даже с учетом улучшенных попаданий Лемэя, менее трех процентов бомб взрывались в трехстах метрах от цели и ближе. Первоначальные заявления командования ВВС США о возможности «попадать бомбами в бочонок с соленьями» выглядели по меньшей мере чересчур амбициозными. Тогда Лемэй применил другую тактику. Он посадил своих лучших штурманов и пилотов в ведущие самолеты, снял бомбовые прицелы «норден» у всех остальных и приказал командирам экипажей сбрасывать бомбы только после ведущих. Но даже при этом растянутость строя самолетов обуславливала широкий разброс бомб над целями, как бы точно их не сбрасывали ведущие. Сочетание заградительного огня немецких зенитных батарей, теперь расположенных квадратами по сорок орудий, и более агрессивных атак истребителей противника еще больше снижали точность бомбометания. Плотный строй самолетов для защиты от истребителей становился более уязвимым для зенитного огня с земли. Как писал один исследователь американской бомбардировочной кампании: «Восьмая воздушная армия так и не смогла найти способ, чтобы бомбить и с максимальной точностью, и с максимальной безопасностью. Эта задача стала для них неразрешимой и неизбежно привела к ковровым бомбардировкам, когда некоторые бомбы попадают в цель, а остальные разлетаются по площадям. Реальная боевая обстановка, а не довоенные теории, в конце концов привели Восьмую армию к беспорядочным бомбардировкам по площадям в стиле “бомбардировщика Харриса”».

В январе 1943 г. на конференции в Касабланке генерал Арнольд сказал генералу Икеру: Рузвельт согласился, чтобы Восьмая воздушная армия переключилась на ночные бомбардировки вместе с английскими ВВС. Икер пытался убедить Черчилля, что дневные бомбардировки эффективнее. Он утверждал, что его бомбардировщики сбивают не меньше трех немецких истребителей на каждый потерянный свой самолет. Это было абсолютной неправдой, и англичане это знали. Черчилль ничего на это не ответил, потому что Портал заранее уговорил его не спорить с американцами по поводу дневных бомбардировок. Сочетание дневных бомбардировок ВВС США и ночных Королевскими ВВС стало действенным компромиссом и обеспечило «круглосуточные» бомбардировки.

Союзники согласовали директиву о бомбардировках, в которой было заявлено, что «главной целью будет последовательное уничтожение и нарушение немецкой военной, промышленной и экономической системы и понижение боевого духа немецкого народа до такой степени, когда его способность к вооруженному сопротивлению окончательно ослабнет». Харрис, разумеется, рассматривал это как резолюцию одобрения его собственной стратегии. И хотя руководить «совместными стратегическими бомбардировками» должен был Портал, ключевые решения принимались Икером и Харрисом, которые могли произвольно выбирать цели.

Даже с принятием согласованного плана бомбардировок, который получил название Pointblank, стратегические бомбардировки можно было назвать какими угодно, только не «совместными». И это притом, что Харрис и Икер ладили друг с другом, и Харрис делал все, что мог, чтобы помочь Восьмой воздушной армии перейти к активным действиям. По указанию, в частности, генерала Маршалла, для подготовки вторжения в Европу Икер должен был сосредоточиться на уничтожении люфтваффе, включая и авиазаводы на земле, и истребители в воздухе. С другой стороны, Харрис просто намеревался продолжать сметать города, лишь на словах выступая за приоритет военных целей. Ему очень нравилось хвастаться важным посетителям его штаба в Хай-Уикоме своими большими, в кожаных переплетах, «синими книгами». Они содержали много таблиц и графиков, отражающих важность разрушенных районов и городов как целей. Чем больше росла убежденность Харриса, что бомбардировочная авиация не получает того внимания и уважения, которых заслуживала, тем сильнее становились его злость и недовольство.

Шестнадцатого января 1943 г., когда битва за Сталинград приближалась к мрачному и холодному концу, командование бомбардировочной авиации провело первый из серии рейдов на Берлин. Это был также первый налет, в котором самолеты «патфайндер» сбрасывали радиомаяки для целеуказания. Одиннадцатью днями позже Восьмая воздушная армия в первый раз атаковала верфи подлодок на северном побережье Германии. Через месяц после этого они вернулись к бомбежкам Вильгельмсхафена. На борту самолетов находились восемь журналистов, в том числе Уолтер Кронкайт. Вскоре после этого с Восьмой армией стали летать кинорежиссер Уильям Уайлер и актер Кларк Гейбл. Они помогали создать героический образ, сравняться с которым английские ВВС могли только мечтать. Старания Харриса добиться публикаций в газетах не шли ни в какое сравнение с успехами в области рекламы Спаатса и Икера.

Пятого марта бомбардировщики вернулись к налетам на промышленные центры в глубоком тылу Германии, особенно в Эссене. Налет 12 марта разрушил танкостроительный завод, что задержало производство танков «тигр» и «пантера» и внесло вклад в перенесение сроков наступления под Курском. Вскоре после этого Восьмая армия вступила в так называемую битву за Рур, и общие потери немцев выросли до 21 тыс. убитыми.

Геринг, униженный слабостью люфтваффе по сравнению с англо-американской авиацией, дополнительно перебросил истребительные части с Восточного фронта для обороны рейха. Хотя это и не являлось одной из заявленных целей союзников, такой шаг, возможно, намного больше повлиял на исход войны, чем тот ущерб, который наносила в то время немцам авиация западных союзников. Ведь в результате этого авиации Красной Армии не только удалось достичь преимущества, а то и подавляющего превосходства на ряде участков Восточного фронта, но люфтваффе вынуждены были резко сократить разведывательные полеты. А это, в свою очередь, позволило Красной Армии, особенно в следующем году, добиться больших успехов в маскировке, т.е. в операциях по обману противника относительно дислокации советских войск.

Хотя боевой дух немцев не был сломлен, как надеялись союзники, Геббельс и другие нацистские вожди были сильно обеспокоены. Население теперь встречало их пропаганду с сарказмом. Одно из широко известных в то время стихотворений гласило:

Lieber Tommy fliege weiter,
Wir sind alle Ruhrarbeiter,
Fliege weiter nach Berlin,
Die haben alle «ja» geschrien.
(«Дорогой Томми, лети дальше,
Мы все – рабочие Рура,
Лети дальше на Берлин,
Это они там кричали нацистам: «Да!»)

Это стихотворение напоминало о речи Геббельса после Сталинграда в берлинском Дворце спорта в феврале 1943 г., когда он заводил аудиторию, выкрикивая: «Вы хотите тотальной войны?!» – а в ответ все кричали: «Да!»

В ту весну 1943 г. воздушные потери союзников достигли невероятного уровня. Обязательные тридцать боевых вылетов сумели пережить менее двадцати процентов экипажей Королевских ВВС. 17 апреля над Бременом в боях с немецкими истребителями Восьмая воздушная армия США потеряла пятнадцать бомбардировщиков. Икер, в ярости, что не получил обещанных подкреплений, предупредил генерала Арнольда в Вашингтоне, что количество бомбардировщиков у него сократилось до 123 на один налет. Восьмая армия была просто не в состоянии добиться в воздухе превосходства, необходимого для обеспечения успеха вторжения союзников через пролив.

Арнольд находился в сложном положении. На всех театрах военных действий требовалось все больше бомбардировщиков. Но в мае он направил подкрепления в Британию, в Восточной Англии началось выполнение большой программы строительства аэродромов. Срочно нужны были пополнения, так как Восьмая армия потеряла за первый год боевых операций 188 бомбардировщиков и 1900 летчиков. Икер наконец осознал насущную необходимость в истребителях дальнего действия для сопровождения бомбардировщиков. Бочкообразные П-47 «тандерболт» имели радиус действия не далее границ Германии.

29 мая при налете на Вуперталь английские ВВС вызвали первый огненный смерч. После того как «патфайндеры» сбросили сигнальные огни, первая волна бомбардировщиков отбомбилась «зажигалками», внизу вспыхнули пожары, а затем взрывная волна от фугасок второй волны сорвала крыши с домов. Пылающие здания вскоре превратились в море бушующего огня, всасывающего окружающий воздух. Многие жители погибли от удушья или нехватки кислорода, и им еще в каком-то смысле повезло. Асфальт на улицах плавился, обувь людей намертво застревала в нем. Некоторые бежали к реке и бросались в воду, чтобы спастись от жара. Когда пожары погасли, оказалось, что обугленные тела, в которых сгорел весь жир, настолько усохли, что похоронные команды могли собрать три обгорелых трупа в большой таз, а семь-восемь – в оцинкованное корыто. В ту ночь погибло около 3400 человек. Как и люфтваффе в 1940 г., английские ВВС поняли, что зажигательные бомбы являются важнейшим элементом массового поражения. Весили они меньше фугасок, и их можно было сбрасывать в больших количествах.

Харрис по-прежнему возмущался при любом вмешательстве в его безжалостную кампанию против целей в городах, особенно когда приходилось отвлекать бомбардировщики для атак на базы подлодок. Он усилил бомбардировку городов, особенно тех, которые уже бомбили прежде. 10 июня 1943 г. первая фаза совместных стратегических бомбардировок – Pointblank – началась официально. Вскоре, через год с небольшим после первого налета тысячи бомбардировщиков, Харрис снова направил самолеты на Кельн. Фугасные и зажигательные бомбы обрушились на город ранним утром 29 июня, в праздник св. Петра и Павла.

«Все жители дома сидели в подвале, – писал Альбер Беккерс. – Над нами в течение довольно долгого времени воздух дрожал от рева самолетов. Мы были, как кролики в садке. Я беспокоился за водопроводные трубы: что случится, если они лопнут? Мы утонем? Все дрожало от разрывов. В подвале мы не видели града зажигалок, но кругом все горело. Теперь пришла вторая волна – бомбы со взрывчаткой. Вы не можете представить, что значит сжиматься от страха в яме, когда воздух дрожит, барабанные перепонки лопаются от взрывов, гаснет свет, не хватает кислорода, а с потолка падают куски штукатурки. Нам пришлось через дыру перебраться в соседний подвал».

Журналист Хайнц Петтенберг описал панику в подвалах дома, где жил его друг. Там 300 человек пытались найти укрытие, когда вверху начались пожары. «Вместе с двумя другими людьми Фишер сражался, как мог, чтобы спасти дом. В ходе работы им часто приходилось спускаться вниз, чтобы погасить панику среди обезумевших в подвале людей. Жена Фишера дула в свисток, и Фишер бежал вниз с пистолетом, чтобы прекратить драку. Все моральные запреты исчезли».

«Площадь Вейдмаркт представляла собой жуткое зрелище, – продолжает Беккерс. – Повсюду искры сыплются ливнем. Горящие деревяшки, большие и маленькие, проносятся в воздухе, поджигают одежду и волосы. Маленький мальчик, потерявший родителей, стоит возле меня и показывает на искры пальцем. На площади стало невыносимо жарко. Пожар вызвал ветер, и стало не хватать кислорода».

«По улицам бегали дети, потерявшие родителей, – пишет шестнадцатилетняя школьница. – Маленькая девочка вела за руку свою мать, ослепшую ночью. У большой кучи обломков я увидела священника, со стиснутыми зубами разгребающего камни, потому что взрыв бомбы похоронил под ними всю его семью… Мы шли по узким проходам, как через печь, а из подвалов тянуло запахом горелого мяса».

«Отовсюду слышались крики раненых, отчаянные призывы о помощи или стук тех, кто оказался заваленным в подвалах – написала 14-летняя девочка из BDM (отделение «гитлерюгенд» для девушек). – Люди выкрикивали имена пропавших, а улицы были заполнены телами, выложенными для опознания…

Те, кто вернулся позже, стояли в растерянности перед тем, что осталось от их домов. Нам пришлось собирать части тел в оцинкованные корыта. Это было страшно и вызывало тошноту… – еще и через две недели после налета меня рвало». Чтобы вытаскивать трупы из-под развалин, привезли заключенных из концлагерей.

Служба безопасности СД сообщала о реакции на кельнский налет и разрушение тамошнего собора. Многие призывали к отмщению, но нацисты были обеспокоены реакцией католиков. «Всего этого можно было избежать, если бы мы не начали войну», – говорил один из них. «Господь не допустил бы такого, если бы правда была на нашей стороне, и мы бы сражались за правое дело», – говорил другой. В сводке СД даже сообщалось, что некоторые выражали мнение: бомбардировка кельнского собора и других немецких церквей как-то связана с разрушением синагог в Германии, это была кара Господня. Вначале использовав разрушения в своей пропаганде в полной мере, Геббельс внезапно передумал, боясь, что это скорее может вызвать неприятие у населения, а не разозлить его. СД пришла к выводу, что люди расстроены упором пропаганды на разрушенные церкви и древние здания при том, что власти ничего не сообщали о страданиях населения, из которого 4377 человек погибли. Тысячи бежали из города, и ужасные слухи поползли по всей стране.

Харрис был склонен увеличить давление на немцев, хотя и решил переключить свои силы с Рура, который обороняли все лучше. Количество налетов продолжало неуклонно расти, 24 июля был проведен массированный налет на Гамбург. Впервые заранее были сброшены полоски алюминиевой фольги, называемые «окно», чтобы они засвечивали экраны немецких радаров и мешали ПВО противника засечь самолеты союзников. Английские бомбардировщики наносили удар ночью, а Восьмая воздушная армия атаковала дважды днем. Харрис назвал это операцией «Гоморра». Трагедия для населения Гамбурга усугублялась тем, что гауляйтер Карл Кауфман отдал приказ, запрещавший покидать город без специального разрешения, чем обрек на смерть тысячи людей. Королевские ВВС снова нанесли удар 722-мя самолетами ночью 27 июля. Условия для огненного смерча были идеальными. Июль выдался самым жарким и сухим за последние десять лет.

Огромное количество зажигательных бомб, более плотным, чем обычно, дождем падающих с неба на восточную часть города, ускорило соединение отдельных пожаров в одну гигантскую топку. Это создало вытяжную трубу или «жерло вулкана» горячего воздуха, поднявшегося высоко в небо и засосавшего ураганные ветры на уровне земли, что еще сильнее раздуло гудящее пламя. На высоте 6 тыс. метров экипажи чувствовали запах горящей плоти. На земле порыв горячего воздуха срывал одежды, раздевая людей донага и поджигая волосы. Плоть обезвоживалась до состояния вяленого мяса. Как и в Вуппертале, асфальт кипел, люди прилипали к нему, как мухи к липкой ленте. Дома вспыхивали вмиг. Пожарные очень скоро уже не могли справиться с огнем. Те горожане, кто оставался в подвалах, задыхались или умирали от отравления угарным газом. Такие жертвы, как позже сообщили власти Гамбурга, составили от 70 до 80 процентов 40 тыс. погибших. Многие тела настолько обгорели, что их не удавалось даже обнаружить.

Выжившие бежали в пригороды и еще дальше, в поля. Местные власти справились с кризисом очень впечатляюще, учитывая масштаб катастрофы. Новость об этом ужасе передавалась из уст в уста по всей стране, после того как эвакуированные прошли через Берлин, а затем были распределены на восток и юг страны. Многие находились на грани нервного шока. Было много случаев, когда сраженные горем люди забирали скукожившиеся трупы своих детей и уносили с собой в чемоданах.

Шок по всему рейху описывали как гражданский вариант Сталинграда. Даже вожди нацистов, такие, как Шпеер и генерал-фельдмаршал Мильх, статс-секретарь министерства авиации, начали думать, что такие бомбежки быстро приведут к поражению Германии. Харрис, который не мог не продолжать начатое, 29 июля организовал еще один рейд, но в этот раз потери бомбардировщиков были намного выше: двадцать восемь машин. Новая немецкая группа истребителей Wilde Sau – «дикий вепрь» – применила новую тактику, атакуя бомбардировщики сверху, даже над целью, когда они четко выделялись на фоне пламени. 2 августа отправилась еще одна группа бомбардировщиков, но попала в эпицентр грозы. Это была крупная неудача. Тридцать самолетов не вернулись, а разрушения были небольшими.

В начале августа генерал Икер, после интенсивной «недели бомбардировок» и потери девяноста семи «летающих крепостей», оставил свои экипажи на земле, предоставив им отдых перед другими важными заданиями. Группа его «либерейторов» Б-24 тем временем перебазировалась в Северную Африку, откуда ей предстояло бомбить нефтепромыслы Плоешти в Румынии. Операция «Приливная волна» началась 1 августа. Чтобы не настораживать ПВО, воздушную разведку не проводили. Заходя со стороны долины Дуная, американцы провели атаку на малой высоте, что оказалось серьезной ошибкой. Немцы подготовили кольцо 40-мм и 20-мм зенитных батарей и даже пулеметы на каждой крыше. Группа сохраняла тишину в эфире в течение всего полета, но немцы их ожидали. Взломав американские шифры, они знали о налете заранее.

Пролетая на малой высоте в туче густого черного дыма, группа бомбардировщиков была расстреляна зенитчиками, а затем атакована большой группой истребителей люфтваффе, базировавшейся на аэродроме неподалеку. Только тридцать три «либерейтора» из 178 возвратились без серьезных повреждений. Хотя налет и причинил сильные разрушения, немцы мобилизовали огромное количество рабочих, и через несколько недель нефтеперегонные заводы производили больше топлива, чем до налета.

Другой задачей, спущенной из Вашингтона, было перенесение ударов Восьмой армии в глубь Германии. 17 августа американцы атаковали заводы Мессершмитта в Регенсбурге 146-ю бомбардировщиками, которые вел Кертис Лемэй, и шарикоподшипниковый завод в Швайнфурте 230-ю самолетами. Группа Лемэя, которая отправилась на задание, несмотря на густой туман, после бомбежки Регенсбурга полетела над Альпами в северную Африку, чтобы запутать немцев. Но к тому времени истребительная оборона люфтваффе была усилена до 400 самолетов, за счет переброшенных с Восточного фронта. Группа Лемэя потеряла четырнадцать машин еще до того, как достигла Регенсбурга. Один из стрелков сделал такое замечание, слушая по внутренней связи, как все молились: «Это было похоже на летучую церковь». Но после того как они отбомбились и достигли Альп, их больше не преследовали.

Группу, вылетавшую на Швайнфурт, задержали, пока не рассеется туман, и к цели она подошла с опозданием на несколько часов. Такое катастрофическое развитие событий означало, что у немецких истребителей, атаковавших группу Лемэя, было время приземлиться, заправиться и пополнить боезапас. Истребители «тандерболт», сопровождавшие «летающие крепости» на Швайнфурт, из-за малого радиуса действия снова были вынуждены повернуть назад над Бельгией, у границ Германии. Тогда эскадрильи «фокке-вульфов» и Ме-109 поднялись в воздух для атаки со всех направлений. По приблизительным оценкам, было собрано около 300 истребителей, гораздо больше, чем в атаке на самолеты Лемэя. Стрелки в «летающих крепостях» вскоре стояли по щиколотку в стреляных гильзах, они отчаянно поворачивали пулеметы, стараясь попасть в проносящиеся через их строй истребители. Как отметил один из летчиков, было подбито столько самолетов и столько людей выпрыгивало с парашютом, что это было похоже на «высадку парашютного десанта».

Когда уцелевшие самолеты достигли Швайнфурта, они не смогли отбомбиться точно. Строй был нарушен, их обстреливали зенитки, а цель немцы скрыли искусственной дымовой завесой. В любом случае 300-килограммовые бомбы были просто недостаточно мощными, чтобы нанести значительный ущерб, даже если попадали в цель. Восьмая армия потеряла шестьдесят бомбардировщиков, а еще сто получили настолько сильные повреждения, что были списаны. Погибло около 600 летчиков.

После этих потерь Черчилль возобновил свое давление на ВВС США, чтобы те перешли на ночное бомбометание. Арнольд резко противился этому, но понимал, что его самолеты будут уязвимы, пока не получат истребители сопровождения дальнего действия. Командование авиации США вынуждено было признать, что концепция использования хорошо вооруженных «летающих крепостей», за которую они так долго держались, была глубоко ошибочной. Горький урок повторился снова, когда Восьмая армия снова рискнула совершить налет за пределы действия истребителей прикрытия при атаке Штутгарта и потеряла 45 «летающих крепостей» из 338.

В ходе крупного сражения в воздухе при бомбежке Регенсбурга и Швайнфурта люфтваффе потеряли 47 истребителей, что довело цифру общих немецких потерь в августе до 334 машин. Погибло слишком много опытных пилотов, что было еще хуже. Их потеря была гораздо более сильным ударом по обороне Германии, чем от разрушения группой Лемэя завода Мессершмитта в Регенсбурге. 18 августа, после гнева Гитлера за то, что допущено разрушение Гамбурга и другие бомбежки, начальник штаба люфтваффе генерал Ешоннек застрелился. Гитлеру было не до него. Теперь фюрер был еще решительнее настроен на разработку оружия возмездия – бомб дальнего действия Фау-1 и ракет Фау-2 (V–1 и V–2). Главной целью было вселить еще больше ужаса в своих врагов.

После бомбардировки базы по разработке Фау в Пенемюнде на побережье Балтики командование английской бомбардировочной авиации начало Битву за Берлин. Харрис был убежден, что если он сможет сделать с нацистской столицей то, что его самолеты сделали с Гамбургом, Германия сдастся к 1 апреля 1944 г. Гитлер, к отчаянию генерала Адольфа Галланда, командующего истребительной авиацией люфтваффе, и генерал-фельдмаршала Мильха, отказал в увеличении производства истребителей. Его вера в Геринга и люфтваффе была сильно подорвана. Он надеялся на массивные бетонные зенитные башни, которые призваны были защитить Берлин. Но, хотя заградительный огонь зениток и скрещивающиеся лучи прожекторов вселяли ужас в экипажи Королевских ВВС при приближении к городу, от зенитного огня они несли значительно меньше потерь, чем от ночных истребителей люфтваффе.

Самолеты «патфайндер» сбрасывали над Берлином красные и зеленые сигнальные огни, которые немцы прозвали «рождественской елкой». После этого «ланкастеры» и «галифаксы» накрывали город ковровыми бомбежками. По приказу Харриса каждый «ланкастер» теперь нес пять тонн бомб. «Кроваво-красный купол неба над Берлином светится жуткой красотой, – записал Геббельс в своем дневнике после одного из самых больших налетов. – Я не могу больше смотреть на это». Тем не менее Геббельс был одним из очень немногих нацистских вождей, кто выходил к жертвам налетов и утешал их.

Жизнь становилась труднее для рядовых берлинцев, которые пытались вовремя добраться до работы по заваленным обломками улицам, с трамвайными рельсами, скрученными в фантастические узлы, и поврежденными линиями надземной железной дороги, по которой не ходили поезда. Горожане, спешащие на работу, выглядели бледными и уставшими от недосыпания. Те, чьи квартиры были разбомблены, вынуждены были или переехать к друзьям, или надеяться, что власти предоставят им другое жилье. Обычно жилье конфисковалось у семей евреев, многие из которых теперь были «высланы на восток». Как и в большинстве других городов, можно было взять новую одежду и предметы обихода за бесценок в домах евреев. Не многие задумывались о судьбах бывших владельцев.

Однако поразительное количество евреев, от 5 до 7 тыс. человек, ушли в подполье, их называли «субмаринами». Некоторые прятались в городе или в домах симпатизирующих им антифашистов, или в маленьких летних домиках на участках, отведенных под огороды. Те, кто мог легко сойти за арийца, снимали со своей одежды желтые звезды, покупали фальшивые документы, и смешивались с населением. Все боялись быть в любой момент арестованными то ли патрулем СА на улице, то ли гестаповцами в гражданском по наводке еврейского Greifer – «ловца», которого шантажом заставляли выслеживать и выдавать «субмарин» под туманные обещания, что так он сможет спасти свою семью.

Ночью под вой сирен население строем направлялось в бомбоубежища, в подвалы или под башнями ПВО. Они несли термосы и маленькие картонные коробки с бутербродами, ценностями и важными документами. С мрачным берлинским юмором, сирены называли «трубой Мейера», намекая на хвастливое заявление Геринга в начале войны: «Можете назвать меня Мейером (еврейское имя), если хоть одна английская бомба упадет на Берлин». В башне ПВО в зоопарке Тиргартен помещалось 18 тыс. человек. Урсула фон Кардорф в своем дневнике описывала помещение, как «похожее на декорации к тюремной сцене в опере “Фиделио”. Влюбленные пары обнимались на бетонных спиральных лестницах, как будто принимали участие в пародии на бал-маскарад».

В обычных укрытиях, известных как Luftschutzraeume, стоял отвратительный запах немытых тел и всеобщей проблемы – дурного запаха изо рта. У большинства были плохие зубы из-за нехватки витаминов. Укрытия освещались синими лампами, а стрелки и буквы на стенах были нарисованы светящейся краской, на случай внезапного отключения электричества. В подвалах домов, где укрывалось большинство людей, семьи сидели рядами напротив друг друга, как в вагоне метро. Когда здания начинали содрогаться от взрывов, некоторые выполняли странные ритуалы для выживания, такие, как обертывание головы полотенцем. Но если в здание над ними попадала бомба, или оно загоралось, и дым и пыль проникали в подвал, находившихся там могла охватить истерика. В боковых стенах делали отверстия, чтобы при необходимости можно было убежать в подвалы соседних зданий. Иностранным рабочим, опознаваемым по большой букве на спине, запрещалось входить в бомбоубежище и находиться вместе с немецкими женщинами и детьми в таких «интимных» условиях.

Харрис, как и обещал Черчиллю, объявил своим подчиненным, что Битва за Берлин станет решающей битвой войны. Но кампания на истощение ночь за ночью разрушала нервы его летчиков не меньше, чем берлинцев. Его экипажи совершали налеты снова и снова, хватаясь за мантру Харриса о том, что это приблизит конец войны и в итоге сохранит намного больше жизней.

Битва продолжалась с августа 1943 г. по март 1944 г., но 17 тыс. т фугасных и 16 тыс. т зажигательных бомб не смогли разрушить германскую столицу. Город был слишком велик по площади, чтобы его можно было сжечь огненным смерчем, а широкие площади и парки принимали на себя большую часть бомб. Харрис сильно просчитался и в конце концов вынужден был отступить. Все его заверения Черчиллю оказались несостоятельными. Бомбардировочная авиация потеряла более тысячи самолетов, в основном в боях с ночными истребителями. Английские ВВС убили 9390 мирных жителей, но потеряли при этом 2690 летчиков.

Попытка Харриса сломить боевой дух Германии провалилась. Но он отказывался признать поражение и изменить своим убеждениям. Он презирал попытки правительства обелить кампанию бомбардировок, когда утверждалось, что ВВС атаковали только военные цели, а гибель мирных жителей была неизбежным побочным результатом. Он просто рассматривал немецких рабочих и их дома как законные цели в условиях современного милитаризованного государства. Он отбрасывал саму мысль о том, что нужно «стыдиться бомбежек по площадям».

Тем временем американцы становились такими же осторожными в выражениях, как и критики Харриса в министерстве авиации. Хотя генерал Арнольд в частном порядке и признавал, что американцы бомбят «вслепую» в большинстве случаев, и в результате бомбят по площадям, а не по целям, но отказывался заявить об этом публично. После всех заявлений о «попаданиях в бочонок с соленьями» характер американских бомбардировок осенью 1943 г. был не лучше, чем в докладе Батта. «В периоды устойчивой плохой погоды, – отмечал историк авиации, – в целом точность американцев была не выше, а часто ниже, чем у английских бомбардировщиков». Командование авиации США отказывалось верить таким выводам.

Гитлер приказал нанести ответные удары по английским историческим городам: Бату, Кентербери, Эксетеру, Нориджу и Йорку. Пресс-секретарь на Вильгельмштрассе объявил, что «люфтваффе уничтожит каждое здание, отмеченное тремя звездочками в лучшем немецком путеводителе Бедекера». Название знаменитого путеводителя для туристов в красном переплете приклеилось к этим атакам, и они стали известны, как «Бедекеровские налеты». Геббельс был в ярости от этого промаха: ему хотелось, чтобы это на англичан легло черное пятно бомбежек древних городов.

Страдал Харрис или нет «комплексом Юпитера», бросая карающие молнии с неба (что поддерживало большинство британского общества), но его война была формой той самой «тотальной войны», к которой призывал Геббельс в своих истеричных требованиях с трибуны Дворца спорта в феврале. Вера Харриса в то, что его стратегия укорачивает войну, спасая человеческие жизни, была поразительно схожа с огромным лозунгом за спиной Геббельса во время его речи, который гласил: «Тотальная война – короткая война». Неизбежный вопрос, было ли развязывание тотальной войны с воздуха против немецких горожан моральным эквивалентом такой же войны люфтваффе, слишком сложен, чтобы дать однозначный ответ. Однако если подходить статистически, количество жертв совместных стратегических бомбардировок оказалось в итоге несколько меньшим, чем количество жертв немецкой авиации, если считать всех граждан Западной Европы, Центральной Европы, Балкан и СССР, убитых люфтваффе.

### Глава 30
Тихоокеанский регион, Китай и Бирма
Март–декабрь 1943 г.

После изнурительных боев за остров Гуадалканал и восточную часть Папуа—Новой Гвинеи американцы знали, что ликвидация японской базы в Рабауле потребует много времени и сил. Соперничество между генералом Макартуром и командованием ВМС США только усугубляло ситуацию. Однако когда адмирал Уильям Халси-младший, только что назначенный командующим Южно-Тихоокеанского флотом, приехал в штаб Макартура в Брисбене, они неожиданно быстро нашли общий язык. В апреле 1943 г. было решено, что корабли Халси будут рывками двигаться от Гуадалканала на северо-запад, последовательно освобождая от японцев Соломоновы острова. В это время войска Макартура должны были овладеть Новой Гвинеей и захватить полуостров Хуон, отделенный узким проливом от Новой Британии, окончательно взяв в клещи Рабаул. На двух островах к югу от Новой Британии, Киривине и Вудларке, планировалось создание авиабаз.

Для укрепления своих позиций в Рабауле, Новой Гвинее и на западных Соломоновых островах японцы перебросили туда сто тысяч солдат и офицеров из Китая, Кореи и других регионов. Прежде всего они стремились усилить оборону города Лаэ на полуострове Хуон, для чего разместили там 51-ю дивизию. Первого мая японский конвой из восьми транспортов в сопровождении восьми эсминцев вошел в море Бисмарка у западного берега острова Новая Британия, но был обнаружен «летающими крепостями» Б-17, принадлежащими Пятой воздушной армии США, которая поддерживала наступление Макартура. К этому времени новый командующий соединением генерал Джордж К. Кенни принял решение отказаться от высотных бомбардировок вражеских кораблей средними бомбардировщиками Б-25, приносившими слишком малые результаты. Вместо этого экипажам предписывалось атаковать с малой высоты, используя только что установленные пулеметы для стрельбы по курсу с целью подавления огня палубной зенитной артиллерии, а затем сбрасывать бомбы в воду в непосредственной близости от корабля.

В ходе сражения в море Бисмарка, которое началось с атак австралийских истребителей «бьюфайтер» на малой высоте и продолжилось бомбардировками с большой высоты, союзникам удалось потопить один и повредить еще несколько японских транспортов. Истребители «зеро», которые должны были обеспечить прикрытие караванов с воздуха, уже не могли противостоять только что поступившим на вооружение американцев истребителям «лайтнинг» П-38. В течение следующих двух дней караван еще пытался пересечь пролив Витязь на пути к Новой Гвинее. На третий день экипажи соединения Кенни впервые в боевых условиях использовали технику топ-мачтового бомбометания. После того как истребители «бьюфайтер» атаковали японцев с бреющего полета, штурмовики Б-25 и А-20 стали сбрасывать бомбы со взрывателями замедленного действия, которые взрывались уже внутри корабля. Результат был ошеломляющим: уцелевшие семь транспортов и четыре эсминца пошли ко дну. Потери японцев составили около 3 тыс. человек, причем тех, кто оказался в спасательных шлюпках и пытался добраться до берега вплавь, добивали американские торпедные катера и истребители, поскольку было известно, что японцы все равно не сдаются в плен. Американские «прыгающие» бомбы оказались смертоносным оружием для японского флота. Единственным средством хоть как-то пополнять личный состав и снабжать боеприпасами и продовольствием удаленные гарнизоны оставались подводные лодки или ночные броски эсминцев. Скоро во многих местах японские войска начали голодать.

Адмирал Ямамото делал все, чтобы укрепить свои силы в этом регионе. В Рабаул и на остров Бугенвиль на западе Соломоновых островов направили еще 200 самолетов, удвоив тем самым силы японской авиации в регионе. Адмирал вылетел в Рабаул, чтобы лично руководить военными действиями. 17 апреля японцы предприняли самую масштабную со времени Перл-Харбора наступательную операцию, в ходе которой пикирующие бомбардировщики с эскортом истребителей «зеро» атаковали Гуадалканал и Тулаги. В течение следующих нескольких дней массированной бомбардировке подверглись Порт-Морсби и Милн-Бей на крайнем востоке Папуа—Новой Гвинеи.

14 апреля американцы перехватили радиограмму, в которой сообщалось, что 18 апреля Ямамото будет лететь из Рабаула в Бугенвиль. Адмирал Нимиц связался с Вашингтоном и получил разрешение на проведение спецоперации. Расчетное время прибытия Ямамото в Бугенвиль было известно, и на аэродроме Хендерсон-Филд на острове Гуадалканал его ожидали восемнадцать двухкилевых истребителей «лайтнинг». В то время как основная группа вела бой с эскадрильей сопровождения, состоящей из девяти истребителей «зеро», несколько американских летчиков начали преследование двух бомбардировщиков, в одном из которых находился Ямамото. Лейтенант Томас Ланфьер отстрелил крыло адмиральского самолета, в результате чего машина упала на землю. Второй бомбардировщик погрузился в море. Обугленное тело главнокомандующего Императорскими ВМС позже разыскал отряд японских солдат, специально направленных в джунгли с этой задачей. Прах Ямамото был перевезен в Токио, где 5 июня состоялись торжественные похороны.

30 июня началась операция «Картвил» по захвату Рабаула. В районе города Лаэ на острове Новая Гвинея высадился полк 41-й дивизии из войск Макартура. Десантные суда застревали в прибрежной полосе, и в темноте шум и лязг их двигателей можно было принять за звуки, издаваемые выгруженными на берег танками. Японцы спешно отошли в джунгли, обеспечив американцам быстрый захват плацдарма на побережье. В тот же день морские пехотинцы высадились на островах Киривина и Вудларк, расположенных приблизительно в 500 км к югу от Рабаула. Они не встретили никакого сопротивления, и теперь эскадрильи «лайтнингов» получили в свое распоряжение аэродромы, с которых можно было наносить удары по главной японской авиабазе.

В тот же день, 30 июня, по приказу адмирала Халси 10 тыс. американских морских пехотинцев высадились на один из Соломоновых островов – Новую Георгию, расположенную к северо-западу от Гуадалканала. К этому времени американцы получили значительно усовершенствованную технику для высадки морского десанта – плавающие гусеничные тягачи и грузовики-амфибии DUKW. Планировалась надежная авиационная поддержка с Гуадалканала, но густые джунгли Новой Георгии оказались менее проходимыми, чем представляли себе военные стратеги. Впервые оказавшись в джунглях, солдаты 43-й дивизии быстро уставали, с трудом ориентировались и не могли спать по ночам из-за странных, пугающих звуков. Чтобы преодолеть расстояние всего в одну милю, одному из полков потребовалось три дня. Не зная особенностей ведения боя в таких условиях, американцы не могли дать отпор небольшим японским диверсионным группам, которые совершали рейды с базы Мунда на крайнем западе острова. Еще даже ни разу не побывав в бою, четверть личного состава заработала синдром посттравматического стресса. В результате Халси пришлось заменить всех командиров и прислать значительное подкрепление, увеличив численность сухопутных войск до 40 тыс. человек.

Крайне медленное продвижение союзных войск дало возможность японцам перебросить на остров в ночное время пополнения, доведя численность личного состава до 10 тыс. Вначале попытка контр-адмирала Уолдена Эйнсуорта перехватить эти ночные конвои оказалась успешной и его кораблям удалось потопить японский флагман Jintsu, однако затем в ходе преследования один американский эсминец был потоплен, а три крейсера получили в тяжелом бою серьезные повреждения. В этом бою японские корабли использовали торпеды «лонг-ланс» («Длинное копье»), значительно превосходившие по своим боевым качествам любые американские аналоги.

В одном из таких ночных боев японский эсминец потопил американский торпедный катер РТ-109, которым командовал лейтенант Джон Ф. Кеннеди. Выжившие члены экипажа сумели добраться до ближайшего острова, где их через шесть дней обнаружила австралийская береговая охрана. В ночь на 6 августа надежды шести находящихся в засаде американских эсминцев оправдались: на экране радаров появились четыре японских эсминца, перевозившие пехоту. Подпустив их поближе, американцы выпустили двадцать четыре торпеды, в результате чего три японских корабля затонули, и лишь одному удалось уйти. На борту японских эсминцев было 900 солдат и офицеров.

Какая-то часть японских подкреплений все же добралась до Новой Георгии и использовалась японцами в ходе тройной контрнаступательной операции, во время которой они даже сумели окружить штаб 43-й дивизии. Японцев удалось оттеснить только прицельным огнем артиллерии по всему периметру обороны.

Намного более сложной, чем ожидали американцы, оказалась операция по захвату японской военной базы Мунда. Чтобы уничтожить сеть хорошо замаскированных в джунглях дзотов, понадобились пушки, минометы, огнеметы и легкие танки. 5 августа аэродром Мунда перешел в руки американцев. В целом битва за Новую Георгию, потребовавшая четырехкратного численного превосходства над силами японцев, а также мощной поддержки сухопутных войск авиацией и кораблями флота, отрезвила многих американских военных, опьяненных ожиданием легкой победы.

Чтобы ускорить наступление и снизить свои потери, Халси и его помощники разработали новую стратегию. Было решено отказаться от попыток захвата всех Соломоновых островов одного за другим. По новому плану, предполагалось не трогать наиболее укрепленные острова, а вместо этого продвигаться вперед, строить новые аэродромы и совместными усилиями авиации и флота блокировать японские гарнизоны на островах, которые остались в тылу американцев. В итоге следующей целью американского командования стал не остров Коломбангара, а значительно менее защищенный Велья-Лавелья. Японскому же командованию пришлось эвакуировать свои войска с Коломбангарской авиабазы, которую они только что закончили укреплять.

На всех отвоеванных у японцев островах американцы первым делом строили аэродромы. Строительные батальоны ВМС США, так называемые «морские пчелы», расчищали джунгли с помощью динамита, разравнивали землю бульдозерами, укладывали перфорированные стальные полосы (маты Марстона) и насыпали сверху покрытие из измельченных кораллов. Зачастую они высаживались сразу же за морской пехотой, и меньше чем за десять дней взлетно-посадочная полоса была готова. По словам одного офицера, эти невероятно выносливые и изобретательные бойцы «пахли, как козлы, жили в собачьих условиях и работали, как лошади». Вклад этих стройбатов в победу на Тихом океане трудно переоценить.

В это же время на острове Новая Гвинея американские и австралийские войска генерала Макартура с двух сторон подошли к японской базе в Лаэ и готовились полностью очистить полуостров Хуон. Американский 503-й парашютно-десантный полк высадился на аэродроме Дадзаб к западу от Лаэ. На следующий день военно-транспортные самолеты С-47 начали доставлять части 7-й австралийской дивизии, а с востока подходила 9-я австралийская дивизия. Лаэ был окружен и сдался союзным войскам в середине сентября. Намного сложнее проходила операция по освобождению от японцев полуострова Хуон. Японцы яростно дрались за полуостров, который был им жизненно необходим для обороны Рабаула, расположенного на противоположном берегу пролива Витязь. Только в октябре удалось вытеснить японцев из прибрежной зоны, а еще два месяца потребовалось для окончательного разгрома остатков частей противника в горах.

В ноябре подчиненные Халси части высадились на Бугенвиле – последнем большом острове перед Рабаулом. Поросшие мангровыми деревьями болота, тропический лес и горная гряда осложняли продвижение войск еще больше, чем джунгли Новой Георгии. Кроме того, находящийся там японский гарнизон в 40 тыс. человек поддерживали с воздуха самолеты с четырех аэродромов. Части Халси провели несколько отвлекающих рейдов на близлежащие острова, а затем две дивизии высадились в слабо защищенном районе западного побережья острова. Начались массированные авианалеты на Рабаул, в ходе которых было уничтожено более сотни японских самолетов. Свои отличные боевые качества продемонстрировал новый американский истребитель «корсар» Ф-4-У. Японский «зеро», казавшийся в 1941 году непревзойденным, к этому времени безнадежно устарел, к тому же японцы потеряли многих опытных пилотов. Налеты американской авиации продолжались два дня, после чего новый командующий Объединенным флотом адмирал Минеити Кога приказал отвести все корабли на главную японскую тихоокеанскую базу на островах Трук, расположенных на расстоянии 1300 км севернее Рабаула.

Командующий расквартированной на Бугенвиле Семнадцатой японской армии генерал Хякутакэ посчитал высадку американских войск на западном побережье острова очередным отвлекающим маневром и не стал контратаковать. Прежде чем он понял всю серьезность своего просчета, американцы сумели выстроить и укрепить внешний край круговой обороны. 15 декабря передовой отряд союзных войск высадился на южном побережье Новой Британии. Через одиннадцать дней 1-я дивизия морской пехоты, восстановившая силы за время длительного отдыха в Мельбурне, осуществила высадку на мыс Глостер на юго-западе острова. Для генерала Макартура захват этой части острова был стратегически важен для обеспечения фланга при наступлении на Филиппины.

Морские пехотинцы высадились на пляжах из черного вулканического песка 26 декабря, на следующий день после Рождества, получив от командира приказ: «Не нажимайте спуск, пока в прицеле не увидите мясо. А когда увидите – не жалейте желтопузых!» К этому времени начался сезон дождей, и в джунглях не было спасения от грязи, сырости, пиявок и гнили, а стрелять и нести караульную службу приходилось под проливным дождем в условиях крайне ограниченной видимости. После тяжелых боев союзные войска захватили стратегическую высоту 660, расположенную над аэродромом, и овладели мысом Глостер. Теперь Рабаул оказался открытым для бомбовых ударов со всех сторон. Впрочем, после того как японские корабли покинули порт, он потерял свое военное значение. Тем не менее, еще предстояло очистить от японцев северное побережье Новой Гвинеи.

В то время как Макартур приближался к реализации своей мечты – завоевать славу освободителя Филиппин, – Нимиц начал продвигаться на север, к Японии, занимая один за другим острова в центральной части Тихого океана. Нимицу был подчинен Пятый флот под командованием вице-адмирала Спруэнса, недавно пополненный быстроходными флотскими авианосцами класса Essex c авиагруппой в сто самолетов на каждом, и легкими авианосцами класса Independence с авиагруппами по пятьдесят машин. С таким флотом можно было начинать наступление на острова Гилберта, не полагаясь на поддержку самолетов с наземных аэродромов. Эти низкие атоллы, на которых не росло ничего, кроме пальм, казались легкой добычей по сравнению с крупными островами на юге тихоокеанского региона, покрытыми непроходимыми джунглями, гниющими болотами и крутыми горами. Однако при планировании операции не были учтены проблемы, связанные с коралловыми рифами вокруг атоллов.

20 ноября 2-я дивизия морской пехоты начала высадку на атолл Тарава. Три линкора, четыре тяжелых крейсера и двадцать эсминцев обстреливали японские позиции и взлетно-посадочную полосу, а пикирующие бомбардировщики «донтлес» наносили бомбовые удары. Все вокруг сотрясалось от взрывов и, казалось, десант не понадобится, так как остров вот-вот развалится на куски. Но построенные из бетона и стволов пальм японские доты оказались намного прочнее, чем ожидали американские командиры.

Гусеничным амфибиям и десантным баржам понадобилось намного больше времени для высадки, чем планировалось. Когда бомбардировка закончилась, наступила долгая пауза, вызванная неполадками со связью на флагмане Maryland. Это позволило японцам оправиться от шока и укрепить сектор обороны, над которым нависла опасность. Но самую трагическую ошибку допустил адмирал Тернер, командир оперативно-тактического соединения ВМС. Он упрямо игнорировал тревожные предупреждения командира морских пехотинцев и советы отставного английского офицера, изучавшего характер приливов вокруг этого острова и пришедшего к выводу, что десантным плавсредствам не будет обеспечена необходимая глубина в четыре фута.

Первая волна американских амфибий напоролась на риф и попала под шквальный огонь противника. Японские пехотинцы стали забрасывать застрявших десантников гранатами. Один американский солдат решил использовать навыки бейсболиста и сумел поймать и бросить обратно пять гранат, прежде чем взрывом шестой ему оторвало кисть руки. Идущие следом десантные баржи тоже наткнулись на риф и стали мишенью для противника. Началось беспорядочное движение уцелевших гусеничных амфибий между берегом и рифом, однако добравшихся до берега морских пехотинцев встречал шквальный огонь японцев. Промокшие в морской воде радиопередатчики не работали, не было связи между берегом и кораблями в открытом море.

К наступлению темноты на берегу находилось уже около 5 тыс. морских пехотинцев, но потери в живой силе и технике были огромны: 1500 убитых и раненых, множество сгоревших амфибий. Пляжи атолла были завалены трупами, а прибой приносил все новые тела. Ночью японские солдаты пробрались в подбитые у берега амфибии, а другие вплавь добрались до амфибий, оставшихся в заливе, и превратили их в огневые позиции. Японские пулеметчики даже умудрились занять разбомбленное японское грузовое судно и вели с него огонь по американцам.

На рассвете, когда стало высаживаться американское подкрепление, сценарий во многом повторился. К счастью, на помощь батальону морской пехоты, который очищал от японцев северо-восточное побережье острова, были присланы танки. Теперь американцы методично, один за другим, взрывали, уничтожали огнеметами, поливали бензином и сжигали уцелевшие доты, превращая их защитников в обугленные скелеты. Некоторые оказались погребены заживо, когда бронированный бульдозер засыпал песком их бойницы.

Бой закончился к концу третьего дня, когда японцы, верные принципу гекусай – «лучше смерть, чем бесчестье», – пошли в атаку, предпочитая плену гибель в бою. Американцы безжалостно расправились с ними, расстреляв из пулеметов.

В течение трех дней погибло около 5 тыс. японских солдат и корейских рабочих-строителей. Цена, которую заплатили за взятие этого крошечного острова американцы, – более тысячи убитых и две тысячи раненых – оказалась неприятным сюрпризом не только для командования. Фотографии убитых американских бойцов повергли в шок всю страну. Однако жертвы не были напрасными, так как они наглядно показали необходимость серьезных изменений в проведении боевых операций. В результате уже в следующем десанте морской пехоты участвовали команды подводников-подрывников, была усовершенствована бронезащита гусеничных амфибий и полностью пересмотрены принципы организации связи и сбора разведданных. Кроме того, переоценке подверглись возможности бомбардировок и артобстрелов артиллерией ВМС с использованием осколочно-фугасных снарядов. Стало ясно, что для уничтожения дотов, подобных построенным на Тараве, нужны были бронебойные снаряды.

Весной 1943 г. Рузвельт и Маршалл согласовали стратегические намерения в Китае. Отдавая предпочтение военным действиям в воздухе, они отвергли предложение Стилуэлла использовать Китай для нанесения Японии решающего удара силами союзных сухопутных войск. Вместо этого первоочередной задачей стало считаться сосредоточение сил Четырнадцатой воздушной армии под командованием Шеннолта в материковой части Китая. Для оказания помощи американскому Тихоокеанскому флоту планировалось нанесение авиационных ударов по японским транспортам в Южно-Китайском море и базам снабжения в этом регионе. У этого плана был один недостаток: успешные действия Шеннолта обязательно вызвали бы ответные действия японцев, и без китайских сил, необходимых для обороны аэродромов, вся военная кампания с участием Четырнадцатой воздушной армии была бы обречена. Таким образом, возникала необходимость укрепления Юньнаньской группировки войск Чан Кайши, которым американцы на тот момент поставляли совсем мало оружия и боеприпасов. Львиная доля первых 4700 т американских поставок предназначалась для авиации Шеннолта, а обещание Рузвельта доставить 10 тыс. т военных грузов по авиамосту через гималайский «Горб» было по меньшей мере слишком оптимистичным.

В мае японцы начали четвертое по счету наступление на Чанша в провинции Хунань, использовав десантные плавсредства для высадки на берег озера Дунтин. Другой удар был нанесен из южной части провинции Хубэй. Стало ясно, что японцы стремятся окружить и захватить важный рисоводческий район. Самолеты «либерейтор» Б-24 Четырнадцатой армии Шеннолта бомбили японские базы снабжения и эшелоны с подкреплением. На счету Б-24 вместе с истребителями сопровождения было двадцать сбитых японских самолетов. Успехи американской авиации поднимали боевой дух войск китайских националистов.

Армия Чан Кайши остановила продвижение японских войск из провинции Хубэй и заставила их отойти на прежние позиции, хотя и понесла при этом намного большие потери, чем противник. В провинции Шаньдун, к югу от Пекина, в японском тылу, одной дивизии националистов приходилось отбивать атаки и японцев, и частей китайских коммунистов.

В то время как националистическое правительство в Чунцине порвало отношения с режимом Петена во Франции, марионеточный режим Ван Цзинвэя объявил войну США и Великобритании. Правительство Петена было вынуждено передать французские концессии в Китае Ван Цзинвэю. Многочисленная русская белогвардейская община в Шанхае, которая давно и активно поддерживала японцев, после победы советских войск под Сталинградом стала все больше впадать в пессимизм. Ненавистный советский режим выглядел сильным, как никогда прежде. Военные действия на Тихом океане и Восточном фронте развивались совсем не так, как хотелось эмигрантам. Невозможное еще вчера словосочетание – коммунистический Шанхай – уже завтра могло стать реальностью. Японцы почти не трогали войска Мао Цзэдуна на северо-востоке, и если после поражения Германии Красная Армия решит прийти в Китай, коммунисты тут же захватят власть.

На дипломатической арене продолжались свои игры. Токийское правительство заявило, что Бирма должна получить независимость и стать членом Великой восточноазиатской сферы взаимного процветания. Марионеточное правительство Бирмы тут же объявило войну Великобритании и США. Стремясь еще больше укрепить свою репутацию борца с колониализмом, японское правительство создало из индийских военнопленных, находящихся в японских лагерях, Индийскую национальную армию под командованием Субхасы Чандры Боса.

Весной участились стычки между Стилуэллом и Шеннолтом. Союзное командование стало беспокоиться, что их взаимная неприязнь может отрицательно сказаться на ходе военных действий. Брук назвал Стилуэлла «безнадежным чудилой с полным отсутствием воображения», а Шеннолта – «храбрейшим летчиком, но почти без мозгов». Стилуэлл приобрел себе врага также в лице Чан Кайши, выразив желание послать помощь китайским коммунистам. Чан Кайши пришел в ярость, потому что коммунисты отказывались воевать вместе с националистами. Еще больше возмутило его заявление Стилуэлла, что коммунисты бьют японцев успешнее, чем его войска.

Однако английская разведка была уверена в существовании неофициального соглашения между коммунистами и японцами, согласно которому стороны ограничивали военные действия друг против друга. Мао берег силы для гражданской войны, которая неизбежно должна была последовать за поражением Японии, и, конечно, то же самое делал и Чан Кайши.

В мае 1943 г., чтобы разрядить напряженность в отношениях между Стилуэллом и Шеннолтом, их пригласили в Вашингтон на встречу с Рузвельтом перед началом третьей конференции союзников, которая проходила под кодовым названием «Трайдент». Рузвельт подтвердил первостепенное значение действий Четырнадцатой воздушной армии Шеннолта с китайской территории, но он также позволил Стилуэллу продолжить кампанию по захвату северной Бирмы. Президент обычно стремился избегать столкновения амбиций в высшем командном составе. Он разрешал реализовывать альтернативные планы одновременно, как это было в случае с Макартуром и ВМС США, которые осуществляли стратегию «двойной оси» в тихоокеанском регионе.

В июле было предложено провести операцию «Буканьер» с высадкой десанта на побережье Бирмы для освобождения от японцев Бенгальского залива. Хотя Чан Кайши поддержал этот план, он не без оснований подозревал, что союзные войска не были готовы задействовать крупные сухопутные силы на юго-востоке Азии. Он без энтузиазма встретил идею, что именно его войскам предстоит освобождать Бирму, поскольку много раз убеждался, как пренебрежительно относятся американцы и англичане к его армии в Китае. Однако нехватка транспортных судов положила конец планам проведения операции.

Отношения с Чан Кайши не улучшились, когда в середине августа участники Квебекской конференции союзников, проходившей под кодовым названием «Квадрант», договорились учредить командование союзных вооруженных сил в Юго-Восточной Азии и назначить главнокомандующим вице-адмирала лорда Луиса Маунтбеттена. Брук, имевший весьма низкое мнение о компетентности Маунтбеттена, заметил, что тому для выполнения своих обязанностей понадобится очень умный начальник штаба. Таковым стал генерал-лейтенант сэр Генри Поунелл. Однако Маунтбеттен также получил заместителя в лице «Уксусного Джо», как часто называли Стилуэлла, который его откровенно презирал. Красивый и обаятельный Маунтбеттен умело пользовался придворными связями и замечательно общался со средствами массовой информации, но многие считали, что хотя он и сделал головокружительную карьеру, но по профессиональным данным так и остался командиром эсминца.

Для Чан Кайши крайне неприятной новостью стало известие о том, что его войскам придется сражаться в Бирме под командованием англичан. Сначала он хотел по крайней мере похлопотать о замене становившегося все более невыносимым Стилуэлла, но в октябре передумал, решив, что иначе лишится всякой американской поддержки. По иронии судьбы, Маунтбеттен проявил солидарность с таким решением, так как боялся, что американская пресса воспримет снятие Стилуэлла как еще одно доказательство того, что англичане перетягивают на себя командование военными действиями в Юго-Восточной Азии. В американской армии и без того была популярна шутка, что аббревиатура SEAC (Командование вооруженных сил в Юго-Восточной Азии) на самом деле расшифровывается как Save England’s Asian Colonies («спасите азиатские колонии Англии»). Сталин бы от души повеселился, узнав, как соперничество и личная неприязнь в лагере союзников сказываются на их стратегических решениях.

Что касается Брука, то ему совсем не понравилось предложение Черчилля, сделанное накануне конференции «Квадрант»: назначить Орда Уингэйта, незадолго до этого получившего чин бригадного генерала, командующим армией. Еще в апреле Черчилль высказывался против участия Англии в военных действиях в Бирме, говоря: «Совсем не обязательно есть дикобраза целиком, удобнее выдергивать по одной иголке». Однако вполне в своем стиле он теперь увлекся идеей участия нерегулярных войск в военных операциях в японском тылу.

Искренне преданный идеалам «чистого» христианства, аскетичный мистик Уингэйт, которого генерал Слим называл Петром Отшельником, шарлатаном не был. Он, по всей вероятности, страдал от маниакально-депрессивного психоза и даже когда-то пытался совершить самоубийство, перерезав себе горло. Иметь с ним дело было нелегко. Он жестоко муштровал своих солдат, не проявляя жалости даже к раненым, но не щадил и себя самого. Бородатый, нечесаный, в старомодном пробковом шлеме не по размеру, он совсем не соответствовал традиционному образу старшего офицера Королевской артиллерии. Мог ходить в расположении части голым, жевать сырой лук, процеживать чай через носки и время от времени появлялся с будильником, который свисал на веревке с его шеи. Уингэйт был известен как специалист по операциям нерегулярных войск. Эту репутацию он завоевал в Палестине, где организовывал специальные «ночные отряды» евреев для отражения атак арабов, и в Эфиопии, где возглавлял отряд спецназа «Гидеон». Черчилль всегда приветствовал нестандартные решения и полагал, что Уингэйт сможет найти выход из тупика, в котором оказались союзники на севере Бирмы.

В 1942 г. в Индии Уингэйт предложил Уэйвеллу использовать в японском тылу снабжаемые с воздуха диверсионные отряды для уничтожения коммуникаций противника. В феврале 1943 г. ему впервые представилась возможность проверить свою теорию на практике. 77-я бригада была разделена на две части, которые в свою очередь разбились на два отряда каждая и переправились через реку Чиндвин. В каждом отряде была своя разведгруппа из бойцов Бирманского стрелкового полка. Продовольствие, боеприпасы, пулеметы и минометы перевозили на мулах.

К середине марта большинство отрядов Уингэйта переправились через реку Иравади, но стали объектом преследования двух японских дивизий. Из-за трудностей с установлением радиосвязи и постоянных переходов снабжение с воздуха почти прекратилось. В условиях нехватки продовольствия в войсках стали забивать и есть мулов, вследствие чего некому было нести тяжелое снаряжение, и его приходилось бросать. Вскоре отряды Уингэйта начали отступать. Они так и не перерезали дорогу Мандалай–Лашио, но потеряли около трети из 3 тыс. бойцов, которых имели в начале операции. Дисциплина поддерживалась самыми варварскими способами, включая порки и даже казни. Многих раненых и больных бросали на произвол судьбы. Почти все бойцы были измождены, истощены и больны лихорадкой, так что 600-м бойцам, из тех, кто вернулся, понадобилось многомесячное лечение, прежде чем они смогли вернуться в строй.

Хотя этот затянувшийся поход и нельзя назвать успешным, пресса и радио исключительно оптимистически освещали происходившие события, благодаря чему заметно возрос боевой дух как Четырнадцатой армии под командованием Слима, так и всего американского народа в целом. Кроме того, были сделаны важные выводы о необходимости расчистки площадок для выброски грузов для войск и даже взлетно-посадочных полос в джунглях. Пришло понимание, что подобные операции смогут стать эффективными только тогда, когда союзное командование будет в состоянии обеспечить достаточную транспортную и воздушную поддержку своих войск. Однако эти первые серьезные военные действия в глубоком тылу противника имели и более важные последствия. Они подтолкнули японское командование к подготовке крупной наступательной операции весной 1944 г., которая и приведет к решающим сражениям на бирманском театре военных действий.

### Глава 31
Курская битва
Апрель–август 1943 г.

Осведомленность советского командования о планируемой немцами операции «Цитадель», целью которой было уничтожение соединений Красной Армии, вклинившихся в немецкую оборону вблизи Курска, была поистине беспрецедентной. В Ставке ВГК пришли к выводу, что немцы смогут позволить себе только одну крупную наступательную операцию в летней кампании 1943 г., а наиболее опасным участком фронта для них была, несомненно, Курская дуга. Жукову и Василевскому удалось убедить обычно не терпящего возражений советского вождя, что наилучшей стратегией будет подготовка к обороне, развал наступления противника и переход к собственному наступлению.

В апреле 1943 г. самолеты-разведчики, партизанские отряды и советские разведчики в тылу противника зафиксировали наращивание немецких войск и техники в районе Курской дуги. Англичане, с большими предосторожностями, вызванными желанием скрыть источник информации, передали предупреждение, основанное на разведданных Ultra. Детали немецких планов содержались в донесениях советского разведчика Джона Кернкросса. Однако немцы медлили, что настораживало Москву. Генерал-фельдмаршал Манштейн хотел начать наступление в начале мая, когда заканчивается весенняя распутица, но Гитлер проявлял несвойственную ему нервозность и несколько раз откладывал начало операции.

Фюрер, как азартный игрок, ставил на карту все свои резервы, надеясь сократить линию фронта, перехватить инициативу, а также успокоить своих сателлитов, чья вера в непобедимость германской армии пошатнулась после поражения под Сталинградом и отступления с Кавказа. «Победа под Курском станет путеводной звездой для всего мира», – заявлял Гитлер в приказе от 15 апреля. Однако победа союзных войск в Тунисе заставила его с тревогой смотреть на карту Италии и Сицилии. «Когда я думаю об этом наступлении, у меня внутри все переворачивается», – сказал он Гудериану.

Многие высшие офицеры вермахта имели свои причины сомневаться в успехе операции. Германская армия всегда компенсировала недостаточную численность умением вести Bewegungskrieg, то есть выигрывать в маневренной войне. Но было похоже, что Курская битва станет войной на истощение. Как в шахматах, когда по количеству фигур на доске ты уступаешь сопернику, риск поражения значительно возрастает, если теряешь инициативу и пытаешься ее перехватить заново. Гордость германской армии, ее танковые войска, вот-вот должны были вступить в сражение, в котором Красная Армия имела значительное превосходство над вермахтом как по численности войск, так и по вооружению.

Офицеры OKW стали высказывать сомнения в целесообразности проведения операции «Цитадель», но их доводы привели к обратному, укрепив Гитлера в намерении продолжать начатое. Планирование операции набрало силу инерции. Гитлер уже не мог отступить. Он отказывался верить данным разведки о мощи советских оборонительных укреплений, говоря, что это преувеличение. При этом он не давал Манштейну возможности начинать операцию, неоднократно откладывая ее, так как считал необходимым пополнить танковые войска новыми «пантерами», которые в спешном порядке доставлялись на фронт после задержек, вызванных английскими бомбардировками. В конце концов наступление началось только 5 июля.

Красная Армия в полной мере использовала полученную передышку. Войсковые соединения и около 300 тыс. мобилизованного гражданского населения построили восемь оборонительных рубежей с глубокими противотанковыми рвами, блиндажами, минными полями, проволочными заграждениями и более чем 9 тыс. км окопов. В истинно советских традициях каждому солдату давалось задание вырыть за ночь пять метров окопов. Днем такая работа была бы слишком опасной. В некоторых местах ширина оборонительной полосы достигала 300 км. Все гражданское население, не задействованное в рытье окопов и жившее не далее 25 км от линии фронта, было эвакуировано. По ночам на поиски «языков» отправлялись разведгруппы, в которые отбирали самых сильных бойцов, способных одолеть немецких часовых и солдат, доставлявших продовольствие. Каждую группу сопровождали саперы, которые проводили разведчиков через свои минные поля и проделывали проходы в немецких минных полях.

Особенно важным стало сосредоточение за дугой значительного стратегического резерва Красной Армии – Степного фронта под командованием генерал-полковника И. С. Конева. Фронт включал в себя 5-ю гвардейскую танковую армию, пять общевойсковых армий, три танковых и механизированных и три кавалерийских корпуса, действующих при поддержке 5-й воздушной армии. Личный состав Степного фронта насчитывал 575 тыс. человек. Передвижение и дислокация всех подразделений тщательно скрывались, чтобы немцы не догадались о готовящемся контрударе. Кроме того, для дезинформации противника проводилось сосредоточение войсковых частей и строительство ложных аэродромов на юге, чтобы создать впечатление, что крупное наступление готовится там.

Считается, что для успеха наступательной операции атакующая сторона должна иметь троекратное численное превосходство над обороняющейся. Но в июле 1943 г. соотношение сил было совсем иным. C советской стороны в операции были задействованы Центральный фронт Рокоссовского, Воронежский фронт Ватутина, Юго-Западный фронт Малиновского и Степной фронт. Личный состав всех этих фронтов превышал 1900 тыс. солдат и офицеров, в то время как немцы, начиная операцию «Цитадель», вступали в очень рискованную игру – личный состав их соединений в зоне наступления не превышал 780 тыс. человек.

Немцы полагались на то, что их танковые клинья смогут пробить брешь в советской обороне, используя в качестве тарана роты новых тяжелых танков «тигр». II танковый корпус СС, который участвовал в повторном взятии Харькова и Белгорода в марте 1943 г., находился в стадии переформирования. 1-я моторизованная дивизия CC Leibstandarte Adolf Hitler была доукомплектована в основном бывшими солдатами аэродромных подразделений люфтваффе, которых пришлось срочно переучивать.

Именно в это время принял командование своим первым взводом «тигров» унтерштурмфюрер СС Михаэль Виттманн, которому было суждено стать самым знаменитым асом танковых войск Второй мировой войны. В целом же, хотя на их вооружении и находились непревзойденные «тигры», моторизованные дивизии ССуступали противнику в боевой технике, а дивизия СС Das Reich даже была вынуждена посадить одну из своих танковых рот на трофейные Т-34.

В разведданных Ultra, переданных Кернкроссом отделу внешней разведки советского НКВД через связного в Лондоне, содержалась информация об аэродромах люфтваффе в регионе. Здесь было сосредоточено около 2 тыс. машин, то есть основная часть немецких самолетов, оставшихся на Восточном фронте после возвращения некоторых эскадрилий в Германию для отражения налетов союзной авиации. Благодаря полученной информации, авиация Красной Армии еще в мае смогла нанести целый ряд упреждающих ударов по немецким аэродромам, уничтожив более 500 самолетов на земле. Кроме того, люфтваффе не хватало авиационного топлива, что ограничивало его возможности поддерживать наступающие наземные войска.

Проблемы со снабжением германских частей усиливались по мере развертывания в тылу вермахта мощного партизанского движения. Некоторые территории, например, леса к югу от Ленинграда и целые районы в Белоруссии, практически полностью контролировались партизанами, действия которых направляла теперь Москва. Партизанские отряды получили задание командования срывать снабжение немецких войск по железным дорогам. Немецкие зачистки местности от партизан становились все более жестокими. Бригадефюрер СС Оскар Дирлевангер и его отряд, состоявший из выпущенных из тюрем уголовников, уничтожал и сжигал целые деревни вместе со всеми жителями. Все партизанские соединения были приведены в повышенную боевую готовность в ожидании начала немецкого наступления на Курской дуге. Они должны были сразу после начала наступления нанести удар по железным дорогам в тылу врага.

Ожидание немецкого наступления становилось невыносимым. Некоторые горячие головы, и среди них генерал-полковник Ватутин, стали говорить, что больше ждать нельзя, и Красная Армия должна сама начать наступательную операцию. Жукову и Василевскому снова пришлось успокаивать Сталина и убеждать его, что в обороне они смогут уничтожить гораздо больше немцев и с меньшими собственными потерями, чем в наступлении. Сталин находился не в лучшем расположении духа, после того как в начале июня узнал от Черчилля, что высадка союзников на севере Франции отложена до мая 1944 г.

Серьезное беспокойство Сталина вызывал и набирающий силу международный скандал вокруг массовых расстрелов польских военнопленных в Катыни и других местах. В конце апреля немцы, узнав о массовых захоронениях, созвали международную медицинскую комиссию из представителей государств-сателлитов и оккупированных стран для изучения вещественных доказательств. Польское правительство в изгнании, находящееся в Лондоне, потребовало полного расследования силами Международного Красного Креста. Сталин гневно утверждал, что найденные останки принадлежали жертвам гитлеровцев, а тот, кто в этом сомневается, «помогает и содействует Гитлеру». 26 апреля Москва разорвала дипломатические отношения с польским правительством в Лондоне. 4 июля в авиационной катастрофе погиб генерал Сикорский. «Либерейтор», на борту которого находился глава польского правительства, был перегружен, во время взлета произошло смещение груза в хвостовую часть и нарушение центровки самолета. Неудивительно, что после разоблачений, связанных с катыньскими событиями, и заявлений Сикорского о необходимости тщательно расследовать открывшиеся факты, поляки заподозрили диверсию.

15 мая Сталин, явно с целью успокоить Англию и особенно США, которые оказывали СССР существенную помощь по ленд-лизу, объявил о роспуске Коминтерна. Этот жест доброй воли также должен был отвлечь внимание от катыньских расстрелов. На самом деле Коминтерн, возглавляемый Георгием Димитровым, Дмитрием Мануильским и Пальмиро Тольятти, продолжал работать под эгидой Международного отдела ЦК ВКП(б).

Жарким дождливым днем 4 июля моторизованные части дивизии Grossdeutschland и 11-я танковая дивизия наконец начали разведку боем первого эшелона советской обороны на южном, белгородском, направлении. Той же ночью саперные части Девятой армии Моделя начали работы по уничтожению проволочных заграждений и разминированию северного участка советской обороны. Захваченный в плен немецкий солдат во время допроса показал, что час Ч назначен на 03.00. Эту информацию немедленно передали командующему Центральным фронтом генералу Рокоссовскому, который отдал приказ начать массированную артподготовку по позициям Девятой армии Моделя из всех артиллерийских орудий, тяжелых минометов и «катюш». Жуков позвонил Сталину и сообщил, что битва, наконец, началась.

Войска Ватутина в южной части Курской дуги, также после допроса немецкого пленного, открыли упреждающий огонь по позициям Четвертой танковой армии Гота. И Девятая, и Четвертая немецкие армии задержали начало наступления на два часа. Более того, в немецких штабах засомневались, не начинают ли русские собственное наступление. Хотя потери немцев от упреждающего артобстрела были относительно невелики, он дал им понять, что Красная Армия ждет их, находится в состоянии полной боевой готовности, и ей известно направление их главного удара. Осознание этого факта, в сочетании с внезапно разразившейся грозой, поубавило оптимизма у наступающих.

На рассвете советская авиация сделала попытку нанести удар по немецким аэродромам, но они были практически пусты. Все немецкие машины уже находились в воздухе, и вскоре началось воздушное сражение, которое проходило с преимуществом немцев. В 5 часов утра по команде «танки, вперед!» в бой пошли немецкие танковые клинья. На южном участке «клинья» состояли из «тигров» и огромных самоходных артиллерийских установок (САУ), которые шли в центре, а на флангах – «пантеры» и танки T–IV. За ними шла пехота. «Пантеры», в спешке доставляемые прямо с конвейеров военных заводов в Германии, очень скоро продемонстрировали множество механических неполадок и часто загорались. «Тигры», хотя их насчитывалось менее 200 из 2700 немецких танков, задействованных в наступлении, все же представляли собой довольно мощный таран.

В германской армии боевой дух в это время был довольно высок. «Думаю, что русских мы побьем очень крепко», – писал фанен-юнкер зенитного дивизиона. Унтер-офицер 19-й танковой дивизии считал, что разрывы снарядов и сбитые советские истребители станут «отличными объектами для кинохроники. Боюсь только, никто не поверит, что это правда». Офицеры подбадривали солдат, рассказывая им, что Сталин начинает терять терпение, так как Англия не торопится с открытием Второго фронта. «Если они в ближайшее время рассорятся, – писал в письме домой солдат 36-й пехотной дивизии, – он предложит нам мир».

Генерал Гот наступал на южном участке тремя клиньями. Слева на флангах моторизованной дивизии Grossdeutschland наступали 3-я и 11-я танковые дивизии. Посредине Гот разместил II танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера Пауля Хауссера. В составе корпуса было три моторизованных дивизии СС: Leibstandarte Adolf Hitler, Das Reich, Totenkopf. Справа от них наступали дивизии III танкового корпуса: 6-я, 7-я и 9-я. Еще правее, к югу от Белгорода, реку Северский Донец пыталась форсировать оперативная группа Kempf. На севере Модель направил главный удар на Поныри, имея в своем распоряжении два танковых корпуса, каждый с батальоном «тигров» и огромными грохочущими САУ Elefant («слон»), которые также называли «фердинанд».

Открытая холмистая местность, пересеченная небольшими лесами и деревушками, могла показаться идеальной для танкового наступления, но немецкие танкисты скоро столкнулись с трудностью обнаружения сотен замаскированных противотанковых орудий. Они были приданы передовым дивизиям Красной Армии, получившим приказ ценою собственных жизней принять на себя этот удар танкового кулака германской армии в битве на выживание. Перед многими советскими позициями были зарыты тяжелые радиоуправляемые артиллерийские фугасы.

Сверху на советские позиции и вкопанные в землю танки Т-34 с воем пикировали неуклюжие «чайкокрылые» Ю-87. Летчик-ас Ганс Рудель использовал собственное изобретение – «пушку-птицу», закрепив под крыльями своего «юнкерса» 37-мм пушки. Немцы обнаружили с воздуха и уничтожили многие танки Т-34, не очень удачно замаскированные под стога сена. Если танкисты выживали при поражении своих машин бронебойными снарядами, им приходилось пробиваться через горящее сено. Немцы были в восторге от производимого эффекта. «Действия нашей авиации фантастичны. Как только она расправится с врагом с воздуха, наши танкисты покажут, на что они способны», – рассказывал в письме домой старший фельдфебель 167-й пехотной дивизии.

Однако советские противотанковые орудия были замаскированы значительно лучше, и опытные артиллеристы подпускали немецкие танки на двадцать метров, прежде чем открыть огонь. Василий Гроссман вспоминает, как на северном участке, западнее Понырей, по прорвавшимся «тиграм» стреляли 45-мм противотанковые пушки, но снаряды отскакивали от брони, как горох от стенки. Он дальше пишет: «Бывали случаи, когда увидевшие это артиллеристы теряли рассудок». По словам Гроссмана, ситуация на южном участке была не лучше: «При стрельбе прямой наводкой из 45-мм орудия снаряды отскакивали от “тигра”. Наводчик в отчаянии бросился под танк».

Хотя их броне не были страшны снаряды, «тигры» подрывались на минах. Отважные советские саперы, рискуя жизнью, выскакивали навстречу танкам с противотанковыми минами. Красноармейцы забрасывали танки гранатами и бутылками с зажигательной смесью.

Опасаясь, что немцы прорвут оборону к западу от Понырей, Рокоссовский бросил в бой дополнительные силы противотанковой артиллерии и бригады минометчиков. Он также вызвал истребители 16-й воздушной армии для борьбы с немецкими бомбардировщиками и «мессершмиттами», но советские истребители в этом бою понесли большие потери. Для немецкого командования полным шоком стало осознание того, что их наступление не стало внезапным, а мощь германской брони не повергает советских солдат в бегство. Несмотря на тяжелые потери, немецкие передовые части смогли продвинуться вперед почти на десять километров на 15-километровом участке фронта. Рокоссовский готовился к контрнаступлению на следующий день, но в хаосе гигантской битвы ему было трудно координировать действия своих войск.

Воздушные бои были не менее ожесточенными. В них участвовали практически все годные к полетам самолеты немецкого Шестого воздушного флота и советской 16-ой воздушной армии. «Фокке-вульфы», «юнкерсы» и «мессершмитты» сошлись в смертельной схватке с «илами», «яками» и «ла». Известны случаи, когда доведенные до отчаяния советские пилоты просто таранили самолеты противника.

В южной части Курской дуги над позициями Четвертой танковой армии Гота развернулась еще более жестокая схватка за превосходство в воздухе. Четвертый воздушный флот люфтваффе, которому удалось избежать упреждающего удара советской авиации на рассвете, днем нанес тяжелые потери противнику. Курская битва традиционно считается, иногда с приведением завышенных цифр, величайшей танковой битвой в истории, однако при этом забывают упомянуть, что на Курской дуге происходило одно из самых ожесточенных воздушных сражений Второй мировой войны.

На юге наступление дивизии Grossdeutschland захлебнулось в грязи на минном поле после ночного ливня. Посланные на помощь танкам саперные батальоны попали под шквальный огонь, и лишь отчаянная атака мотопехоты в пешем строю смогла выбить советские части с позиций за минным полем. Потребовалось еще много часов, чтобы вытащить танки и проложить маршруты в опасной зоне. Словно специально для того, чтобы подорвать боевой дух немецких солдат, в бригаде новых «пантер», присланных в подкрепление, начали выявляться технические неполадки. Проблемы стали возникать не только у «пантер». «Дела в моей дивизии идут паршиво, – сообщал унтер-офицер 4-ой танковой дивизии. – Полугусеничные бронетранспортеры все время ломаются, танки не лучше, да и «тигры» не подарок». Но наступление возобновилось».

Татарин Решат Зевадинович Садрединов служил в зенитной батарее, все четыре орудия которой разбомбили «юнкерсы». Вокруг горела рожь. Орудийные расчеты прятались в землянках, пока мимо шли немецкие танки. Выбравшись наконец из укрытий, они обнаружили, что находятся уже далеко за передовой, в тылу врага. Садрединов и его товарищи сняли форму с мертвых немцев и надели поверх собственной. Когда они подошли к советской передовой, их окликнули часовые. Поняв, что перед ними русские в немецкой форме, красноармейцы закричали: «Ах вы, ублюдки-власовцы!» – и стали избивать пришедших. Садрединову и его товарищам удалось доказать, кто они такие, только после того как они встретились с начальником штаба своей дивизии.

«Немцы бомбили нас, – вспоминал Никифор Дмитриевич Чевола, командир 27-й противотанковой бригады, которая сражалась против дивизии Grossdeutschland. – Все вокруг горело, но мои бойцы продолжали вести огонь, словно не замечая этого пекла». «Мессершмитты», или «мессеры», как называли их красноармейцы, обстреливали окопы по всей длине. Даже после нескольких ранений бойцы редко шли на перевязочный пункт. «Постоянный грохот, земля дрожит, все вокруг горит. Мы переговариваемся криком. А что касается радиосвязи, немцы старались нас обхитрить. Слышу по радио: «Я Некрасов, я Некрасов». (Полковник И. М. Некрасов командовал 52-й гвардейской стрелковой дивизией, которая находилась на соседнем участке фронта). Я кричу в ответ: «Какой ты Некрасов! Катись к ядрене фене!« Наши переговоры немцы глушили зуммерами».

«Это было единоборство, – вспоминал наводчик Трофим Карпович Тепленко. – Как дуэль – противотанковая пушка против танка. Сержанту Смирнову оторвало снарядом голову и ноги. Мы собрали все вместе: туловище, голову и ноги, – положили в окопчик и засыпали землей». Еда, если ее удавалось доставить на позиции, была темно-серой от пыли и пороха. Во время редких затиший бойцы не могли спать. «Чем тише вокруг, тем напряженнее себя чувствуешь», – вспоминал подполковник Чевола.

На расстоянии десятка километров к востоку II танковый корпус СС при поддержке реактивных минометов Nebelwerfer прорвал оборону 52-ой гвардейской стрелковой дивизии Некрасова. За головными танками шли группы огнеметчиков, зачищающие бункеры и окопы. Немецкие огнеметчики были практически самоубийцами, так как по ним сразу же открывали ураганный огонь, но некоторым все же удавалось выпустить из огнемета язык пламени, оставляя после себя тошнотворный запах горящей человеческой плоти и бензина.

Слева дивизия Leibstandarte Adolf Hitler продвинулась ближе всего к Прохоровке. Справа Das Reich и Totenkopf пробивались в северо-восточном направлении. Но даже Leibstandarte была остановлена вечером того дня, когда в помощь обороняющимся прибыла еще одна бригада противотанковой артиллерии. В тридцати километрах к юго-востоку оперативная группа Kempf, хоть и переправилась через реку Северский Донец недалеко от Белгорода, добилась очень незначительных успехов и была далека от выполнения поставленной задачи: защитить правый фланг армии Гота.

Немецкие танкисты, особенно заряжающие, находились на грани изнеможения в тот знойный летний день. На специально модифицированных «тиграх» размещали сто двадцать вместо положенных девяноста 88-мм снарядов, и заряжающие, работая без остановки в невыносимой духоте орудийной башни, теряли сознание от жары и усталости.

Танкам приходилось пополнять боезапас иногда два-три раза в день, а размещение снарядов внутри башни тоже было утомительным занятием, даже с посторонней помощью. Немецкий военный корреспондент, прикомандированный к роте «тигров», рассказывал, что чуть не сошел с ума от постоянного шума и скрежета в наушниках, непрекращающегося грохота орудий и глухого гула танков.

Ватутин, который в первый день операции полагался в основном на свою противотанковую артиллерию, теперь ввел в бой 1-ю танковую армию генерал-лейтенанта Катукова и два гвардейских танковых корпуса для укрепления второй полосы обороны. Хотя позже Ватутина критиковали за решение использовать эти танковые силы в обороне, а не во время крупного контрнаступления, он, скорее всего, был прав. Массированное наступление по открытой местности сделало бы Т-34 легкой мишенью для 88-мм орудий «тигров» на расстоянии до двух километров, то есть задолго до того, как советские танки достигнут дистанции эффективной дальности своего огня. Командир одного немецкого танкового экипажа получил Рыцарский крест за то, что его «тигр» менее чем за час уничтожил двадцать два советских танка.

6 июля болотистая местность и яростное сопротивление советских войск блокировали дальнейшее продвижение дивизии Grossdeutschland, в то время как Leibstandarte Adolf Hitler и Das Reich, пробиваясь дальше к северу, прорвали второй эшелон советской обороны. Но вследствие незащищенности своих флангов и активности советских войск на западной стороне эти дивизии были вынуждены сместиться с оси наступления на север и повернуть на северо-восток к железнодорожной станции Прохоровка. В это же время на северном участке немецкого наступления войска Девятой армии Моделя несли тяжелые потери. Его пехота и даже мотопехота не поспевали за ушедшими вперед танковыми клиньями. Советские пехотинцы из засад атаковали огромные САУ «фердинанд», а саперы закладывали мины по пути их движения. К полному разочарованию немцев, даже эти слоноподобные чудовища были не в состоянии вызвать у противника Panzerschreck, т.е. синдром панического страха перед танками.

7 июля в танковом бою у станции Поныри «горело все: и машины, и люди». На километры вокруг дотла выгорели практически все здания и целые деревни. Красноармейцы с ужасом смотрели на обгоревших танкистов, которых несли на носилках санитары. «Лейтенант с ранением в ногу и оторванной рукой продолжал командовать батареей, отбивающейся от танков. Когда наступление врага было остановлено, он застрелился, так как не хотел жить калекой». Красноармейцы больше всего боялись физических увечий, что и неудивительно, учитывая отношение к солдатам-инвалидам. Безногих ветеранов с насмешливым бессердечием называли «самоварами».

Моделю стало ясно, что хотя его войскам и удалось продвинуться вперед более чем на двенадцать километров на одном из участков фронта к западу от Понырей, советская оборона оказалась гораздо более глубоко эшелонированной, чем он ожидал. Рокоссовский был также обеспокоен. Танковое контрнаступление, которое он планировал провести на рассвете, осуществить не удалось. Ему оставалось только отдать приказ закопать танки и укрепить таким образом свою линию обороны. Это оказалось очень кстати, поскольку Модель как раз принял решение бросить свой главный резерв на прорыв обороны противника.

Ожесточенные бои, продолжавшиеся на северном участке до ночи 8 июля, просто перемололи танковые клинья Моделя. Красная Армия, неся большие потери, все же значительно превосходила противника по числу танков и противотанковых орудий. К тому же советские штурмовики «илы» начали наносить ощутимые удары по немецким танкам и САУ. Девятая армия Моделя потеряла около 20 тыс. солдат и офицеров и 200 танков. Как только стало ясно, что вражеское наступление остановлено, Рокоссовский и генерал Попов, командующий Брянским фронтом, начали готовить контрнаступление на Орловском выступе, которое наметили на 10 июля. Это контрнаступление получило кодовое наименование операция «Кутузов» – в честь великого русского полководца 1812 г.

В южной части Курской дуги войска Ватутина оказались в опасном положении. В Ставке ВГК ранее считали, что немцы попытаются нанести главный удар на северном фланге, но оказалось, что основная сила немецкого наступления – Четвертая танковая армия генерала Гота – сосредоточена на юге. В сложившейся ситуации было похоже, что немцам удастся взять Прохоровку, несмотря на то, что против II танкового корпуса СС была дополнительно брошена 1-я гвардейская танковая армия Катукова. Вечером 6 июля Ватутин, при поддержке представителя Ставки маршала Василевского, попросил у Москвы срочное подкрепление.

Положение становилось серьезным, и Степному фронту Конева был отдан приказ подготовиться к выдвижению вперед, а 5-й гвардейской танковой армии генерал-лейтенанта Павла Ротмистрова – немедленно выдвинуться на помощь войскам Ватутина. По личному указанию Сталина 2-й воздушной армии было приказано обеспечить прикрытие с воздуха 300-километрового перехода танкистов Ротмистрова в течение светового дня, так как облака пыли, поднимаемые танковыми колоннами, не могли не привлечь внимание люфтваффе.

В ночь на 7 июля 5-я гвардейская танковая армия начала переход по степи. Длина ее колонн на марше составляла 30 км. Ротмистров писал: «К полудню пыль поднялась густыми клубами, толстым слоем покрыла придорожные кусты, колосящиеся поля, танки и автомашины, заслонила багровый свет солнца. Танки, самоходные артиллерийские установки, тягачи, бронетранспортеры и грузовики двигались нескончаемым потоком. Лица солдат потемнели от пыли и выхлопных газов. Жара была невыносимая. Солдаты страдали от жажды, мокрые от пота гимнастерки липли к телу».

7 июля в исполинском сражении на южной стороне Курской дуги советские стрелковые дивизии, танковые бригады и подразделения противотанковой артиллерии 6-й гвардейской и 1-й гвардейской танковой армий стойко держали оборону, проявляя беспримерный героизм. Войска Гота обнаружили, что на смену каждой уничтоженной советской дивизии им навстречу тут же выходит новая. Ни у кого не было времени хоронить погибших, и повсюду лежали облепленные мухами трупы. По обе стороны фронта бойцы теряли рассудок от страха, напряжения и адского грохота битвы. Один немецкий солдат начал танцевать канкан, но был вовремя остановлен своими товарищами. Казалось, что Grossdeutschland вот-вот осуществит долгожданный прорыв к Обояни, но в последний момент ей навстречу была брошена бригада 6-го танкового корпуса. Дивизии СС Leibstandarte Adolf Hitler и Das Reich продвинулись к Прохоровке на восточном фланге 6-й гвардейской армии, но их собственные незащищенные фланги постоянно подвергались атакам советских войск.

Люфтваффе удалось уничтожить значительное число советских самолетов. За один этот день немецкий ас Эрих Хартманн сбил семь самолетов, а впоследствии, выиграв 352 воздушных боя, стал самым результативным боевым летчиком Второй мировой войны. Но советские летчики тоже добивались побед, и в южном секторе боевых действий уничтожили сотню немецких истребителей и бомбардировщиков. Эффективность действий немецкой авиации страдала от того, что большинство самолетов было занято прикрытием наземных войск. Кроме того, из-за серьезной нехватки авиационного топлива немцам приходилось ограничивать число боевых вылетов. Впервые с начала Курской битвы советская авиация достигла превосходства в воздухе. Вскоре советские бомбардировщики стали каждую ночь бомбить немецкие аэродромы. Один из немецких летчиков писал, что, несмотря на тяжелые потери, с рассветом они поднимались в воздух. «Боевой дух пилотов «юнкерсов« никому не сломить. Мы направляем своих чаек на врага и сбрасываем на него смертоносный груз».

Восьмого июля Хауссер перебросил дивизию СС Totenkopf с правого фланга своего танкового корпуса на левый фланг, чтобы повернуть направление главного удара с Прохоровки на Обоянь – прямую дорогу на Курск. Во время передислокации частей корпуса их атаковал советский 10-й танковый корпус, но действия наступавших советских танкистов были настолько нескоординированными, что вскоре они понесли тяжелые потери и были вынуждены отступить. Неудачной была и попытка советского 2-го танкового корпуса вклиниться в незащищенный фланг танкового корпуса СС. Советские танки попали под сокрушительный огонь «истребителей танков» штурмовиков «хеншель» ХС-109, вооруженных 30-мм пушкой. В тот день дивизии Хауссера доложили об уничтожении 121 советского танка, возможно, включив в эту цифру и танки, уничтоженные люфтваффе.

Девятого июля II танковый корпус СС начал наступление на последнюю линию обороны Ватутина. «Эти в маскировочных комбинезонах (СС) дрались здорово», – признал один из бойцов советской 6-й гвардейской армии. Он также видел, как «тигр» подбил один за другим семь танков Т-34. Немецкие танкисты были в полном изнеможении и держались на возбуждающих таблетках первитина, который притуплял чувство опасности и не давал заснуть. Хауссер надеялся получить подкрепление на правом фланге, но оперативная группа Kempf все еще пыталась прорвать оборону противника к востоку от Белгорода, а ее собственному правому флангу угрожала 7-я гвардейская армия генерала Шумилова.

Мотопехотный полк дивизии СС Totenkopf дошел до реки Псел. Но остальные части II танкового корпуса СС отстали, продолжая бои с советскими дивизиями, брошенными на помощь 6-й гвардейской армии и 1-й гвардейской танковой армии. Ближе к вечеру немецкое командование вновь решило изменить направление главного удара дивизий Хауссера, нацелив их опять на Прохоровку. Надежды на то, что находящаяся справа группа Kempf после долгих задержек, наконец, сможет ускорить свое продвижение на север оказались тщетными: дивизии группы вели непрекращающиеся бои на обоих флангах и не могли наступать.

10 июля, в день высадки войск союзников на Сицилии, 1-я танковая армия и остатки 6-й гвардейской армии продолжали ценою больших потерь удерживать оборону Обояни и не дали возможности XLVIII танковому корпусу генерала Отто фон Кнобельсдорфа прийти на помощь дивизиям Хауссера, наступающим на Прохоровку. Дивизия СС Grossdeutschland была на грани полного физического истощения, однако один из ее полков все же смог захватить две ключевые высоты. Командовал этим мотопехотным полком граф Гиацинт фон Штрахвиц, тот самый «танкист-кавалерист», который первым вышел к Волге севернее Сталинграда. С захваченных высот в бинокль ему была хорошо видна обманчиво близкая Обоянь. Штрахвицу это чувство недостижимости близкой цели было знакомо еще с 1914 г., когда его кавалерийский разъезд отчетливо видел на горизонте Париж, пока французы не предприняли успешное контрнаступление на Марне.

Быстрому продвижению дивизий Хауссера на Прохоровском направлении мешало главным образом то, что многие полки вели непрерывные бои на обоих флангах. Однако Leibstandarte Adolf Hitler и отдельные части дивизии Das Reich все-таки смогли продвинуться вперед, несмотря на ураганный огонь советской артиллерии. Частям дивизии Totenkopf удалось переправиться через реку Псел в пяти километрах левее, но на том берегу они наткнулись на высотку, которую отчаянно обороняли советские солдаты, и поэтому немцы не могли продолжать наступление в северо-восточном направлении. К этому времени земля подсохла. «Здесь очень жарко, и на дорогах пыли по колено. Видели бы вы мое лицо – оно покрыто слоем пыли толщиной не меньше миллиметра», – писал домой немецкий санитар. Для пилотов «юнкерсов» частота вылетов не уменьшалась. «За пять дней, – сообщал в письме лейтенант, – я совершил тридцать боевых вылетов, а всего у меня их было 285». Дальше он пишет, что авиация играет решающую роль в танковых сражениях.

11 июля Ватутин перенес линию обороны на юго-запад от Прохоровки. Чтобы остановить продвижение II танкового корпуса СС, Ватутин ввел в бой свежие дивизии 5-й гвардейской армии. В ответ на требование Манштейна немедленно прорвать оборону противника командование группы Kempf бросило против двух советских стрелковых дивизий 503-й батальон «тигров» и 6-ю танковую дивизию. Обер-ефрейтор 6-й дивизии писал домой: «Вот уже пятый день мы не вылезаем из своих танков. Русские не дают нам ни минуты покоя. За последние три месяца у них было достаточно времени, чтобы построить мощную полосу обороны, ничего подобного которой мы никогда не видели». На другом берегу Донца немецкая 19-я танковая дивизия также пробивалась на север по направлению к Прохоровке.

Ватутин, действия которого направлял маршал Василевский, постоянно докладывавший Сталину о ходе операции, хорошо осознавал опасность сложившейся ситуации. Он отдал приказ генералу Ротмистрову немедленно по прибытии разворачивать свою 5-ю гвардейскую танковую армию. Но вечером, во время совместной с Василевским рекогносцировки на передовой, Ротмистров заметил в бинокль немецкие танки там, откуда намеревался начинать контрнаступление на следующий день. Это был II танковый корпус СС, неожиданно успешно продвинувшийся вперед. Не теряя ни минуты, Ротмистров отправился в своем ленд-лизовском джипе назад в штаб – вносить коррективы в план завтрашней операции.

Всю ночь в штабе Ротмистрова спешно готовили новые приказы и распоряжения, но 12 июля в 4.00 поступило сообщение от Ватутина, что 6-я немецкая танковая дивизия приближается к реке Донец в районе Ржавца. Это означало, что оперативная группа Kempf заходит во фланг советской 69-й армии и может атаковать 5-ю гвардейскую танковую армию с тыла.

На самом же деле под покровом ночи ударная группа немецкой 6-ой танковой дивизии, с захваченным ранее танком Т-34 во главе колонны, уже вошла в Ржавец. Хотя советские саперы и взорвали автомобильный мост через Донец, но в суматохе забыли о пешеходном, и к рассвету немецкая мотопехота уже переправилась по нему на другой берег. Передовой отряд немецкой 19-ой танковой дивизии ринулся к ним на помощь, но в люфтваффе никто не знал о неожиданном прорыве своих войск в Ржавце. Группа Хе-111 нанесла мощный бомбовый удар по плацдарму, только что захваченному немецкими передовыми подразделениями, ранив при этом командира 6-й танковой дивизии генерал-майора Вальтера фон Хюнерсдорфа и командира ударной группы полковника Германа фон Оппельн-Брониковски.

В эту богатую событиями ночь Ватутин приказал Ротмистрову перебросить свои резервы с другого направления, чтобы остановить продвижение противника и ликвидировать угрозу, возникшую вблизи Ржавца. К западу от Прохоровки XLVIII танковый корпус генерала Кнобельсдорфа явно готовился к новому наступлению на Обоянь, поэтому Ватутин отдал приказ танковым частям 1-й танковой армии и частям 22-го гвардейского стрелкового корпуса нанести упреждающий удар на этом направлении. Армия Гота была обескровлена. Из 916 танков в начале наступления теперь осталось менее 500. Сильный дождь снова превратил густую пыль в жидкую грязь, в которой более уверенно, чем немецкие танки, двигались Т-34 на широких гусеницах.

На рассвете 12 июля генерал Ротмистров прибыл на КП 29-го танкового корпуса, расположенный на склоне поросшего фруктовыми деревьями холма. Внизу расстилались пшеничные поля, а к юго-востоку от Прохоровки проходила железная дорога. К этому времени войска получили новые приказы о контрнаступлении и закончили передислокацию большого количества артиллерии и «катюш». За полями находился лес, в котором укрывалась часть II танкового корпуса СС. Небо снова закрыли грозовые тучи, предвещая новые ливни.

Сражение началось атакой пикирующих бомбардировщиков Ю-87. Вскоре им навстречу вылетели «яки» и «ла» 2-й воздушной армии. Потом в небе появились советские бомбардировщики, но гул их моторов уже заглушал грохот артиллерийских снарядов и пронзительный вой залпов «катюш». Запылали пшеничные поля. Из леса на открытое пространство выползали машины II танкового корпус СС, и Ротмистров приказал своим танкам атаковать. Услышав троекратный сигнал «Сталь!», советские танки, которые до этого укрывались за холмами, на полной скорости устремились вперед. В приказе Ротмистров разъяснял танкистам, что победить «тигры» в бою можно только за счет численного превосходства и подойдя к ним на минимальное расстояние.

Оберштурмфюрер Рудольф фон Риббентроп, сын министра иностранных дел рейха, воевавший в составе 1-го танкового полка СС, так описал вид, открывавшийся из башни его «тигра»: «От увиденного я онемел. На расстоянии 150–200 метров передо мной из-за пригорка внезапно появились пятнадцать, потом тридцать, потом сорок танков. Дальше их уже было не сосчитать. Т-34 с пехотой на броне двигались к нам на неимоверной скорости».

Дальше сражение напоминало средневековую битву рыцарей в тяжелых латах. Ни артиллерия, ни авиация не могли помочь своим в этом смешении войск. Обе стороны потеряли контроль над происходящим. Танки стреляли прямой наводкой в упор. Когда взрывались боеприпасы и горючее, танковые башни взлетали в небо. Немецкие наводчики сначала целились в головной танк, потому что он один имел рацию, потом стремились попасть в круглый металлический бак с горючим, прикрепленный к корме танка.

«Они были вокруг нас, сверху нас и между нами. Мы дрались один на один», – писал унтерштурмфюрер 2-го мотопехотного полка. В хаосе, грохоте и дыму немцы потеряли имевшееся у них ранее преимущество в средствах связи, маневренности и мощи артиллерийских орудий “тигров”». «Было нечем дышать. Я ловил ртом воздух, а пот ручьями тек по лицу», – вспоминал советский танкист. Люди испытывали невероятное психологическое напряжение. «Мы каждую секунду ожидали смерти». Через пару часов перед глазами тех, кто выжил и продолжал сражаться, предстало незабываемое зрелище. «Некоторые танки протаранили друг друга, – писал советский солдат. – Металл горел». Место сражения было буквально забито горящей бронетехникой, над которой поднимались клубы черного маслянистого дыма.

Надежды Гота на то, что группа Kempf обойдет фланг 5-й гвардейской танковой армии Ротмистрова, не оправдались. На расстоянии девятнадцати километров до цели путь группе преградили резервы Ротмистрова. Казалось, что хорошие вести вот-вот придут с левого фланга, где дивизия СС Totenkopf должна была прорвать оборону 5-й гвардейской армии к северо-востоку от Прохоровки. Но и тут советское подкрепление прибыло вовремя и в самый последний момент укрепило линию обороны. Хотя XLVIII танковый корпус Кнобельсдорфа сумел отбить упреждающий удар Ватутина, этот незначительный успех пришел слишком поздно и не мог уже привести к перелому в ходе битвы.

Когда начало смеркаться и снова пошел сильный дождь, обе стороны отвели войска, чтобы пополнить боезапас и заправить баки. Санитары эвакуировали раненых, а ремонтно-восстановительные отряды провели всю ночь на поле битвы среди сотен искореженных и сожженных танков. Даже обычно не склонный к сантиментам Жуков был потрясен увиденным, когда через два дня приехал на место сражения.

Взятых в плен эсэсовцев расстреливали на месте, зная, что они точно так же поступают с советскими пленными. С мертвыми не церемонились. Молодой советский офицер писал: «По трупам немцев прошла техника. Они лежали штабелями, с планшетами и прочим барахлом. Я видел, как прямо по ним шли танки».

Только вечером Гот узнал, что к северу от Курской дуги Красная Армия начала операцию «Кутузов» по освобождению Орла. Еще не оправившаяся после тяжелых боев Девятая армия Моделя и Вторая танковая армия были поражены масштабностью наступления. В очередной раз германская разведка недооценила силы Красной Армии. 11-я гвардейская армия генерала Баграмяна нанесла удар в тыл армии Моделя и за два дня продвинулась вперед на шестнадцать километров. Развивая достигнутый успех, в наступление перешли 4-я танковая армия, 3-я гвардейская танковая армия и даже измученная боями 13-я армия.

13 июля Гитлер, крайне обеспокоенный успешной высадкой войск союзников на Сицилию тремя днями ранее, вызвал генерал-фельдмаршала фон Манштейна и генерал-фельдмаршала фон Клюге в Wolfsschanze на совещание. К этому времени Манштейн отдал приказ II танковому корпусу СС и оперативной группе Kempf возобновить наступление, но Гитлер объявил, что необходимо отвести часть войск с Восточного фронта, чтобы защитить Италию. Операция «Цитадель» была немедленно приостановлена. Гитлер подозревал, что итальянцы не будут сражаться за Сицилию, а это означало опасность оккупации Италии англо-американцами.

Однако Манштейн, уверенный в поддержке Гота, хотел продолжить сражение хотя бы для того, чтобы стабилизировать линию фронта. В некоторых местах все еще продолжались ожесточенные бои. Группа Kempf наконец соединилась с войсками Гота, но 17 июля штаб OKW отдал приказ отвести II танковый корпус СС с линии фронта и передислоцировать его в Западную Европу. Хотя высадка союзников на Сицилии и не была открытием Второго фронта, которого с таким нетерпением ожидал Сталин, она имела свой положительный эффект. В этот же день советские Западный и Южный фронты предприняли совместное наступление вдоль рек Донец и Миус в направлении Азовского моря. Частично этот маневр был рассчитан на то, чтобы отвлечь немецкие силы от Харькова, освобождение которого стало основной целью советского командования.

Наконец-то пришло время реализовать желание Сталина провести широкомасштабное наступление. Немцы не могли прийти в себя от того, как много появилось у противника новых или переформированных соединений и как те оказались готовыми к новым наступательным операциям сразу же после грандиозной Курской битвы. «Это война еще никогда не была такой страшной и жестокой, как сейчас, и конца ей я не вижу», – писал не вовремя почувствовавший к себе жалость пилот «юнкерса». Положение немцев ухудшали ставшие регулярными партизанские диверсии на железных дорогах. Наконец, 22 июля Гитлер разрешил Моделю готовить отступление с Орловского плацдарма.

Победа под Курском была столь значительным событием, что Сталин решил в первый и последний раз за всю войну побывать на фронте. 1 августа он прибыл в штаб Западного фронта в тщательно охраняемом и замаскированном поезде, а оттуда направился севернее, на Калининский фронт. Поскольку он не встречался и не разговаривал ни с солдатами, ни с офицерами, можно предположить, что поездка была предпринята исключительно с целью произвести впечатление на Черчилля и Рузвельта.

3 августа Степной фронт Конева вместе с несколькими армиями Воронежского фронта начали операцию «Полководец Румянцев», в которой с советской стороны было задействовано почти миллион солдат и офицеров, более 12 тысяч артиллерийских орудий и «катюш», около 2500 танков и САУ. Манштейн не ожидал такого мощного наступления и так скоро. «Измученной немецкой пехоте казалось, что поверженный враг встал из могилы и с удвоенной силой бросился в бой». Через два дня Красная Армия взяла Белгород и смогла теперь вплотную приступить к освобождению Харькова.

5 августа советские войска вошли в Орел, расположенный к северу от Курской дуги. Немцы почли за благо покинуть город еще до прихода Красной Армии. Василий Гроссман, хорошо помнивший панику в городе при отступлении советских войск в 1941 г., вернулся в освобожденный Орел. Он вспоминал: «Запах гари еще стоял в воздухе. Молочно-голубой дым поднимался над тлеющими пожарищами. На площади из репродуктора лились звуки “Интернационала”. Розовощекие регулировщицы стояли на всех перекрестках, бойко размахивая красными и зелеными флажками».

Немцы во второй половине августа начали контрнаступление против войск Конева, продвигающиеся на харьковском направлении. Но на этот раз Красную Армию не удалось захватить врасплох, и немцы получили отпор. 23 августа Харьков был взят после ожесточенного сопротивления оперативной группы Kempf, переименованной к тому времени в Восьмую армию. Гитлер приказал держать Харьков до последнего: он боялся, что сдача города окончательно деморализует союзников Германии. Он был потрясен развитием событий на Сицилии и справедливо опасался, что румыны и венгры могут пересмотреть свои союзнические обязательства. По иронии судьбы, все происходящее было следствием поражения в Курской операции, которую Гитлер задумал именно для того, чтобы укрепить веру своих союзников в непобедимость Германии.

Германская армия вновь понесла тяжелые потери в живой силе. В целом ряде дивизий из оставшихся в строю можно было едва набрать один полк. Но победа Красной Армии досталась ей еще более дорогой ценой. Результатом выбранной Жуковым тактики тарана во время Белгородско-Харьковского наступления стали более четверти миллиона убитых и раненых. Эта цифра даже превысила число убитых и раненых на Курской дуге – 177 тыс. – но еще выше были потери советских войск в ходе проведения операции «Кутузов» по взятию Орла – 430 тыс. человек. В целом за каждый уничтоженный немецкий танк Красная Армия заплатила потерей пяти своих машин. Однако теперь у немцев не было другого выбора, кроме как отойти на линию Днепра и начать отводить оставшиеся силы с плацдарма на Таманском полуострове. Гитлеру пришлось навеки похоронить все еще теплившуюся у него надежду на захват кавказских нефтепромыслов.

Мощь и боевой опыт Красной Армии неизмеримо возросли, но она все еще не избавилась от присущих ей недостатков. Василий Гроссман беседовал с генерал-майором Глебом Баклановым, командиром 13-й гвардейской стрелковой дивизии. Бакланов рассказал ему, что «бойцы теперь сражаются разумно, без неистовства. Они воспринимают сражение как работу». Но он с горечью говорил о том, как небрежно готовят наступление в штабе, как полковые командиры не удосуживаются проверить детали наступления или просто дают ложные сведения о положении своих подразделений. Бакланов также считал, что командир, орущий своим бойцам «Вперед! Вперед!», либо глуп, либо желает выслужиться перед начальством, а в результате проливается слишком много солдатской крови.

После поражений под Курском и Харьковом в германской армии стало нарастать недовольство. Нацистские партийные бонзы проявляли нервозность и озлобленность. Вернувшись к старой идее о необходимости позаимствовать у Красной Армии институт политработников, они снова стали настаивать на том, чтобы армейские офицеры выполняли функции комиссаров. Едва ли такие меры, будь они проведены в жизнь, улучшили бы действия немецкого командования на Восточном фронте и планирование Курской операции. Безусловно, неоднократные переносы Гитлером начала операции, которые он объяснял необходимостью обеспечить войска новыми «пантерами», повлияли на масштабы поражения, но остаются серьезные сомнения по поводу того, что наступление было бы успешным, начнись оно в мае, а не в июне.

Фронтовые командиры отмечали, что солдаты хотят знать правду об общем положении Германии, а офицеры не решаются давать им прямой ответ. «Немецкий солдат 1943 г. – это совсем не то же самое, что немецкий солдат 1939 г., – писал генерал-полковник Отто Велер, командующий Восьмой армией, после потери Харькова. – Немецкий солдат уже давно осознал, насколько жесткими и серьезными будут последствия этой войны для нашей нации. Он ненавидит штампы и приукрашивание реальности, он хочет знать факты и хочет, чтобы эти факты излагались понятным языком. Он инстинктивно отвергает все, что похоже на пропаганду». Манштейн, главнокомандующий Группой армий «Юг», полностью разделял это мнение.

Верховное командование сухопутных войск попыталось сделать козлом отпущения нового начальника штаба Восьмой армии генерал-майора доктора Ханса Шпайделя, которого они характеризовали как «погруженного в себя интеллектуала, помешанного на теории вюртембержца, который увлеченно ищет недостатки и при этом почти полностью игнорирует все хорошее». Велер резко выступил против такой оценки, но Кейтель тут же запретил продолжать переписку на эту тему. Кейтель требовал, чтобы все офицеры проявляли безоговорочное доверие к своему командованию, утверждая, что любое отклонение от такого поведения равносильно пораженчеству, и любая, даже самая жестокая, мера оправдана для пресечения действий тех, кто пытается ослабить дух нации. Он утверждал, что война не должна закончиться мирным договором. Ее исходом будет полная победа или полное поражение. Впрочем, в случае со Шпайделем ограниченный и самодовольный Кейтель оказался прав: вскоре тот стал одной из главных фигур в германском Сопротивлении и в июле 1944 г. принял активное участие в заговоре против Гитлера.

### Глава 32
От Сицилии до Италии
Май–сентябрь 1943 г.

11 мая 1943 г., в день высадки американских войск на Алеутских островах в северной части Тихого океана, в Нью-Йорке с борта океанского лайнера Queen Mary сошли Уинстон Черчилль и начальники штабов британских вооруженных сил. Генерал сэр Алан Брук не ждал ничего хорошего от конференции союзников под кодовым названием «Трайдент», которая на следующий день открывалась в Вашингтоне. Он подозревал, что США потихоньку отступают от принципа «Германия важнее», видя доказательство этого в том, что американцы послали серьезные подкрепления на Дальний Восток. За месяц до этого он написал в своем дневнике: «Душой они на Тихом океане. Мы пытаемся одновременно вести две войны, что абсолютно невозможно при наших транспортных ресурсах». Бруку также приходилось постоянно сдерживать Черчилля, которому не терпелось реализовать свой очередной проект: оккупацию острова Суматра с целью лишить японцев доступа к нефти. Одновременно премьер-министр не отказался от идеи начать операцию «Юпитер» по захвату северной Норвегии. Брук устал от бьющего через край энтузиазма Черчилля, стратегические планы которого шли вразрез с суровыми реалиями весьма ограниченных военных возможностей Англии, прежде всего транспортных и авиационных.

В Вашингтоне сразу же проявились еще более глубокие, чем раньше, расхождения в позициях двух союзников. Многие в американском командовании считали, что «их затащили на средиземноморскую дорожку в британском саду». Генерал Маршалл, которому скрепя сердце пришлось согласиться на проведение операции «Хаски» по захвату Сицилии, был убежден, что американцам не следует задерживаться в Средиземноморье. Американские войска необходимо отправить назад в Англию и готовиться к высадке на севере Франции, намеченной на конец весны 1944 г. В противном случае их надо послать на Дальний Восток. Хотя в целом это была скорее угроза, которая должна была сделать англичан более сговорчивыми, адмирал Кинг имел именно такие планы.

Брук в своей обычной лаконичной манере возражал, что западные союзники не могут в течение десяти месяцев пассивно наблюдать, как Красная Армия в одиночку сражается с основными силами германского вермахта. Он приводил американцам их собственный аргумент о необходимости «сокрушительного удара». Либо Гитлер будет вынужден отозвать значительные силы с Восточного фронта и из Нормандии, чтобы защитить Италию, либо ему придется отказаться от оккупации большей части полуострова и создать линию обороны по северному берегу реки По у подножья Альп. Кроме того, убеждал американцев Брук, высадка на материке через Мессинский пролив после захвата Сицилии будет означать падение режима Муссолини и выход Италии из войны. Возвратив себе контроль над Средиземным морем, союзники получат более короткий маршрут на дальневосточный театр военных действий и значительную экономию на военных перевозках.

Англичане либо лукавили, либо проявляли неоправданный оптимизм, утверждая, что для итальянской кампании будет достаточно девяти дивизий. Они, как мантру, повторяли тезис Черчилля о «мягком подбрюшье Европы», который он впервые употребил в разговоре со Сталиным. Премьер-министр даже заговорил о возможности высадки войск на Балканах, чтобы не дать СССР оккупировать Центральную Европу. Эта идея очень не понравилась американцам, которые восприняли ее как еще одну попытку англичан заранее приступить к послевоенному разделу Европы.

19 мая во время конфиденциальной встречи, на которой присутствовали только главы государств и начальники штабов, был достигнут компромисс. Одновременно с проведением итальянской кампании двадцать девять дивизий будут готовиться в Англии к высадке на побережье Франции весной 1944 г. Маршалл настоял на одном условии: после захвата Сицилии семь дивизий возвратятся на Британские острова, где и будут ожидать броска через Ла-Манш.

Таким образом, опасения Брука не оправдались. Участники конференции приняли его предложение, направленное на то, чтобы рассредоточить немецкие силы перед высадкой в Нормандии. В любом случае наращивание американских войск в Англии шло слишком медленными темпами, чтобы можно было говорить о начале операции по высадке во Франции в 1943 г. К тому же, для успеха операции необходимо было располагать достаточным количеством десантных судов и иметь превосходство над противником в воздухе. У союзников не было ни того, ни другого.

После окончания конференции Черчилль, Брук и генерал Маршалл полетели в Алжир, чтобы сообщить о принятых решениях Эйзенхауэру. Маршалл, который так и не принял идею оккупации Италии, продолжал настаивать, что окончательное решение по этому вопросу должно быть отложено до момента, когда будет ясен результат сицилийской кампании. Во время полета Черчилль несколько раз пытался разузнать его стратегические планы. Но каждый раз Маршаллу удавалось уйти от ответа, переведя разговор на одну из тем, в удовольствии подробно поговорить о которых премьер-министр не мог себе отказать. Так или иначе, несмотря на уклончивость высказываний Маршалла, Черчилль и Брук убедили Эйзенхауэра, что в результате оккупации союзниками Италии ось Рим-Берлин-Токио перестанет существовать.

Сталин, который в это время ожидал начала немецкого наступления на Курской дуге, был крайне разочарован планами высадки союзных войск в Италии, о чем он и сообщил в своем послании Рузвельту и Черчиллю. Черчилль прислал резкий ответ, хотя мог винить в возникшем конфликте только самого себя: именно он в феврале сказал Сталину, что Второй фронт в Нормандии будет открыт в августе того же года, хотя Брук и убеждал его в неосуществимости такой операции. В итоге Сталин получил подтверждение своих худших представлений об англичанах как о людях, которые не держат данного ими слова.

Подготовка операции «Хаски» по захвату Сицилии сопровождалась большими трудностями и конфликтными ситуациями. В апреле Эйзенхауэр, узнав о том, что на острове дополнительно развернуты две немецкие дивизии, заговорил об отмене операции. Черчилль отреагировал презрительным замечанием, что после высадки в Нормандии генералу придется иметь дело с немецкими силами куда больше двух дивизий. «Полагаю, что начальники штабов отвергнут эти малодушные и пораженческие взгляды, от кого бы они ни исходили», – заявил он.

Монтгомери, войска которого вели бои, завершая тунисскую кампанию, обвинил стратегов, готовивших «Хаски», в полной несогласованности действий и планировании «задом наперед». В связи с проблемами снабжения войск, было решено осуществить несколько десантов. Монтгомери выступил против такого решения и предложил высадить Восьмую армию в юго-восточной части острова, создав там высокую плотность сосредоточения войск, а Седьмую армию Паттона высадить слева, обеспечив взаимную поддержку сил. Паттон подозревал, что Монтгомери хочет забрать себе лавры победителя, а американцам отводит роль сторожей на флангах.

В лагере союзников возникли серьезные трения. Паттон даже заявил, что «союзники должны воевать на разных театрах военных действий, а то они начнут ненавидеть друг друга больше, чем противника». Командующий Королевскими ВВС главный маршал авиации Теддер разделял неприязненное отношение Паттона к Монтгомери, так отозвавшись о последнем: «Монтгомери – коротышка со средними способностями, который в силу физического сходства с низкорослым императором считает себя Наполеоном и в военном деле. Но это не так». Паттон также полагал, что Александер боится Монтгомери, поэтому не проявляет по отношению к нему достаточной твердости.

Но интриги в объединенном штабе союзников не могли сравниться с той борьбой за власть, которая шла в штабе французских колониальных войск в Алжире. С момента заключения в январе в Касабланке вынужденного союза между генералом Анри Жиро и генералом Шарлем де Голлем, навязанного обоим Рузвельтом и Черчиллем, сторонники де Голля ждали удобного случая, который настал 10 мая, в третью годовщину вторжения во Францию гитлеровских войск. В этот день Национальный совет Сопротивления (Conseil National de la Resistance) в оккупированной Франции провозгласил своим лидером де Голля. Ни Рузвельт, ни Черчилль не осознали тогда значимости этого события.

30 мая, после долгих проволочек, спровоцированных американскими военными властями по указанию Рузвельта, генерал де Голль, наконец, ступил на алжирскую землю. На аэродроме Мэзон-Бланш, под слепящим солнцем, военный оркестр играл «Марсельезу», а английские и американские офицеры старательно прятались за чужими спинами, для чего у них имелась веская причина. Днем раньше Жиро наградил Эйзенхауэра Большим крестом ордена Почетного легиона, но, как выяснил Брук, де Голль был в ярости из-за того, что Жиро с ним не посоветовался по этому поводу.

Ключом к позиции вождя Сопротивления для каждого из них был контроль над Armee d’Afrique, Африканской армией, которую американцы начали снабжать боевой техникой и оружием. В армии не прекращалось противостояние между moustachis, офицерами бывшей армии Виши, верной Петeну, и hadjis, которых так называли, потому что они совершили паломничество (хадж) в Лондон, к де Голлю. По количеству эти две группы очень сильно различались. Под началом moustachis было 230 тыс. солдат и офицеров, в то время как бойцы «Сражающейся Франции» с Ближнего Востока и из бригады Кенига, героически сражавшиеся в битве при Бир-Хакейме в Северной Африке, насчитывали всего 15 тыс. человек. Сторонники де Голля начали правдами и неправдами переманивать людей Жиро на свою сторону, что вызывало еще больше конфликтов. Но моральный авторитет и политическое мастерство де Голля позволили ему, в конце концов, победить конкурента.

Операция «Хаски» началась 10 июля с выброски десанта перед рассветом, после чего к берегу подошли 2600 кораблей, на борту которых находились восемь дивизий – больше чем в Нормандии через одиннадцать месяцев. К наступлению темноты у союзников на берегу было 80 тыс. войск, 3000 автомашин, 300 танков и 900 артиллерийских орудий.

Немцы были ошеломлены. После того как английская разведка успешно провела операцию «Мясной фарш», в ходе которой тело «офицера Королевской морской пехоты» с якобы секретными документами было подкинуто на побережье Испании, а также после нескольких других дезинформационных кампаний, Гитлер полагал, что союзники планируют высадиться на побережьях Сардинии и Греции. Генерал-фельдмаршал Кессельринг настаивал, что более вероятной целью союзников станет Сицилия или юг Италии, но с его мнением не посчитались. Муссолини укрепил оборону Сардинии в уверенности, что союзные войска высадятся там после бомбежки острова. Кроме опасности извне, беспокойство фашистского руководства росло из-за забастовок и волнений в Турине и Милане.

Когда военно-морские силы вторжения вышли в море, там был полный штиль, но вскоре разыгрался сильный ветер. Суда испытывали бортовую качку, у многих солдат началась морская болезнь. Хуже всего было находящимся на плоскодонных танкодесантных кораблях, которые бросало и крутило во всех направлениях. К счастью, когда суда подошли к берегу, ветер утих. Восьмая армия генерала Монтгомери направилась к юго-восточному углу сицилийского треугольника. Его войска должны были развернуть наступление по побережью на север, в направлении Мессины, чтобы отрезать дивизиям противника путь к отступлению через пролив на материк. Седьмая армия Паттона высаживалась западнее, в трех точках на южном побережье, направляемая подводными лодками Королевских ВМС, которые мигали голубыми огнями, выполняя роль маяков. Поскольку Седьмая армия не получила четких указаний о действиях после высадки, Паттон намеревался в полной мере использовать этот просчет в планировании операции для проявления собственной инициативы.

Незадолго до 2-х часов ночи 10 июля был дан приказ десантироваться, и со шлюпбалок в воду стали опускать десантные баржи. На море все еще была качка, и скоро палубы барж оказались скользкими от рвоты тех, кто страдал морской болезнью. Наконец на воду спустили все десантные плавсредства, и присутствовавший при этом репортер увидел «целый рой несущихся к берегу крошечных суденышек, похожих на водомерок». Высадка осложнялась высокой приливной волной и минами на прибрежной полосе. Зачастую бойцы оказывались на суше в стороне от заданного места высадки, и порой казалось, что высадка идет так же беспорядочно, как и во время операции «Факел». Через несколько часов на воде появились тягачи-амфибии DUKW, доставлявшие продовольствие, горючее и даже целые артиллерийские батареи.

В глубине острова десантирование с воздуха разворачивалось в условиях сильного ветра, и парашютистов английской 1-ой и американской 82-й воздушно-десантных дивизий разбросало на большой территории. Многие получили травмы ног. Но наиболее драматичной оказалась судьба английских планеров с десантом, бойцы которого должны были захватить стратегически важный мост Понте-Гранде к югу от Сиракуз. У пилотов самолетов-буксировщиков не оказалось достаточного опыта и навигационных навыков, в результате чего один планер приземлился на Мальте, а другой – возле Мареса в Тунисе. Шестьдесят отцепленных слишком рано планеров упали в море. Но все же тридцать бойцов, которым удалось добраться до цели, смогли захватить мост и разминировать его. Утром к мосту пробрались еще пятьдесят человек из состава неудачного планерного десанта, они удерживали мост почти до самого вечера, причем только пятнадцать бойцов выжили в этом тяжелом бою. Хотя мост, в конце концов, пришлось сдать, он вскоре был отбит у врага полком Шотландских королевских стрелков, прибывшими с побережья. Общие потери в живой силе за всю операцию составили 600 человек, из которых почти половину составили утонувшие.

В рядах войск стран «Оси» с личным составом в 300 тыс. человек царила еще большая неразбериха, чем у союзников. Из-за шторма на море они никак не ожидали нападения в эту ночь. На бумаге Шестая армия под командованием генерала Альфредо Гуццони насчитывала 300 тыс. солдат и офицеров, но в нее входили только две немецкие дивизии: 15-я моторизованная и танковая Hermann Goering («Герман Геринг»). Поскольку 15-я дивизия дислоцировалась на западе острова, слишком далеко для успешной контратаки, Кессельринг приказал ей немедленно наступать на Джелу, которая в первый же день операции была захвачена воздушно-десантным полком спецназа США. 1-я американская пехотная дивизия, по прозвищу «Большая красная единица», была направлена вглубь острова для захвата господствующих высот местного аэродрома.

Ко времени начала контрнаступления дивизии Hermann Goering утром 11 июля американские пехотные батальоны первого эшелона оказались без танковой поддержки, так как «шерманы» еще не доставили на берег. С запада на Джелу двигалась итальянская дивизия Livorno, но ее вскоре остановил обстрел минами с белым фосфором, которым руководил лично генерал Паттон, а также огонь корабельной артиллерии с двух крейсеров и четырех эсминцев. Между тем к северу и северо-востоку от города к побережью уже почти подошла дивизия Hermann Goering. Командир дивизии даже сообщил генералу Гуццони, что американцы начали грузиться обратно на корабли. В этот критический момент, наконец, прибыл взвод «шерманов» и несколько артиллерийских орудий. 155-мм американские орудия, прозванные солдатами «Долговязый Том», сразу открыли огонь по противнику прямой наводкой.

В винограднике у подножия восточного склона небольшой горы Бьяцца, несколько подразделений 505-го парашютного полка под командованием полковника Джеймса М. Гэвина столкнулись с «тиграми» дивизии Hermann Goering. У Гэвина не было причин сомневаться в боеспособности своих подчиненных, которые еще в Алжире отрабатывали стрельбу «на устрашающего вида арабах». Но «тиграм» они могли противопоставить только гранатометы и пару горно-вьючных 75-мм артиллерийских орудий.

К счастью для американских парашютистов, офицер связи ВМС, прикомандированный к их части и имевший рацию, вызвался запросить огонь корабельной артиллерии. Гэвин встревожился, не будучи уверенным в точности наводки. По его просьбе сначала был произведен единичный пристрелочный залп, который попал точно в цель, а уже после этого – массированный огонь. Немцы начали отступать, и в этот момент со стороны побережья появились первые «шерманы», парашютисты встретили их криками «Ура!». Совместными усилиями они атаковали высоту, захватили один «тигр» и расстреляли экипаж, неблагоразумно выбравшийся из танка. Американцы были поражены, увидев, что от противотанковых реактивных снарядов базук на броне «тигра» остались лишь небольшие вмятины.

Под непрерывным обстрелом корабельных орудий танкам дивизии Hermann Goering пришлось срочно отступить по всей линии фронта. Паттон, который на протяжении боев у Джелы осыпал своих бойцов то проклятиями, то благословениями, смог, наконец, удовлетворенно вздохнуть и расслабиться. «Сегодня меня точно берег Бог», – записал он в дневнике.

Однако вскоре настроение Паттона снова изменилось. Той ночью из Туниса должен был прилететь в качестве подкрепления 504-й парашютный полк и десантироваться в тылу Седьмой армии. Он хотел отменить операцию, но было уже слишком поздно. Паттон боялся, что хотя он и приказал зенитной артиллерии на кораблях и на суше не стрелять, его приказ мог не дойти до всех зенитных подразделений. Орудийные расчеты не отличали своих от чужих, особенно в темноте, а после налетов люфтваффе в течение прошедшего дня у всех были нервы на пределе. Командиры высадившихся в тот день частей союзных войск жаловались на отсутствие воздушного прикрытия в районе высадки, но их коллеги-авиаторы не хотели подставлять под удар свои истребители, зная, что зенитная артиллерия союзников стреляет по всему, что летит.

К несчастью, наихудшие опасения Паттона оправдались. Когда в ночном небе появились транспортные С-47, сначала застрочил один пулемет, а вскоре к нему присоединились остальные, и даже танкисты открыли огонь из своих пулеметов калибра 12,7 мм, установленных на башне. Зенитчики вошли в азарт и продолжали стрелять по парашютистам, находящимся в воздухе, и даже по опустившимся на землю или воду. Эта ночь стала одним из самых трагических эпизодов «огня по своим» в союзных войсках за время Второй мировой войны: 23 самолета было сбито, 37 получили серьезные повреждения, а потери в живой силе составили более 400 человек. Не сразу, но Эйзенхауэр узнал о происшедшем, пришел в ярость и обвинил во всем Паттона.

Однако вскоре Паттону удалось коренным образом исправить свою репутацию. Генерал Гуццони отдал приказ дивизии Hermann Goering выдвинуться в восточном направлении и остановить Восьмую армию, которая продвигалась на север к Мессине. Англичане при взятии Сиракуз не встретили почти никакого сопротивления. Но в течение нескольких следующих дней, по мере их продвижения по прибрежной дороге по направлению к Катании, бои стали усиливаться. Немцы прислали на остров подкрепления в виде 29-й моторизованной и 1-й парашютной дивизий. Для руководства действиями частей вермахта на Сицилии сюда самолетами был доставлен штаб XIV танкового корпуса во главе с генералом Хубе. Главной задачей генерала Хубе, согласованной с Гуццони, было удержать позиции вокруг Мессины и пролива, для того чтобы можно было вывести войска на материк и избежать капитуляции, подобной той, что имела место в Тунисе.

13 июля англичане высадили еще один парашютный десант, на этот раз для захвата моста Примасоле возле Катании. И снова в хаосе сражения вместе с зенитной артиллерией войск «Оси» по самолетам открыли огонь зенитки кораблей союзников. Из 1856 бойцов 1-й парашютной бригады к месту сбора возле моста смогли добраться менее трехсот. К следующему утру мост был взят и разминирован. Несмотря на яростные контратаки только прибывшего на Сицилию 4-го немецкого парашютного полка, при отражении которых англичане потеряли до трети личного состава, англичанам с большим трудом, но все-таки удалось удержать мост.

151-я бригада с тремя батальонами Даремского легкого пехотного полка шла им на помощь форсированным маршем, преодолевая с полной выкладкой расстояние в сорок километров по 35-градусной жаре. По дороге их обстреливали немецкие истребители и бомбили американцы. 9-й батальон Даремского полка с ходу вступил в бой и понес тяжелые потери. Хорошо замаскированные немецкие парашютисты встретили их сильным огнем из пулеметов MG–42, которые англичане называли «шпандау». «Мы находились на возвышенности, откуда было хорошо видно, как 9-й батальон пошел в лобовую атаку и как воды реки Симето окрасились кровью наших солдат. К 9.30 все было закончено. 9-й батальон не дал немцам взорвать мост», – писал один из даремских пехотинцев.

Позже другому батальону Даремского полка удалось перейти реку вброд и захватить немцев врасплох, но ожесточенное сражение продолжалось. Даремские стрелки позже утверждали, что немецкие снайперы стреляли по их санитарам, которые выносили раненых с поля боя на носилках. У батальона заканчивались боеприпасы, и их доставка легла на плечи экипажей бронетранспортеров, которым приходилось постоянно ездить за ними в тыл и затем возвращаться на позиции под сильным огнем противника. На жаре тела убитых быстро разлагались, и водители бронетранспортеров назвали это место «смердящей аллеей». Немецких парашютистов удалось оттеснить только после прибытия 4-й танковой бригады.

Пока шел бой за мост Примасоле, к западу от него 51-я Шотландская дивизия начала наступление на Франкофорте – окруженную растущими на горных террасах оливковыми рощами типичную сицилийскую деревушку, до которой можно добраться только по узкой извилистой тропинке с крутыми поворотами. Другие части дивизии после жестокой, но короткой схватки взяли расположенный левее городок Виццини. Самоуверенные солдаты Шотландской дивизии не сомневались в легкой победе, но на подступах к аэродрому у города Джербини их встретил ураганный огонь 88-мм противотанковых орудий дивизии Hermann Goering и парашютно-десантной дивизии. На прибрежной равнине немцы преградили путь британскому XIII корпусу, а XXX корпус был вынужден вести бои в горах. Теперь пустыни Северной Африки вспоминались английским солдатам как куда более уютное место для боев, чем каменистые склоны Сицилии.

Монтгомери решил перебросить XXX корпус в зону действий частей генерала Паттона, чтобы начать наступление в обход западного склона горы Этна. Александер дал согласие на такую передислокацию, не посоветовавшись с Паттоном, который, узнав о принятом за его спиной решении, пришел в ярость. Генерал-майор Омар Брэдли, командир IIкорпуса, был возмущен еще больше, и посоветовал Паттону объяснить англичанам, что не потерпит такого обращения. Но после инцидента с огнем по своим и бурной реакции на него Эйзенхауэра, а также в условиях отсутствия информации из штаба Седьмой армии, Паттон предпочел не вступать в конфликт со старшим по званию. Брэдли был поражен таким проявлением покорности со стороны буйного генерала.

Хотя Брэдли производил впечатление простого рубахи-парня, за что заслужил прозвище «солдатский генерал», он на самом деле был человеком безжалостным и честолюбивым. Паттон даже не догадывался, насколько Брэдли его ненавидит. Однако в данный момент они оба оказались в весьма щекотливой ситуации. Сержант и капитан 45-й пехотной дивизии, подчиненной Брэдли (это было соединение Национальной гвардии США, которое перед началом сицилийской операции Паттон напутствовал сражаться так, чтобы ее стали называть «дивизией убийц»), расстреляли более семидесяти безоружных пленных. Узнав об этом, Паттон тут же решил представить дело так, будто убитые были вражескими снайперами или были застрелены при попытке к бегству. Военные власти решили поддержать его версию и замять инцидент на том основании, что в противном случае немцы могут принять свои меры и начать ответные репрессии против пленных солдат и офицеров союзных войск.

Паттону удалось убедить Александера, что в дополнение к защите левого фланга частей Монтгомери он может также взять порт Агридженто на западном побережье и тем самым улучшить снабжение войск. Александер легко согласился, не догадываясь об истинных намерениях Паттона, который воспользовался представившейся возможностью продвинуться на северо-запад по побережью и на север через горный массив в направлении Палермо. Имея намного больше транспорта и самоходок, чем их союзники-англичане, американская армия была куда более маневренной. Кроме того, английские офицеры с трудом осваивали особенности боевых действий в разбросанных по холмам виноградниках и на выжженных солнцем склонах гор. Англичане так и не усвоили основное правило Паттона, которое он вывел на основе собственного печального опыта, приобретенного в битве за перевал Кассерин: первым делом как можно быстрее надо взять самую высокую точку на местности. Топография решает все.

17 июля Паттон узнал, что Александер и Монтгомери планируют использовать Седьмую армию США для прикрытия их флангов. Не желая больше мириться с тем, что ему отводят второстепенные роли, Паттон немедленно полетел в Тунис к Александеру, прихватив с собой известного своей англофобией генерала Ведемейера – весьма влиятельную персону, представителя Маршалла. Александер, которому было неловко, что он так быстро сдался на уговоры Монтгомери, без проволочек позволил Паттону продолжать наступление. В результате этой встречи Паттон потерял некоторую долю уважения к Александеру, но приобрел санкцию начальства самому распоряжаться действиями своих дивизий.

Как и его солдаты, Паттон был в ужасе от бедности, грязи, навозных куч и болезней, с которыми они сталкивались повсюду в сицилийских городах и селах. «Люди в этой стране – самый несчастный и богом забытый народ, который я когда-либо видел», – записал он в дневнике. Многие американцы считали, что условия жизни на Сицилии хуже, чем в Северной Африке. Голодные жители выпрашивали еду у солдат, а в городах периодически возникали голодные бунты, с которыми власти боролись, стреляя из автоматов Томпсона в воздух над головами протестующих, а иногда и по ним.

На этом выжженном солнцем каменистом острове встречались очень живописные места, прекрасные оливковые и цитрусовые рощи, но сицилийцы с их запряженными в примитивные повозки ослами, казалось, продолжали жить в средневековье. Паттон писал жене: «За банку консервированных бобов можно купить любую женщину на острове, только покупателей находится немного». По-видимому, он ошибался, так как в армиях союзников резко подскочило число венерических заболеваний. Один полевой госпиталь англичан зарегистрировал 186 заболевших за сутки.

19 июля Гитлер и Муссолини встретились в Фельтре на севере Италии. От напыщенной самоуверенности дуче не осталось и следа. Теперь он боялся Гитлера и молча выслушал двухчасовую лекцию о неполноценности Италии как союзника немцев. Фюрер, возможно под действием регулярно принимаемого им амфетамина, казался брызжущим энергией. Дуче, наоборот, словно съежился – и физически, и психологически, Раньше он всегда гордился своими физическими данными и любил демонстрировать мускулистое тело, хотя Гитлер всегда находил такое поведение вульгарным. Теперь дуче страдал от болей в животе и приступов меланхолии, был вялым и нерешительным. Как Гитлер к концу своей жизни разочаруется в немцах, так и Муссолини пришел к выводу, что его соотечественники – никчемные люди, недостойные его руководства. Как и Гитлер, он никогда не бывал на фронте и не встречался с жертвами бомбардировок.

Неспособность Муссолини доверять кому бы то ни было привела к тому, что он потерял связь с реальностью. Он строил из себя всезнающего, всевидящего диктатора, и никто из его окружения не решался сказать ему, что большинство итальянцев его презирает и не хочет иметь ничего общего с развязанной им войной. Его страсть давать указания по всем мыслимым вопросам привела к тому, что, по словам одного из секретарей фашистской партии, «он был руководителем, которого слушались меньше всего в истории». Правительство было в полной растерянности и абсолютном бездействии, а его зять, граф Чиано, не решаясь открыто выступить против него, готовил заговор, надеясь после падения тестя стать во главе государства и заключить сепаратный мир с западными союзниками.

Во время встречи в Фельтре пришло сообщение, что американцы, впервые за всю войну, предприняли бомбардировку железнодорожных сортировочных станций на окраине Рима. Муссолини был потрясен этим известием, но еще больше – тем, что в городе началась паника. Гитлер, справедливо опасавшийся, что режим Муссолини находится на грани краха, распорядился немедленно подготовить значительный воинский контингент для оккупации Италии, а также послал танки в помощь чернорубашечникам – вооруженным отрядам фашистского движения – для подавления любой попытки антиправительственного мятежа.

22 июля 3-я американская дивизия генерал-майора Луциана К. Траскотта ворвалась в Палермо, столицу Сицилии. Одновременно II корпус Брэдли вышел на северное побережье в районе населенного пункта Термини-Имерезе. Ликующий Паттон обосновался в королевском дворце Палермо, где былая роскошь проступала сквозь нынешнее обветшание, и где он ел свой армейский паек с украшенных геральдическими вензелями фарфоровых тарелок, запивая шампанским.

В это время англичане продолжали вести бои по обе стороны горы Этна, а полк канадской 1-й дивизии взял город Ассоро. Для этого канадцам пришлось взбираться по почти отвесной скале, следуя примеру своего соотечественника капитана Уолфа, который почти за два столетия до этого таким же образом занял Квебек.

24 июля в Риме собрался Большой фашистский совет. Первые выступления были сдержанно критическими, так что Муссолини не оценил серьезности происходящего. Он явно страдал от боли, казался безучастным, чуть ли не парализованным. Собрание длилось всю ночь, и после десятичасовых дебатов граф Дино Гранди, который в предвоенные годы был послом Италии в Лондоне, внес предложение о восстановлении конституционной монархии и демократического парламента. Муссолини не отреагировал, и это дало некоторым присутствующим повод предположить, что он ищет выход из сложившейся ситуации. Предложение Гранди было поддержано девятнадцатью голосами против семи.

На следующий день небритый и осунувшийся Муссолини отправился на виллу Савойя, на встречу с королем Виктором-Эммануилом III. Дуче начал разговор так, будто ничего не произошло. Однако тщедушный монарх внезапно перебил его, сообщив, что премьер-министром отныне становится маршал Пьетро Бадольо. Как только ошеломленный новостью Муссолини покинул королевскую резиденцию, он тут же был арестован карабинерами и перевезен в карете «скорой помощи» в их тщательно охраняемые казармы. В ту ночь, услышав по радио сообщение об аресте Муссолини, итальянцы вышли на улицы с ликующими криками: «Бенито э финито!» – «С Бенито покончено!» Через несколько часов от фашистского режима в Италии не осталось и следа: так исчезают со сцены театра декорации уже сыгранного спектакля, освобождая место для новой постановки. Даже отряды чернорубашечников с немецкими танками не сделали ни малейшей попытки предотвратить крах фашистской диктатуры. А в Милане рабочие приступом взяли тюрьму и освободили заключенных-антифашистов.

Услышав о событиях в Риме, Гитлер вначале хотел сбросить на город дивизию парашютистов и арестовать как членов нового правительства, так и королевскую семью. Он подозревал, что к падению Муссолини причастны масоны и Ватикан. В конце концов Роммель, Йодль и Кессельринг убедили его отказаться от проведения боевых операций в самом Риме. Конечно же, Гитлер не верил обещаниям маршала Бадольо, что Италия продолжит участие в войне. Поэтому по его указанию восемь немецких дивизий захватили перевал Бреннер и стратегически важные объекты на севере Италии. Был разработан план операции под кодовым названием «Аларих», предусматривавший оккупацию всей страны немецкими войсками в случае, если Италия капитулирует. Кроме того, германская разведка получила личный приказ Гитлера выяснить, где содержится арестованный Муссолини, используя для этого все возможные средства, включая подкуп и услуги экстрасенсов.

Вдохновленный достигнутыми успехами, Паттон был полон решимости взять Мессину раньше, чем туда доберется Монтгомери. Он не давал ни дня передышки своим войскам, страдающим от изнурительной жары и жажды. Небоевые потери личного состава были в основном вызваны инфекционными болезнями: малярией, дизентерией, тропической лихорадкой и лейшманиозом. На Сицилии одной только малярией заболело более 22 тыс. американских и английских солдат и офицеров.

По просьбе Монтгомери 25 июля Паттон прилетел в Сиракузы, чтобы обсудить детали наступления на Мессину. Это было необходимо сделать, поскольку от союзного командования не поступало никаких распоряжений. Монтгомери без обиняков признал, что продвижение его войск остановлено к югу от Катании и, не ожидая Александера, они начали анализировать ситуацию, разложив карту на капоте штабного «хамбера» Монтгомери. К удивлению Паттона, Монтгомери согласился на то, чтобы американские части проходили через позиции английских войск, если это ускорит их продвижение к Мессине. Наконец, после задержек, вызванных событиями в Риме, прибыл Александер в сопровождении Беделла Смита. Командующий союзными войсками был явно раздражен тем, что два генерала без него договорились о совместных действиях. Однако, хотя в Сиракузах Монтгомери наполовину и уступил главную роль в наступлении на Мессину Седьмой армии, Паттону этого было мало.

Его серые от пыли бойцы в пропотевших гимнастерках продвигались вперед по скалистым уступам горной Сицилии. Им, как и англичанам, приходилось тащить все боеприпасы, снаряжение и продовольствие на себе и на мулах. Две немецкие моторизованные дивизии, отступавшие перед ними, взрывали мосты и минировали дороги, заставляя американцев бороться за каждый метр земли. Немцы ставили мины-ловушки на телах убитых американских солдат, и американцам, возмущенным такой низостью, оставалось только вымещать свою ярость на немецких военнопленных. Артобстрелы и бомбардировки сицилийских населенных пунктов союзниками приводили к огромным потерям среди мирного населения. В городах и селах стоял тошнотворный запах разлагающихся трупов. Чтобы предотвратить эпидемии, мертвые тела складывали в кучу, обливали бензином и поджигали.

В первую неделю августа 1-я пехотная дивизия США, потеряв в бою около 500 солдат и офицеров, овладела горным населенным пунктом Троина. Паттон, уже давно решивший, что в командовании дивизии необходимо обновить, сразу же после битвы за Троину освободил от должностей командира дивизии Терри Аллена и его заместителя бригадного генерала Тедди Рузвельта-младшего. Брэдли, ненавидевший Аллена, который его открыто игнорировал, был весьма рад таким кадровым изменениям.

Третьего августа Паттон посетил 15-й полевой госпиталь. Он выразил сочувствие и поддержку раненым, но был нетерпим к лечащимся от нервных расстройств. Паттон поинтересовался у солдата 1-й дивизии, молодого ковроукладчика из штата Индиана с диагнозом «военный невроз», что с ним не так. «Кажется, я не могу этого вынести», – пролепетал солдат. От этих слов Паттон впал в ярость. Ударив несчастного по лицу перчатками, он вышвырнул его из палатки и стал пинать сапогами, крича: «Трусливый ублюдок! Я заставлю тебя вернуться на фронт!» Через неделю, во время посещения Паттоном 93-го полевого госпиталя, произошел аналогичный инцидент. На этот раз Паттон даже вытащил пистолет и угрожал застрелить солдата за трусость. Случайно присутствовавший при этом английский репортер слышал, как Паттон позже сказал: «Никакого военного невроза не бывает. Это все еврейские выдумки!»

Паттон убедил командование ВМС, что для ускорения продвижения войск вдоль северного побережья необходимо высадить один батальон в пятнадцати километрах за немецкой линией обороны. Для этого надо было обеспечить достаточное количество десантных судов. Как Брэдли, так и Траскотт резко выступали против этого плана и, как они и опасались, после захвата стратегической высоты Монте-Чиполла батальон был фактически полностью уничтожен. Однако Паттон считал, что игра стоит свеч. Он не знал, что немцы уже приступили к выполнению четко спланированной операции по отводу войск через Мессинский пролив. 11 августа переправа немецких войск на материк началась полным ходом. Командование союзных войск не смогло сорвать планы гитлеровцев. Вместо этого «летающие крепости» Б-17 по приказу командующего английскими ВВС Теддера бомбили товарные станции в окрестностях Рима. И английский, и американский флоты не хотели вводить в действие большие корабли, зная, какое количество немецкой и итальянской артиллерии сосредоточено на побережье полуострова. Позже Эйзенхауэр жалел, что не высадил десант на другом берегу пролива, но так или иначе немцам удалось эвакуировать войска численностью 110 тыс. человек почти без потерь. В большой мере эта неудача союзников была вызвана нежеланием генерала Маршалла провести масштабную высадку войск в материковой части Италии.

В это время Паттон был озабочен только тем, чтобы захватить Мессину раньше Монтгомери, и утром 17 августа его войска триумфально вошли в разрушенный город. Но радоваться ему пришлось недолго: назревал скандал, связанный с инцидентами в госпиталях. В то утро в Алжире Эйзенхауэр узнал о них от английских военных корреспондентов. В США еще ничего не было известно, и президент Рузвельт даже прислал вспыльчивому командующему поздравление, в котором говорилось, что Гарри Гопкинс предложил, чтобы «после войны я пожаловал Вам титул Маркиза горы Этна».

Офицер, ударивший подчиненного, должен был идти под трибунал, но Эйзенхауэр, хотя и был возмущен позорным поведением Паттона, не хотел его терять. Ему удалось убедить американских и английских журналистов не придавать происшествие огласке. После нескольких дней и ночей мучительных раздумий Эйзенхауэр приказал Паттону извиниться перед двумя солдатами и медиками-свидетелями происшедшего и публично покаяться перед войсками. Некоторые части выражали кающемуся командиру свою поддержку подбадривающими возгласами, но 1-я пехотная дивизия, обиженная на увольнение Аллена и Тедди Рузвельта, встретила его слова ледяным молчанием.

Хотя в ходе Сицилийской кампании странам «Оси» все же удалось сохранить и эвакуировать с острова свои основные силы, операция «Хаски», безусловно, сыграла свою положительную роль. Несмотря на большие потери в живой силе (Восьмая армия потеряла убитыми 12 тыс., а Седьмая армия Паттона – 8800 человек), повысился боевой дух союзных войск, было отточено военное мастерство в проведении как десантных, так и сухопутных операций. Союзники фактически получили полный контроль над Средиземным морем и могли использовать многочисленные аэродромы для налетов на Италию и районы за ее пределами. Захват Сицилии ускорил падение режима Муссолини и усилил чувства злобы, страха и подавленности, царившие в последнее время в гитлеровской ставке Wolfsschanze. Бомбежки и разрушение Гамбурга самолетами английских ВВС потрясли Гитлера, а Курская битва и последовавшие за ней победы Красной Армии на Восточном фронте показали, как мало у него сил для продолжения войны.

В августе Черчилль, Рузвельт и их начальники штабов собрались снова, на этот раз в Квебеке, на конференцию под кодовым названием «Квадрант», организованную премьер-министром Канады Уильямом Макензи Кингом. За несколько дней до этого Черчилль заговорил с Рузвельтом о проекте создания атомной бомбы. Американцы пытались скрыть от англичан, что уже ведут исследования в этом направлении под кодовым названием «Тьюб Эллойз», но Черчилль сумел убедить Рузвельта, что проект разработки атомного оружия должен быть совместным.

Участники Квебекской конференции обсуждали неизбежную капитуляцию Италии, в то время как эмиссар Бадольо генерал Джузеппе Кастеллано через Мадрид и Лиссабон тайно зондировал почву на предмет заключения мира. Здесь перспективы казались самыми радужными. Как не уставал повторять командующий американской авиацией генерал Хэп («Счастливчик») Арнольд, итальянские аэродромы можно будет использовать для бомбардировок Германии и нефтепромыслов Плоешти. Но американцы не откликнулись на энергичные призывы англичан провести наступательную операцию в северном направлении до русла реки По, хотя Брук и пытался убедить их, что в случае военных действий в Италии Гитлеру придется отозвать часть своих дивизий с фронта в Нормандии.

Рузвельт и Маршалл отказывались продвигаться севернее Рима, хотя такое решение и означало полное бездействие находящегося в Италии контингента американских войск. Они не без оснований полагали, что англичане хотят воспользоваться итальянской кампанией, чтобы отложить открытие Второго фронта в Нормандии и сосредоточить основные военные действия на северо-восточном направлении, освобождая от гитлеровцев Балканы и Центральную Европу. К сожалению, «периферийная» стратегия, которой придерживался Черчилль, стремившийся теперь вовлечь в войну Турцию и для этого предлагавший занять остров Родос и острова в проливе Дарданеллы, подтверждала их опасения. Маршалл настойчиво требовал вывести из Италии до 1 ноября те семь дивизий, которые в соответствии с решениями конференции «Трайдент» должны были начать подготовку к вторжению в Нормандию.

Несмотря на разногласия, участникам конференции удалось договориться, что операция по высадке союзников в Нормандии, которая теперь получила название «Оверлорд», должна состояться в мае 1944 г. Генерал-лейтенант сэр Фредерик Морган, получивший пост начальника штаба еще не назначенного Верховного главнокомандующего союзными войсками, приступил к разработке стратегии операции. Он заявил о необходимости в первую очередь ослабить люфтваффе, и генерал Арнольд полностью поддержал его. Черчилль, который неоднократно обещал пост Верховного главнокомандующего генералу Бруку, теперь оказался жертвой собственной опрометчивости. Рузвельт настаивал на кандидатуре американца, ссылаясь на то, что США выделили наибольшие силы для проведения операции. Кроме того, американцы ошибочно полагали, что Брук настроен против открытия фронта в Нормандии.

Брук, которому Черчилль сообщил неприятную новость, почувствовал себя глубоко уязвленным и сохранил обиду до конца своих дней. Позже Черчилль еще подсыпал ему соль на раны, выторговав у американцев пост главнокомандующего союзными вооруженными силами в Юго-Восточной Азии для адмирала лорда Луиса Маунтбеттена. Очевидным фаворитом в состязании за командование операцией «Оверлорд» был генерал Маршалл, хотя он предпочитал держаться в тени.

Третьего сентября Черчилль поездом прибыл из Квебека в Вашингтон. Он подоспел как раз к историческому событию. После трудных переговоров начальник штаба Бадольо генерал Кастеллано, проявивший похвальную оперативность при выполнении возложенной на него миссии, и начальник штаба Эйзенхауэра генерал Беделл Смит в обстановке строжайшей секретности подписали соглашение о перемирии. Итальянцы обоснованно опасались репрессий со стороны гитлеровцев, особенно после того как Гитлер довел численность своих войск в Италии до шестнадцати дивизий.

На рассвете того же дня английские и канадские войска, поддержанные огнем корабельной артиллерии и дальнобойных орудий с берега Мессинского пролива, высадились вблизи Реджо-ди-Калабрия. Сентябрьское утро было чудесным, на море стоял полный штиль, и высадившиеся союзные войска не встретили никакого сопротивления, так что англичане назвали эту операцию «мессинской регатой». Вскоре союзники высадились на «носке итальянского сапога» и на базе итальянских ВМС в Таранто. Адмирал Каннингем рискнул отправить 1-ю воздушно-десантную дивизию к берегу Таранто на крейсерах Королевских ВМС. Итальянский флот направился к острову Мальта, чтобы там сдаться союзным войскам, но бомбардировщики люфтваффе настигли итальянцев в открытом море и, используя свои новые управляемые бомбы, потопили линкор Roma с 1300 моряками на борту.

В целом итальянскую кампанию союзников то и дело преследовали неудачи, вызванные неправильным истолкованием событий, когда желаемое нередко принималось за действительное. Исходя из полученных ранее данных по линии операции Ultra, союзное командование полагало, что в случае капитуляции Италии германские войска на севере Италии отойдут на линию Пиза—Римини. Однако Гитлер передумал и решил, что нельзя доверить оборону Балканского полуострова своим хорватским, румынским и венгерским сателлитам. Кроме того, вопреки данным ранее Беделлу Смиту обещаниям, итальянцы не были готовы защищать от немцев Рим. К счастью, в самый последний момент, когда самолеты с бойцами 82-й американской воздушно-десантной дивизии на борту уже выруливали на взлетно-посадочную полосу, командование отменило запланированную высадку десанта в Риме, что спасло американских парашютистов от верной гибели.

Восьмого сентября Гитлер после долгих и мучительных раздумий о событиях в Италии полетел в штаб Манштейна на юге России, чтобы обсудить критическое положение на Восточном фронте. К этому времени Красная Армия прорвала немецкую оборону на стыке между Группой армий «Центр» Клюге и Группой армий «Юг» Манштейна. По возвращении в Wolfsschanze фюрера ожидали известия о капитуляции Италии и начале высадки Пятой армии США под командованием генерала Марка Кларка на побережье Италии у города Салерно, в пятидесяти километрах к юго-востоку от Неаполя. Легко представить, что испытал фюрер, узнав о «предательстве» Бадольо, хотя нельзя сказать, что эта новость стала для него полной неожиданностью. На следующий день он созвал Геббельса и других нацистских лидеров на совещание. «Фюрер полон решимости начать в Италии все с чистого листа», – записал Геббельс в своем дневнике.

Операция «Аксис» («Ось»), ранее носившая кодовое наименование «Аларих», разворачивалась жестко и стремительно. Фельдмаршалу Кессельрингу было приказано взять Рим. Немецкие парашютисты вступили в город, когда его жители еще праздновали свержение диктатора, которое, как они думали, означало для них конец войны. Королю и маршалу Бадольо удалось в последний момент спастись бегством, но шестнадцать немецких дивизий быстро разоружили итальянские войска, убивая всех, кто оказывал сопротивление. 650 тыс. итальянских военнослужащих стали военнопленными, позднее большинство оказалось в концлагерях. Вскоре Гиммлер отдал приказ оберштурмфюреру СС Герберту Капплеру, возглавившему полицию безопасности в Риме, согнать в гетто все 8 тыс. евреев, проживавших в городе.

Параллельно с оккупацией Рима немцы отправили войска в район залива Салерно, чтобы не дать союзникам осуществить высадку в этой части побережья Тирренского моря. Командование только что созданной немецкой Десятой армией принял генерал Генрих фон Фитингоф. Он немедленно приказал 16-й танковой дивизии, преемнице уничтоженного под Сталинградом соединения, занять позиции на холмах, окружающих залив. К вечеру 8 сентября, когда на кораблях вторжения только закончили праздновать капитуляцию Италии, германские войска уже были в полной боевой готовности, ожидая ночной встречи с десантом союзников.

Союзные войска были захвачены врасплох решительным сопротивлением противника. Утром, когда минные тральщики расчистили проход, корабли смогли подойти ближе, и с их борта можно было разглядеть скопления немецких танков и усеявшие берег артиллерийские батареи. Злой рок преследовал союзников на протяжении всей Салернской операции. Свою лепту в непродуманное руководство операцией внес командующий американским VI корпусом генерал-майор Эрнст Даули, который только через три дня под давлением Кларка укрепил свой левый фланг силами англичан. За это время немцы значительно усилили свои позиции, подтянув на салернский фронт сначала танковую дивизию Hermann Goering, а за ней – 15-ю и 29-ю моторизованные дивизии.

Английские и американские войска оказались в западне на табачных плантациях, в яблоневых и персиковых садах, а также среди дюн, где не было других укрытий, кроме кустов и морской травы. Их передвижения отлично просматривались занявшими высоты немецкими артиллеристами, и каждый сантиметр площади простреливался, что затрудняло эвакуацию раненых в дневное время, поэтому санитарам приходилось полагаться на обеззараживающее действие сульфамидов и свое умение делать перевязки на поле боя.

На крайнем левом участке высадки успеха удалось добиться только рейнджерам подполковника Уильяма Дарби, быстро продвинувшимся вглубь материка и захватившим ключевые позиции на перевале Кьюнци. Эта извилистая горная дорога вела в Неаполь через гористое подножие полуострова Сорренто. Со своих позиций американцы могли координировать огонь орудий главного калибра союзного флота в заливе. Эти орудия, ведя огонь на предельной дистанции, нанесли серьезный урон немецким автоколоннам с боеприпасами и подкреплениями, двигавшимся по прибрежной дороге из Неаполя.

Утром 13 сентября Кларк, хорошо понимая, что его силы вторжения не смогут самостоятельно выбраться из западни, приказал Даули направить 36-ю пехотную дивизию Национальной гвардии Техаса на штурм расположенной на вершине холма деревни. Немцы ответили яростным огнем, и техасцы понесли серьезные потери. Но худшее было еще впереди. Полагая, что два корпуса союзников намерены отступить и возвратиться на свои корабли, генерал фон Фитингоф приказал танковым частям и самоходкам начать наступление из Эболи прямо на юг. Завязавшееся сражение оказалось настолько ожесточенным, а угроза прорыва немецких войск настолько реальной, что Кларк стал подумывать об отводе своих сил, а Фитингоф считал себя без пяти минут победителем.

В это время передовые части Восьмой армии все еще находились на расстоянии сотни километров к юго-востоку, и темпы их продвижения в северном направлении не ускорились. Отступающие немцы планомерно взрывали мосты, что задерживало наступление союзных войск. Адмирал Хьюитт, командовавший операцией в Салерно, не хотел даже слышать о возможном возвращении войск на корабли. Утром 14 сентября он связался с находившимся на Мальте адмиралом Каннингемом, который немедленно отрядил к берегам Салерно линкоры Королевских ВМС Warspite и Valiant, которые должны были поддержать союзные войска огнем своих орудий. Одновременно Каннингем направил в Триполи на полной скорости три крейсера за подкреплением. Но еще до их прибытия положение в районе Салерно несколько стабилизировалось. Союзные войска перешли к стойкой обороне, и выведенные на прямую наводку 105-мм орудия в конце концов позволили остановить наступление немецких танков. Кроме того, по настоятельной просьбе Кларка, на плацдарм высадился полк 82-й воздушно-десантной дивизии.

Утром 15 сентября на борту эсминца в Салерно прибыл генерал Александер. Проявив полное единодушие с адмиралом Хьюиттом, он прекратил все разговоры об эвакуации. Вскоре плацдарм у Салерно был захвачен, благодаря слаженным совместным действиям бомбардировщиков и корабельной артиллерии союзников. Корабли ВМС США и Англии нанесли сокрушительный удар по немецким танкам и артиллерии. К сожалению, не обошлось без тяжелых потерь от огня по своим: во время ночного налета люфтваффе огнем шестидюймовых орудий с борта линкора Warspite по летящему на малой высоте немецкому самолету был поражен английский эсминец Petard.

Бомбардировщики генерал-майора Джеймса Дулитла стерли с лица земли город Баттипалья, находившийся непосредственно за немецкой линией обороны. Генерал Спаатс в ответ радировал: «Недоработка вышла, Джимми! Ты оставил целыми одну яблоню и один хлев». Именно здесь происходило рождение новой бомбардировочной доктрины, которую американцы назвали «повалить город на тротуары», т. е. превратить населенный пункт в руины, завалив ими все проходы и проезды с тем, чтобы помешать подвозу противником подкреплений и продовольствия. В июне следующего года эта тактика широко использовалась на нормандском театре военных действий.

К этому времени немецкая разведка выяснила место заключения Муссолини. Вначале его содержали на острове Понца, потом – на Маддалене, а затем маршал Бадольо распорядился тайно перевезти его на горнолыжный курорт Гран-Сассо в Апеннинах, к северу от Рима. Гитлер, возмущенный тем, как унизили его союзника, распорядился вызволить дуче. 12 сентября гауптштурмфюрер Отто Скорцени с эсэсовским отрядом спецназа на восьми планерах приземлился на горе вблизи места, где содержали Муссолини. Карабинеры, охранявшие дуче, не оказали никакого сопротивления. Обнимая Скорцени, Муссолини повторял, что был уверен: Адольф Гитлер не оставит друга в беде. Самолетом дуче доставили в Wolfsschanze. Адъютант Гитлера от люфтваффе писал, что Муссолини производил впечатление «сломленного судьбой человека». Однако немцы планировали использовать его в качестве номинального главы так называемой Итальянской Социальной Республики, которая должна была поддерживать легенду о сохранении «Оси» и тем оправдывать оккупацию Италии немецкими войсками.

21 сентября войска «Сражающейся Франции» высадились на Корсике, которую немцы оставили, чтобы укрепить оборону материковой части Италии. За три дня до этого началась эвакуация немецких войск из Салерно. Кессельринг приказал Фитингофу постепенно отводить свои части, создавая линию обороны вдоль реки Вольтурно, к северу от Неаполя. Кларк в конце концов снял с должности командира корпуса генерала Даули. Находящиеся на левой стороне плацдарма англичане пошли в наступление в северном направлении с целью захвата основания полуострова Сорренто и подготовки к походу на Неаполь. После того, как бойцы Колдстримского гвардейского полка в ночной атаке захватили высоту, командир взвода Майкл Говард так описал происходившее: «Нас подняли на рассвете. Небо только начинало сереть, когда мы стали хоронить погибших немцев. Я впервые в жизни имел дело с трупами: они были такими жалкими, эти съежившиеся и покоробившиеся окоченевшие манекены с тусклыми глазами. Среди них не было никого старше двадцати лет, а некоторые выглядели просто детьми. Страшно вспомнить, как торопливо и небрежно мы лопатами сталкивали их в окопы и присыпали сверху землей».

К 25 сентября Восьмая армия и Пятая армия Кларка наконец соединились, образовав сплошную линию фронта поперек Апеннинского полуострова. В ходе Салернской операции потери американских войск убитыми составили приблизительно 3500, а англичан – 5500 человек. Продвигаясь по Адриатическому побережью, Восьмая армия заняла равнину Фоджия с расположенными на ней аэродромами, что означало возможность бомбардировок юга Германии, Австрии и нефтепромыслов Плоешти. На западе Пятая армия Кларка обошла гору Везувий, и 1 октября бронемашины Королевского драгунского гвардейского полка уже ехали под знаменитыми бельевыми веревками, перекрещивающимися над улицами Неаполя. Только на веревках ничего не сохло. Неаполь остался без воды, потому что немцы, отступая, взорвали водопровод в виде мести горожанам за сопротивление, которое те оказали жестокому оккупационному режиму. Гитлеровцы разрушили и разорили все, что могли, включая старинные библиотеки, канализацию, электростанции, промышленные предприятия и, конечно же, порт. В самых крупных уцелевших зданиях города установили мины замедленного действия, которые должны были последовательно взрываться в течение нескольких недель. Таким образом, итальянский театр военных действий стал по своей жестокости напоминать Восточный фронт.

В разведывательной информации из Блетчли-Парка говорилось о планах Гитлера вывести большую часть немецких войск с территории Италии. Однако союзники не получали никаких сообщений о том, что под влиянием Кессельринга, выступающего за создание линии обороны к югу от Рима, в штабе фюрера пересмотрели итальянскую стратегию. На самом деле с мнением Роммеля, предлагавшего отступать, не согласились. Во-первых, Гитлер боялся, что такие действия будут неправильно истолкованы его балканскими сателлитами; во-вторых, высадка союзных войск прошла совсем не так гладко, чтобы усомниться в возможности Германии сохранить Апеннинский полуостров за собой. Однако решение Гитлера удержать Италию и противостоять англичанам, которые, как он был уверен, попытаются захватить Балканы и острова в Эгейском море, требовало присутствия в регионе тридцати семи немецких дивизий, тогда как на Восточном фронте вермахт вел смертельную схватку с Красной Армией.

Геббельс и Риббентроп уговаривали Гитлера начать мирные переговоры со Сталиным, но фюрер гневно отвергал такую идею. Он никогда не будет обсуждать условия заключения мирного договора с позиции слабости. Генерал Йодль из OKW понимал, что Германия становится заложником безумной логики нацистского заклинания об «окончательной победе». Вскоре он написал: «То, что мы выиграем войну, потому что мы должны ее выиграть, означает, что мировая история больше не в счет». Поскольку не было никакой надежды на то, что удастся вести мирные переговоры с позиции силы, становилось ясно, что Германия обречена воевать до своей полной гибели.

### Глава 33
Украина и Тегеранская конференция
Сентябрь–декабрь 1943 г.

День 23 августа 1943 г., когда Харьков был окончательно освобожден от немцев, стал началом перелома в военных действиях на южном участке Восточного фронта. Советские войска прорвали немецкую оборону вдоль реки Миус, и 26 августа части Центрального фронта Рокоссовского вклинились в немецкую оборону на стыке между Группами армий «Юг» и «Центр». 3 сентября Клюге и Манштейн обратились к Гитлеру с просьбой назначить главнокомандующего Восточным фронтом. Гитлер ответил отказом и продолжал настаивать на необходимости удержать Донбасс как важный индустриальный район, даже если придется оставить линию обороны на реке Миус. В который раз Гитлер обещал прислать подкрепление, но наученный горьким опытом Манштейн ему больше не верил. В тот же день англичане высадились на юге Италии.

Еще через пять дней, получив телетайпное сообщение о масштабах советского наступления, Гитлер вылетел в штаб Группы армий «Центр» в Запорожье. То, что рассказал ему Манштейн, заставило фюрера согласиться на отступление к Днепру. Это был последний визит Гитлера на оккупированную советскую территорию. Вечером того же несчастливого дня, после возвращения в Wolfsschanze, он узнал о высадке союзников в Салернском заливе и неминуемой капитуляции итальянской армии.

Получив вынужденное согласие Гитлера на отступление, немецкая армия теперь должна была спешно отходить за Днепр, чтобы не оказаться от него отрезанной. Несмотря на значительные потери в ходе Курской битвы, Красная Армия не сбавляла темпов наступления, стремясь захватить плацдармы на Днепре раньше, чем немцы смогут построить вдоль реки мощную линию обороны. Для немцев эта огромная река могла стать рубежом обороны на территории от Смоленска до Киева и затем от Киева до Черного моря. Правый берег Днепра, очень высокий и крутой, как и у большинства великих русских рек, текущих с севера на юг, создавал естественный оборонный вал.

Оставляя восточную Украину, немцы осуществляли стратегию выжженной земли, но, несмотря на старания, у них просто не было времени уничтожить все намеченное. Немецкие вояки, доверху набившие карманы и вещмешки, чуть не плакали, когда ярким пламенем вспыхивали немецкие склады с награбленным добром, которое не успевали вывезти в фатерланд. На правый берег Днепра приходилось перебираться под покровом ночи или рано утром, пока еще стоял осенний туман, так как в дневное время их постоянно обстреливали с воздуха советские штурмовики.

Сталин пообещал присвоить звание Героя Советского Союза первому бойцу, переправившемуся через Днепр. Красноармейцы откликнулись на его призыв, форсируя реку на импровизированных плотах из жестяных бочек и досок, в маленьких рыбацких лодках, а то и просто вплавь. 22 сентября, захватив плацдарм на правом берегу, четыре автоматчика стали Героями Советского Союза. Василий Гроссман записал в дневнике: «Были случаи, когда солдаты переправляли полковые полевые пушки на дощатых воротах и переплывали Днепр на брезентовых мешках, набитых сеном». К третьей неделе сентября войска Ватутина захватили плацдармы к северу и югу от Киева. Но вскоре выяснилось, что отряды, форсировавшие Днепр и оказавшиеся на правом берегу реки в сорока местах, не могут в силу своей малочисленности и разрозненности вести серьезные наступательные действия. Одна группа солдат, чья лодка затонула во время переправы, добралась до деревенского домика. «Заходите, сыночки», – приветливо встретила их старушка-хозяйка, помогла высушить намокшую одежду и согрела, угостив самогоном.

Потери советских войск были значительными. Похоронная команда занималась погребением трупов. «Мы собирали тела убитых и утонувших, – вспоминал боец команды, – и хоронили их в братских могилах, по пятьдесят человек в каждой. Погибло очень много солдат. Немецкий берег был крутой и хорошо укрепленный, а наши наступали по открытому месту».

Три воздушно-десантные бригады с задачей расширить плацдарм на правом берегу были сброшены в районе Великого Букрина, к юго-востоку от Киева. Однако советской разведке не удалось выяснить, что как раз в районе десантирования сосредоточены значительные немецкие силы: две танковые и три пехотные дивизии. Большая часть десанта попала в расположение 19-й танковой дивизии и была уничтожена вскоре после приземления. Самым удачным оказался Лютежский плацдарм к северу от Киева. Советская стрелковая дивизия форсировала Днепр в болотистой местности, которую немцы посчитали непроходимой. Воспользовавшись представившейся возможностью, Ватутин отважился на крайне опасную операцию, но риск себя оправдал. Он переправил на плацдарм 5-й гвардейский танковый корпус и, хотя немало Т-34 увязло в трясине, большинство все же прорвалось, двигаясь на полной скорости.

В конце месяца после тяжелых боев был взят Смоленск, самый северный город на Днепре. Наступательная операция под Ржевом открыла советским войскам дорогу на запад, но оставила после себя полностью опустошенную местность. Побывавший там австралийский военный корреспондент Годфри Бланден писал: «Несколько крестьянских семей, состоящих из стариков, женщин и детей, вернулись, соорудили какие-то вигвамы и живут в них. Я видел натянутые между деревьями веревки с сохнущим бельем и удивлялся, что кому-то пришло в голову устроить стирку среди всего этого ужаса и разорения. У этих людей, вернувшихся к своим пепелищам, можно поучиться стойкости, но нельзя не задуматься над тем, как они переживут зиму». Он был потрясен, узнав, что «маленькая сморщенная старушка», с которой он разговаривал, на самом деле была тринадцатилетней девочкой.

На юге войска Южного фронта генерала Ф. И. Толбухина отрезали пути отступления Семнадцатой армии вермахта, оставившей Кубанский плацдарм на подступах к Кавказу и отошедшей в Крым. К западу от Курска части Центрального фронта Рокоссовского вбили глубокий клин в немецкую оборону. В октябре они уже пересекли границу с Белоруссией и подходили к Гомелю. Для Сталина особым и долгожданным подарком, в первую очередь от Ватутина, могло стать взятие украинской столицы – Киева. К концу октября Ватутин успешно завершил операцию по скрытной переброске 3-й гвардейской танковой армии генерал-лейтенанта П. С. Рыбалко и 38-й общевойсковой армии на Лютежский плацдарм. Обманные маневры Красной Армии на других участках фронта, тщательная маскировка, ночные марши небольших групп войск в сочетании с неэффективностью немецкой воздушной разведки привели к тому, что немцы проглядели возникшую угрозу. Две армии, ринувшись в наступление с Лютежского плацдарма, смогли окружить Киев и взяли его 6 ноября, за день до торжественного празднования 26-й годовщины Октябрьской революции. Сталин ликовал. Ватутин, не теряя времени, продолжал наступление на Житомир и Коростень. Несмотря на осеннюю распутицу, превратившую дороги в сплошную грязь, его войска вскоре вклинились на территорию, занимаемую противником, на глубину в 150 км и 300 км по фронту.

Они продвигались по разоренным деревням, где их встречали онемевшие от страданий жители. Василий Гроссман писал: «Услышав русскую речь, старики бегут навстречу войскам и молча плачут, не в силах произнести ни слова. Пожилые крестьянки говорят: “Мы думали, что будем петь и смеяться, когда увидим наших, но в сердце накопилось столько горя, что слезы сами текут из глаз”». Крестьяне с отвращением рассказывали о том, что немецкие солдаты ходили голыми, не стесняясь ни женщин, ни маленьких девочек; «какие немцы прожорливые: за один присест могут съесть два десятка яиц или кило меда». Гроссман спросил босого и оборванного мальчишку, где его отец. «Убили», – последовал ответ. – «А мать?» – «Умерла». – «А братья, сестры у тебя есть?» – «Сестра. Ее немцы в Германию угнали». – «А какие-нибудь еще родственники?» – «Нет, всех сожгли, сказали, что вся деревня – партизаны».

Но были и такие украинцы, которые не радовались возвращению Советской власти. Многие сотрудничали с немцами, становились полицаями, даже шли служить в регулярные части вермахта или охрану концентрационных лагерей. Украинские националисты из УПА (Украинской повстанческой армии), ранее боровшиеся с немцами, теперь были готовы начать партизанскую войну против Красной Армии. Их самой знаменитой жертвой станет убитый из засады генерал Ватутин.

Реальность увиденного Гроссманом превзошла его худшие опасения. После освобождения Киева подтвердились сообщения о массовых расстрелах в Бабьем Яре. Немцы пытались скрыть следы преступления, сжигая и перезахоранивая тела, но убитых было слишком много. После ужасных событий в сентябре 1941 г. Бабий Яр постоянно использовался как место казней уцелевших евреев, цыган и коммунистов. По некоторым оценкам, к осени 1943 г. там было убито почти 100 тыс. человек.

Количество загубленных человеческих жизней ошеломило Гроссмана. Хотя жертвы и остались безымянными, он попытался придать человеческое лицо этому дотоле невообразимому преступлению. «Это было уничтожение великого и древнего профессионального опыта, который передавался из поколения в поколение в тысячах семей ремесленников и интеллигентов. Это было убийство бытовых традиций, передаваемых от дедов внукам, убийство воспоминаний, печальных песен, народной поэзии, самой жизни с ее радостями и горестями; уничтожение семейных очагов и кладбищ. Это была смерть народа, который столетиями жил рядом с украинцами». Он рассказал о судьбе еврея по фамилии Фельдман, которого в 1941 г. спасла от смерти толпа украинских крестьянок, умолившая немецкого коменданта не трогать всеми любимого доктора. «Фельдман продолжал жить в Броварах и лечить местных жителей. Немцы казнили его этой весной, – Христя Чуняк всхлипывала и, наконец, громко разрыдалась, описывая, как старика заставили рыть себе могилу. – Он умирал один. Весной 1943 г. в Броварах больше не осталось евреев».

Сталин, законно гордый великими победами СССР, в 1943 г. наконец согласился встретиться с Рузвельтом и Черчиллем. Встреча Большой тройки была назначена на конец ноября и должна была проходить в Тегеране, который, как и большая часть Ирана, был оккупирован советскими и английскими войсками для защиты нефтепромыслов и сухопутных коммуникаций с Кавказом. Сталин остановил свой выбор на столице Ирана, потому что оттуда он мог поддерживать прямой контакт со Ставкой.

В октябре в Москву для подготовки Тегеранской конференции прибыли министры иностранных дел Англии и США. Повестка дня совещания во дворце на Спиридоньевке была более чем обширной. Англичане хотели обсуждать польский вопрос, действия антигитлеровской коалиции после окончания войны, включая политику в отношении побежденных государств, создание Европейской консультативной комиссии по Германии, судебные процессы над военными преступниками, а также послевоенное устройство Франции, Югославии и Ирана. Корделл Хэлл, государственный секретарь США, от имени Рузвельта подчеркивал необходимость иметь преемника дискредитировавшей себя Лиги Наций. Это был щекотливый момент для Молотова и его заместителя Литвинова, так как после нападения на Финляндию в 1939 г. СССР исключили из Лиги Наций. Теперь, по плану Рузвельта, после окончания войны государства-победители должны были составить ядро новой Организации Объединенных Наций и гарантировать ее дееспособность.

Советская сторона настаивала на том, чтобы англичане и американцы представили детальные описания своих предложений, которые позже будут обсуждаться в Тегеране. Советские представители хранили полное молчание относительно своей позиции по предлагаемым для обсуждения вопросам и настаивали только на одном пункте повестки дня: «Меры по сокращению сроков военных действий против Германии и ее сателлитов в Европе». Иными словами, они хотели добиться установления точной даты открытия Второго фронта во Франции. Кроме того, они поднимали вопрос о вовлечении в антигитлеровскую коалицию Турции и предлагали оказать давление на сохраняющую нейтральный статус Швецию, чтобы получить согласие на размещение военных аэродромов на ее территории. В целом, по мнению всех сторон, совещание прошло успешно.

Как вспоминал австралийский корреспондент Годфри Бланден, наибольший успех в Москве выпал на долю «маленького деревянного ящичка с двумя отверстиями для глаз». Он «напоминал кинетоскопы, которые раньше устанавливали на ярмарках, только вместо не совсем одетых танцовщиц там показывали стереоскопические снимки разбомбленных немецких городов». Идея продемонстрировать участникам совещания трехмерные изображения еще дымящихся городских руин принадлежала главному маршалу авиации Харрису. Фотографии произвели огромное впечатление на генералитет Красной Армии.

Бландену об этом рассказал сам Харрис в штабе английской стратегической авиации, показывая ему большие фотоальбомы в роскошных кожаных переплетах синего цвета – традиционного цвета Королевских ВВС. Аэрофотоснимки в альбомах были объединены в серии по городам, и в каждой серии некоторые снимки были покрыты листами кальки того же размера с нанесенными на них очертаниями больше не существующих жилых зданий и промышленных предприятий. Первая серия посвящалась бомбардировке Ковентри. Харрис стал перелистывать альбом, демонстрируя фотографии немецких городов. В какой-то момент Бланден, пораженный масштабами разрушений, воскликнул: «Тут руин хватит не меньше, чем на шесть Ковентри!» – «Ошибаетесь, – гордо ответил Харрис. – На десять». Когда дошли до снимков менее разрушенного города, Харрис заметил: «Еще один налет, и мы с ним покончим».

«Эти фотографии наглядно свидетельствовали, как ковровые бомбардировки, впервые примененные немецкой авиацией, превратились в оружие огромной разрушительной силы. То, что немцы сделали три года назад с Ковентри, блекнет перед картинами стертых с лица земли немецких городов», – пишет Бланден.

В Москве американцы пытались продвинуть идею создания «Большой четверки», то есть участия в конференции союзников лидера китайских националистов. Зная, насколько это могло бы потешить самолюбие Чан Кайши, Рузвельт надеялся таким образом заставить его продолжать военные действия, несмотря на недостаточную помощь союзников. Стремясь увеличить объемы американских поставок своим войскам, Чан Кайши блефовал в переговорах с Соединенными Штатами так же, как раньше с Советским Союзом, тонко намекая на возможность заключения сепаратного мира между Китаем и Японией.

Чан Кайши был нужен союзникам, поскольку его войска заставляли Японию держать в материковой части Китая больше миллиона солдат, по крайней мере, теоретически. К тому же, планируя создание ООН, Рузвельт отводил важное место в этой послевоенной международной структуре Китаю как одному из ведущих участников антигитлеровской коалиции. В Лондоне идею Рузвельта не поддерживали. Советское руководство было также против, не забыв, как Чан Кайши настоял на выводе советских войск из провинции Синьцзян. Тем не менее, на московском совещании удалось достичь принципиального согласия сторон.

Между тем в стратегических планах Чан Кайши произошла одна важная перемена. Теперь он хотел, чтобы США помогли ему не пустить Красную Армию в северную часть Китая, если СССР вступит в войну с Японией. Если раньше китайский лидер настаивал, чтобы Рузвельт убедил Сталина объявить Японии войну, теперь он хотел победы над врагом без советского участия. Чан Кайши имел веские причины полагать, что участие СССР в освобождении Китая от японцев будет означать существенную политическую и военную поддержку китайских коммунистов.

В конце ноября 1943 г., по дороге в Тегеран, Рузвельт и Черчилль встретились в Каире. Рузвельт позаботился о том, чтобы Чан Кайши присоединился к ним в начале этой импровизированной встречи, а не в конце, как планировали англичане. Тем не понравился такой поворот событий. Позднее Брук вспоминал: «Внешне генералиссимус напомнил мне смесь куницы с хорьком. Лицо хитрое и хищное. Совершенно очевидно, что ничего не смыслит в военной стратегии, но полон решимости своего не упустить». Английских генералов еще больше ошеломило поведение супруги генералиссимуса, одетой в элегантное черное платье «чонсам» с разрезом до бедра. Мадам Чан Кайши неоднократно вмешивалась в переговоры, чтобы поправить переводчика и дать свою версию того, что сказал генералиссимус, а затем изложить свое видение того, что он должен был сказать. Сталин, который не мог простить Чан Кайши событий в Синьцзяне, отказался прислать на эту встречу своего представителя, сославшись на то, что не может нарушать заключенный с Японией пакт о ненападении.

Черчилль прекрасно понимал, что его «особые отношения» с Рузвельтом стали уже не теми, что прежде. Частично это было вызвано нежеланием английского премьера приступать к осуществлению операции «Оверлорд» и стремлением вместо этого начать боевые действия в Центральной Европе, призванные предотвратить советскую оккупацию этой территории. Кроме того, Черчилль оставался верным идеалам Британской империи, в то время как Рузвельт пообещал Чан Кайши, что победа над Японией будет также означать конец эпохи западного империализма в Азии, и что Индокитай не вернется под французское влияние. Де Голль, несомненно, возмутился бы, знай он об этом обещании.

Атмосфера во время встречи была далеко не дружественной, а временами становилась открыто враждебной. Американцы решительно противились всяким попыткам «прогулять их по дорожкам английского парка», особенно когда эти дорожки уводили от Нормандии к Балканам. Англичане столкнулись с тем, что американцы не хотели слышать их доводов, и задумались над тем, как поведет себя Рузвельт в Тегеране, когда получит по всем ключевым вопросам поддержку Сталина.

Из Каира Рузвельт и Черчилль полетели в Тегеран, где 28 ноября начались их переговоры со Сталиным. По настоятельной просьбе Сталина, Рузвельт поселился в здании советского посольства, расположенном через дорогу от британского. Сталин пришел к нему на встречу в маршальском мундире, причем брюки были заправлены в кавказские сапоги особого кроя, в них он казался выше ростом. Оба лидера стремились понравиться друг другу и вели себя как закадычные друзья, но на самом деле чары собеседника подействовали только на Рузвельта.

Президент стремился сблизиться с советским диктатором, противопоставляя себя Черчиллю. Он коснулся проблемы колониализма. «Я говорю об этом в отсутствие нашего товарища по оружию Черчилля, потому что он не любит разговоров на эту тему. США и СССР не имеют колоний, поэтому нам легче обсуждать эти дела». По воспоминаниям переводчика Сталина на этой встрече, Сталин не был склонен обсуждать такую «деликатную проблему», но согласился, что «Индия – это больной вопрос для Черчилля». Однако, несмотря на все попытки президента создать атмосферу взаимного доверия, Сталин не мог простить Рузвельту лицемерных обещаний открыть Второй фронт в 1942 г., данных только для того, чтобы СССР продолжал войну.

Сталин был резок в своих высказываниях о Франции, поводом для чего послужили волнения в Ливане, вызванные действиями «Сражающейся Франции» по восстановлению колониального режима. Он считал, что большинство французов сотрудничало с немцами, и даже высказал мнение, что «Франция должна быть наказана за то, что помогала Гитлеру». Вне сомнений, Сталин помнил, как капитуляция французской армии в 1940 г. дала возможность вермахту заполучить огромное количество французских грузовиков, ставших основой транспорта вермахта при нападении на Советский Союз.

Когда ближе к вечеру того же дня участники конференции собрались на первое пленарное заседание, главной темой обсуждения стала операция «Оверлорд». При молчаливой поддержке Рузвельта Сталин выступил против предложенной Черчиллем операции в северной части Адриатики для захвата Центральной Европы. Он настоял на первостепенной роли операции «Оверлорд» и согласился с планом одновременного начала наступательных действий на юге Франции. Он решительно отверг целесообразность каких-либо еще операций на том основании, что их проведение неизбежно вызовет распыление сил. Сталин не скрывал, что его позабавило утверждение Черчилля о том, что предложенный англичанами план действий имеет целью оказание помощи Красной Армии.

Советский переводчик вспоминал, что Рузвельт подмигнул советскому лидеру, когда тот стал набивать трубку табаком, высыпав его из папирос «Герцеговина Флор». Сталин мог спокойно расправляться со всеми аргументами Черчилля, поскольку знал, что американцы на его стороне. Кроме того, на этом этапе игры у него были все козыри, и он определял дальнейшие стратегические действия союзников. Он настоял на том, чтобы союзники открыли Второй фронт во Франции весной 1944 г., а это, как и боялся Черчилль, означало, что Балканы и Центральная Европа будут заняты Красной Армией.

На генерала Брука, наблюдавшего за общением трех лидеров, глубокое впечатление произвело то, как умело Сталин вел переговоры. Диктатор демонстративно не участвовал в обсуждении итальянской кампании, возможно, потому что его западные союзники предпочли добиться капитуляции Италии, не делясь славой победителей с СССР. Это было их ошибкой, которой Сталин воспользовался позднее как аргументом в дебатах о будущем стран, попавших в зону советской оккупации. Понимая, что после побед под Сталинградом и Курском Советский Союз стал сверхдержавой, Сталин уже хвастался перед своим окружением: «Теперь судьба Европы решена; мы сделаем так, как захотим, а союзники возражать не будут».

Он был весьма подробно осведомлен о том, что думают и как реагируют на происходящее англичане и американцы. До начала встречи Сталин вызвал сына Берии Серго и возложил на него «весьма деликатную и сомнительную в нравственном истолковании» миссию. Он хотел знать все, что говорят в своем кругу английские и американские коллеги. Каждое сказанное ими слово фиксировали спрятанные в комнатах микрофоны, и каждое утро Серго Берия докладывал Сталину обо всех разговорах. Советский лидер поражался наивности и откровенности союзников: ну, должны же они понимать, что их подслушивают! Он хотел знать не только содержание каждого разговора, но и тон, которым все было сказано. Говорили ли они с убежденностью или безразличием? Как реагировал на их слова Рузвельт?

Сталин был очень доволен, когда Серго сообщил, что Рузвельт искренне восхищается советским лидером и отказывается слушать адмирала Лихи, советующего занять более жесткую позицию на переговорах. Если же во время переговоров попытку польстить Сталину делал Черчилль, советский лидер тут же напоминал ему о каком-нибудь враждебном высказывании в свой адрес, которое премьер-министр позволил себе в прошлом. Подслушивающие устройства также помогали Сталину использовать различия в позициях Черчилля и Рузвельта. Когда в конфиденциальной беседе Черчилль упрекнул Рузвельта, что тот помогает Сталину установить в Польше коммунистический режим, Рузвельт ответил, что Черчилль поддерживает антикоммунистический режим, а это ничем не лучше.

На самом деле Польша представляла серьезную проблему и для Черчилля, и для Сталина, тогда как Рузвельта волновали, по-видимому, только голоса американских поляков на президентских выборах в следующем году. В связи с этим ему было необходимо создавать видимость жесткой политики в отношении Сталина до момента окончания подсчета голосов. Ранее Рузвельт отверг идею изменения границ Польши на основании Атлантической хартии, а теперь ему и Черчиллю предстояло выразить свое отношение к территориальным притязаниям Сталина на восточные польские земли, которые были аннексированы СССР в 1939 г. как «Западная Белоруссия» и «Западная Украина». Скорая и неминуемая оккупация региона Красной Армией должна была сделать аннексию свершившимся фактом. По плану Сталина, Польша получала компенсацию в виде бывших немецких земель от прежней границы рейха до реки Одер. Президент США и премьер-министр Великобритании знали, что им не удастся заставить СССР отказаться от желаемого, но то, насколько быстро Рузвельт сдался, внушило Сталину уверенность, что у него не будет проблем с передачей власти в Польше коммунистам.

Сталин добился от союзников даты открытия Второго фронта, но когда им пришлось признаться, что главнокомандующий французской кампанией еще не назначен, он выразил удивление таким несерьезным подходом к планированию столь важной операции. Он согласился развернуть крупное наступление вскоре после высадки союзников в Нормандии и объявить войну Японии сразу же после капитуляции Германии. Именно этого хотел от Сталина Рузвельт и именно этого так боялся Чан Кайши. После окончания Тегеранской конференции Сталин укрепился в мысли, что «выиграл игру».

В частных беседах Черчилль соглашался с такой оценкой ситуации. Он был крайне подавлен поведением Рузвельта, который заигрывал со Сталиным в надежде добиться его расположения и манипулировать им в будущем. После того как Черчилль поделился опасениями относительно дальнейшего развития событий со своим врачом лордом Мораном, последний записал в своем дневнике: «Теперь премьер видит, что не может рассчитывать на поддержку президента. Еще хуже то, что это понимают и русские».

После унижения на Тегеранской конференции Рузвельт решил назначить главнокомандующего операцией «Оверлорд» сразу же по возвращении в Каир. Он попросил Маршалла вызвать генерала Эйзенхауэра. Как только Эйзенхауэр и Рузвельт оказались в президентском автомобиле, Рузвельт повернулся к генералу со словами: «Ну вот, Айк, будете командовать операцией “Оверлорд”».

Принимая это решение, Рузвельт руководствовался тем, что Маршалл необходим ему в роли начальника штаба, поскольку он досконально знал все театры военных действий, был непревзойденным организатором и – самое главное – умел находить общий язык с Конгрессом. Его также считали единственным человеком, способным держать под контролем генерала Макартура на Тихоокеанском театре военных действий. Конечно, Маршалл был разочарован, хотя и не так сильно, как Брук до него, и как дисциплинированный военный безоговорочно принял решение командира. Эйзенхауэру в очередной раз повезло, словно в подтверждение прозвища, которое ему дал Паттон: Дивайн Дестини («Божья воля»), предложивший именно так расшифровывать инициалы Д.Д. – Дуайт Дэвид.

Начальники штабов союзников, собравшиеся в Каире, находились в состоянии эйфории, которая не имела под собой никакой рациональной основы. Все были уверены, чуть ли не готовы биться об заклад, что война закончится к марту, самое позднее – к ноябрю 1944 г. Если учесть, что до начала операции «Оверлорд» оставалось еще более полугода, а Красная Армия находилась очень далеко от Берлина, такие прогнозы были по меньшей мере слишком оптимистичными. Черчилль, наоборот, был полон пессимизма после неравной борьбы с товарищами по оружию в Каире и Тегеране. Прилетев в Тунис, он слег с пневмонией и, как говорят, чуть не умер. Выздоровлению поспособствовало Рождество с традиционными возлияниями, а также сообщение о том, что Королевские ВМС потопили у берегов северной Норвегии линейный крейсер Scharnhorst. Около 2 тыс. немецких моряков погибли в холодных водах Норвежского моря.

Как информировал своих партнеров по переговорам в Тегеране Сталин, Группа армий «Юг» под командованием Манштейна предпринимала регулярные контратаки против войск генерала Ватутина. Надеясь повторить успех своей операции по повторному занятию Харькова в начале 1943 г., Манштейн силами двух танковых корпусов атаковал фланги ватутинского фронта, который к тому времени был переименован в Первый Украинский. Манштейн хотел оттеснить Красную Армию назад к Днепру, снова занять Киев и окружить крупную советскую группировку войск вблизи Коростеня. Гитлер, резко постаревший за последние месяцы, находился в состоянии депрессии и не хотел слышать никаких аргументов, отвергая саму мысль о возможном отступлении. Между тем даже его любимчик генерал Модель охарактеризовал происходящее на Восточном фронте как «боевые действия задним ходом». В германской армии распространялось чувство обреченности. Пехотный офицер, взятый в плен на Ленинградском фронте, сказал на допросе: «Мы в дерьме. Все надежды потеряны». Гитлер, обвиняющий во всех неудачах своих генералов и их недостаточную волю к победе, был крайне обеспокоен пропагандистской кампанией, которую проводила «Свободная Германия» – организация немецких военнопленных-антифашистов, созданная советскими спецслужбами. В ответ Гитлер распорядился с 22 декабря ввести во всех частях должность офицера – представителя нацистской партии, что-то вроде двойника советского комиссара или политрука.

Через три дня Манштейн, считавший, что ему удалось стабилизировать фронт, столкнулся с крайне неприятным сюрпризом. Красная Армия смогла скрытно перебросить части 1-й танковой и 3-й гвардейской танковой армий в район Брусилова, и 25 декабря они начали наступление на Житомир и Бердичев. Вскоре наступающий южнее Второй Украинский фронт генерала Конева также прорвал оборону противника, и два немецких корпуса, удерживавших линию фронта по Днепру южнее Киева, были окружены под Корсунем-Шевченковским. Гитлер отказался дать приказ об отступлении частей, попавших в Корсунский котел, чем обрек их на поистине плачевную судьбу.

### Глава 34
Холокост: трагедия евреев Европы
1942–1944 гг.

План Гейдриха, озвученный на конференции в Ванзее в январе 1942 г., поражал своей масштабностью. По словам одного из его соратников, Гейдрих обладал «неуемным честолюбием, умом и бешеной энергией». Стратегический план под названием «Окончательное решение еврейского вопроса», по подсчетам Адольфа Эйхмана, должен был охватить более одиннадцати миллионов евреев, включая проживающих в нейтральных государствах: Турции, Португалии и Ирландии, – а также на территории Великобритании, которая не была оккупирована немецкими войсками.

Тот факт, что план был представлен через несколько недель после неудачи вермахта под Москвой, а в войну против Гитлера к тому времени вступили США, мог свидетельствовать либо о неколебимой уверенности нацистов в «окончательной победе», либо об их решимости выполнить свою «историческую миссию» до того, как неблагоприятное развитие событий сделает это невозможным. Вероятно, имели место оба фактора. Безусловно, в конце лета 1941 г. надежды на скорую победу способствовали радикализации нацистской расовой политики. Наступил переломный момент в мировой истории, и не могло быть возврата в прошлое. Если раньше «Окончательное решение еврейского вопроса» предполагалось осуществлять с помощью пуль, то теперь нашлось более кардинальное «решение»: с использованием газовых камер.

Как и «план голодомора», и зверское обращение с советскими военнопленными, «окончательное решение» преследовало двойную цель. Наряду с уничтожением расовых и идеологических врагов, необходимо было обеспечить продовольствием войска и население Германии, особенно ввиду того, что рейх наводнили иностранные рабочие. «Окончательное решение» предусматривало параллельное использование двух стратегий уничтожения: доведение до смерти непосильным трудом и немедленную ликвидацию. Выполнение обоих заданий возлагалось на подразделения СС Totenkopf («Мертвая голова» – не путать с одноименной эсэсовской дивизией). Единственное исключение тогда сделали для тех пожилых или знаменитых евреев, профессионалов высокого класса, полуевреев и евреев, состоящих в браке с арийцами, которых отобрали для поселения в «образцово-показательном» гетто Терезиенштадт. Решение их судьбы было отложено на будущее.

В это время уже действовал лагерь смерти в Хелмно (Кульмхофе), вскоре заработали Белжец и комплекс Освенцим-2 (Аушвиц-Биркенау). В Хелмно для умерщвления евреев из близлежащих городов использовали закрытые грузовики с угарным газом. В январе 1942 г. туда привезли и уничтожили около 4400 цыган из Австрии. Трупы зарывали в лесу отряды специально отобранных евреев, работавших под надзором сотрудников немецкой полиции порядка. Хелмно стало центром массового истребления евреев из гетто в Лодзи, в пятидесяти пяти километрах к югу от лагеря. Белжец, расположенный между Люблином и Львовом, считался лучше оснащенным технически, поскольку там угарный газ подавался в газовые камеры из внешних мобильных установок. В январе в Белжеце новые установки были опробованы при уничтожении 150 евреев, а в середине марта там начались регулярные казни, в основном евреев из Галиции. Лагерь Майданек построили практически на окраине Люблина.

В Аушвице (Освенциме), силезском городке неподалеку от Кракова, со времен Австро-Венгерской империи сохранились кавалерийские казармы, в которых в 1940 г. эсэсовцы стали содержать заключенных-поляков. Концлагерь получил название Аушвиц-1. Именно здесь в сентябре 1941 г. проводились, в основном на советских военнопленных, первые испытания Циклона Б – газа, получаемого из гранул цианистого водорода (синильной кислоты), обычно используемых для борьбы с паразитами.

В конце 1941 г. началось сооружение нового лагеря, Аушвиц-2, вблизи Биркенау. Пару крестьянских домов переоборудовали под газовые камеры, которые были введены в действие в марте 1942 г., но с размахом стали использоваться только в мае. Однако уже к октябрю комендант-эсэсовец Рудольф Хесс понял, что оснащение не соответствует масштабам стоящих перед ним задач, а массовые захоронения отравляют грунтовые воды. В течение зимы была построена совершенно новая система газовых камер и печей.

Хотя Аушвиц окружали болота, реки и березовые рощи, туда было легко добраться по железнодорожной дороге, и это стало одной из причин, по которой им заинтересовался немецкий химический концерн «ИГ Фарбениндустри» – как удобным местом для строительства завода по производству синтетического каучука, буны. Эта идея очень понравилась Гиммлеру, который стремился германизировать Силезию, и он предложил реализовать проект, используя труд заключенных Аушвица. Он лично приехал в лагерь, чтобы ввести в курс дела Хесса, и сам вступил в переговоры с хозяевами «Фарбен». Узнав о планируемых объемах производства и подсчитав, какого количества бесплатной рабочей силы потребует новое предприятие, Гиммлер информировал Хесса, что придется утроить численность заключенных лагеря, которая на тот момент составляла 10 тыс. человек. В результате «Фарбен» будет ежедневно выплачивать СС по 4 рейхсмарки за каждого купленного раба. В свою очередь, для надзора за евреями-рабами и физического воздействия на недостаточно добросовестных, СС создаст привилегированную касту заключенных, так называемых капо, из уголовников, отбывающих срок в других местах лишения свободы.

Строительство огромного предприятия «Буна-Верке» началось летом 1941 г., когда немецкие войска одерживали одну за другой победы на Восточном фронте. В октябре, в условиях продолжающейся нехватки рабочей силы, Гиммлер потребовал от вермахта передать в ведение СС 10 тыс. пленных красноармейцев. Незадолго до своей казни за военные преступления Хесс отметил в автобиографических записках, что заключенные были доставлены в очень плохом состоянии. «В дороге их практически не кормили, а на привалах выпускали на ближайшее поле, чтобы они «паслись« там, как скот, в поисках чего-нибудь съедобного». Всю зиму пленные работали на стройке без теплой одежды, измученные и больные, голодные настолько, что было зафиксировано несколько случаев каннибализма, и, по словам Хесса, «мерли как мухи». «Они больше не были похожи на людей, – писал Хесс. – Они превратились в животных, которым хотелось одного – есть». Понятно, что вместо двадцати восьми запланированных бараков пленные смогли построить только два.

С экономической точки зрения, нацистская стратегия умерщвления посредством непосильного труда оказалась еще менее рентабельной, чем практика использования труда заключенных в ГУЛАГе Берии. Единственной уступкой прагматизму было решение построить новый лагерь – Аушвиц-3, или Моновиц, – по соседству с «Буна-Верке», чтобы рабам «Фарбен» не приходилось терять время на переходы от бараков к цехам. Однако эсэсовцы-надзиратели и капо продолжали так старательно избивать своих подопечных, словно верили, что после экзекуций те смогут наконец выполнить задания, даже ранее для них непосильные.

После войны члены правления акционерной компании «Фарбен», которой принадлежала часть акций предприятия по производству Циклона-Б, уверяли, что ничего не знали о массовом уничтожении евреев. Но на химическом гиганте «Буна-Верке» работали 2500 немцев. Они жили в городке и общались с эсэсовцами-надзирателями лагеря Аушвиц-Биркенау. Один из немецких сотрудников, только что приехавший из рейха, спросил эсэсовца, что за отвратительный запах распространяется от лагеря по всему городку. Тот ответил, что это еврейские большевики «горят в трубе Биркенау».

В мае 1942 г. в Аушвиц стало прибывать все больше евреев, и руководство депортировало оставшихся польских политзаключенных на принудительные работы в Германию. 17 июля инспектировать растущий производственный комплекс в Аушвиц прибыл сам Гиммлер. Когда его лимузин въехал на территорию лагеря Аушвиц-1, лагерный оркестр евреев-музыкантов заиграл триумфальный марш из «Аиды» Верди.

Рейхсфюрер СС вышел из машины, постоял, слушая музыку, потом вскинул руку, отвечая на приветствие Хесса. Они вдвоем обошли почетный караул заключенных, одетых в новую, выданную для такого случая, полосатую форму. Гиммлер с холодной отчужденностью смотрел на них через круглые очки. Хесс проводил высокого гостя в контору лагеря и показал последние разработки новых газовых камер и крематориев. Потом Гиммлер в сопровождении своей свиты отправился в железнодорожный тупик посмотреть, как под звуки все того же оркестра будет разгружаться только что прибывший «юдентранспорт» с голландскими евреями. «Вначале людей ввели в заблуждение порядок на станции и музыка, которой их встречали, – свидетельствовал позже депортированный в Аушвиц офицер “Сражающейся Франции” в беседе с советскими военными. – Но скоро они почувствовали трупный запах, а когда их разделили на группы по здоровью, они обо всем догадались».

Вначале мужчин отделили от женщин и детей, что означало разделение семей и не могло не вызвать волнений и беспорядков, которые были быстро прекращены слаженными действиями охранников с собаками и надзирателей с плетьми. Гиммлер особенно хотел увидеть проводимую здесь же двумя врачами-эсэсовцами процедуру осмотра, целью которой было поделить прибывших на тех, кого можно использовать на тяжелых физических работах, и тех, кто для этого не годился, а значит, подлежал немедленному уничтожению. Впрочем, попавшим в первую группу повезло ничуть не больше, чем оказавшимся во второй: на протяжении следующих двух-трех месяцев все они либо умерли от истощения и непосильного труда, либо погибли в газовых камерах.

Гиммлер, находясь в бункере №1, через смотровое окошко наблюдал, как умирали отобранные на немедленное умерщвление в газовой камере. Его также интересовало воздействие происходящего на эсэсовцев охраны, ибо он помнил, какое психологическое перенапряжение испытывали годом раньше во время массовых казней гражданского населения солдаты айнзатцгрупп. Затем он посмотрел, как евреи из трудовой команды убирают тела, и сказал Хессу, что в дальнейшем трупы надо будет сжигать. Гиммлер, который с содроганием говорил о жестокости убийства животных на скотобойнях, проявлял чисто профессиональный интерес к организации уничтожения тех, кого он считал паразитами человечества. «Избавление от вшей – это не вопрос идеологии. Это гигиеническое мероприятие», – рассуждал он позже в письме к одному из своих подчиненных. У Гиммлера и выражение лица было, как у озабоченного соблюдением стерильности дантиста, хотя он увлекался фантазиями на темы неоготического воинства и стремился уподобить СС средневековому рыцарскому ордену.

Из Аушвица-Биркенау Гиммлер со свитой отправился с визитом на «Буна-Верке» в лагере Аушвиц-Моновиц. Концерн «Фарбен» повинен в гибели десятков тысяч заключенных, однако его химический гигант «Буна-Верке» так и не произвел ни грамма синтетического каучука. Зато компания финансировала бесчеловечные эксперименты, в частности, на детях, особенно однояйцевых близнецах, которые в Аушвиц-Биркенау проводил гауптштурмфюрер СС доктор Йозеф Менгеле. Кроме удаления здоровых органов, стерилизации и намеренного заражения своих тщательно отобранных жертв разными болезнями, Менгеле также тестировал «первые образцы сывороток и лекарств, многие из которых ему поставляла фармацевтическая фирма “Байер”, входившая в концерн “Фарбен”».

Менгеле не был одинок. На «Фарбен» в Аушвице работал также эсэсовец доктор Гельмут Феттер, проводивший опыты на женщинах. Когда компания «Фарбен» сделала Хессу заказ на 150 женщин-заключенных для экспериментов Феттера, он запросил 200 рейхсмарок за каждую «подопытную морскую свинку», но концерну удалось сторговаться с ним на 170 рейхсмарках.

Ни одна из подопытных не выжила, что компания подтвердила в письме Хессу. Феттер был в восторге от своей работы. Он писал коллеге: «У меня есть возможность тестировать наши новые препараты. Я чувствую себя, как в раю». Фармацевтические опыты на заключенных компания проводила также в концлагерях Маутхаузен и Бухенвальд. «Фарбен» была особенно заинтересована в разработке эффективного метода химической кастрации, который нацисты собирались использовать на оккупированной территории СССР.

Полную поддержку Гиммлера получали также проводимые в Аушвице опыты профессора Карла Клауберга по стерилизации заключенных. Преступное нарушение врачебного долга при нацистском режиме, с реалиями которого молчаливо согласились многие ведущие немецкие медики, может служить страшным примером того, как перспективы почти неограниченной власти и престижность участия в секретных разработках могут извратить восприятие действительности даже интеллигентными людьми. Позже эти «ученые» пытались оправдать свои бессмысленные и жестокие опыты тем, что их исследования должны были помочь всему человечеству. Знаменательно, что вступая в симбиоз с медициной, сознательно или случайно, нацистская Германия и другие диктатуры того времени часто пользовались хирургическими метафорами, в частности, говоря о политическом решении удалить раковую опухоль на теле общества. А примером больного чувства юмора и патологической лживости нацистов может служить тот факт, что Циклон-Б перевозился в машинах с красным крестом.

Несмотря на то, что и офицеры, и рядовые СС давали клятву не разглашать характер своей деятельности, информация все равно просачивалась наружу, иногда самым неожиданным образом. В конце лета 1942 г. оберштурмфюрер СС доктор Курт Герштейн, специалист по газам, возвращавшийся из инспекционной поездки, был настолько взволнован только что увиденным, что в полутемном купе ночного экспресса Варшава−Берлин выложил все, что знал, шведскому дипломату барону фон Оттеру. Оттер передал информацию в МИД, но шведское правительство не хотело сердить нацистов и просто замолчало полученные данные. Тем не менее, сообщения о лагерях смерти вскоре начали доходить до союзников по другим каналам, в основном от польской Армии Крайовой.

Комендант Аушвица Рудольф Хесс был совсем не похож на интеллектуальную элиту СС, которая в основном работала в службе безопасности СД. Флегматичный, среднего возраста, Хесс когда-то был простым солдатом и поднялся по ступенькам лагерной системы, никогда не подвергая сомнению получаемые приказы. Примо Леви не называет его ни монстром, ни садистом, а говорит, что это был «грубый, ограниченный, заносчивый, многоречивый негодяй». Он раболепствовал перед начальством, особенно перед рейхсфюрером СС Гиммлером, которого почитал почти так же, как самого фюрера. Читая его разглагольствования о семейных ценностях, подкрепляемые примерами из собственного жизненного опыта, можно только поражаться цинизму этого образцового отца семейства, методично, день за днем уничтожавшего тысячи других семей.

Он жалеет самого себя, сетуя, что СС присылает работать в Аушвиц второсортные кадры, и особенно жалуется на капо, которых набирали из обычных уголовников. В лагере их называли «зелеными»: они носили нашитые на форму зеленые треугольники. (У евреев треугольники были желтые, у политзаключенных – красные, у испанских республиканцев в Маутхаузене – темно-синие, а у гомосексуалистов – розовато-лиловые). Капо, особенно женщины-уголовницы, которые отвечали за работу карательного отряда, находившегося вне лагеря в поселке Буды, славились необыкновенной жестокостью. «Я не мог себе представить, что человеческие существа могут превратиться в таких тварей. То, как «зеленые« избивали французских евреек, рвали их на куски, рубили топорами, душили, было просто отвратительно», – писал Хесс. Но, ужасаясь зверствам капо, Хесс в то же время позаботился о том, чтобы мужской состав охраны был обеспечен услугами лагерного борделя. Для этой цели в отдельном бараке содержали заключенных-евреек, которые должны были удовлетворять садистские инстинкты охранников, пока те не отправляли их в газовую камеру.

В противоположность этим лагерным изгоям, самыми привилегированными среди женщин-заключенных были «Свидетели Иеговы», по прозвищу «книжные черви» (за то, что постоянно читали Библию), которые попали в лагерь за отказ от участия в любых видах военной службы и производства вооружения на основании своих религиозных убеждений. Они работали в офицерских столовых и домах эсэсовцев, а одну из них Хесс держал в качестве няни своих малолетних детей. Эсэсовцы даже мирились с тем, что эти необыкновенно надежные во всех других отношениях женщины из-за своих пацифистских принципов отказывались чистить мундиры и даже просто прикасаться к ним. Внутри лагеря порядок среди узниц поддерживали с помощью собак. Этих злобных рычащих тварей, которых охранники время от времени для развлечения спускали с поводка, женщины боялись больше, чем мужчины. Вполне возможно, что именно страх перед собаками был причиной того, что женщины не решались на практикуемый мужчинами самый простой способ самоубийства: броситься на колючую проволоку в надежде, что охрана застрелит тебя при попытке к бегству. На женщину в такой ситуации скорее спустят собак.

Хесс отмечал, что с женщинами было больше хлопот. Одна из проблем состояла в том, что в раздевалках при газовых камерах «многие женщины прятали среди одежды детей». Поэтому перед пуском газа еврейская трудовая команда должна была проверить раздевалку и забросить всех найденных детей в камеру до того, как двери закрывались и запирались на засов.

Хесса удивляла покорность тех заключенных-евреев, которым в результате поистине фаустовской сделки была временно дарована жизнь. Он стремился изобразить их добровольными соучастниками нацистских преступлений, но на самом деле ими просто руководило отчаянное желание жить, оказавшееся сильнее как осознания неизбежности скорой смерти, так и моральных принципов, которые становились немыслимыми в бесчеловечной атмосфере Аушвица. Члены трудовых команд очень редко предупреждали прибывших о том, что их ждет. Нацистская система лагерей смерти создала полигон для реализации весьма ими почитаемой дарвиновской теории выживания сильнейшего, за пределами стесненного условностями нормального человеческого общества.

Разрушение всех человеческих чувств и социальных связей в сочетании с невообразимым ужасом повседневной работы доводило членов трудовых команд до частичной утраты человеческого облика. «Они выполняли все получаемые задания с полным безразличием и равнодушием, словно это была обычная работа. Они перетаскивали трупы, не переставая есть или курить. Они не прекращали есть, даже когда доставали полуистлевшие трупы из массовых захоронений и тащили их к печам», – вспоминал Хесс.

Среди мужчин-заключенных наибольшими привилегиями пользовались работающие в «Канаде». Так назывался отдел, в котором собирали и сортировали одежду, обувь, очки и другое имущество убитых, а также прессовали и готовили к отправке тюки с человеческими волосами. Понимая, однако, что никому из них не избежать скорой смерти, летом 1944 г. евреи из «Канады» подняли вооруженное восстание, во время которого убили четырех эсэсовцев, и осуществили массовый побег из лагеря Аушвиц-Биркенау. При подавлении бунта были застрелены 455 заключенных.

После лагерей в Хелмно, Белжеце и Аушвице гитлеровцы приступили к строительству таких же фабрик смерти в Треблинке и Собиборе. Программа носила название операция «Рейнхард» в честь убитого в мае 1942 г. Рейнхарда Гейдриха.

В условиях острого соперничества различных фракций нацистов общее руководство и координация частей программы были поручены начальнику Главного административно-хозяйственного управления СС обергруппенфюреру Освальду Полю. Поль, опытный государственный чиновник, был полон решимости достичь максимальной эффективности и рентабельности процесса физического уничтожения врагов рейха. Предписывалось вести полную отчетность по экспроприированным у жертв ценностям, поэтому Гиммлер был крайне огорчен и возмущен сообщениями о случаях коррупции среди надзирателей некоторых лагерей.

До захоронения или кремации трупов следовало вырвать все золотые зубы. Одежда, обувь, очки, чемоданы, белье собирались и отправлялись в рейх, где все это распределялось между нуждающимися, обычно теми, кто потерял имущество во время бомбежек. Поскольку считалось, что волосы заключенных, которых стригли, прежде чем отправить в газовую камеру, сохраняют тепло лучше, чем шерсть, их добавляли в вязаные носки для летчиков люфтваффе и экипажей подлодок. Основная масса волос использовалась для набивки матрацев. Моряков-подводников по возвращении на родину ожидали ящики, доверху наполненные наручными часами, которые они получали в качестве подарка. Вскоре они стали догадываться об источнике столь щедрых даров.

Экономическая выгода от массовых убийств основывалась на бесперебойности процесса, в ходе которого нагие жертвы непрерывно поступали с ленты конвейера в газовые камеры. Однако Поль оказался бессильным перед принципиально неразрешимой проблемой организации производства в концлагерях: как показал опыт, если работники медленно умирают от голода, непосильных физических нагрузок и издевательств, то никак не добиться от них повышения производительности труда.

Летом 1944 г., когда Треблинка была освобождена частями Красной Армии, Василий Гроссман на примере этого ужасного места изучал немецкую систему концлагерей. Он присутствовал на допросах бывших охранников, местных жителей-поляков и сорока выживших узников трудового лагеря Треблинка-1 (расположенная рядом Треблинка-2 была лагерем смерти). Ему стало ясно, что для гитлеровцев было важно поставить деятельность лагерной системы на поток. Никому в истории не удалось уничтожить такую массу людей руками столь малого количества палачей. В Треблинке в период между июлем 1942 и августом 1943 г. примерно двадцать пять эсэсовцев и сотня надзирателей-украинцев – так называемых вахманов – убили около 800 тыс. евреев и цыган, что, по словам Гроссмана, соответствует населению «столицы небольшого европейского государства». Секретность и ложь были важнейшими факторами безотказного функционирования системы. «Людям говорили, что их везут на Украину, и они будут работать в сельском хозяйстве». Жертвы до последнего момента не знали, что их ждет. Даже охрана поездов не знала всей правды и не имела доступа на территорию лагерей. В Треблинке «железнодорожный тупик был специально замаскирован под пассажирскую станцию с кассой, камерами хранения багажа и вокзальным рестораном. Повсюду были стрелки-указатели: «На Белосток», «На Барановичи». В здании вокзала новоприбывших встречал оркестр, все музыканты были хорошо одеты». Когда о Треблинке все-таки стали распространяться тревожные слухи, железнодорожную станцию переименовали в Обермайдан.

Не всех удавалось обмануть. Более наблюдательные скоро понимали, что что-то тут не так: брошенные на привокзальной площади личные вещи, которые трудовая команда не успела убрать после предыдущего поезда, слишком высокий забор, внезапно прерывающаяся железнодорожная колея. Эсэсовцы научились использовать подсознательный оптимизм, характерный для большинства людей, которым так хотелось верить, что здесь все будет лучше, чем в гетто или пересылочном лагере, откуда они прибыли. Однако бывали, хотя и редко, случаи, когда после открытия дверей вагона люди, знавшие, что обречены, сбивали с ног охрану и бежали к лесу, встречая смерть от пулеметных очередей.

Обычно в железнодорожном составе из вагонов для перевозки скота прибывало три-четыре тысячи человек. Получив приказ оставить привезенные вещи на площади, люди начинали волноваться, смогут ли найти их позже. Унтер-офицер СС зычным голосом приказывал им взять с собой только ценные вещи, документы и все необходимое для бани. Беспокойство нарастало, когда вооруженные охранники, часто с кривыми ухмылками, проводили их через ворота в стене шестиметровой высоты, с колючей проволокой поверху и пулеметами на сторожевых вышках. В это время на привокзальной площади евреи из трудовых команд Треблинки-1 уже сортировали их багаж. Часть вещей будет отправлена в Германию, остальные за ненадобностью сожгут. Украдкой отправляя в рот найденную в чемоданах еду, «трудовики» должны были проявлять крайнюю осторожность. Если что-нибудь такое заметит украинский вахман, то может избить до полусмерти, а то и пристрелить.

В центральной части лагеря была еще одна площадь, где стариков и больных отделяли от колонны и направляли к выходу с надписью «Санаторий». Там их ожидал врач в белом халате с красным крестом на рукаве. Затем по приказу шарфюрера СС женщины и дети должны были зайти в барак, расположенный на левой стороне площади, и там раздеться. В этот момент обычно начинались слезы и причитания, так как люди боялись, что их надолго разлучают с родными. Зная это, эсэсовцы усиливали психологическое давление на толпу, отдавая короткие резкие команды: «Achtung! Schneller! Мужчины остаются! Женщины и дети раздеваются в бараке слева!»

Предчувствие надвигающейся беды не имело выхода, потому что было необходимо слушать и выполнять приказы и потому, что хотелось надеяться на лучшее. «При входе в барак женщинам и детям снять обувь. Чулки положить в туфли. Детские носки – в сандалии, ботинки и туфли. Аккуратно! Отправляясь в баню, вы должны иметь с собой документы, деньги, полотенце и мыло. Повторяю…»

В бараке женщинам следовало раздеться, после чего их стригли наголо, якобы с целью предотвращения вшивости. Раздетые догола, они должны были сдать свои документы, деньги, драгоценности и часы сидящему в будке унтер-офицеру СС. Как заметил Гроссман, «голый человек моментально теряет способность к сопротивлению, к борьбе с судьбой». Однако были и исключения. Еврейский юноша из варшавского гетто, связанный с движением Сопротивления, умудрился спрятать ручную гранату, которую затем бросил в группу эсэсовцев и украинских надзирателей. Другой ударил вахмана спрятанным ножом. Высокая молодая женщина выхватила у охранника карабин, но ее быстро разоружили и после лютых пыток казнили.

Когда у жертв оставалось мало сомнений относительно их дальнейшей судьбы, эсэсовцы в серой форме и вахманы в черной начинали выкрикивать еще более громкие и резкие приказы, которые должны были ускорить процесс: «Schneller! Schneller!» Теперь людей выводили на посыпанную песком дорожку между двумя рядами елей, за которыми проглядывал высокий забор с колючей проволокой наверху. Следовала команда держать руки над головой. Заключенных подгоняли дубинками, плетками и очередями из автоматов. Нацисты называли это «дорогой без возврата».

Ничем не спровоцированные проявления садизма усиливали шоковый эффект происходящего, снижая вероятность сопротивления обреченных. Но охранники еще и получали извращенное удовольствие от своих зверств. Один здоровенный эсэсовец, которого называли Цепф, развлекался тем, что хватал ребенка за ноги, раскачивал в воздухе, а потом разбивал ему голову об землю.

Попав на третью площадь, заключенные видели перед собой нечто вроде храма из камня из дерева. На самом деле за фасадом находились газовые камеры. По рассказам очевидца, когда группа цыганок, которые все еще не догадывались об уготованной им участи, стала восхищаться красотой здания, их наивность вызвала дружный хохот эсэсовцев и украинских надзирателей.

Чтобы загнать заключенных в газовые камеры, охранники спускали на них собак, и крики несчастных разносились далеко за пределами лагеря. Один из попавших в плен охранников рассказывал Гроссману: «Теперь они видели приближающуюся смерть, и, кроме того, там была ужасная давка. Их жестоко избивали, а собаки буквально рвали их на куски». Тишина наступала, только когда закрывались тяжелые двери газовых камер. Через двадцать пять минут после пуска газа открывались двери с другой стороны камеры, и трудовые команды заключенных из Треблинки-1 начинали вытаскивать трупы с застывшими желтыми лицами.

Потом приходила другая группа евреев из трудовых команд – вырывать зубы с золотыми коронками. Хотя продолжительность их жизни в лагере была больше, чем у обыкновенных заключенных, им не стоило завидовать. «Умереть от пули считалось необыкновенным подарком судьбы», – сказал Гроссману один из немногих выживших «трудовиков».

В переполненных газовых камерах люди умирали в течение двадцати-двадцати пяти минут. Старший охранник, наблюдавший за ними через смотровое окошко, ждал, когда в камере прекратится всякое движение. Затем в глубине камеры открывались тяжелые двери, через которые начинали волоком вытаскивать трупы. Если кто-то подавал признаки жизни, унтер-офицер СС использовал табельное оружие для осуществления «акта милосердия». Далее по его сигналу к работе приступали те, кто должен был находить и вырывать золотые зубы. И, наконец, третья группа заключенных лагеря Треблинка-1, также получивших временную отсрочку смертного приговора, грузила тела на повозки или тележки и перевозила туда, где паровые экскаваторы рыли новые могилы для массовых захоронений.

В это время в «Санатории» жизнь стариков и больных заканчивалась выстрелом в затылок. И снова «трудовики» из Треблинки-1 перевозили их тела к вырытым ямам. Как и в Аушвице, жизнь этих временно помилованных напоминала ад на земле. Над ними издевались с садистским удовольствием, их расстреливали, молодых евреек насиловали и потом убивали. Один эсэсовец сочинил восхваляющий Треблинку гимн, и немцы-охранники развлекались тем, что заставляли заключенных его петь. Гроссман также записал, что в Треблинке-1 прославился особой жестокостью «одноглазый немец из Одессы по фамилии Свидерский, а по прозвищу – «Молотобоец». Он считался непревзойденным специалистом по убийствам с помощью холодного оружия, и был известен случай, когда он сумел за несколько минут отправить на тот свет пятнадцать детей в возрасте от восьми до тринадцати лет, которые были признаны негодными к использованию на физических работах».

В начале 1943 г. Треблинку посетил Гиммлер. Он приказал коменданту вырыть и сжечь все тела, а пепел развеять по ветру. По-видимому, после Сталинграда верхушка СС стала задумываться, какие последствия может иметь обнаружение Красной Армией свидетельств осуществления немецкой расовой политики. «Разлагающиеся трупы, до четырех тысяч за один раз, раскладывали на железнодорожных рельсах над огромными ямами, в которых горел огонь. Они назывались “жаровнями”. Трупов было так много, что работа продолжалась восемь месяцев».

800 евреев-трудовиков, которые выполняли это жуткое задание, знали, что будут уничтожены, как только сожгут все тела. Стояла сильная жара, когда 2 августа 1943 г. в Треблинке началось восстание под руководством еврея Зело Блоха, бывшего лейтенанта чехословацкой армии. Вооруженные в основном лопатами и топорами, восставшие захватили сторожевые вышки и помещение охраны, убив шестнадцать эсэсовцев и вахманов. Потом они подожгли часть лагеря и взяли приступом стену. Около 750 заключенных вырвались на свободу. Командование СС срочно прислало подкрепление. Эсэсовцы с собаками прочесывали окрестные леса и болота, а над ними непрерывно летали самолеты-корректировщики. Приблизительно 550 беглецов были возвращены в лагерь и казнены, кого-то убили на месте. Прихода Красной Армии в следующем году дождались только семьдесят человек.

Однако восстание было началом конца Треблинки. Оставшиеся после пожара здания, включая газовые камеры и имитацию железнодорожной станции, разрушили, развеяли последний пепел от «жаровен». В абсурдной попытке доказать, что никакого лагеря никогда не было, всю территорию засеяли люпином. Но, как писал Гроссман, «земля извергает обломки костей, зубы, куски одежды, обрывки газет. Она не хочет хранить свои тайны».

Производственные мощности фабрики смерти в Треблинке намного превосходили возможности Аушвица-Биркенау. За тринадцать месяцев там было истреблено 800 тыс. узников, что ненамного уступает миллиону убитых в Аушвице-Биркенау за тридцать три месяца. В Треблинку в основном поступали польские евреи, небольшой процент составляли прибывшие из рейха и Болгарии, в то время как Аушвиц-Биркенау принимал «юдентранспорты» со всей Европы: из Польши, Нидерландов, Бельгии, Франции, Греции, Италии, Норвегии, Хорватии, позднее из Венгрии. В Белжеце было уничтожено около 550 тыс. человек, в основном польских евреев. Лагерь в Собиборе, где погибло около 200 тыс. человек, специализировался на евреях из Люблинского воеводства, но туда привозили на уничтожение также некоторое количество голландских, французских и белорусских евреев. Кроме того, около 150 тыс. евреев, большей частью из Польши, было убито в Хелмно, и еще 50 тыс. польских и французских евреев – в Майданеке.

6 октября 1943 г. Гиммлер выступил на конференции рейхсляйтеров и гауляйтеров в Позене (Познани). Его речь слушали также гросс-адмирал Дениц, генерал-фельдмаршал Мильх и Альберт Шпеер (хотя последний всю оставшуюся жизнь отрицал этот факт). Впервые отказавшись от стандартных эвфемизмов «окончательного решения», таких как «очищенный Восток» и «особое обращение», Гиммлер откровенно рассказал посторонним о том, чем занимается его ведомство. «Мы столкнулись с вопросом: что делать с женщинами и детьми? Я принял решение дать абсолютно четкий ответ. Я не нашел оправдания действиям, при которых мы уничтожаем, то есть убиваем или содействуем смерти, мужчин и позволяем вырасти их детям, которые захотят отомстить за своих отцов нашим детям и внукам». Пришлось принять трудное решение стереть этот народ с лица земли. 25 января 1944 г. Гиммлер снова выступил в Позене, на этот раз перед генералами и адмиралами. Они тоже должны были осознать, на какие жертвы идет СС. Война с неполноценными расами, осуществляемая его «идеологическими войсками», как снова разъяснял Гиммлер, не «позволит мстителям подняться на борьбу против наших детей». В политике тотального истребления евреев исключений не будет.

Гиммлер мог бы похвастать перед своей аудиторией, что никогда раньше столь небольшой кучке негодяев не удавалось убить такое огромное количество ни в чем не повинных людей. Сочетая наглую ложь с секретностью и неописуемой жестокостью, нацисты захватили и уничтожили около трех миллионов человек, до последнего отказывавшихся поверить в существование лагерей смерти на территории Европы, которую традиционно считают колыбелью цивилизации.

### Глава 35
Италия – жесткое подбрюшье Европы
Октябрь 1943–март 1944 гг.

В сентябре 1943 г., после краха фашистского режима Муссолини, вторжение союзников в материковую Италию представлялось логичным развитием событий. Это к тому же сулило приобретение новых аэродромов. Однако ни цели кампании, ни способы их достижения не были четко продуманы и сформулированы. Александер, командующий Пятнадцатой Группой армий союзных войск в Италии, не сумел скоординировать действия Пятой армии генерала Марка Кларка и Восьмой армии генерала Бернарда Монтгомери. Кларк по-прежнему находился в Салерно, в то время как давно ожидаемое прибытие туда войск Монтгомери все откладывалось, хотя регулярно приходили полные оптимизма радиограммы: «Держитесь, мы на подходе!» Ситуация осложнялась еще и тем, что Монтгомери казалось, будто именно он спас Пятую армию в Салернской операции.

Улучшению отношений между союзниками никак не способствовал тот факт, что как низкорослый жилистый Монти, так и долговязый нескладный Кларк были крайне озабочены созданием своего имиджа. Кларк, расширивший штат отдела связей с общественностью при своем штабе до пятидесяти человек, настаивал, чтобы на фотографиях был запечатлен его царственный римский профиль, за что офицеры прозвали его Марком Аврелием Кларкусом. А Монти, уподобляясь кинозвездам, стал раздавать свои фото с автографами.

Их босс, обаятельный, но неуверенный в себе «Алекс», по-видимому, считал, что планирование может осуществляться постепенно, и такой подход вполне устраивал Черчилля, который надеялся, что по ходу дела итальянская кампания перерастет рамки, предусмотренные для нее американцами. В свою очередь, Монтгомери не любил экспромтов. «Мне до сих пор ничего не известно о существовании плана боевых действий в Италии, но я к этому уже привык», – язвительно замечает он в своем дневнике. Но, как по опыту знал Александер, Монтгомери в любой ситуации делает только то, что сам хочет. Как позже писал его биограф, Александер действовал как «разумный и снисходительный супруг в трудном браке». Эйзенхауэр также не сумел повлиять на своих подчиненных и четко определить конкретные цели кампании в Италии.

Безусловно, проблема имела свои истоки в разногласиях на высшем уровне, которые возникли в 1942 г. и с тех пор мешали разработке стратегии союзных сил. Рузвельт и Маршалл были полны решимости во что бы то ни стало начать операцию «Оверлорд» в назначенные сроки. Черчилль и Брук, наоборот, считали основным театром военных действий Средиземноморье, где, по их мнению, надо было безотлагательно и в полной мере воспользоваться капитуляцией Италии. По сути, они оба сомневались, что без абсолютного превосходства в воздухе высадка в Нормандии может достичь успеха, и питали надежду, что счастливая полоса в Средиземноморской кампании сможет стать хорошим оправданием для очередной отсрочки начала «Оверлорда».

Единственным из высших американских офицеров, который разделял их точку зрения, был генерал Спаатс, командующий американской авиацией в Средиземноморье. Как и Харрис, Спаатс полагал, что с помощью одних только массированных бомбардировок можно выиграть войну за три месяца и «не считал «Оверлорд» необходимой или полезной операцией». В его планы входило продолжение наступления в Италии, форсирование реки По и даже вступление в Австрию для захвата аэродромов у границ Германии.

Безусловно, Черчилль был прав, когда, вопреки сопротивлению Маршалла, настаивал на осуществлении операций «Факел» и «Хаски». Даже если его мотивы были ошибочными, он по сути предотвратил катастрофу, в которую неизбежно превратилась бы попытка высадиться на севере Франции в 1943 г. Но теперь премьер стремительно терял доверие американцев, активно продвигая свою новую идею: захват Родоса и других островов в Эгейском море, ранее оккупированных итальянцами. Понятно, что генерал Маршалл, который подозревал, что эти «прыжки с острова на остров» в восточной части Средиземноморья представляют собой часть секретного плана по оккупации Балканского полуострова, отказывался не только участвовать в осуществлении таких операций, но и оказывать англичанам в этом какую бы то ни было помощь.

Даже Брук, ранее выступавший за проведение итальянской кампании и других операций в регионе, теперь боялся, что премьер-министра поразил, как он выразился, «родосский психоз». «Он дошел до исступления от идеи овладения Родосом, в своем воображении доводя важность этой операции до таких масштабов, когда ради одного острова можно поставить под удар отношения с президентом США и само будущее итальянской кампании… Американцы уже относятся к нему с крайней подозрительностью, что в дальнейшем еще больше ухудшит ситуацию».

Принимая желаемое за действительное, и Черчилль, и американское командование считали, что скоро окажутся в Риме. Марк Кларк не сомневался, что будет увенчан лаврами освободителя Вечного города, и даже Эйзенхауэр полагал, что итальянская столица не продержится до конца октября. Александер поспешил объявить, что к Рождеству союзники овладеют Флоренцией. На самом деле немцы недвусмысленно дали понять, что не собираются сдаваться без боя и будут вымещать злость на итальянских военных и партизанах, которые активно помогали союзникам.

В деревне близ Ачерры – городка, расположенного к востоку от Неаполя, эскадрон 11-го гусарского полка увидел, что местные жители собрались на кладбище, чтобы похоронить десятерых односельчан, расстрелянных немцами накануне. «Сразу же после того, как наши бронемашины прошли, через кладбищенскую ограду перелезли немцы с автоматами и расстреляли собравшихся у свежих могил», – говорится в донесении полка. Так ярость Гитлера, взбешенного переходом итальянцев на сторону врага, проявилась в стихийных действиях немецких солдат.

Пятая армия Кларка, продвигающаяся от Неаполя в северо-западном направлении, столкнулась с первым серьезным препятствием на реке Вольтурно, в тридцати километрах от города. Ранним утром 13 октября американская дивизионная и корпусная артиллерия открыла массированный огонь по вражеским позициям в долине реки. 56-я дивизия англичан после тяжелых боев на побережье смогла форсировать хоть и широкую, но местами переходимую вброд, реку и к утру следующего дня создать большой плацдарм на другом берегу. Река Вольтурно была для немцев всего лишь линией временной обороны, где они просто пытались задержать противника, так как Кессельринг уже определил, что главная линия обороны будет проходить к югу от Рима. Как и Гитлер, он хотел всеми силами воспрепятствовать продвижению союзников на север и задержать их как можно дальше на юге страны. Командующий немецкими войсками в северной части Италии Роммель считал, что разумнее отступить, но его отстранили от процесса принятия решений.

На следующем этапе наступления обе армии союзников с огорчением обнаружили, что труднопроходимая гористая местность и осенняя погода совсем не соответствуют образу «солнечной Италии» на довоенных туристических плакатах. Итальянская осень больше напоминала легендарную русскую распутицу. Из-за постоянных дождей и грязи походное обмундирование англичан и американцев не успевало просыхать, и скоро все те, у кого не было возможности каждый день надевать сухие носки, приобрели неприятный синдром «траншейной стопы». Ближе к зиме непрерывные дожди превратили реки в бушующие потоки, а проселочные дороги – в болотную трясину. При этом отступающие немецкие войска успевали взорвать все мосты и заминировать все возможные маршруты движения войск. Хотя англичане и изобрели разборной мост Бейли, той осенью в Италии они завидовали американцам, имевшим многочисленные и хорошо оснащенные военно-инженерные бригады. Но даже американской армии не хватало техники для наведения понтонных мостов на столь сложной по рельефу местности с таким большим количеством горных рек.

Отступление немцев происходило следующим образом. Они создавали на дорогах, по которым наступали союзные войска, тщательно заминированные завалы. Поблизости в засаде находились хорошо замаскированные немецкие противотанковые орудия. Затем немцы ждали, пока идущий первым танк или бронетранспортер подорвется на мине, и открывали шквал огня из укрытия, не позволяя противнику определить, откуда именно ведется огонь. Широкие маневры на открытой местности, освоенные во время войны в пустыне, остались в далеком прошлом. Узкие дороги в горных расщелинах, хорошо укрепленные деревушки на вершинах холмов – все это означало, что основное бремя войны нужно взвалить на свои плечи пехоте. Примерно в 30 километрах к северу от Вольтурно наступление союзников было полностью остановлено.

Созданная Кессельрингом «линия Густава», или «зимняя линия», как ее еще называли, тянулась на 140 км, начинаясь чуть южнее города Ортона на Адриатическом побережье и заканчиваясь на берегу Гаэты – залива Тирренского моря. Пересекая «итальянский сапог» в самом узком месте, «линия Густава» была весьма удобным рубежом обороны, а ее опорным пунктом и естественной крепостью стала гора Монте-Кассино. Вся беспечность и весь оптимизм командования союзников улетучились, когда радиоперехваты Ultra подтвердили серьезность намерений Гитлера и Кессельринга держать здесь оборону до последнего. В этот момент Эйзенхауэр должен был бы настоять на пересмотре всей средиземноморской кампании. Если, как намечалось, семь дивизий будут отправлены в Англию для подготовки к операции «Оверлорд», у союзников не будет численного превосходства, необходимого для успеха крупного наступления. Черчилль и Брук, по-видимому, считали, что теперь американцы не имеют морального права настаивать на выполнении договоренности, достигнутой в мае на конференции «Трайдент».

Рекогносцировка на местности вскоре подтвердила правильность картографических данных. Продвижение Пятой армии генерала Кларка к Риму было возможно по единственному маршруту – шоссе №6, пролегающему через ущелье Миньяно, над которым с обеих сторон высились горы, а дальше протекала река Рапидо, и над всей местностью господствовала величественная Монте-Кассино.

Слева английский X корпус столкнулся с естественным препятствием в виде реки Гарильяно. 5 ноября англичане попытались выйти во фланг противника, захватив Монте-Камино – могучую гору с множеством мелких хребтов, но вскоре были остановлены 15-й немецкой моторизованной дивизией, находящейся в первом эшелоне обороны «линии Густава». Бойцы 201-й гвардейской бригады не смогли прорвать немецкую оборону и столкнулись с невозможностью даже вырыть окопы в скалистой почве горы, которую они прозвали «голозадой». Для укрытия пришлось под ледяным дождем строить стенки из камней. Когда немцы начали обстреливать их позиции из минометов, расположенных выше по склону, оказалось, что летящие во всех направлениях осколки камней представляют собой смертоносное оружие. Положение было отчаянным, и через несколько дней Кларку ничего не оставалось, кроме как приказать войскам оставить Монте-Камино, которая получила прозвище «гора-убийца». Отходя, они оставляли мертвых на позициях, с оружием, нацеленным на врага.

К северо-востоку, на горных лугах центральной части Апеннинского хребта, авангард наступающих американских 34-й и 45-й дивизий составляли итальянские козы: они подрывались на немецких минах, усеявших путь союзных войск. Но в целом приходилось признать неприятный факт, что союзники не научились вести боевые действия в горной местности. На таком сложном рельефе грузовой транспорт не мог добраться до передовых позиций. Задачу доставки продовольствия и боеприпасов по крутым, извилистым тропам пришлось взять на себя людям и мулам. Вниз на мулах перевозили мертвых. Погонщиками обычно были нанимаемые поденно угольщики, которые с суеверным страхом относились к своему печальному грузу. Раненых можно было спускать только ночью, по скользким, почти отвесным склонам, и это было тяжелое и опасное предприятие как для санитаров, так и для лежащих на носилках раненых.

2 декабря днем, под проливным дождем, 900 артиллерийских орудий Пятой армии открыли интенсивный огонь по немецким позициям, в то время как промокшая до костей пехота союзников карабкалась вверх: англичане – по склонам все той же Монте-Камино, американцы во главе с 1-м отрядом спецназа – по горе Дифенса. К восходу следующего дня американский спецназ захватил гребень горы и приготовился отражать контратаки немцев. Бой за Дифенсу длился несколько дней, причем ни одна из сторон не проявляла милосердия к сдающимся в плен. Столкнувшись с грязными методами ведения войны немцами, американцы решили не брать пленных.

На юго-востоке англичане наконец овладели Монте-Камино, поэтому оборона немцев, перерезающая шоссе №6, оказалась частично под угрозой с фланга. Кларк отдал приказ находящейся в северо-восточной части 36-й дивизии прорвать «линию Бернгардта» вблизи деревни Сан-Пьетро. Прежде всего было необходимо захватить Монте-Лунго в юго-западной части ущелья Миньяно, так как располагавшаяся там немецкая артиллерия своим огнем могла преградить путь союзникам. Бригада итальянских альпийских стрелков, выказывая рвение в борьбе с бывшим союзником, который так жестоко обошелся с Италией, бросилась на штурм горы, но ее бойцов буквально косил сильнейший пулеметный огонь противника. Кларк даже попытался пустить в ход танки, но на каменистой местности от них было мало проку: танки сразу же ломались или теряли гусеницы. После нескольких дней непрерывных боев и тяжелых потерь Монте-Лунго удалось взять наступлением с запада. Вскоре в руках союзников оказалась и деревня Сан-Пьетро. Немцы просто отошли на вторую линию обороны.

К середине декабря солдаты Кларка представляли собой жалкое зрелище – небритые, с влажными нестрижеными волосами и темными кругами под глазами от переутомления. Их одежда заскорузла от грязи, ботинки разваливались, кожа побледнела и покрылась морщинами от постоянной влаги. У многих был синдром «траншейной стопы». Крестьяне Сан-Пьетро, которые прятались во время боев в пещерах, вернулись в деревню и обнаружили руины на месте домов, вытоптанные огороды и вырубленные виноградники. На склонах почти не осталось деревьев, не пострадавших от артиллерийских обстрелов.

На адриатической стороне Апеннин Монтгомери вел свою собственную войну. Развертывание сил Восьмой армии проходило очень медленно из-за серьезных проблем в снабжении войск и особенно острой нехватки топлива, пока не были очищены от мин все гавани на побережье. Основная часть прибывающих в Бари грузов предназначалась для быстрого развертывания Пятнадцатой воздушной армии генерал-майора Джеймса Дулиттла на тринадцати аэродромах в окрестностях Фоджии.

Монтгомери теперь сознавал, что главной целью итальянской кампании стало, во-первых, связать максимальное число немецких дивизий а во-вторых, дать возможность авиации союзников использовать аэродромы вблизи Фоджии для нанесения бомбовых ударов по Баварии, Австрии и бассейну Дуная. Горный ландшафт на юге центральной Италии благоприятствовал оборонительным действиям немцев и делал почти невозможным использование превосходящих танковых сил союзников. Оказалось, что в Италии немцы сражаются намного ожесточеннее, чем в пустыне. По словам одного военного корреспондента, немецкий солдат проявлял жестокость «в приказном порядке». Гитлеровцы расстреляли «весь канадский взвод, который попал в окружение, был отрезан от своих и подал сигнал о готовности сдаться». Что касается населения, то расстрелу на месте подлежало «любое гражданское лицо, обнаруженное в районе боевых действий, даже если оно там проживает».

Монтгомери хотел прорвать линию обороны и обойти немцев с фланга, обращенного к Пятой армии генерала Кларка, но во вторую неделю ноября пошли ливни, и пришлось отложить попытку форсировать реку Сангро. Раскисшая от воды земля стала непроходимой для танков, а сплошная облачность не давала возможности обеспечить прикрытие с воздуха. Разлившаяся река сносила понтонные мосты. 27 ноября, как только дождь слегка ослабел, 2-я новозеландская дивизия перешла Сангро, «и начался настоящий рукопашный бой за высоту».

В это время Монтгомери собрал всех военных корреспондентов, ак-кредитованных на Итальянском фронте. Он обратился к ним со ступенек своего автоприцепа, стоявшего в оливковой роще на холме, откуда открывался прекрасный вид на долину. Генерал был одет так, словно все еще маскировался под цвета пустыни: на нем были светлые замшевые ботинки, вельветовые брюки цвета хаки и гимнастерка с расстегнутым воротом, из-под которого виднелся шелковый шарф. Австралийский корреспондент Годфри Бланден пишет, что это был «маленький худощавый человечек с острым носом и проницательными голубыми глазами под начинающими седеть бровями. Говорил он сдержанно и четко, с едва заметной шепелявостью». Речь, в которой он изложил свои «главные принципы ведения войны», «прерывалась лишь щебетаньем попугайчиков и канареек, доносящимся из клетки, прислоненной к прицепу».

В начале декабря Монтгомери приказал 1-й канадской дивизии перейти в наступление вдоль побережья по направлению к Ортоне. В двадцати пяти километрах за Ортоной находился город Пескара и шоссе №5, ведущее через Апеннины в Рим. Командир канадцев генерал-майор Кристофер Воукс – огромный рыжеволосый мужчина – снова и снова бросал солдат в лобовые атаки против немецкой 90-й моторизованной дивизии. Сначала все шло успешно, но вскоре канадцы вышли к позициям немцев юго-западнее Ортоны, обороняющих ущелье, буквально нашпигованное минами. В течение девяти дней Воукс бросал в наступление батальон за батальоном, пока подчиненные не прозвали его «мясником». Монтгомери слал запросы, спрашивая, почему продвижение идет так медленно. Вскоре выяснилось, что канадцам противостоит не только мотопехота, но и части 1-й немецкой парашютной дивизии, которые распознали по круглым каскам парашютистов.

21 декабря канадцы прорвали линию обороны противника. Отряды немецких саперов-подрывников взорвали древний город у них на глазах, но парашютисты из 1-й дивизии продолжали держаться в развалинах еще целую неделю, заминировав практически все уцелевшие здания. Громадный Воукс плакал от злости: потери его дивизии за тот месяц составили 2300 человек, в том числе 500 убитыми и, кроме того, было много случаев полного изнеможения солдат, от которого люди становились будто парализованными и не могли сказать ни слова. Монтгомери на время приостановил дальнейшее наступление.

У самого Монтгомери к этому моменту была сильно нарушена система снабжения. Массированный налет люфтваффе 2 декабря на порт Бари застал союзников врасплох. Были потоплены семнадцать кораблей, включая корабль John Harvey класса «Либерти», перевозивший 1350 тонн бомб с горчичным газом. Эти бомбы были доставлены в режиме полной секретности и должны были храниться на случай, если немцы прибегнут к использованию химического оружия. Порт был разрушен, горели поврежденные нефтепроводы. Загорелся и взорвался другой корабль – с 5000 тонн боеприпасов. Взрывы, буквально разорвавшие корабль John Harvey, убили капитана и всю команду и подняли огромные волны, вздымавшиеся с каждым взрывом. Горчичным газом накрыло всех, кто был выброшен в море, и многих в районе порта. Военные корреспонденты вскоре обнаружили, что любое упоминание об этом налете в каком бы то ни было виде запрещено цензурой.

Секретность во всем, что касалось горчичного газа, и смерть всех, кто был на корабле, привели к тому, что доктора, лечившие военнослужащих и гражданских, не могли понять, почему многие пациенты не могли открыть глаза и умирали, корчась от невыносимой боли. Определенная уверенность в диагнозе появилась у докторов только через два дня. Погибло более тысячи солдат и матросов союзников и неизвестное количество итальянцев. Сам порт не действовал до февраля 1944 г. Это был один из самых разрушительных налетов люфтваффе за всю войну.

Обе армии Александера теперь были обречены вести боевые действия в очень сложных условиях и с большими потерями. Южная Италия «была не самым счастливым местом в ту холодную зиму 1943», – отмечал один из ирландских гвардейцев. Самыми несчастными и нуждающимися из всех были простые мирные жители, готовые хватать любые остатки пищи или подбирать брошенные солдатами окурки. Выжить было очень непросто. В Неаполе обычные женщины предлагали себя за 25 центов или за банку консервов. В Бари, на Адриатическом побережье, «женщину можно было купить за пять сигарет». На не прошедших инспекцию борделях были таблички «Военнослужащим вход запрещен», но эти запреты, казалось, только раззадоривали многих солдат. Американская военная полиция, которую за белые шлемы прозвали «подснежниками», с большим удовольствием врывалась в такие заведения, проверяя, нет ли там военнослужащих. Уровень заболевания венерическими болезнями превысил отмеченный на Сицилии и поднялся до 10 процентов всего личного состава. Пенициллин стал доступен для лечения заболеваний, не связанных с боевыми ранениями, только в начале весны 1944 г., да и то его применение оправдывалось только целью возвращения в строй большего количества солдат.

Огромные поставки товаров, произведенных всесильной американской промышленностью, в порту Неаполя разворовывались, порождая огромный черный рынок, в то время как простые итальянцы чуть не умирали с голоду. Их запасы продовольствия, и так ничтожные из-за бестолкового управления во времена фашизма, были конфискованы немцами. Единственным съедобным продуктом, который не трогали немецкие оккупанты, были каштаны из горных лесов, которые они считали годными только для свиней. Итальянцы, не имея пшеницы, мололи каштаны на муку. В большом дефиците была соль, а значит, невозможно было забить свинью и засолить мясо, если, конечно, свиньи еще оставались там, где прошли немцы. Немецкие офицеры на местах и чиновники игнорировали обращения даже министра сельского хозяйства в новом правительстве Муссолини. Работать в поле было некому, так как немцы забирали всех итальянских мужчин на принудительные работы. Повсеместное недоедание неизбежно приводило к рахиту у детей. Но самым грозным убийцей, особенно в Неаполе, был тиф. Из-за нехватки мыла и отсутствия горячей воды болезнь быстро разносилась вшами, пока американцы не завезли в больших количествах ДДТ для обработки населения.

Черчилля, после Рождества выздоравливавшего в Марракеше после воспаления легких, раздражало отсутствие продвижения союзных войск на Итальянском театре боевых действий. Он снова стал горячо отстаивать составленный ранее генералом Марком Кларком план по обходу с флангов немецких позиций с помощью высадки еще одного морского десанта, но уже ближе к Риму. Эйзенхауэру очень не нравилась эта идея, известная под кодовым названием операция «Галька», но он и Монтгомери уже покидали Средиземноморье, направляясь в Лондон для подготовки операции «Оверлорд». Черчилль, после отбытия Эйзенхауэра и Монтгомери, стал как бы полным хозяином союзных войск в Италии и в определенной степени взял командование войсками на себя. Сам Кларк к тому времени уже не был так уверен в полном успехе операции «Галька», на которую выделялось всего две дивизии. Если Пятой армии не удастся прорвать «линию Густава», этот десант легко мог оказаться в окружении.

Операция по высадке и снабжению двух дивизий требовала значительного количества транспортных кораблей – около девяноста специальных десантных кораблей и 160 десантных катеров. Но большая их часть должна была в середине января 1944 направиться в Англию для подготовки к операции «Оверлорд». Черчиллю удалось, манипулируя фактами и датами, убедить Рузвельта, что операция «Галька» никоим образом не вызовет задержек. Брук, хотя и поддержал этот план, был не в восторге от того, что премьер будет играть роль главнокомандующего на Итальянском театре боевых действий. «Уинстон, сидя в Марракеше, теперь полон кипучей энергии и пытается оттуда выиграть войну, – записал в дневнике свежеиспеченный фельдмаршал британской армии. – Я молю Бога, чтобы он вернулся домой – там он все же будет под контролем».

Черчилль, вершивший дела из отеля «Мамуния», вызвал туда высших офицеров союзных войск со всего Средиземноморья. Он не желал слышать никаких возражений и отказался переносить запланированную дату 22 января, о чем его просили для проведения репетиций высадки. В качестве места высадки было выбрано побережье у Анцио, в ста километрах позади позиций немцев. Большинство присутствующих поддержало его план, чтобы выйти из патовой ситуации, но все хорошо понимали, что затея была крайне рискованной. Черчилль недооценивал проблемы снабжения и способность немцев опередить союзников и контратаковать десант, прежде чем на плацдарм будут доставлены подкрепления. Теперь все зависело от того, сможет ли Пятая армия форсировать Рапидо, захватить хорошо укрепленный город Кассино и, что сложнее всего, после этого взять горную крепость Монте-Кассино, возвышавшуюся над городом. Монте-Кассино не только была господствующей над округой высотой, но и обеспечивала отличный обзор всей территории для немецких артиллерийских наблюдателей.

Xкорпус англичан вновь должен был наступать на левом фланге, со стороны моря. На правом фланге Кларк благоразумно расположил недавно прибывший французский экспедиционный корпус в составе двух дивизий, закаленных сражениями в Северной Африке. Марокканские солдаты французского корпуса очень хорошо годились для боевых действий в горах. Они шли налегке, мастерски использовали любую складку местности и были беспощадны к врагам, бесшумно убивая их ножом или штыком. Главный удар должен был наноситься силами союзных войск в центре, на этот раз в направлении долины реки Лири, несколькими километрами южнее Кассино. При этом необходимо было под огнем противника форсировать реку Рапидо и затем, наступая через минные поля, устроенные на другом берегу, атаковать хорошо укрепленные позиции немцев, находящиеся на возвышенности.

План Кларка не блистал изобретательностью. Некоторые командиры дивизий испытывали сомнения, но открыто не возражали. Они подозревали, что одержимость Кларка идеей взятия Рима будет стоить жизни многим из их солдат. Тем не менее, от Кларка требовалось начать решительное наступление, чтобы обеспечить возможность успешного десанта у Анцио. Потрепанная в боях у Салерно 36-я дивизия должна была возглавлять наступление II корпуса на стоявшую над рекой Рапидо деревню Сант-Анжело, которую обороняла 15-я немецкая моторизованная дивизия. Южнее немецких позиций ночью 19 января английская 46-я дивизия переправилась через Гарильяно. Но вследствие быстрой контратаки немцев и действий немецких саперов, открывших шлюзы выше по течению реки, где в нее впадает река Лири, англичанам пришлось поспешно отступить. Мощный ревущий поток разметал все лодки, которые они использовали при форсировании реки.

Ночью 20 января 36-я дивизия начала в густом тумане выдвигаться к Рапидо. Многие подразделения заблудились, воцарился хаос. Немецкие саперы заранее пробрались на восточный берег реки и установили здесь большое количество мин. Когда, с трудом ступая, нападавшие волокли тяжелые резиновые штурмовые лодки, вдруг раздавался крик то одного, то другого бойца, которому оторвало взрывом ногу. Немецкие минометные расчеты, целясь на звук, тут же делали несколько выстрелов по тому месту, где только что кто-то подорвался на мине. Немецкие пулеметчики, ведя огонь по пристрелянным заранее целям, пробили многие из спущенных на воду лодок.

Батальоны, сумевшие переправиться на тот берег, были вскоре вынуждены отступить, и на следующий день командир дивизии получил приказ о форсировании реки заново. Во второй раз они добились большего успеха, но оказались скованы на маленьких плацдармах, под непрестанным орудийно-минометным обстрелом. В конце концов остатки дивизии, потерявшей более 2000 солдат и офицеров, отвели. Эта безрезультатная и кровопролитная битва породила взаимные обвинения и поиски виновных и тогда, и в последующее время. Но она, наряду с наступлением англичан на левом фланге, убедила Кессельринга, что решающий момент близок. Он направил из резерва две моторизованные дивизии, 29-ю и 90-ю, стоявшие под Римом, на усиление «линии Густава» вдоль рубежей по Гарильяно и Рапидо. Из-за этого двумя днями позже участок Анцио – Неттуно остался без прикрытия.

20 января английская 1-я пехотная дивизия и американская 3-я дивизия, а также английские коммандос и три батальона американских рейнджеров под командованием полковника Дарби начали погрузку на суда в портах Неаполитанского залива. Парадный марш союзных частей при посадке на корабли в сопровождении духовых оркестров создавал впечатление проведения парада победы еще до начала битвы. Первый батальон Ирландского гвардейского полка маршировал под музыку «День святого Патрика». «Я был поражен, глядя на итальянцев, стоявших вдоль улиц – они приветственно кричали и хлопали нам, – писал один из них. – Я понял, что у многих гвардейцев были итальянские подружки в толпе, многие шли рядом с солдатами и дарили им цветы и сувениры». Секретность соблюдалась так плохо, что многие местные жители прекрасно знали, куда направляются солдаты.

Общее командование VI корпусом, а значит и операцией «Галька», осуществлял генерал-майор Джон П. Лукас. Он был добродушным человеком, производившим впечатление пожилого дядюшки с седыми усами и очками в тонкой оправе. У него отсутствовал инстинкт убийцы. Поэтому старшие офицеры не могли удержаться от того, чтобы дать пару дельных советов, почти все из которых оказались бестолковыми и бесполезными. Самый губительный совет поступил от самого генерала Кларка. Он сказал Лукасу: «Не высовывайся, Джонни. Я поступил так в Салерно и попал в неприятности». Кларк не поставил Лукасу четких и ясных задач. Он приказал только овладеть плацдармом на побережье и не ставить корпус под удар.

Всех поразило, что несмотря на пышные итальянские проводы, немцы не подозревали ничего о планировавшейся высадке союзников у Анцио и Неттуно. Они были застигнуты врасплох. Когда американцы и англичане высадились ранним утром 22 января и спросили у местных жителей, где немцы, те в ответ только пожимали плечами и кивали в сторону Рима. Удалось поймать всего несколько немецких солдат, которые занимались в этих тихих, расположенных так далеко от линии фронта, местах заготовкой провианта и фуража для своих частей. Раньше здесь был курорт для фашистских функционеров из Рима.

Хотя немцы и не позаботились о возведении обычных укреплений в этом районе, они умышленно провели диверсии, нарушившие окружающую природную среду. В 1930-х годах, затратив огромные средства, Муссолини осушил Понтинские болота и поселил на этой территории 100 тыс. ветеранов Первой мировой для ведения хозяйства на осушенных землях. Комары, которые ранее были бичом этой местности, практически исчезли. После капитуляции Италии два немецких ученых из недр империи Гиммлера разработали план мести бывшему союзнику. Чтобы вновь затопить местность, были отключены насосы и открыты приливные шлюзы. Затем здесь выпустили особый вид малярийных комаров, способных выживать в соленой воде. Кроме того, для беспрепятственного распространения болезни немецкие власти конфисковали у итальянцев все запасы хинина. Местные жители не только потеряли кров над головой – более 55 тыс. из них на следующий год заболели малярией. Это был явный акт биологической войны.

Не подозревая об угрозе малярии, Александер и Кларк прибыли на дышавшее миром место высадки десанта. Их не беспокоило отсутствие у старших командиров желания продолжать наступление, а вот в передовых подразделениях начало расти чувство тревоги и уныния. «У всех нас было противное чувство разочарования, – писал один ирландский гвардеец. – Все до одного были настроены на решительное наступление на Рим. На нашей стороне была внезапность. Немцев поблизости не было. Что же, черт возьми, помешало наступлению нашей дивизии?» Среди англичан распространилось подозрение, что их придерживают, чтобы до Рима первыми дошли янки. При этом Лукас даже не настаивал на срочном продвижении вперед 3-й дивизии генерал-майора Луциана Траскотта, хотя это было остро необходимо для захвата лежащей к северу горной гряды, что позволило бы перерезать коммуникации немецкой Десятой армии по шоссе № 7.

Высадка союзников вызвала панику в Риме и в штабе Кессельринга, особенно из-за того, что он направил две резервные дивизии на Гарильяно и Рапидо. Новость о высадке разбудила его незадолго до рассвета, и он сразу же позвонил в Берлин. Немедленно был задействован план мероприятий на случай чрезвычайных обстоятельств – операция «Рихард», в рамках которой были переброшены дивизии из северной Италии, и отовсюду собраны подкрепления. Генерал кавалерии Эберхард фон Макензен должен был перевести свой штаб Четырнадцатой армии из Вероны. Штабу Десятой армии Фитингофа было приказано направить войска, не занятые в боевых действиях, назад к холмам Альбано и Колли Лациали, которые возвышались над прибрежной равниной Понтинских болот. Кессельринг особо настаивал, чтобы было доставлено столько орудий, сколько возможно в этой гористой местности. Но сначала он бросил в бой свою «летающую артиллерию»: люфтваффе применили против стоящих у побережья кораблей союзников самолеты-снаряды. Один расколол пополам английский эсминец Yanus, другой потопил ярко освещенный и четко обозначенный плавучий госпиталь. Еще одной опасностью для флота вторжения стали мины.

Наконец, 24 января английская 1-я дивизия на западной стороне плацдарма начала быстро продвигаться, и к началу следующего дня захватила небольшой городок Априлиа. Третья дивизия Траскотта начала наступление на Чистерну, где столкнулась с танковой дивизией Hermann Goering. Вскоре немецкая артиллерия, подтянутая по приказу Кессельринга на близлежащие возвышенности, начала непрекращающийся обстрел союзных войск, скопившихся в долине. Промедление Лукаса с захватом высот обернулось теперь катастрофой. Своим непонятным упрямством он упустил то огромное преимущество внезапности, которое у него было. Вина за это лежала также на Кларке и Александере, которым следовало бы оказать на него большее давление, чтобы начать наступление в первые двое суток после высадки на побережье. С другой стороны, можно конечно говорить и о том, что у VI корпуса Лукаса с его двумя дивизиями было слишком мало сил, чтобы наступать вглубь вражеской территории, обороняя при этом свои фланги, и о том, что весь план операции имел слишком много изъянов.

К тому времени, когда 28 января Кларк во второй раз прибыл на плацдарм, быстро стянутые немецкие войска уже превосходили силы вторжения союзников численностью всего 60 тыс. человек. Еще больше немецких подкреплений было на подходе. Благодушные представления союзного командования о том, что их воздушная мощь не позволит немцам в полной мере развернуться, оказались иллюзией. Тем временем огонь немецкой артиллерии становился все плотнее. У восемнадцатилетней итальянки, находившейся в группе местных жителей и солдат, пытавшихся укрыться от обстрелов на кладбище, начались роды. Пока ее мать возносила молитвы всем святым, капрал Королевской медицинской службы принял здорового мальчика, будто делал это каждый день.

Когда на следующую ночь рейнджеры Дарби и части 3-й дивизии Траскотта начали наступление, они натолкнулись на немецкие войска, численность которых оказалась в несколько раз больше, чем ожидалось. Союзникам пришлось отступить. Повторное наступление стало настоящей катастрофой для американских рейнджеров: многие были убиты или попали в плен. Позже немцы издевательски провели этих пленных маршем по Риму на глазах фотографов и операторов кинохроники Deutsche Wochenschau. Гитлер, одержимый идеей о символическом значении столиц, был полон решимости не сдавать столицу своего главного союзника и выделил Кессельрингу даже больше ресурсов для обороны Италии, чем тот запрашивал.

Полковые медпункты союзников, эвакопункты и эвакогоспитали уже не справлялись с количеством раненых, по мере того как усиливались обстрелы немецкой артиллерией. Небольшие боевые группы немцев проникали на позиции союзников по всему периметру обороны. Эта битва состояла из «ряда коротких, интенсивных боестолкновений, – писал сержант ирландских гвардейцев. – Огромное количество водоотводных каналов и глубоких ирригационных канав позволяло врагу скрытно приблизиться и мгновенно напасть». Из-за плотной облачности союзные войска оказались лишенными авиационной поддержки. Американским и английским частям пришлось зарываться глубоко в землю в ожидании неизбежной мощной контратаки войск Макензена, силы которого, получив новые подкрепления, теперь насчитывали до 100 тыс. солдат и офицеров.

Десанты в Анцио не смогли ослабить оборонительных позиций Десятой немецкой армии на реках Гарильяно и Рапидо. Их оплотом был монастырь бенедиктинцев на вершине высокой горы Монте-Кассино. Но менее чем в десяти километрах к северо-востоку французский корпус, состоящий из двух североафриканских дивизий под командованием генерала Альфонса Жюэна, переправился через реку Секко и захватил Монте-Бельведере в глубине «линии Густава». В ходе ожесточенных боев в горах французы потеряли 8000 человек. А в это время в долине реки Рапидо безостановочно продолжались артиллерийские дуэли между союзниками и немецкими войсками.

Тридцатого января американская 34-я пехотная дивизия, которую до этого немцы вынудили отступить, смогла вброд перейти реку Рапидо севернее Кассино. Следующие несколько дней дивизия с боями продвигалась вперед от холма к холму за горой. Но битва за город Кассино и за саму Монте-Кассино, в холоде и снежных метелях, шла с переменным успехом. Уставшую и потрепанную в ходе упорного наступления 34-ю дивизию вскоре пришлось сменить 4-й индийской дивизией.

К тому времени командование данным участком фронта перешло к генерал-лейтенанту Бернарду Фрейбергу, командиру новозеландского корпуса. Огромный бесстрашный Фрейберг, которого английские коллеги называли «медведем с крошечными мозгами», смотрел на вещи просто. Он пришел к заключению, что огромный монастырь бенедиктинцев на Монте-Кассино неприступен, если продолжать в том же духе. Вместо того чтобы пытаться сохранить его невредимым, как ранее требовали Эйзенхауэр и Александер, союзникам надо полностью его разрушить. Он верил сомнительным сообщениям, что немцы тайно превратили монастырь в крепость, а сообщения о том, что там полно беженцев, отметал. Против разрушения великого монастыря были генерал Жюэн, Кларк и командир II корпуса американцев. Но Александер решительно поддержал Фрейберга. Слишком настойчиво требовал результатов Черчилль в Лондоне.

4 февраля началось наступление Макензена на удерживаемый англичанами выступ у Анцио, причем наступающие части гнали впереди себя по минным полям огромное стадо овец. Главный удар приняли на себя 1-й батальон Ирландского гвардейского полка и 6-й батальон Шотландского полка Гордона. На них двинулась немецкая пехота, поддержанная танками T–IV. 1-я пехотная дивизия вынуждена была отступить, потеряв 1500 человек, из них 900 пленными. Другое наступление немцев, на Априлиа, началось через три дня. И снова их прорыв к морю удалось сдержать только массированным артиллерийским огнем, в том числе с кораблей, стоявших вблизи побережья.

Находившийся в Wolfsschanze Гитлер, тщательно изучив подробные карты плацдарма союзных сил на побережье у Анцио, передал Макензену тщательно разработанный приказ нанести мощный удар по противнику с целью его полного уничтожения. Он явно хотел дать союзникам урок на будущее, чтобы предостеречь их от надвигающейся более масштабной высадки через пролив Ла-Манш летом того года. 16 февраля бои на плацдарме стали еще интенсивнее. 3-я немецкая моторизованная дивизия и 26-я танковая дивизия снова пошли в наступление на Априлиа, а также атаковали участок фронта на стыке американской 45-й дивизии и недавно прибывшей английской 56-й дивизией. Через два дня Макензен бросил в бой все свои резервы.

Немецкая мотопехота наступала почти в наполеоновских порядках, колоннами, по тому же направлению от Каррочето. Их приближение было замечено артиллерийскими наблюдателями, и уже через несколько минут батареи союзников развернулись по направлению к немцам. Открыв ураганный огонь, они смешали ряды наступающих. Американские солдаты прозвали эту дорогу, по которой так смело наступали немецкие части, «дорожкой для боулинга». Потери союзников были велики, но и Макензен потерял более 5000 солдат.

Под давлением Александера Кларк вернулся на плацдарм у Анцио, чтобы снять Лукаса с должности командира VI корпуса и заменить его Траскоттом. Ирония этого решения состояла в том, что оно было принято как раз тогда, когда ход сражения стал складываться в пользу союзников. Не учел этого и Черчилль, когда он неделей позже на заседании начальников штабов в Лондоне сделал знаменитое замечание об Анцио: «Мы хотели высадить дикую кошку, которая рвала бы кишки “бошам”. А вместо этого выбросили на берег огромного кита, бьющего хвостом по воде».

29 февраля Макензен, по приказу Кессельринга и ставки фюрера, начал еще одно крупное наступление на плацдарм союзных войск в районе Анцио. Артиллерия союзников выпустила по наступающему противнику 66 тыс. снарядов. Гитлер следил за этим крошечным клочком земли в дюжину километров у Анцио с таким же вниманием, как за положением дел на Восточном фронте. Но он не желал признать, что его войска не могут победить, не имея достаточного количества боеприпасов для артиллерии и прикрытия с воздуха, в то время как союзники становились с каждым днем все сильнее и сильнее в этой Materialschlacht – битве вооружений. Кессельринг, наоборот, к тому моменту уже понимал, что в Италии пройден поворотный момент войны. Вермахт не долго мог продолжать расходовать живую силу и технику такими темпами, сражаясь против врага с почти неисчерпаемыми ресурсами огневой мощи, имеющего столько артиллерии и боеприпасов. Под Анцио три четверти потерь вермахта в живой силе были следствием артобстрелов со стороны англо-американцев.

Весь разрушительный потенциал союзников был приведен в действие 15 февраля на Монте-Кассино. Накануне вечером над древним монастырем были сброшены листовки, призывавшие всех, кто в нем укрывался, покинуть это место как можно быстрее ради собственной безопасности. Но из-за неразберихи и подозрений ушли немногие. Аббат не мог поверить, что союзники способны на такое. Волны «летающих крепостей» Б-17, «митчеллов» Б-25 и «мародеров» Б-26 одна за другой сбрасывали свой смертоносный груз на вершину горы. Затем вся артиллерия Пятой армии из долины реки Рапидо открыла шквальный огонь по монастырю. Было убито несколько сотен беженцев.

План Фрейберга дал отрицательные результаты абсолютно во всем. Ему не удалось начать наступление еще довольно долго после того, как самолеты союзной авиации окончили бомбардировку монастыря. А когда наступление все же началось, оно оказалось плохо скоординированным и недостаточно сильным. Бомбардировка дала немцам право и возможность превратить частично разрушенный монастырь практически в неприступную крепость. А попытки союзников возложить всю вину за разрушение монастыря на немцев ложными заявлениями о том, что они оккупировали монастырь, были решительно опровергнуты аббатом, беседа которого с генералом танковых войск Фридолином фон Зенгером и командиром XIV танкового корпуса Эттерлином было снято на кинопленку.

Теперь основной целью Фрейберга стал город Кассино, который в то время обороняла 1-я немецкая парашютно-десантная дивизия, но его решение о наступлении силами 2-й новозеландской дивизии и 4-й индийской дивизии было сведено на нет беспрестанными дождями. Танкам требовалась сухая земля, а все вокруг превратилось в болото. Когда 15 марта дождь прекратился, город подвергся ударам союзных бомбардировщиков и артиллерии. Вопреки заявлениям экипажей бомбардировщиков Пятнадцатой воздушной армии, этот налет не был их лучшим достижением с точки зрения навигации и точности бомбометания. По ошибке ударам подверглись пять других городов, а американские самолеты умудрились отбомбиться почти по всем формированиям своих союзников: по индийской дивизии, по штабу английской Восьмой армии, по недавно прибывшим полякам и по штабу французского генерала Жюэна. Погибло 350 солдат и офицеров союзников и 75 мирных жителей.

Город Кассино обороняли небольшие силы, что было стандартной тактикой немцев в ожидании крупного наступления. Основная часть парашютистов была отведена на второй и третий рубежи обороны. Последовавшей атаке Фрейберга не способствовали и завалы обломков на улицах и огромные воронки. Танки «шерман» не смогли пройти через завалы на улицах города, а затем, вопреки обнадеживающим прогнозам погоды, небо снова затянули тучи и пошли проливные дожди.

Немецкие парашютисты обороняли разрушенный город с убийственным мастерством. Новозеландцам, которые стремились отомстить за свое поражение на Крите, вполне хватало храбрости и решительности, как доставало их и индийской дивизии, особенно 9-му стрелковому полку гуркхов. Но, к неудовольствию Кларка, Фрейберг двигался в своем темпе, не выказывая тактического блеска и упорно продолжая делать одно и то же. Сражение длилось восемь дней, и корпус Фрейберга потерял в два раза больше людей, чем немцы. Разрозненные отряды, в том числе отряд гуркхов, которые ценой больших потерь захватили холмы, были отведены назад. Затем отвели и весь корпус – потрепанный, озлобленный и подавленный.

Тем временем у Анцио проявился цикличный характер войны в Италии, когда союзники нарастили свои силы на плацдарме до 100 тыс. человек, вновь сравнявшись численностью с немцами. Но к этому времени один из районов самых ожесточенных боев превратился в место рутинных ночных столкновений патрулей. Солдаты выращивали овощи и покупали у эвакуируемых итальянских семей скот. От скуки солдаты делали ставки на все: от тараканьих бегов до бейсбола. На продаже самогона из самодельных перегонных кубов американцы демонстрировали свою предприимчивость. «Самогонщики из 133-й пехотной дивизии смешали пятьдесят фунтов браги из изюма со щепоткой ванили, выдавая это за напиток под названием “Напиться в Париже”». Англичане ловили крыс, собирали в мешки от песка и швыряли, как взрывпакеты, в немецкие траншеи. Значительно возросло количество случаев самострела, очевидно, от ожидания страха, а не от самого страха. Вскоре психиатры заметили, что количество случаев боевых стрессовых состояний всегда возрастало на окруженных плацдармах. Их количество резко падало только с началом военных действий.

23 марта, на пике сражений за Кассино, итальянские партизаны в Риме устроили засаду на отряд немецкой полиции, маршировавший по улице. Взбешенный Гитлер потребовал ответных действий: 10 казненных итальянцев за каждого убитого немца. Начальник СС в Риме Капплер отобрал 335 заложников для расстрела на следующий день у Ардеатинских пещер в предместье города. Охота Капплера на евреев была менее удачной: всего 1259 евреев было схвачено и отправлено в Аушвиц. Большую часть прятали итальянцы, в том числе и католическая церковь, хотя папа Римский не осудил нацистские репрессии против евреев.

По ту сторону Адриатики, в Югославии, немецкие репрессии ужесточились еще больше. Гиммлер распорядился о призыве боснийских мусульман в ряды 13-й горнострелковой дивизии СС Handschar для борьбы с партизанами Тито, которых боснийцам представляли как ненавистных сербов. Боснийцы носили серые фески с эсэсовскими значками черепа. На самом деле все больше партизан представляло разные народы Югославии, тогда как состоявшие почти исключительно из сербов четники генерала Михайловича уклонялись от борьбы с немцами после ужасных репрессий октября 1941 г. С другой стороны, коммунистические силы Тито старались наращивать масштабы борьбы, не испытывая никаких угрызений совести и рассчитывая, что зверства немцев послужат росту их рядов. Когда англичанам стало ясно, что четники колеблются, Управление специальных операций отозвало состоявшую при тех военную миссию и увеличило поддержку войск Тито. С базы УСО в Бари по воздуху доставлялась помощь, а 2 марта 1944 г. начались налеты союзников с аэродрома Фоджиа на цели в Югославии.

По мере усиления бомбардировок союзниками Германии, Гитлер требовал отмщения и беспощадных ударов по Британии, но большинство простых немцев уже устало от демагогии нацистов. Мирные жители хотели защиты от американских и английских бомбардировок и радостных вестей об окончании войны. Приветствие «Хайль Гитлер!» и вскидывание руки теперь использовали лишь самые убежденные сторонники партии. Свержение Муссолини в Италии вызвало у многих немцев ложный оптимизм, но эти два режима и их властные возможности были абсолютно различными. Чтобы упрочить власть нацистов в Германии, Гитлер назначил рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера также и министром внутренних дел. Но, к отчаянию Геббельса, Гитлер еще больше оторвался от немецкого народа и по-прежнему отказывался посещать раненых солдат и пострадавших от бомбардировок граждан.

Сознательно или нет, но Гитлер сделал все, чтобы сжечь все мосты. Иного выхода, кроме победы или полного уничтожения, для него не существовало. Если раньше он обещал неизбежную победу нацизма, то теперь абсолютно бесстыдно мог пугать немцев ужасами поражения, не допуская никаких изменений и не признавая своей ответственности за возникшее катастрофическое положение. В недавних неудачах Гитлер винил вероломных французов в Северной Африке и еще менее надежных итальянцев, а также отсталых генералов вермахта, которые не имели нацистской убежденности и не выполняли его приказы.

В редкие минуты просветления Гитлер, казалось, предвидел, чем закончится война. Он, во всяком случае, был последователен в своих социал-дарвинистских убеждениях о примате силы. После Сталинградской битвы он стал применять это понятие и к своим согражданам. Он говорил Геббельсу, что «если немецкий народ оказался слаб, то не заслуживает ничего другого, как только быть уничтоженным более сильными народами, и жалеть его не стоит». Чем ближе было падение рейха, тем чаще фюрер возвращался к этой мысли.

### Глава 36
Советское весеннее наступление
Январь–апрель 1944 г.

4 января 1944 г. генерал-фельдмаршал фон Манштейн прилетел в Wolf-sschanze, чтобы подчеркнуть угрозу, нависшую над Группой армий «Юг», которой он командовал. Четвертой танковой армии, находившейся между Винницей и Бердичевом, грозило полное уничтожение. Из-за этого образовалась бы огромная брешь между его войсками и войсками Группы армий «Центр». Единственным выходом было отвести войска из Крыма и излучины Днепра.

Гитлер не хотел об этом и слышать. Потеря Крыма грозила лишить его поддержки Румынии и Болгарии, и нельзя было отводить войска с севера, потому что это могло подстегнуть к выходу из войны финнов. Он утверждал, что в стане союзников было столько разногласий, что их альянс скоро должен был развалиться. Нужно было некоторое время продержаться. Манштейн попросил о личной встрече с Гитлером. Кроме них на ней присутствовал лишь генерал Курт Цейцлер – начальник генштаба сухопутных войск. Гитлер очень ясно предчувствовал, что его ждало, и это ему не нравилось. Манштейн снова посоветовал, чтобы Гитлер передал командование Восточным фронтом ему. Памятуя о том, что ставка фюрера всегда запрещала отступление, пока не становилось слишком поздно, Манштейн отметил, что некоторые проблемы в штабе возникают от того, как им управляли. «Даже я не могу заставить фельдмаршалов подчиняться! – возразил с холодной яростью Гитлер. – Уж не считаете ли Вы, что, скажем, Вам они подчинялись бы с большей готовностью?» На что Манштейн возразил: от исполнения приказов фюрера никто не уклонялся. Последнее слово осталось за ним, так как Гитлер немедля прервал встречу. Своим избытком ума Манштейн добился лишь того, что Гитлер окончательно перестал ему доверять. Его дни на посту командующего Группой армий «Юг» были сочтены.

В январе 1944 г., даже потеряв 4,2 млн человек, вермахт был на пике своей мобилизационной мощи, поставив под ружье 9,5 млн человек. На Восточном фронте находились чуть менее 2,5 млн., усиленные 700 тыс. солдат стран-сателлитов – всего чуть-чуть больше, чем перед началом операции «Барбаросса» двумя с половиной годами ранее. Но не следует полагаться на голые цифры. Немецкая армия была уже совсем не той армией, которая вторглась в СССР в 1941 г. В среднем она теряла по одному полку в день, причем в боях гибли многие из лучших младших офицеров и унтер-офицеров. Номинальная численность поддерживалась принудительной мобилизацией в армию и войска СС поляков, чехов, эльзасцев и фольксдойче. Около 10–20 % личного состава дивизий составляли Hiwi. Другим существенным отличием было то, что немецкая армия уже не могла рассчитывать на эффективную поддержку люфтваффе, чьи основные силы были отозваны в рейх для защиты от бомбардировок.

С другой стороны, Красная Армия насчитывала 6,4 млн человек, и почти все они находились на Восточном фронте. Кроме того, на ее стороне было значительное превосходство в танках, артиллерии и авиации. Правда, Советский Союз, подкошенный потерями за предыдущие два года и массовой мобилизацией в военную промышленность, тоже испытывал нехватку людских ресурсов. Многие стрелковые дивизии сократились до 2 тыс. человек и менее. Но главное – Красная Армия стала несравнимо более организованной и эффективной, чем во время поражений 1941 г. Парализующий страх перед НКВД сменился смелой инициативой и даже склонностью к экспериментам. Первоочередные задачи СССР на начало 1944 г. были ясны: оттеснить немцев от Ленинграда, вернуть Белоруссию и освободить оставшуюся часть Украины.

После успешной Житомирско-Бердичевской операции, проведенной Первым Украинским фронтом под командованием Ватутина, который отбил все контратаки Манштейна, представитель Ставки маршал Жуков планировал ликвидировать мощный выступ немецких войск на Днепре в районе Корсуня. 24 января XI и XXXXII корпуса, на отвод которых Гитлер не дал Манштейну разрешения, были застигнуты врасплох и отрезаны от немецких основных сил 5-й гвардейской танковой армией и 6-й танковой армией 2-го Украинского фронта под командованием Конева. Манштейн, наученный горьким опытом Сталинграда, твердо решил освободить попавшие в окружение войска и стянул четыре танковые дивизии.

Давний соперник Жукова генерал Конев с таким же рвением стремился уничтожить оказавшиеся в котле четыре пехотные дивизии и 5-ю моторизованную дивизию СС Wiking, прежде чем к ним подоспеет помощь. Конев, у которого, по словам сына Берии, «были злобные глазки, бритая, похожая на тыкву голова и самодовольное лицо», был совершенно беспощаден. Он приказал 2-й воздушной армии, оказывавшей поддержку его войскам с воздуха, засыпать зажигательными бомбами деревянные здания в городах и селах внутри Черкасского мешка. Это должно было выгнать голодных немцев на лютый мороз.

17 февраля немецкие войска предприняли попытку вырваться из окружения, пробираясь по глубокому снегу. Конев был готов к этому и захлопнул ловушку. Широкие гусеницы «тридцатьчетверок» позволяли им преодолевать снежные заносы. Танки преследовали ослабленную немецкую пехоту, давя ее гусеницами. Затем в бой пошли кавалеристы на маленьких казацких лошадях, отрубая саблями поднятые вверх руки тех немецких солдат, кто пытался сдаться. Утверждают, что только за один этот день погибло около 20 тыс. немцев. Сталин остался под таким впечатлением от коневской мести, что присвоил ему звание маршала. Ватутин тоже, наверное, получил бы повышение, если бы не покушение со стороны украинских националистов 29 февраля, в результате которого он был смертельно ранен. Командование Первым Украинским фронтом принял Жуков, который продолжил наступление на северный фланг Группы армий «Юг», в то время как Третий Украинский фронт Малиновского и Четвертый Украинский Толбухина крушили и оттесняли немецкие войска в излучине Днепра.

Еще меньше Гитлеру хотелось обдумывать планы отступления из-под Ленинграда. Всякие надежды уничтожить «колыбель большевизма» давно развеялись, но он опасался, что отход даст финнам желанный предлог для заключения мира с Советским Союзом. Его солдаты не понимали, зачем их держат среди этих топей, особенно когда пошли слухи о стремительном наступлении Красной Армии на юге.

Ожидая вскоре крупного советского наступления на этом участке фронта, немецкое военное командование выселило все мирное население северной России подальше в тыл, чтобы не дать этим людям чем-либо помочь наступающим частям Красной Армии. «Наш автомобиль проехал мимо тела женщины, лежавшей в снегу, – записал Годфри Бланден неподалеку от Великих Лук. – Водитель не остановился: такое часто встречается в зоне боевых действий на Восточном фронте. Женщина, наверное, – одна из тех, кого колоннами угоняли в Германию, и во время перехода ее пристрелили либо она умерла от холода. И кому известно, кто она такая? Просто одна из многих миллионов русских».

14 января 1944 г. Ленинградский, Волховский и Второй Прибалтийский фронты начали целую серию ударов с целью окончательного снятия блокады. В течение двух предыдущих месяцев Ленинградский фронт по ночам тайно переправлял 2-ю ударную армию на Ораниенбаумский плацдарм на Балтийском побережье, к западу от города. Затем, когда Финский залив покрылся толстым слоем льда, по нему на пятачок переправили еще 22 тыс. человек, 140 танков и 380 орудий.

В густом ледяном тумане Красная Армия и Балтфлот начали чрезвычайно интенсивный обстрел из 21 600 артиллерийских орудий и 1500 «катюш». Грохот 220 тыс. снарядов, выпущенных за сто минут, был таким сильным, что в Ленинграде, за 20 км, с потолков сыпалась штукатурка. «Снаряды вздымали целую стену земли, дыма и пыли с огненными вспышками внутри», – писал минометчик. Одновременно началось наступление с Пулковских высот к юго-западу от города. Генерал-полковник Георг Кюхлер, командующий Группой армий «Север», не ожидал столь искусно скоординированного наступления. Но немецкие боевые группы дрались с присущим им профессионализмом. 88-мм орудие из хорошо оборудованного дота подбивало советские танки один за другим. Наступающая пехота слышала запах горелой плоти экипажей подбитых танков.

В деревнях не оказалось мирных жителей, поскольку те были эвакуированы за немецкую линию обороны. Наступление продолжалось до Пушкина (Царского Села) и Петергофа. Тела немцев, распластавшихся лицом в снег, давили гусеницы наступающих танков Т-34. Наступая, некоторые солдаты пели, другие молились. «Я понял, что и сам пытался вспомнить молитвы, которым меня учили ребенком, – записал офицер, – но не смог вспомнить ни одной». Достигнув Гатчины, они обнаружили, что дворец «завален дерьмом». Занявшие его немцы не утруждали себя выходом на улицу в мороз. Однако английский корреспондент Александр Верт утверждал, что красноармейцы пришли в ярость, когда узнали, что часть Гатчинского дворца была превращена в бордель для немецких офицеров.

Утром 22 января Кюхлер прилетел в Wolfsschanze получить разрешение Гитлера на отвод войск из-под Пушкина – бессмысленная просьба, поскольку отступление уже все равно было не остановить. На следующий день на Ленинград упал последний немецкий снаряд. 27 января 1944 г., спустя 880 дней, блокада была полностью снята. В Ленинграде гремели победные салюты, но торжество омрачали мысли обо всех тех, кто не дожил до этого дня. У большинства людей преобладало чувство вины перед погибшими.

Почти все фронтовики испытывали неутолимую жажду мести. В своем дневнике Василий Чуркин описывает, что, вступив в Вырицу, они «поймали четырех наших парней-подростков, одетых в немецкую форму, и расстреляли их на месте. Уж очень была велика ненависть ко всему немецкому. Но парни были не виноваты: немцы их схватили и сделали ездовыми, они в тылу что-то перевозили на лошадях. Им выдали шинели и заставили надеть».

Вскоре Гитлер снял с должности Кюхлера и назначил вместо него генерал-фельдмаршала Моделя, которому любил доверять командование войсками в кризисных ситуациях, но и тот не смог остановить советское наступление, которое продолжилось еще на расстояние более чем в 200 км. Иностранные формирования войск СС, включая бельгийскую штурмовую бригаду СС Wallonien («Валлония») под командованием Леона Дегреля, были отброшены от Нарвы. Южнее центральная линия фронта, проходившая по территории Белоруссии, в первые месяцы 1944 г. сохранялась неизменной. Однако немецкие операции против партизан в Белоруссии по ожесточенности не уступали боевым действиям на фронте. 50 тыс. мирных советских граждан, признанных непригодными к труду, командование немецкой Девятой армии выселило в ничейную полосу, по сути, приговорив к смерти.

В Западной Украине разгром немецкой армии продолжался практически без остановки, одно советское наступление следовало за другим, не давая немецким войскам возможности закрепиться на каком-либо рубеже. 4 марта Первый Украинский фронт Жукова силами двух танковых армий прорвал немецкую оборону и направился к румынской границе. Еще одна советская танковая армия форсировала Днестр и вступила на территорию северо-восточной Румынии.

Гитлер покинул Wolfsschanze в Восточной Пруссии 22 февраля, когда саперы уже сооружали там бетонные бомбоубежища, так как теперь ставка находилась в радиусе досягаемости советской авиации. Он перебрался в Бергхоф, который, впрочем, тоже находился близко от все менее надежных теперь балканских союзников рейха. В начале марта Гитлер решил окончательно разобраться с проблемой «предательства» Венгрии, прослышав о заигрываниях адмирала Хорти с Западом. Гитлер намеревался захватить контроль над Венгрией, взять Хорти под арест и разобраться с венгерскими евреями.

18 марта Хорти в сопровождении своих ведущих министров прибыл в замок Клессхайм. Он и его окружение считали, что их пригласили обсудить просьбу об отзыве венгерских частей с Восточного фронта с целью обороны границы в Карпатах от приближающейся Красной Армии. Но Гитлер просто предъявил регенту Венгрии ультиматум. Хотя Хорти обидели грубые угрозы Гитлера, в том числе в адрес его семьи, но выбора у него не было. В Будапешт он вернулся на поезде фактически пленником, в сопровождении обергруппенфюрера СС Эрнста Кальтенбруннера, главы РСХА. На следующий день было создано марионеточное правительство, в страну вошли немецкие войска. Сразу же вслед за ними прибыли «спецы» Эйхмана с задачей отловить 750 тыс. венгерских евреев и отправить их в Освенцим.

19 марта, пока немецкие войска занимали Будапешт, Гитлер провел в Бергхофе причудливую церемонию. Он собрал всех фельдмаршалов вермахта для принесения клятвы верности ему. Старейший генерал-фельдмаршал фон Рундштедт зачитал текст клятвы, затем все подписались. Казалось, это целиком искусственное действо растрогало Гитлера, что вызвало у многих присутствующих военачальников опасения по поводу его психического состояния.

Гитлеру и Геббельсу все большее беспокойство доставляла антифашистская пропаганда, организованная «Союзом германских офицеров». Эту группу высокопоставленных военнопленных в Советском Союзе, направляемую НКВД, возглавлял генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах и ряд высших офицеров, взятых в плен в Сталинграде. Зейдлиц, теперь ярый антифашист, в сентябре предложил НКВД сформировать из немецких военнопленных 30-тысячный корпус и забросить в Германию с целью свержения Гитлера. Берия, узнав об этом, ошибочно счел предложение продуманной и крайне дерзкой попыткой массового побега.

Формальная клятва фельдмаршалов в верности выглядела еще более неубедительно на фоне событий 30 марта, когда командующий Группой армий «Юг» Манштейн и командующий Группой армий «Центр» Клейст были вызваны в Бергхоф и сняты со своих должностей. Их обвинили в том, что они запрашивали разрешения на отвод своих войск, чтобы избежать очередного окружения.

Всего спустя неделю немецкие и румынские войска, запертые в Крыму частями Четвертого Украинского фронта, были вынуждены отступить после сокрушительной атаки советских войск на Перекопском перешейке. 10 апреля немецкие войска в Одессе были вынуждены эвакуироваться морем. А через месяц капитулировали последние 25 тыс. немецких и румынских солдат и офицеров, оборонявших Севастополь. Вермахт теперь отступал практически на всем пространстве от Черного моря до Припятских болот на границе Польши. На юге Красная Армия освободила почти всю советскую территорию и вступила на территорию врага. На севере Ленинградский фронт дошел до границы Эстонии. Для Сталина следующая цель была предельно ясна. Если бы план Ставки по разгрому Группы армий «Центр» в Белоруссии осуществился, это стало бы крупнейшей победой в войне, особенно если бы по времени совпало с вторжением союзников в Нормандию.

По ночам «ланкастеры» Королевских ВВС продолжали бомбить Берлин. Эта воздушная война стала для англичан своего рода Вторым фронтом, хоть и приводила к тяжелым потерям в живой силе и технике. Геринг больше не показывался на людях. Неудавшиеся попытки люфтваффе нанести удары возмездия по Англии привели Гитлера в отчаяние, и все же он не мог решиться отправить в отставку своего старого товарища. Однако план главного маршала авиации Харриса «разрушить Берлин до основания» и тем выиграть войну оставался плодом его упрямого воображения. Разрушения, вызванные Битвой за Берлин, были чудовищными, но сжечь город англичанам не удалось.

Налеты ВВС США и Англии усиливались, пока не достигли апогея – «Большой недели» в феврале 1944 г. Американский эскорт истребителей дальнего действия «мустанг» позволил резко сократить потери тяжелых бомбардировщиков, наносивших удары по складам горючего и авиазаводам в Регенсбурге, Фюрте, Граце, Штайре, Готе, Швайнфурте, Аугсбурге, Ашерслебене, Бремене и Ростоке. Немало времени прошло, пока авиационное командование в Вашингтоне признало, что доктрина дневных бомбардировок без сопровождения истребителей была ошибочной, и вот тут-то «мустанг» с двигателем «роллс-ройс» и стал тем самолетом, благодаря которому все пошло более гладко. Новая тактика бомбардировок внесла значительный вклад в ослабление люфтваффе перед началом операции «Оверлорд».

Несмотря на бомбежки, производство самолетов в Германии, местами перенесенное на подземные заводы, росло. Однако интенсивные воздушные сражения лишили люфтваффе большинства опытных пилотов. Новички, наспех пройдя краткосрочные (по причине острой нехватки топлива) летные курсы, сразу направлялись во фронтовые эскадрильи, где становились легкой добычей для пилотов союзников. Люфтваффе, как и японские ВВС, не смогли отправить лучших пилотов в тыл для подготовки боевых летчиков. Вместо этого их отправляли на беспрерывные боевые вылеты, пока они вконец не уставали и не совершали роковых ошибок. К моменту высадки союзников в июне 1944 г. от люфтваффе осталась лишь тень былой славы.

### Глава 37
Тихий океан, Китай и Бирма
1944 г.

После освобождения атоллов Тарава и Макин в ноябре 1943 г., усвоив полученные от японцев уроки, адмирал Нимиц начал планировать захват Маршалловых островов. Первой его целью стал расположенный в центре атолл Кваджалейн. Некоторых американских командиров беспокоило большое количество японских авиабаз в этом районе, но Нимиц был настроен решительно.

Баланс сил на Тихом океане к этому времени окончательно сложился в пользу американского флота. Беспрецедентная американская программа строительства кораблей значительно превосходила даже самые страшные опасения адмирала Ямамото перед атакой на Перл-Харбор. США также оказались способны догнать и перегнать японцев в авиационных технологиях. Императорский флот начал войну с истребителем «зеро», не знавшим себе равных, но в течение войны не смог его должным образом модернизировать. В то же время ВМС США вводили в строй все новые и новые самолеты, особенно «грумман» Ф-6-Ф «хеллкэт», и продолжал экспериментировать в этой области.

31 января 1944 г. 58-е оперативно-тактическое соединение контр-адмирала Марка Э. Мичера, в состав которого входили 12 быстроходных авианосцев и 8 новых линкоров, значительно опередив десантные силы, нанесло удар по Маршалловым островам. 650 американских самолетов, участвовавших в налете, уничтожили почти всю авиацию японцев, а линкоры обстреляли аэродромы противника. Перед началом высадки десанта американцы провели более длительный и интенсивный артобстрел с моря и впервые задействовали плавающие транспортеры с усиленной броней. В результате высадка на Кваджалейне и соседних атоллах, начавшаяся 1 февраля, прошла с гораздо меньшими потерями: всего 334 погибших по сравнению с 1056 на Тараве.

Вдохновленный операцией на Кваджалейне, адмирал Нимиц решил сделать бросок прямо на атолл Эниветок, приблизительно в 650 км к западу. Он снова решил использовать соединение быстроходных авианосцев, чтобы устранить угрозу нанесения японцами удара с воздуха. При захвате Эниветока такая угроза могла исходить с японской военно-морской и воздушной базы на Труке, острове Каролинского архипелага в 1240 км к западу. Адмирал Мичер задействовал в этой операции 9 авианосцев. Выйдя на оперативный радиус, их истребители и пикирующие бомбардировщики волна за волной атаковали наземные и морские цели противника. За 36 часов американские пилоты уничтожили на земле 200 японских самолетов и потопили 41 японское судно общим водоизмещением свыше 200 тыс. т. Японский Объединенный флот больше не мог пользоваться базой на Труке, и Эниветок вместе с соседними островами был захвачен без каких-либо осложнений.

Генерал Макартур, командующий войсками в юго-западной части Тихоокеанского театра военных действий со штабом в Брисбене, постепенно наращивал силы, чтобы выполнить свое обещание вернуть Филиппины. К концу года под его командованием были собраны Шестая и Восьмая армии, Пятая воздушная армия и Седьмой флот, прозванный «флотом Макартура».

Макартур не без оснований полагал, что хотя официальная доктрина и предусматривала равные возможности для его наступления на Филиппинах и продвижения Нимица в центральной части Тихого океана, но флот должен первенствовать. Стратегия наступления флота к берегам Японии через группы островов теперь получила мощную поддержку со стороны начальника штаба американской авиации генерала Арнольда. После того как на вооружение американцев поступили новейшие бомбардировщики «суперкрепость» Б-29, с радиусом действия в 2400 км, их можно было бы использовать для налетов на Японию с Марианских островов.

Макартуру оставалось только продвигаться дальше на запад вдоль северного побережья Новой Гвинеи, надеясь, что Комитет начальников штабов все же выделит ему силы и средства, необходимые для начала кампании на Филиппинах. Однако Макартур вдруг решил до начала филиппинской кампании захватить острова Адмиралтейства, находящиеся в 240 км к северу. Авиаразведка показала, что расположенный на островах японский аэродром заброшен. План был чрезвычайно рискованным, особенно учитывая небольшую численность десанта, но он себя оправдал. Японцы были вынуждены отказаться от обороны Маданга на северном побережье Новой Гвинеи, а военные корабли США теперь могли использовать прекрасную естественную гавань островов Адмиралтейства и отрезать японцев в Новой Гвинее от линий снабжения.

Свежие армейские дивизии медленно приспосабливались к условиям ведения боевых действий на тихоокеанских островах. Часовые слишком пугались звуков, доносившихся из джунглей по ночам, а солдаты поддавались на провокации японцев, избравших тактику психологического изматывания. Это могло вызвать хаос. Бойцы 24-й дивизии, охранявшие штаб I корпуса генерал-лейтенанта Роберта Айхельбергера в поселке Голландия на западной оконечности Новой Гвинеи, даже начали между собой ночной бой с применением пулеметов и гранат, причем японцев поблизости не было. Айхельбергер назвал это «позорной выходкой», однако понятие «огневая дисциплина» во многих американских частях так и оставалось неизвестным, несмотря на постоянные рапорты старших офицеров о «беспорядочной стрельбе».

Чан Кайши не давало покоя осознание того, что раздвоение внимания американского командования между Макартуром и флотом еще больше отодвигало Китай на задний план. После Тегеранской конференции он узнал, что операция «Буканьер» – план по высадке в Бенгальском заливе – отменена, потому что десантные суда требовались для проведения операции «Оверлорд». Для Комитета начальников штабов в Вашингтоне Китай главным образом представлял интерес как непотопляемый авианосец в непосредственной близости к Японии. Да и эта роль утратила бы свое значение после захвата американцами Марианских островов и постройки там баз для Б-29.

Чан Кайши также боялся, что пока союзники будут заняты вторжением во Францию, японцы проведут против него крупную наступательную операцию, прежде чем США смогут перебросить войска из Европы на Дальний Восток. Он предупредил об этом Рузвельта в своем письме 1 января 1944 г. А генерала Стилуэлла беспокоила возможность повторения японцами попытки уничтожить американские авиабазы в Китае после Чжэцзян-Цзянсийской операции, проведенной годом ранее. Однако его планы по дальнейшей модернизации китайской армии были отодвинуты на второй план. Особенно раздражали японцев налеты американского Четырнадцатой воздушной армии на аэродром в Синьчжу на Тайване и последовавшие бомбардировки непосредственно Японских островов.

Американцы и англичане проигнорировали поступившие от Чан Кайши предупреждения о мощном ответном ударе Японии, отчасти потому, что генералиссимус уже не впервые бил ложную тревогу, но в основном из-за глубокого просчета в анализе разведданных. Они считали, что Императорская армия уже не способна проводить крупные наступательные операции, и даже предположили, что она станет отводить войска из Китая для укрепления обороны Филиппин.

На самом же деле Императорская ставка к тому моменту уже утвердила планы проведения операции «Ити-Го» на юге Китая с участием более полумиллиона солдат и офицеров, и операции «У-Го» – наступления из Северной Бирмы в Индию силами 85 тыс. человек. В первой половине 1943 г. оперативный отдел Императорского генштаба работал над «долгосрочным стратегическим планом». Таким образом, Япония негласно признала, что уже не сможет одержать победу над превосходящими американскими силами на Тихом океане. Вместо этого она собиралась возобновить войну на континенте и окончательно разгромить войска китайских националистов.

Император Хирохито жаждал большой победы, которая, по его мнению, позволила бы Японии заключить с западными странами мир на выгодных условиях. В свою очередь, генерал Ясудзи Окамура, командующий войсками в Китае, рассматривал операцию «Ити-Го» как единственную возможность уничтожить националистов, прежде чем в 1945 г. американцы высадят основные войска на юго-востоке Китая. Две главные цели операции «Ити-Го», определенные Императорским генштабом, заключались в уничтожении американских аэродромов в Китае и соединении группировки войск в Китае с японскими войсками во Вьетнаме, Таиланде и Малайе путем проведения «операции по прорубке сухопутного коридора».

Двадцать четвертого января генерал Тодзио несколько ограничил цели, оставив лишь задачу уничтожить американские аэродромы, и император дал свое согласие. Но идея создать коридор из Маньчжурии до Индокитая, Таиланда и Малайи оставалась в центре внимания Императорского генерального штаба. Превосходство американцев в небе над Южно-Китайским морем в сочетании с атаками их подводных лодок угрожало полностью перерезать японские морские коммуникации. В связи с этим создание наземного пути считалось жизненно необходимым.

В Бирме обе стороны готовились перейти в наступление. Генерал-лейтенант Рэнъя Мутагути, командующий японской 15-й армией численностью в 156 тыс. человек, был одержим идеей вторгнуться в Индию. Другие высшие офицеры, особенно в 33-й армии на северо-востоке Бирмы, смотрели на это с большим сомнением. Они хотели форсировать реку Салуин, атаковать китайских националистов с запада и уничтожить американскую авиабазу в Куньмине.

Когда речь заходит о Бирманской кампании 1944 г., для британцев это, как правило, колонны «Чиндитов» (прозвище 77-й индийской бригады) глубоко в джунглях и героическая оборона Импхала и Кохимы под предводительством генерала Слима, которая переломила ход событий и превратила поражение в победу. Американцы, если и вспомнят о Бирме, то тут же представят «Уксусного Джо» Стилуэлла и «мародеров Меррилла». Для китайцев это Юньнаньско-Северобирманская операция. Их лучшие дивизии сыграли свою главную роль здесь, в то время как их следовало бы использовать в обороне Южного Китая во время операции «Ити-Го», подорвавшей силы националистов, что впоследствии помогло коммунистам победить в гражданской войне.

9 января индийские и английские части Четырнадцатой армии, продвигаясь по побережью Аракана, захватили Маунгдау. Затем пытались захватить остров Акьяб с находившимся на нем аэродромом, но в очередной раз были вынуждены отступить из-за угрозы быть отрезанными от основных сил 55-й японской дивизией. Тем временем Стилуэлл продвигался в северно-восточную Бирму с китайскими дивизиями оперативного соединения X, подготовленного и оснащенного американцами в Индии.

Он планировал захватить важный транспортный узел город Мьичина и расположенный там аэродром. Союзники хотели уничтожить японскую авиабазу, поскольку находившиеся на ней японские самолеты представляли серьезную угрозу прямому воздушному пути сообщения с Китаем, проходившему через гималайский «Горб». С захватом Мьичины дорогу Ледо можно было соединить с Бирманской дорогой и таким образом вновь проложить сухопутный маршрут до Куньмина и Чунцина. Наступление китайских дивизий соединения Х на юг также служило цели соединения с китайскими экспедиционными силами, обычно именуемыми оперативным соединением Y, наносившим удар из Юньнаня через реку Салуин в Бирму.

Соединение Y насчитывало менее 90 тыс. человек, едва ли половину того, что планировалось. Главной причиной был недостаток вооружений и оснащения. Львиную долю грузов, доставляемых транспортными самолетами через «Горб», забирала Четырнадцатая воздушная армия Шеннолта. С учетом того, что месячный план поставок в 7 тыс. т часто недовыполнялся, китайские дивизии получали крохи. Стилуэлл сравнивал задачу перевооружить их с попыткой «удобрить 10 акров земли тем, что нагадит воробей». Отношения между Шеннолтом и Стилуэллом все ухудшались. Пытаясь оправдать свой приоритет в получении военных поставок, Шеннолт утверждал, что летом 1943 г. тоннаж японских кораблей, потопленных его самолетами, составил 40 тыс. т, в то время как действительная цифра едва превышала 3 тыс. т.

Войска Стилуэлла на северо-востоке были усилены единственным американским боевым соединением на Азиатском континенте – 5307-м запасным полком под кодовым названием «Галахад». Широкую известность также получило прозвище «мародеры Меррилла», данное одним журналистом по имени командира полка бригадного генерала Фрэнка Меррилла. Комитет начальников штабов оказался под таким впечатлением от успехов Орда Уингейта, что дал разрешение на создание американской версии «Чиндитов». Верные союзникам представители племен с северо-восточных высокогорий, известные как «качинские рейнджеры», проводили разведку для них, как и для британских колониальных войск.

Войска Стилуэлла оттеснили закаленную в боях 18-ю японскую дивизию в долину Хукаун, но не смогли окружить ее там. Однако отступление японцев ускорилось после того, как 5 марта «Чиндиты» Уингейта высадились на планерах глубоко в тылу противника на юге и перерезали железную дорогу к японской базе в Мьичине. Операция «Четверг» стала самой смелой атакой в глубоком тылу противника за всю войну на Дальнем Востоке. Она была подготовлена и обеспечена намного лучше, чем первый рейд «Чиндитов» за линию фронта.

16-й бригаде под командованием бригадного генерала Бернарда Фергюссона предстоял «крайне тяжелый» марш-бросок из Ледо до Индау. По прямой это 360 км, но среди гор, поросших джунглями, прямые встречались не часто, как и не часто можно было видеть небо. Один отрезок в 55 км войска преодолевали семь дней. От тропических ливней разливались реки, и «Чиндиты не высыхали неделями». По наблюдениям Фергюссона, «четыре тысячи человек и семьсот вьючных животных растянулись на 65 миль, идя колонной по одному, потому что больше не позволяла ширина троп и дорог».

Еще две бригады и два батальона были переброшены планерами и транспортными самолетами С-47, когда в джунглях было расчищено место под взлетные полосы. Расчистку провели легкие бульдозеры, доставленные большими американскими планерами «вако». По воздуху также доставили мулов, 25-фунтовые полевые орудия, зенитные орудия «бофорс» и другое тяжелое вооружение. Одного взбесившегося мула пришлось пристрелить на борту С-47 во время полета, но основные потери были понесены при неудачной посадке планеров первой группы. Обломки просто убирались бульдозерами с полосы и лежали неподалеку, а в них разлагались трупы, поскольку не было времени и свободных рук, чтобы их похоронить. Этот трупный запах встречал всех, кто впоследствии прибывал на импровизированный аэродром в джунглях.

Как только взлетные полосы были готовы, периметр баз в джунглях обносился колючей проволокой, оборудовались позиции для обороны от неизбежных японских контратак. Офицер штаба одной бригады отметил: «Необычное чувство – приземляться ночью в “дакоте” на освещенной полосе в глубине вражеской территории». Японские атаки стали само-убийственно планомерными, потому что постоянно проводились в одно и то же время в одном и том же месте. Гордость заставляла их идти в атаку снова и снова, не считаясь с потерями. Раз за разом японцев, застрявших на колючей проволоке, косили пулеметные очереди, а повисшие тела привлекали рои мух.

Вскоре с крупнейшей базы «Бродвей» начали действовать «харри-кейны» Королевских ВВС. 24 марта там приземлился Б-25 с генералом Уингейтом на борту. Два американских военных корреспондента попросили взять их с собой в обратный рейс, и он согласился, несмотря на протесты пилота из-за перегрузки самолета. Самолет потерпел катастрофу, и все находившиеся на борту погибли.

На северо-востоке измотанный и ослабленный болезнями и голодом «Галахад» в тяжелейших условиях пробивался к Мьичине. Свою дань собирали муссонные дожди, пиявки, вши и привычные для джунглей болезни, особенно малярия и даже церебральная малярия, а также сепсис, пневмония и менингит. Мертвых хоронили, но вскоре тела откапывали шакалы. Снабжать людей Меррилла в глубоких долинах, покрытых непроницаемыми зарослями бамбука и слоновой травы, а также на крутых склонах гор Кумон, достигавших высоты в 1800 м, было практически невозможно.

«Чиндиты» также были измотаны и голодны, многих вывели из строя болезни, но теперь, когда они находились недалеко от аэродрома, их можно было вместе с ранеными эвакуировать на легких самолетах, а не бросать на произвол судьбы, как в прошлом рейде. Нетранспортабельных тяжелораненых добивали «летальной дозой морфина» или выстрелом из револьвера, чтобы они не попали в руки японцев.

Почти все были истощены из-за питания только армейскими пайками, которые просто не содержали достаточного количества калорий. Истощение и психологическое напряжение были такими, что под конец привели к крупным потерям на психологической почве. «Люди таяли прямо на глазах, – писал начальник медицинской службы 111-й бригады. – Некоторые даже умирали во сне. Самыми выносливыми в нашей бригаде были гуркхи. В Непале они росли в очень суровых условиях и привыкли к тяготам и лишениям».

Стилуэлл был слабо информирован о планах и успехах «Чиндитов», отрезавших Мьичину с юга и запада. Связи между Стилуэллом и англичанами фактически не было, что привело к еще большей взаимной неприязни. Непробиваемый англофоб Стилуэлл, по словам очевидца, казалось, «вел новую войну за независимость».

Пока войска Стилуэлла пробивались к Мьичине, решающие битвы войны в Бирме происходили на северо-западе. Амбиции генерала Мутагути относительно продвижения 15-й армии не знали границ. Его настолько вдохновили заверения Субхаса Чандры Боса, что он поверил в возможность легко повергнуть Британскую Индию в ходе «Марша на Дели» с помощью так называемой Индийской национальной армии, набранной из индийских военнопленных в японских лагерях. Но он сильно недооценил проблемы снабжения, с которыми столкнулись бы три его дивизии в ходе наступления. В первую очередь его план предусматривал захват крупных складов английской базы в Импхале с целью воспользоваться, как он выражался, «поставками Черчилля». Разбив в Импхале индийскую дивизию, он намеревался перерезать железнодорожную линию Бенгалия–Ассам, по которой снабжались китайские дивизии Стилуэлла, и таким образом заставить их отступить на первоначальные позиции в Ледо. Затем он планировал уничтожить аэродромы в Ассаме, через которые шли поставки для Четырнадцатой армии Слима и через Гималаи в Китай.

8 марта, через три дня после высадки «Чиндитов» в тылу японцев, 15-я армия Мутагути начала форсировать реку Чиндуин. Слим приказал штабу IV корпуса отвести свои дивизии на оборонительные позиции на Импхальской равнине. Хотя этот отход оказал деморализующее влияние на его солдат, Слим понимал, что нужно растянуть японские коммуникации и сократить свои собственные. В битве на такой территории тыловое снабжение стало бы ключевым вопросом. Маунтбеттен тоже не терял времени. Он реквизировал американские транспортные самолеты для доставки подкреплений 5-й индийской дивизии, а затем испросил на это разрешение у КНШ в Вашингтоне.

Но от внимания английского командования ускользнул тот факт, что Кохиме, в 80 км к северу от Импхалы, угрожала гораздо более мощная японская группировка, чем предполагало британское командование. Японские войска могли отрезать IV корпус и угрожать другой базе снабжения и аэродрому в Димапуре. Японская 31-я дивизия совершила стремительный бросок от Чиндуина на север к Кохиме, продвигаясь в основном по тропам в джунглях. Британцы, не ожидавшие, что противник начнет наступление без автотранспорта, были застигнуты врасплох. Однако индийская 50-я парашютная бригада в течение недели доблестно сдерживала японцев в Сангшатской битве.

Кохима – небольшой поселок на высоте 1500 м в горах Нага. Белые колониальные бунгало и миссионерская капелла с крышей из красного рифленого железа располагались на фоне леса и видневшихся вдали синих гор. Бунгало заместителя британского комиссара на Гарнизонном холме славилось своим теннисным кортом с глиняным покрытием, которому в грядущей смертельной схватке суждено было стать ничейной землей.

Героическое сопротивление 50-й парашютной бригады дало Слиму время для перегруппировки прибывших подкреплений. Но 6 апреля, когда японцы подошли к Кохиме, ее обороняли лишь 4-й Королевский Западно-Кентский полк, подразделение раджпутов, сформированный из местных жителей отряд ассамских стрелков, батарея горной артиллерии и горстка саперов. Когда японцы окружили город и блокировали дорогу на Димапур, все эти войска оказались в окружении.

За Гарнизонный холм и теннисный корт разгорелись ожесточенные бои. Как ни странно, японцы кричали по-английски: «Сдавайтесь!» еще до начала атаки, выдавая, таким образом, обороняющимся свои планы. Британские войска сражались с небывалым упорством. После того как японцы закололи штыками раненых пленных в Аракане, командир роты Кентского полка сказал: «Они лишили себя права считаться людьми, и мы их воспринимали как паразитов, которых надо истребить… Загнанные в угол, мы собирались продать свою жизнь втридорога».

Делали они это с помощью пулеметов «брен», гранат и винтовок, нанося врагу тяжелые потери. «Японцы могли задавить батальон просто своим огромным численным превосходством, – рассказывал впоследствии командир комендантской роты. – Передний край был просто завален телами убитых японских солдат». Англичане несли потери в основном от огня снайперов и легкой артиллерии противника. Их раненые лежали вдоль всей линии траншей под открытым небом. Многих при этом ранило во второй раз шрапнелью. Воды было в обрез, ее приходилось сбрасывать с самолетов в металлических канистрах. В свою очередь, у японцев заканчивался рис, поскольку Мутагути посчитал, что они с легкостью захватят британские запасы. Отчаянная, даже безрассудная, храбрость японцев отчасти объяснялась потребностью раздобыть еду.

Английская 2-я дивизия, выдвинувшаяся с танками 3-го Карабинерского полка по дороге из Димапура, стала пробиваться на помощь защитникам Кохимы. Когда они наконец достигли Гарнизонного холма, их глазам предстала картина будто из времен Первой мировой войны: поваленные деревья, засыпанные в результате артобстрела траншеи и зловоние смерти. И хотя сильно потрепанные кентцы дождались подкрепления, Кохимская битва длилась еще почти четыре недели. Но начинался сезон муссонов, что для японцев означало дальнейшее ухудшение снабжения. 13 мая японская армия прекратила наступление и начала в беспорядке отступать, потеряв при этом большое количество солдат и офицеров.

За два дня до этого, 11 мая, китайские дивизии соединения Y из Юньнаня приступили к форсированию реки Салуин с целью соединиться с частями соединения X генерала Стилуэлла. Японской 56-й дивизии, занявшей оборону вдоль реки, были абсолютно ясны их планы. Японцы уже попытались нанести удар через реку с целью оттеснить китайцев дальше в Юньнань, но полученные националистами подкрепления и поддержка самолетами Четырнадцатой воздушной армии Шеннолта указывали на то, что готовится крупное наступление. Это подтверждали и радиоперехваты японской разведки. Захватив китайские шифры, японцы могли легко расшифровывать все радиосообщения, передаваемые из Куньмина в Чунцин. Хотя японские войска и достигли некоторого успеха, контратакуя форсирующие реку китайские подразделения, все же китайские силы на этом участке оказались слишком велики.

17 мая Стилуэлл высадил десант на планерах силами подразделений «Галахада» на аэродром Мьичины и захватил его. «Вот англичане беситься будут», – записал со злорадством Стилуэлл в своем дневнике. Однако японцы незамедлительно прислали подкрепления гарнизону города, состоявшему всего из 300 солдат и офицеров, и вскоре сами американцы уже оказались в роли обороняющихся. У японцев в городе был большой склад боеприпасов. Подкошенные усталостью, болезнями и кожной язвой, люди Меррилла просто валились с ног от изнеможения. Некоторых настолько измучила дизентерия, что они просто вырезали сзади в штанах дырку, чтобы не терять времени и не снимать их каждый раз.

Стилуэлл не проявлял особого сострадания ни к своим людям, ни к «Чиндитам». Прибывшие китайские дивизии теперь окружали город, и японцы снова оказались в осаде. А 24 июня одновременной атакой китайских войск и «Чиндитов» – крайне ослабленной 77-й бригады генерала Майкла Калверта – был захвачен ключевой город Могаунг на западе. И все же лишь в августе командующий японским гарнизоном совершил харакири, а остатки его войск ушли в джунгли, перебравшись через реку Иравади. Наконец-то можно было открыть дорогу Ледо в Китай, а транспортные самолеты США получили возможность летать по более короткому и безопасному маршруту, благодаря чему тоннаж перевозимых в Китай грузов вырос почти вдвое.

Пока продолжалась битва с 15-й армией Мутагути за Импхал, войска союзников нанесли контрудар. Но они, как и американцы, были поражены умением японцев закапываться в холмы и сооружать дзоты. Новый лейтенант, назначенный командиром взвода во 2-м Пограничном полку, услышал от сержанта своего только что принятого им взвода: «Господи Боже, эти низкорослые ублюдки умеют так копать! Наши парни еще не успели даже поплевать на руки, чтобы взять в руки лопату, а они уже закопались в землю!»

Генерал Слим был прав, когда предположил, что муссоны гораздо сильнее повредят коммуникациям японских войск, чем его собственным. Четырнадцатая армия могла положиться на авиацию, которая сбрасывала на парашютах все необходимое, в то время как солдаты Мутагути страдали от голода. Генерал-лейтенант Нобуро Танака, прибывший 23 мая принять командование 33-й дивизией на юге, записал в своем дневнике: «И у офицеров, и у солдат вид был ужасный. Они запустили волосы и бороды так, что стали походить на горных дикарей… Им почти нечего было есть, от недоедания они стали бледными как мел». К июню его дивизия потеряла 70 процентов личного состава. Некоторые солдаты много дней подряд питались только травой и ящерицами, так как другой еды у них не было. Те немногие запасы провизии, что еще оставались, забирали себе офицеры. Часто японские солдаты шли в атаку только для того, чтобы захватить в траншеях британцев банки с тушенкой.

Японские солдаты никоим образом не имели иммунитета против боевой усталости и психоза, но лишь очень немногие из них были эвакуированы в тыл. Те, кто не выдерживал напряжения, кончали жизнь самоубийством. Японские солдаты давали множество самых разных названий парализующему их страху: «паралич» или «дрожь самурая» – так называлась непроизвольная дрожь. Как правило, со страхом они боролись, впадая в одну из двух крайностей: абсолютный фатализм – смирялись с мыслью, что непременно умрут, либо наоборот – полное отрицание, когда убеждали себя, что неуязвимы. Когда они уходили на войну, многим матери давали шарфы «из тысячи стежков», которые, как утверждалось, должны отражать пули. Однако по мере ухудшения положения японских войск фатализм становился чуть ли не всеобщим, поскольку устав полевой службы запрещал солдатам, даже тяжелораненым, сдаваться в плен.

Генерал Мутагути был на грани помешательства. Он приказывал атаковать снова и снова, но командиры дивизий уже не слушали его приказы. 3 июля наступление на Импхал, наконец, прекратилось. Японцы отступили за Чиндуин, оставив после себя кошмарную картину. При наступлении британцам попадались брошенные японцы, раны которых кишели личинками. В большинстве случаев солдаты наступающих войск просто избавляли их от страданий. 15-я армия Мутагути потеряла 55 тыс. человек, около половины – из-за болезней и голода. И Кавабэ Масакудзу, командующий Бирманским фронтом, и сам Мутагути были сняты со своих постов. Потери британцев в Импхальской и Кохимской битвах составили 17 587 человек убитыми и ранеными.

В апреле в Китае началась операция «Ити-Го» – крупнейшая военная операция Императорской армии, предпринятая в ходе Второй мировой войны. В ней участвовало 510 тыс. человек из 620 тыс., входивших в состав японских экспедиционных войск в Китае. Но на этот раз у японцев не было превосходства в воздухе. По сути, к началу 1944 г. соотношение сил кардинально изменилось. Националисты располагали 170 самолетами, Четырнадцатая воздушная армия США – 270, а Императорские ВВС – всего сотней: остальные были переброшены на Тихий океан для восполнения катастрофических потерь. Шеннолт полагал, что имеющихся самолетов достаточно для защиты своих авиабаз, но Императорский генштаб в Токио распорядился удвоить японскую авиацию перед началом предстоящей операции.

Главной целью операции «Ити-Го», как и предупреждал Чан Кайши, было уничтожение аэродромов Четырнадцатой воздушной армии. Первая часть этого грандиозного наступления, операция «Ко-Го», проводилась на северо-востоке 1-й японской армией, усиленной частями Квантунской армии, дислоцированной в Маньчжоу-го. Японцы не трогали коммунистов Мао, базировавшихся на западе в Яньани, которые к тому моменту давно уже не вели активных действий, кроме расстрелов местных коллаборационистов. Главной и единственной целью японцев был полный разгром националистов.

В апреле 1-я японская армия переправилась через реку Хуанхэ и двинулась на юг, навстречу 11-й армии, наступавшей на север из окрестностей Уханя. Таким образом была зачищена южная часть района железной дороги Пекин–Ханькоу и проложена первая часть коридора. Войска националистов в провинции Хэнань беспорядочно отступали. Офицеры бежали, захватив грузовики, телеги и волов, чтобы эвакуировать свои семьи и все добро, награбленное в городах и селах. Разъяренные крестьяне, у которых националисты забирали последние продукты и их жалкие пожитки, разоружали офицеров и солдат. Многих убивали, некоторых даже похоронили заживо.

Ненависть крестьян к местным властям и армии легко понять. Жестокая засуха 1942 г., наложенный националистами продналог, а вдобавок ко всему еще и циничная эксплуатация жителей чиновниками и помещиками – все это привело к ужасающему голоду зимой и весной 1943 г. Считается, что в провинции от голода умерло 3 млн человек из 30.

Сбылись самые страшные опасения Чан Кайши, а его лучшие дивизии в это время, по настоянию американцев, были заняты в Юньнаньско-Бирманской кампании. После того как Шеннолт забирал львиную долю американских поставок, а остальное Стилуэлл выделял для тактических групп X и Y, на переоснащение остальной армии националистов оставалось совсем немного. Частям в Центральном и Южном Китае не хватало оружия и боеприпасов, во многих случаях не выплачивалось жалованье солдатам. Когда Чан Кайши попросил у Рузвельта заем в миллиард долларов на поддержку армии, Вашингтон сразу же решил, что это попытка вымогательства: заполучить вознаграждение за участие Китая в войне, но использовать деньги для личного обогащения.

В январе отказ Чан Кайши, опасавшегося японского наступления, передать соединение Y в подчинение командования союзников для ведения боевых действий на Салуинском фронте подтолкнуло Рузвельта пригрозить полным прекращением поставок по ленд-лизу. А после начала операции «Ити-Го» Рузвельт не пожелал использовать Четырнадцатую воздушную армию Шеннолта или новые Б-2920-й американской бомбардировочной группы для поддержки войск националистов, даже несмотря на то, что авиаудары Шеннолта и стали главным фактором, спровоцировавшим японцев начать наступление.

Рузвельт был циником и, вопреки своему заступничеству за китайских националистов, презрительно относился ко всему, что не ускорило бы триумф американского оружия в кратчайшие сроки. Убежденный, что ООН под предводительством Америки и СССР сможет потом все уладить, он с пренебрежением относился к возможным послевоенным осложнениям.

Разгромив 300-тысячную китайскую группировку в Хэнани, японцы 1 июня начали наступление от Уханя на юг к Чанша. Южнее Чанша и Хэнъяна находилась главная цель японцев – американская авиабаза в Гуйлине. Японская разведка знала о ней все до мельчайших деталей благодаря своим агентам, работавшим через многочисленных проституток, обслуживавших американских летчиков. Генерал Сюэ Юэ, кантонский командующий китайской армией, войска которой до этого уже трижды успешно обороняли Чанша, был крайне разочарован. Его частям из американских поставок не доставалось ничего, однако именно на них теперь главным образом возлагалась оборона аэродромов Четырнадцатой армии. Даже Теодор Уайт, самый заядлый критик китайских националистов, отметил, что «Сюэ оборонял город, как и прежде, применяя ту же тактику, командуя теми же частями, однако его войска еще больше постарели, оружие еще сильнее обветшало, а солдаты совсем оголодали за те три года, которые прошли со времени их последней славной битвы».

Шеннолт незамедлительно бросил свои истребители «мустанг» и бомбардировщики Б-25 в ночные атаки на японские колонны, наступавшие по дороге из Чанша. Над его базами там и в Хэнъяне нависла смертельная угроза. Делая по 3–4 боевых вылета в день, питаясь одним кофе и сэндвичами, летчики Четырнадцатой армии, безусловно, выкладывались по полной. Японский натиск только усилился, когда 15 июня «суперкрепости», вылетев из Чэнду на восток, начали массированные бомбардировки Японских островов. Но налеты быстро сошли на нет, когда закончилось топливо. Генерал Сюэ применил ту же тактику, что и раньше при обороне Чанша: центр отходит, затем наносится удар во фланги и тыл наступающих японских войск. Но голодающие китайские солдаты уже были не в силах сдержать японцев, а разногласия среди командования привели к катастрофе. Японцы с минимальными потерями захватили Чанша, а заодно и всю артиллерию Сюэ. Командующий китайской Четвертой армией, бросив свои войска, бежал с конвоем военных грузовиков, забрав все свои личные вещи и добычу. Вскоре он был арестован по приказу Чан Кайши и расстрелян. Дорога в Юго-Восточный Китай была открыта, а 26 июня пала американская авиабаза в Хэнъяне.

Развивая наступление на американские авиабазы в Китае, японцы не подозревали, что скоро все их усилия потеряют смысл. Пятый американский флот под командованием адмирала Спруэнса был крупнейшим на то время морским соединением в мире, насчитывавшим 535 боевых кораблей. Он направлялся к Марианским островам, чтобы превратить их в американские авиабазы, с которых «суперкрепости» могли бы совершать налеты на Японию. Вместе с Пятым флотом туда направлялось Объединенное экспедиционное соединение вице-адмирала Тернера численностью в 127 тыс. человек.

Японские позиции на Сайпане, крупнейшем острове и главном объекте высадки, уже некоторое время подвергались бомбардировкам американской авиации с баз, расположенных на островах. К началу июля ВВС японцев на Марианских островах значительно сократились. Однако японский гарнизон в 32 тыс. солдат и офицеров оказался значительно больше, чем ожидало американское командование. Семь линкоров 58-го оперативного соединения адмирала Мичера два дня вели артиллерийский обстрел Сайпана перед началом высадки десанта, но не добились каких-либо видимых успехов. Были уничтожены заметные цели – такие, как завод по переработке сахарного тростника, однако находящиеся рядом с ним хорошо замаскированные доты остались почти невредимыми.

Утром 15 июня первые волны десанта 2-й и 4-й дивизий морской пехоты на бронетранспортерах начали высадку под сильным огнем вражеской артиллерии, минометов и тяжелых пулеметов. По замыслу американского командования, бронетранспортеры должны были с ходу проскочить береговую полосу, но удалось это не многим. Преград на пути было слишком много, а лобовая броня американских бронетранспортеров оказалась слишком слабой защитой от японских снарядов. Но, по крайней мере, пехота избежала в этот раз тяжелых потерь, как в прошлом, когда приходилось вплавь преодолевать линию прибоя. К ночи на 22-километровом острове американским морским пехотинцам удалось создать плацдарм, на котором они смогли сосредоточить 20 тыс. солдат и офицеров. Японское командование дважды бросало свою пехоту в абсолютно самоубийственную атаку на плацдарм, но с помощью осветительных снарядов, выпущенных стоящими у берега американскими эсминцами, морские пехотинцы просто перестреляли из пулеметов атакующих в лоб японцев.

Той ночью в 2400 км к западу американская подводная лодка Flying Fish обнаружила группу кораблей Императорского флота неподалеку от побережья Филиппин в проливе Сан-Бернардино. Подлодка тут же всплыла и отправила сообщение Пятому флоту. Первый японский мобильный флот под командованием вице-адмирала Дзисабуро Одзавы должны были усилить суперлинкоры Yamato и Musashi. Таким образом, для решающей битвы в его соединении были бы собраны почти все основные боевые корабли, имевшиеся у Японии на Тихом океане: 9 авианосцев с 430 самолетами на борту, 5 линкоров, 13 крейсеров и 28 эсминцев. В свою очередь, адмирал Спруэнс располагал 15 быстроходными авианосцами с 891 самолетом на борту в составе 58-го оперативного соединения Мичера, к тому же адмирал Одзава еще не знал, что японская береговая авиация в этом регионе почти полностью уничтожена. Однако самой большой слабостью Одзавы была слабая подготовка его пилотов. Только немногие прослужили хотя бы полгода, а большинство имело лишь немногим более двух месяцев летной практики.

Спруэнс выслал оперативное соединение Мичера с целью перехватить флот Одзавы в 290 км к западу от Марианских островов, но затем отвел его к Сайпану на случай, если японцы разделят свои силы. Японские разведсамолеты обнаружили оперативное соединение Мичера 18 июня, и на следующий день ранним утром адмирал Одзава послал в атаку на американцев первую ударную группу из 69 самолетов. Радарные установки авангарда эсминцев Мичера обнаружили японские самолеты. Истребители «хэллкет», проводившие в это время налет на Гуам, были немедленно отозваны обратно на авианосцы, а на Гуам послали бомбардировщики с целью уничтожить находящиеся там аэродромы на случай, если пилоты Одзавы попытаются на них приземлиться. Теперь американцы воспользовались своим подавляющим численным перевесом в самолетах. На 15 авианосцах находилось достаточно истребителей, чтобы обеспечить постоянное прикрытие кораблей с воздуха.

В 10.36 группа «хэллкетов» обнаружила приближающиеся самолеты противника и атаковала их. Было сбито 42 вражеских самолета из 69. Американцы потеряли всего один истребитель. При подходе второй волны японских самолетов из 128 машин истребители ВМС США сбили еще 70. Одзава, не признавая поражения, выслал в атаку еще две волны. Всего в тот день было сбито 240 японских самолетов морского базирования и еще до 50 самолетов с Гуама. Американские корабли получили лишь несколько незначительных повреждений, в то время как подлодки ВМС США потопили два японских авианосца, линкор Shokaku и флагманский корабль Одзавы Taiho.

Когда большинство его самолетов не вернулись, Одзава совершил роковую ошибку. Он подумал, что они приземлились на Гуаме и скоро вернутся на авианосцы, поэтому остался с флотом в прежнем районе. На следующий день адмирал Мичер получил у Спруэнса разрешение на преследование кораблей противника. Наконец, 20 июня, ближе к закату, один из разведывательных самолетов Мичера обнаружил японский флот. Противник находился на пределе дальности действия американских самолетов, и скоро должно было стемнеть, но это была последняя возможность нанести удар по японцам. Авианосцы развернулись против ветра, и за 20 минут с них взлетело 216 самолетов. «Хэллкеты» быстро разделались с истребительным прикрытием Одзавы, сбив еще 65 самолетов, а пикирующие бомбардировщики и торпедоносцы потопили авианосец Hiyo, 2 танкера и серьезно повредили другие боевые корабли.

Несмотря на угрозу атаки подлодок, Мичер приказал включить на кораблях посадочные огни, прожекторы и пускать сигнальные ракеты, чтобы навести возвращающиеся самолеты. Один пилот так описал представившуюся ему картину: «Как будто разом устроили голливудскую премьеру, китайский Новый год и празднование 4-го июля». У многих самолетов закончилось топливо. Всего разбилось при посадке на палубу или упало в океан до 80 американских самолетов – в четыре раза больше, чем было потеряно при ударе по японскому флоту. Таким бестолковым стало окончание «большой марианской охоты на индеек», как любили называть эту битву американские летчики морской авиации. Японцы потеряли в этом сражении более 400 самолетов и три авианосца. Их потери могли бы быть еще большими, если бы Спруэнс не осторожничал и не держал соединение Мичера так близко к Сайпану.

В битве за остров отличился генерал-лейтенант Холланд Смит, нетерпеливый командир Корпуса морской пехоты, который сместил с должности командира 27-й пехотной дивизии, являвшейся формированием Национальной гвардии США. Он был разъярен слишком медленным продвижением дивизии из-за излишней осторожности и никудышной координации боевых действий. Это сдерживало продвижение двух дивизий морской пехоты. Холланд Смит нашел поддержку в этом вопросе у адмирала Спруэнса. Основной проблемой было то, что морская пехота США привыкла действовать по-другому – проще и напористее.

И все же, несмотря на медлительность 27-й дивизии, японцев оттесняли на северную оконечность острова. Утром 7 июля последние защитники острова бросились в банзай-атаку на американских пехотинцев – самую крупную банзай-атаку за всю войну. Свыше 3 тыс. японских солдат и матросов со штыками, мечами и гранатами обрушились на два батальона 27-й дивизии. Морпехи, как и обычные пехотинцы, не успевали перезаряжать оружие, стреляя с безумной быстротой по несущимся на них японцам. Сражение закончилась спустя два дня. Американские войска, высадившиеся на острове, потеряли 14 тыс. человек убитыми и ранеными, японцев же погибло 30 тыс. Вдобавок, из 12 тыс. мирных жителей острова погибло около 7 тыс., большинство бросились со скал в море. Американское командование с помощью переводчиков, через громкоговорители обращавшихся к мирному населению, призывало их не накладывать на себя руки, но большинство игнорировало эти призывы.

После Сайпана последовала высадка на острова Тиниан и Гуам. Тиниан был взят в ходе умелой атаки силами двух полков морской пехоты, пока основные силы наносили отвлекающий удар в другой части острова. На Гуаме – первом отбитом у японцев клочке американской земли – имела место еще одна массированная японская контратака. Но в этот раз бросившиеся в безумную атаку японцы напоролись на крупное сосредоточение американской артиллерии, которая тут же открыла по врагу огонь прямой наводкой. Аэродромы на Гуаме были захвачены к концу июля, и вскоре инженерные батальоны и строительные части ВМС расширили их для приема бомбардировщиков Б-29. Марианские острова представляли собой базу, которая гораздо больше подходила для бомбардировок Японии, чем Китай. Им не угрожали японские сухопутные войска, а боеприпасы, запчасти и авиатопливо можно было подвозить морем, а не через Гималаи. Императорский генштаб теперь ясно осознал, что война вступила в завершающую фазу.

### Глава 38
Весна надежд
Май–июнь 1944 г.

В январе 1944 г. планирование операции «Оверлорд», наконец, перешло в активную фазу. На тот момент уже была проделана немалая работа, которую выполнила группа офицеров во главе с генерал-лейтенантом сэром Фредериком Морганом. Эта группа вошла в историю под названием Штаб верховного командования союзных войск (COSSAC). Однако из-за того, что планирование велось в условиях, когда должность Верховного главнокомандующего союзников оставалась вакантной, принять ключевые решения было очень тяжело.

И Эйзенхауэр, ставший Верховным главнокомандующим, и Монтгомери, командующий 21-й группой армий, ознакомившись с предварительным планом высадки в Нормандии, пришли к единому мнению: трех дивизий и намеченных участков для высадки десанта абсолютно недостаточно. Зону вторжения необходимо было расширить, включив в нее участок у основания полуострова Котантен. Эйзенхауэр также настаивал на полном подчинении ему всей союзной авиации. Это должно было привести к нарушению планомерных бомбардировок Германии, что не радовало «бомбардировочных баронов» – Харриса и Спаатса.

Генерал-лейтенанту Беделлу Смиту, начальнику штаба Эйзенхауэра, предстояло многое проработать с Монтгомери. Перенос дня «Д» в равной степени был обусловлен как недостатком судов для высадки десанта, так и нежеланием Черчилля вторгаться на материк. Теперь операция «Оверлорд» стала неизбежной, хотя Брук и Черчилль продолжали тревожиться за ее исход. Высших английских военных, которые имели полную картину событий на тот момент, не покидало чувство, что приверженности американцев политике «Германия важнее» едва ли можно было верить, после того как они перебросили значительные силы на Тихий океан. ВМС США и генерал Макартур выиграли свой бой в Вашингтоне. При молчаливом согласии генерала Арнольда Тихоокеанской группировке даже удалось отхватить для налетов на Токио новые бомбардировщики Б-29 «суперкрепость», в то время как Восьмой воздушной армии Айры Икера, бомбившей Германию, не досталось ничего.

Другой проблемой, с которой пришлось разбираться Беделлу Смиту за время кратковременного отпуска Эйзенхауэра, была операция «Драгун» – высадка на юге Франции. Эйзенхауэр полагал, что США сделали «очень существенную инвестицию» в перевооружение французских войск и что «необходимо добиться для них доступа во Францию». Однако нехватка десантных кораблей, отчасти вызванная высадкой у Анцио, на которой настоял Черчилль, означал, что вторжение на юг Франции одновременно с основным вторжением в Нормандии ослабит «Оверлорд». Беделл Смит согласился с англичанами, что операцию «Драгун» следует отменить или хотя бы отложить. Эйзенхауэра крайне рассердило само предположение, что операцией «Драгун» придется пожертвовать. Однако, несмотря на свое упрямство, он был вынужден признать, что операцию, возможно, придется отложить.

Долгожданное вторжение во Францию хоть и было общей целью союзников, неизбежно порождало трения с французами. Ни Рузвельт, ни Черчилль не имели ясного представления о положении дел во Франции, о той широкой поддержке, которую имел де Голль и, что самое важное, о существовании временного правительства, ожидавшего освобождения. Conseil National de la Rйsistance (Национальный совет Сопротивления) признал де Голля своим лидером и даже французские коммунисты поддержали его. Однако Рузвельт по-прежнему испытывал к де Голлю глубокое недоверие, а мартовские события в Алжире потрясли даже более благосклонных к нему англичан. Пьер Пюшо, бывший министр внутренних дел в правительстве Виши, который в 1941 г. по требованию немцев отобрал для казни заложников-коммунистов, предстал перед судом. Пюшо объявился в Алжире и хотел примкнуть к антигерманскому сопротивлению. При нем находился пропуск от генерала Жиро – клочок бумаги, поставивший крест на все еще теплившихся надеждах жиродистов.

Коммунисты и их союзники в Алжире немедленно потребовали правосудия и возмездия. После этого первого процесса над деятелем Виши де Голль утвердил вынесенный Пюшо смертный приговор. Генерал понимал, что другого выхода нет. «Безжалостная гражданская война» во Франции между значительно усилившейся милицией Виши и возрастающими силами Сопротивления грозила массовыми самосудами над коллаборационистами в ходе освобождения страны. Де Голль боялся, что такой хаос дал бы американцам достаточный повод для появления во Франции ужасающего акронима AMGOT (Союзная военная администрация на оккупированных территориях).

Различные группы движения Сопротивления были решительно настроены сделать освобождение Франции сугубо французским делом и, предвидя близкое вторжение союзников, стали действовать все более дерзко. В горах Верхней Савойи, на плато Глиэр над Анси, 450 бойцов Сопротивления, в том числе 56 бывших испанских республиканцев, с отчаянным геройством сражались до последнего против 2 тыс. солдат вишистских Gardes Mobiles, Francs-Gardes и Milice, а также пяти батальонов немецкой пехоты.

В Италии генерал Марк Кларк, командующий американской Пятой армией, был преисполнен решимости взять Рим до начала «Оверлорда». Но, несмотря на полное превосходство союзников в воздухе, которое почти блокировало дневное передвижение немецкого железнодорожного и автомобильного транспорта, стойкость обороны вермахта под командованием Кессельринга превзошла даже ожидания Гитлера.

Кровавый апеннинский тупик деморализующе сказывался на союзных войсках. Частыми были случаи самострелов и боевой усталости. Из английских частей дезертировали или ушли в самовольную отлучку около 30 тыс. человек. Американским дивизиям тоже было несладко.

Боевая усталость была, однако, редким явлением во II польском корпусе под командованием генерала Владислава Андерса численностью 56 тыс. человек. После неудачной мартовской попытки новозеландцев Фрейберга и индийских частей взять Монте-Кассино эта задача была доверена полякам. Они ясно дали понять своим английским коллегам, что не имеют ни малейшего намерения брать немцев в плен. Поляки не только жаждали мести, но и знали, что должны одержать яркую победу ради восстановления свободной Польши. Сталин был открыто враждебно настроен к польскому правительству в эмиграции, особенно после того как стало известно о расстреле НКВД польских офицеров в Катыни. Он планировал установить в Польше коммунистическое правительство, а Красная Армия уже подошла к границам их родины и была готова снова в нее вторгнуться.

Новое наступление на Монте-Кассино стало частью операции «Диадема» – генерального наступления, спланированного Александером. В ней было задействовано около полумиллиона солдат и офицеров из десяти стран. Американская Пятая армия генерала Кларка на тирренском побережье на западе, французский корпус генерала Жюэна в горах и английская Восьмая армия, под командованием назначенного вместо Монтгомери генерал-лейтенанта сэра Оливера Лиза, должны были сокрушить войска Кессельринга на «линии Густава». Александер прибег к широкой дезинформации противника. На участках будущего наступления велось строительство ложных дотов, а многочисленные радиопереговоры и фальшивые макеты десантных судов указывали на очередную высадку десанта на побережье, в тылу противника. Части генерала Траскотта, закрепившиеся на плацдарме, получили значительные подкрепления. Александер планировал атаковать «линию Густава», чтобы немцы подтянули туда все свои резервы, после чего корпус Траскотта сделает бросок на Вальмонтоне и отрежет Десятую армию генерала Фитингофа от основных сил.

Кларк был в ярости. Его не интересовало окружение немецкой Десятой армии. «Захват Рима – вот единственно важная задача», – говорил он Траскотту. Кларк, чье состояние граничило с паранойей, видимо, считал, что план Александера – уловка англичан, которые хотят отнять у него триумф завоевателя Рима и отдать его своей Восьмой армии. Заверения Александера, что Пятой американской армии дадут захватить Рим, только усилили подозрения Кларка. Приказы по группе армий были предельно ясными, но Кларк втайне был готов ослушаться.

11 мая в 23.00 союзная артиллерия: 25-фунтовые орудия, 105-миллиметровые гаубицы, 5,5-дюймовые средние орудия и 155-миллиметровые «долговязые Томы» открыли сокрушительный огонь по немецким позициям, осветив вспышками выстрелов весь горизонт. Поляки тут же бросились в атаку, но к своему ужасу обнаружили, что той ночью немцы усилили на передовой все свои части. Таким образом, враг располагал почти вдвое большими силами, чем ожидалось, и потери поляков были чудовищными. То же произошло и с 8-й индийской дивизией на левом фланге: она форсировала реку Рапидо у деревни Сант-Анджело, которую немцы превратили в настоящую крепость, и где в начале года уже понесла тяжелые потери американская 36-я пехотная дивизия. Наконец саперы смогли навести мосты, и гуркхи при поддержке танков захватили деревню. Однако английский плацдарм был крошечным, а немецкие войска на Монте-Кассино продолжали контролировать всю прилегающую местность.

Недалеко от побережья американский II корпус встретил упорное сопротивление противника на реке Гарильяно. Французские колониальные дивизии генерала Жюэна, наступавшие на участке между американцами и англичанами, также наткнулись на ожесточенное сопротивление немецких войск. Жюэн решил сменить тактику. Он изменил направление главного удара своих частей и внезапным ударом, при мощной поддержке артиллерии, захватил Монте-Майо. При этом он потерял больше 2 тыс. человек, но «линия Густава» была прорвана. Его гумьеры (арабские конники) рвались вперед, жаждая крови и добычи. «Многие носили сандалии, шерстяные носки, перчатки со срезанными указательными пальцами и полосатые джелабы; у каждого борода, шлем “броди” и длинный нож на поясе». Ножи использовались для того, чтобы отрезать пальцы и уши убитых немцев в качестве трофеев. Гумьеры были первоклассными горными стрелками. Но они терроризировали итальянских мирных жителей, ходили слухи о зверских изнасилованиях. Командиры-французы закрывали глаза на эти неизбежные военные издержки.

Кларк был взбешен тем, что американцы продвигаются медленнее французов, и пренебрежительно смотрел на английскую Восьмую армию, которая у Монте-Кассино не могла сломить оборону 1-й немецкой парашютно-десантной дивизии. Однако храбрость поляков и постепенное окружение заставили немецких парашютистов отступить. 18 мая бело-красный польский флаг взмыл над руинами бенедиктинского аббатства. Поляки заплатили за это жизнями 4 тыс. человек.

Отступление немцев на «линию Гитлера», находившуюся в 10–20 км за «линией Густава», не прошло гладко. Войска Жюэна не давали им ни минуты покоя, и когда Восьмая армия, наконец, захватила узкий проход в долину Лири, стало ясно, что вторая линия немецкой обороны находится под угрозой. Отчаянно пытаясь удержать ее, Кессельринг перебросил дивизии из Четырнадцатой армии Макензена, противостоявшей союзному десанту у Анцио. Именно этого момента и ждал генерал Александер.

VI корпус генерала Траскотта в обстановке полной секретности был усилен до семи дивизий и теперь был мощнее всей армии Макензена. 22 мая Кларк прилетел на плацдарм в Анцио, пытаясь показать всем, что операцией руководит именно он, а не Александер. На следующее утро дивизии Траскотта, по приказу Александера, начали наступление на северо-восток к Вальмонтоне. Потери были большими, но на следующий день II корпус, обнаружив, что немецкие войска отступили, выдвинулся и соединился с группировкой союзников на плацдарме у Анцио. Кларк примчался с группой военных корреспондентов на джипах, чтобы увековечить это событие.

25 мая 1-я танковая дивизия Траскотта подошла на расстояние артиллерийского выстрела к Вальмонтоне и в течение суток могла перерезать пути отступления Десятой немецкой армии. Но днем Траскотт получил приказ от Кларка изменить направление главного удара и двигаться на северо-запад, на Рим. Это встревожило Траскотта и командиров дивизий, но он послушно исполнил приказ Кларка, который скрывал свои планы от Александера. Одержимость Кларка граничила с помешательством. Его последующие попытки оправдать свои действия были невнятными и противоречивыми. В какой-то момент Кларк даже утверждал, что предупредил Александера: если Восьмая армия попытается войти в Рим раньше, то он отдаст своим солдатам приказ стрелять по англичанам.

Кларк не только был убежден в том, что Александер не сыграл никакой роли в этой операции, но даже не желал признать роль генерала Траскотта. Вторая мировая война знала много примеров болезненного тщеславия, но стремление Кларка войти в Рим победителем до начала операции «Оверлорд» был одним из самых вопиющих таких примеров. Фельдмаршал Брук записал в своем дневнике: «Удивительно, насколько ограниченным и маленьким людишкам могут быть доверены вопросы командования». Александер назвал поведение Кларка «необъяснимым», а затем все же попытался его объяснить: «Я могу лишь предположить, что изменить направление главного удара его заставил соблазн получить ту огромную популярность, которую принес бы захват Рима».

Пока войска Александера вели главную битву итальянской кампании, на северо-западе Европы велась подготовка к гораздо более масштабным событиям. «Оверлорду» предстояло стать крупнейшей десантной операцией в истории: в первой волне были задействованы 5 тыс. судов, 8 тыс. самолетов и 8 дивизий. Атмосфера была неспокойной, это называлось «трепетом перед днем “Д”». У высшего английского командования свежи были воспоминания о Дюнкерке и других эвакуациях, не говоря уже о провальном рейде на Дьепп. Однако операция «Нептун», первая стадия «Оверлорда», во время которой союзные войска должны были пересечь Ла-Манш, была спланирована исключительно детально. При получении своего набора приказов, которые составляли несколько сотен страниц текста, в 3-й канадской дивизии название операции в шутку переделали в операцию Overboard («За борт»).

Немцы ожидали вторжения, но не знали, когда и где именно оно состоится. Англичане разработали запутанную серию планов дезинформации под общим названием план Fortitude («Стойкость»). План Fortitude North указывал на то, что не существующая в действительности «Четвертая английская армия» должна высадиться в Норвегии, где по настоянию Гитлера, и к отчаянию его генералов, дислоцировалось свыше 400 тыс. немецких солдат и офицеров. План Fortitude South с помощью макетов танков, самолетов и даже десантных судов на юго-востоке Англии создавал у немцев впечатление, что вторую высадку произведет Первая группа армий под командованием генерала Джорджа Паттона, полководца, вызывавшего у немцев наибольший страх.

При содействии агентов-двойников эта система продуманно распространяла дезинформацию, чтобы убедить немцев, будто высадка в Нор-мандии будет лишь подготовительной или отвлекающей операцией, а главный удар будет нанесен на северо-востоке, у Па-де-Кале. Немецкая военная разведка, серьезно переоценив силы союзников, клюнула на это. Позже, когда стал ясен масштаб дезинформации, а в июле антинацистски настроенные немецкие офицеры устроили покушение на Гитлера, гестапо заподозрило, что офицеры абвера намеренно дали себя обмануть, участвуя в заговоре по ускорению поражения Германии.

Разработчики «Оверлорда» хорошо понимали, что исход операции будет решен в первые дни после высадки. Те подкрепления, которые союзники смогут доставить на захваченный плацдарм в самые первые дни после высадки, скорее всего, будут меньше, чем те силы, которые сможет собрать для контратаки немецкое командование. Решением была идея, разработанная в Италии: зона боевых действий отсекалась от остальной территории путем разрушения всех коммуникаций в тылу: мостов, железнодорожных путей, товарных станций и ключевых перекрестков всех шоссейных дорог. Зону вторжения в Нормандии следовало полностью изолировать, чтобы не допустить подхода противника через реку Сену на востоке и реку Луару на юге. Но чтобы не раскрыть главную зону высадки, надо было расширить область бомбардировок вплоть до Голландии, а то и Дании.

Этот план не произвел впечатления на упрямого маршала авиации Харриса. Он убедил самого себя, что если бы его «ланкастеры» продолжили бомбить Берлин и другие города Германии, то никакого вторжения во Францию и не потребовалось бы. Он также пытался доказать, что бомбардировщики не могут точно поражать железнодорожные пути. Генерал Спаатс хотел развивать свой бомбардировочный «нефтяной план» – налеты на нефтеперерабатывающие заводы и хранилища синтетического топлива, а также бомбардировки авиазаводов. Однако боевой дух в Восьмой воздушной армии США был к тому моменту крайне невысоким. Почти 90 американских экипажей умышленно посадили самолеты на территории Швеции или Швейцарии и были интернированы местными властями до конца войны. Командование авиации США заявляло о большой точности дневных бомбардировок, но на самом деле она лишь незначительно превосходила точность ночных налетов английских самолетов. Американцы даже по ошибке бомбили города в Швейцарии вместо предназначенных для бомбежки соседних городов Германии.

Однако Эйзенхауэр решил усмирить «бомбардировочных баронов» и сделать это с помощью своего заместителя – главного маршала авиации англичанина Теддера. Но вражда в самих Королевских ВВС зашла настолько далеко, что Теддеру пришлось прибегнуть к авторитету Эйзенхауэра, которого целиком поддерживал Рузвельт. Харрис и Спаатс повиновались. Черчилль был потрясен новостью, что разработчики операции вторжения планируют массированное разрушение французских городов как единственный способ заблокировать основные транспортные узлы. Перспектива больших потерь среди мирного населения и превращения городов в руины привела бы французов в ярость. Он обратился с протестом против «плана транспортных бомбардировок» к Эйзенхауэру, а затем и к Рузвельту, который принял сторону Верховного главнокомандующего, утверждавшего, что это сохранит жизнь солдат союзников. Черчилль попросил ограничиться потерями в 10 тыс. человек мирного населения, но и эта условная цифра оказалась слишком малой. В итоге во время вступительной фазы операции непосредственно перед днем «Д» было убито 15 тыс. и тяжело ранено 19 тыс. французских мирных жителей.

Черчилля продолжал беспокоить вопрос, как быть с генералом Шарлем де Голлем. Англо-американские командующие не хотели, чтобы секретная информация по «Оверлорду» попала к французскому руководству в Алжире, так как знали, что немцы взломали устаревшие коды французов. Однако Эйзенхауэр настаивал на введении в курс дела генерала Пьера Кенига. Кениг, главнокомандующий всеми отрядами Сопротивления, известными под названием Forces francaises de l’Interieur («Французские внутренние силы»), должен был отдавать указания о диверсиях на немецких коммуникациях непосредственно перед высадкой в Нормандии. К тому же во вторжении принимали участие и французские боевые корабли, авиационные эскадрильи и наземные части.

Рузвельт хотел напомнить своим подчиненным, что союзники освобождают Францию не ради установления там власти генерала де Голля. Такая неуступчивость президента угнетала большинство высших американских командующих. Черчилль изо всех сил старался убедить его, что после войны сотрудничать придется с де Голлем. Однако Рузвельт все равно планировал установить военную администрацию до проведения выборов и настаивал на введении оккупационной валюты. Напечатанные банкноты были такими неброскими, что в войсках их сравнивали с «талонами на сигары».

Рузвельт с неохотой дал согласие, чтобы Черчилль пригласил де Голля в Лондон, и за ним в Алжир отправили два «йорка». Поначалу де Голль отказывался лететь, поскольку прежде Рузвельт категорически отказывался обсуждать вопрос о формировании французского гражданского правительства. Дафф Купер, представитель Черчилля в Алжире, предупредил его, что в случае отказа прилететь в Лондон де Голль сыграет на руку Рузвельту. 3 июня Comite Francais de Libeйration Nationale (французский Комитет национального освобождения) был официально переименован в Gouvernement Provisoire de la Republique Francaise (Временное правительство Французской Республики), и в последний момент де Голль согласился отправиться с Купером в Англию.

Южнее Рима вот-вот должна была сбыться мечта Марка Кларка. Одна американская пехотная дивизия сумела пробиться сквозь брешь в последней немецкой линии, что привело к окончательному крушению немецкой обороны перед Римом. Кессельринг приказал немедленно отходить. Гитлер позволил провозгласить Рим «открытым городом» и не отдал приказа о его разрушении. Это было вызвано не милосердием или уважением к древним памятникам и произведениям искусства, а тем, что Гитлер уже переключил свое внимание на Ла-Манш и думал, что вскоре сможет разрушить Лондон с помощью самолетов-снарядов Фау.

4 июня Марк Кларк собрал на Капитолийском холме в Риме своих командиров, пригласив также всех военных корреспондентов, находившихся в то время в Италии. Фотографии с ликующим Кларком, держащим в руках карту и указывающим на север, вслед отступающим немецким войскам, очень смутили его командующих корпусами и других командиров. Однако римский триумф «Марка Аврелия Кларкуса» был недолгим. На рассвете 6 июня офицер штаба вошел в номер-люкс Кларка в гостинице «Эксельсиор» в Риме и разбудил его новостью о вторжении союзников в Нормандию. «И как вам это нравится? – возмутился раздосадованный Кларк. – Мы взяли Рим, а нам не дали побыть на газетных передовицах и дня».

Гитлер с нетерпением ждал вторжения, считая, что оно разобьется о его Атлантический вал. Это должно было вывести из войны Англию и Америку, и тогда можно будет сосредоточить все немецкие войска против Красной Армии. Генерал-фельдмаршал Роммель, назначенный руководить обороной северной Франции, знал, что Атлантический вал существует больше в выдумках пропаганды, чем в действительности. Его начальник генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт считал вал «дешевым блефом».

Ощутив на себе всю мощь союзной авиации в Северной Африке, Роммель знал, что переброска подкреплений и подвоз военных грузов будут крайне осложнены. Он ввязался в спор с генералом танковых войск бароном Лео Гейром фон Швеппенбургом, командующим танковой армейской группой «Запад», и Гудерианом, тогда уже генерал-инспектором танковых войск. Они хотели держать танковые дивизии в лесах севернее Парижа, а при высадке провести с их помощью мощную контратаку и сбросить союзников в море хоть в Нормандии, хоть в Па-де-Кале. Роммель же подозревал, что с танками еще на марше расправятся эскад– рильи штурмовиков «тайфун» и «тандерболт». Он хотел расположить танки ближе к возможным местам высадки.

Гитлер, стремясь сохранить контроль в своих руках, следовал политике «разделяй и властвуй», и потому отказался создать во Франции единое командование. В результате Верховный главнокомандующий, которому бы подчинялись и люфтваффе, и кригсмарине, назначен не был. Гитлер даже настоял на том, чтобы большая часть танковых войск находилась непосредственно под контролем Верховного главного командования вооруженных сил и не могла перемещаться без его, фюрера, личного приказа. Роммель неустанно работал над укреплением береговой обороны, особенно в секторе Седьмой немецкой армии, дислоцированной в Нормандии, где удар союзников ему казался наиболее вероятным. В свою очередь, Гитлер постоянно менял мнение, возможно, чтобы впоследствии указать на правоту своих предсказаний. В районе Па-де-Кале, обороняемом Пятнадцатой армией, увеличивалось количество стартовых площадок для ракет Фау, отсюда был самый короткий путь через Ла-Манш и значительно ближе были базы союзной истребительной авиации в Кенте.

Немецкая контрразведка была уверена в скором начале вторжения, об этом свидетельствовали активность французских партизан и большой объем радиопереговоров. Но в кригсмарине, изучив метеосводку, пришли к выводу, что между 5 и 7 июня высадку ожидать не приходится из-за непогоды. В ночь на 5 июня даже были отменены все морские патрули. Роммель, получив этот прогноз, решил съездить в Германию на день рождения жены, а затем встретиться с Гитлером в Бергхофе и убедить его направить во Францию больше танковых дивизий.

В начале июня погодные условия были главной причиной беспокойства Эйзенхауэра. 1 июня начальник метеослужбы внезапно предупредил его, что жара скоро должна закончиться. В тот же день из Скапа-Флоу выходили линкоры группы артиллерийской поддержки. Все действия планировались из расчета на начало вторжения утром 5 июня. На 4 июня метеосводка была настолько неблагоприятной, что Эйзенхауэр был вынужден отложить начало операции. Вскоре новые метеонаблюдения показали, что к ночи 5 июня погода может улучшиться. Штормы и сильное волнение в проливе поставили Эйзенхауэра перед мучительными раздумьями: можно ли положиться на прогноз? Генерал Майлс Демпси, во время вторжения командующий английской Второй армией, назвал решение Эйзенхауэра «выступать» самым смелым поступком за всю войну.

Напряжение спало после того, как Эйзенхауэр сказал последнее слово, а Монтгомери его поддержал. Решение было правильным. Дальнейшая отсрочка привела бы к тому, что вторжение произошло бы на две недели позже из-за начала цикла приливов и отливов. Это катастрофическим образом сказалось бы на боевом духе союзных войск и лишило бы операцию эффекта внезапности. Другим следствием такой отсрочки стало бы совпадение по времени операции с крупнейшим за последние 40 лет штормом в Ла-Манше. Наивно полагать, что операции «Оверлорд» был гарантирован успех лишь потому, что союзники обладали полным превосходством в воздухе и на море.

Ранним вечером 5 июня французская служба Би-Би-Си передала в эфир целую серию кодовых сообщений, послуживших сигналом для начала действий групп французского Сопротивления. Вооруженные до зубов парашютисты американских 82-й, 101-й и английской 6-й воздушно-десантных дивизий начали грузиться на самолеты и планеры. Южнее острова Уайт начали собираться десантные конвои союзников, состоявшие из самых различных судов, какие только можно было себе представить. Солдаты толпились у борта, чтобы увидеть это зрелище: на сером, неспокойном Ла-Манше, сколько хватает взгляда, во все стороны растянулись колонны судов десятка разных стран, включая 300 боевых кораблей: линкоров, мониторов, крейсеров, эсминцев и корветов.

В сгущающихся сумерках 277 минных тральщиков направлялись на юг, к побережью Нормандии. Адмирал Рамсей опасался огромных потерь среди этих кораблей с деревянной обшивкой. Бомбардировщики «либерейтор» и летающие лодки «сандерленд» непрерывно барражировали от Южной Ирландии до Бискайского залива в поисках немецких подлодок. К величайшему стыду гросс-адмирала Деница, ни одна из них не пробралась в Ла-Манш во время прохождения конвоев. Сотни транспортных самолетов с парашютистами на борту и планерами на буксире пересекли пролив обходным маршрутом, чтобы избежать повторения катастрофы при высадке на Сицилии. Тем не менее, 3 самолета С-47 все же были сбиты зенитной артиллерией союзных кораблей при возвращении из зоны выброски американских парашютистов на полуострове Котантен.

Высадка авиадесанта прошла не по плану. После пересечения береговой линии транспортники наткнулись на сильный зенитный огонь противника и были вынуждены рассеяться. Во многих случаях подводила аэронавигация. Лишь немногие вышли в нужные районы выброски десанта, поэтому парашютисты часто оказывались за несколько километров от своих частей. Некоторые приземлялись прямо на немецкие позиции и были убиты еще в воздухе. Другие падали в реки и болота, где тонули под грузом своей экипировкой и парашютами. Однако такое невероятное распыление авиадесанта дало неожиданный эффект: немцы не смогли определить направление главного удара и еще больше укрепились в мысли, что эти атаки – лишь часть отвлекающей высадки в Нормандии, а главное вторжение будет проводиться позднее в районе Па-де-Кале. Лишь одна из парашютных операций прошла блестяще – захват на восточном фланге моста Пегас через реку Див. Пилоты точно посадили планеры на расчетных местах, и объект был захвачен в считанные минуты.

6 июня перед восходом солнца почти все аэродромы задрожали от гула набирающих обороты двигателей, и в воздух поднялись эскадрильи бомбардировщиков, истребителей и штурмовиков. Самолеты направились по строго определенным коридорам, чтобы избежать столкновений и аварий. Среди летчиков были выходцы почти из всех союзных стран: Великобритании, Америки, Канады, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африки, Родезии, Польши, Франции, Чехословакии, Бельгии, Норвегии, Нидерландов и Дании. Некоторые эскадрильи, состоявшие в основном из «галифаксов» и «стирлингов», вылетели раньше, чтобы сбросить алюминиевые «экраны» и муляжи парашютистов, которые взрывались при приземлении.

Экипажи минных тральщиков, а с ними и адмирал Рамсей, не могли поверить своему счастью, когда выполнили свою задачу и вернулись на базы без единого выстрела. Волнение на море вынудило кригсмарине не выходить в море, что стало для кораблей союзников подарком судьбы. Тральщики отправили сигналы с пожеланием удачи эсминцам, которые подходили ближе к берегу, чтобы до зари занять позиции для обстрела вражеских позиций. Крейсера и линкоры встали на якорь значительно дальше от берега.

130 тыс. человек, теснившихся на кораблях, той ночью спали мало. Одни проводили время за играми, другие заучивали фразы на французском, третьи думали о доме, четвертые писали письма, пятые читали Библию. Вскоре после 01.00 войска, особенно на американских кораблях, получили обильный завтрак, а затем начали надевать и подгонять снаряжение, нервно затягиваясь сигаретами. Около 04.00 поступил приказ собираться на палубах. Спускаться по бортовой сетке на десантные суда, которые раскачивало сильными волнами, было опасным делом, особенно когда людей было так много и все нагружены под завязку оружием и боеприпасами.

Как только посадка завершалась, рулевой отводил десантное судно от борта корабля и встраивался в кружащуюся очередь, которая следовала за небольшим огоньком на корме головного судна. Боец 1-й пехотной дивизии, отходя к берегу с американского корабля Samuel Chase, так описывал это зрелище: «Огни тонули и выныривали, по мере того как мы поднимались и опускались на волнах». Очень скоро солдаты пожалели, что так сытно позавтракали, возвращая съеденное за борт, в каски или под ноги. Палубы стали скользкими от морской воды и рвоты.

Как только небо стало проясняться, линкоры открыли огонь из 14-дюймовых орудий главного калибра. К ним немедленно присоединились крейсера и эсминцы. Командир немецкой 711-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Йозеф Райхерт, наблюдая за этим с берега, рассказывал: «Казалось, весь горизонт превратился в сплошную череду вспышек». К этому времени уже достаточно рассвело, чтобы немцы могли разглядеть размеры союзного флота. На всех немецких командных постах неистовым звоном разразились полевые телефоны. Затрещали телеграфные аппараты в штабе Группы армий В в Ла-Рош-Гийоне на Сене и в штабе фельдмаршала Рундштедта в Сен-Жермене близ Парижа.

Пока продолжался артобстрел с моря, к берегу подходили десантные суда с установленными на борту реактивными установками, однако выпущенные ракеты зачастую не долетали до берега. Затем наступил самый страшный момент для экипажей танков «шерман» с установленной на них системой для передвижения в воде: они начали съезжать с носа в море. Условия оказались намного суровее тех, в которых испытывались возможности этих плавающих танков. Во многих случаях вертикальный брезентовый экран вокруг башни срывало напором волн, и экипажи танков шли на дно вместе с машинами, в корпусе которых они были заперты.

В секторе высадки «Юта», у основания полуострова Котантен, американская 4-я пехотная дивизия понесла при высадке значительно меньшие потери, чем ожидалось, и начала быстро продвигаться вглубь вражеской территории на помощь парашютистам 82-й и 101-й воздушно-десантных дивизий. Длинный, извилистый пляж, получивший при планировании операции название «Омаха», изобиловал утесами, поросшими морской травой, и оказался более крепким орешком, чем полагало командование союзников. Многое пошло вкривь и вкось еще до того, как первые солдаты 1-й и 29-й пехотных дивизий смогли высадиться на этот клочок земли. Артподготовка с кораблей была сильной, но слишком короткой и не достигла поставленных целей, а бомбардировка с воздуха вообще почти ничего не дала. Вместе того, чтобы направить самолеты вдоль береговой линии, что помогло бы лучше сориентироваться при выборе цели в условиях плохой видимости, американское авиационное командование настояло на атаке вражеских позиций со стороны моря, чтобы не попасть под фланговый огонь немецкой зенитной артиллерии. Пролетая над десантными судами, экипажи бомбардировщиков решили чуть больше выждать, чтобы не попасть по своим же войскам, вследствие чего бомбы упали на поля и деревни глубоко в тылу противника, не причинив никакого вреда немецким войскам. При этом не была задета ни одна огневая точка и ни один дот береговой обороны немцев. На берегу не осталось ни единой воронки, в которой могла бы укрыться наступающая американская пехота. В результате первая волна десанта понесла очень тяжелые потери от огня вражеских пулеметов и легкой артиллерии, который противник открыл, как только на десантных судах опустили сходни. Многие корабли сели на мель.

«Некоторые суда возвращались после разгрузки, – писал очевидец из 1-й дивизии, – другие наполовину залило водой, но они все еще были на ходу. Третьи застряли, упершись в дно, ревели моторами, но не могли сдвинуться с места. Четвертые отходили немного назад, а потом опять пытались подойти к берегу… Я видел, как суда разворачивало боком, опрокидывало, и люди вываливались из них в воду. Видел, как суда, поврежденные огнем вражеской артиллерии, беспомощно качались на волнах. Видел, как на волнах качались уже пустые суда, залитые водой, как будто все, кто был на борту, их покинули. Вокруг них кучками сбивались солдаты, пытаясь хоть как-то укрыться от ураганного огня противника».

Находившиеся в состоянии глубокого шока высадившиеся солдаты в насквозь промокшем обмундировании дрожали от холода у подножья утесов, пока офицерам не удалось погнать их в атаку вверх, на позиции противника, угрожая, что они либо выберутся с этого чертового пляжа и перестреляют немцев, либо останутся на пляже и погибнут под вражеским огнем. Обороняющиеся немецкие части получили подкрепление в виде подразделений 352-й пехотной дивизии, однако этих войск было вовсе не так много, как позднее утверждали некоторые источники. К счастью для американцев, основные резервы 352-й дивизии численностью до 3 тыс. человек сначала были отправлены на охоту за «парашютистами» – теми начиненными взрывчаткой манекенами, которые рано утром союзники сбросили в этом районе в качестве отвлекающего маневра. А затем их смела английская пехотная бригада, наступавшая по диагонали с сектора высадки «Голд». Несмотря на это, на «Омахе» царил такой хаос и так обильно лилась кровь, что генерал Брэдли собирался уже было полностью отменить высадку на этом участке и отозвать войска, но как раз в это время поступило сообщение о том, что некоторым подразделениям все же удалось с малыми потерями захватить немецкие позиции на утесах, и что «Омаху» еще можно было взять. Танки «шерман» открыли огонь по вражеским дотам, а затем несколько английских и американских эсминцев подплыли невероятно близко к берегу, что было крайне опасно, и тоже открыли прицельный огонь по немецким позициям с очень короткой дистанции. Все это в конце концов и склонило чашу весов в пользу союзных войск.

В секторе «Голд» 50-я английская дивизия без промедления продвигалась вглубь занятой противником территории. Одна из бригад с заходом солнца сделала привал у Байе и следующим утром без потерь заняла город. Канадской 3-й дивизии в секторе «Джуно» пришлось не так сладко, так как там немцы укрепили прибрежные деревни и создали целую сеть тоннелей. В секторе «Сорд», прилегающем к маленькому порту Уистреан, у английской 3-й дивизии возникли трудности: выгрузку танков на берег задержала необычно высокая волна. Немцы заминировали обочины всех дорог, а сами дороги держали под прицельным огнем артиллерии, которая, подбив большое количество английских танков и бронетранспортеров, тем самым заблокировала движение по дорогам, где теперь горели машины союзников. Все это привело к тому, что стремительная атака на город Кан захлебнулась. Положение ухудшалось еще и тем, что у немцев здесь имелся целый опорный комплекс, состоявший из множества дотов, который они упорно обороняли. На их фланге английская 6-я воздушно-десантная дивизия захватила отведенный ей по плану участок между реками Орна и Див и взорвала все мосты, чтобы предотвратить возможную танковую контратаку немцев с востока.

Монтгомери планировал как можно быстрее захватить Кан и район за ним для оборудования там аэродромов. Однако немцы, занявшие хорошо укрепленные позиции с пулеметами и легкой артиллерией на добротных нормандских фермах и в деревушках, оказали неожиданно упорное сопротивление. Кроме того, союзная разведка упустила тот факт, что 21-я немецкая танковая дивизия уже находится в районе Кана. Замыслы Монтгомери странным образом противоречили друг другу. С одной стороны, он хотел занять старинный город Кан в течение первых суток после высадки в Нормандии, что было неоправданным оптимизмом. С другой стороны, приказал провести 6 июня массированный налет тяжелых бомбардировщиков на город, хотя разрушенные дома завалили все улицы, и это лишь помешало наступающим англичанам, но помогло обороняющимся немцам. Немецкие войска почти не пострадали в результате этого налета, в то время как французское мирное население перенесло страшные потрясения и ужасные страдания.

Союзное командование опасалось крупной немецкой танковой контратаки, отчасти этим и объяснялась его излишняя осторожность. К счастью, Гитлер решился задействовать танковые соединения только во второй половине дня 6 июня. В то время как командиры высадившихся частей союзников переоценили эффективность налетов своих тяжелых бомбардировщиков, они недооценили эффективность своих штурмовиков, рыскавших в глубине вражеской территории в поисках немецких танковых колонн, двигавшихся в район высадки. «Тайфуны» и «тандерболты» сильно потрепали 1-ю танковую дивизию СС Leibstandarte Adolf Hitler, 12-ю танковую дивизию СС Hitlerjugend и особенно Учебную танковую дивизию. Канадской 3-й дивизии было необходимо как можно быстрее занять обороняемые немцами укрепленные деревушки и доставить на передний край противотанковые орудия, чтобы таким образом усилить свою оборону на случай подхода немецких танков. Однако части соседней английской 3-й пехотной дивизии, за редкими исключениями, продвигались очень медленно. В результате Вторая армия англичан на восточном фланге не смогла занять намеченные по плану вражеские позиции в тот момент, когда это можно было сделать с относительно небольшими потерями. Как и предсказывал генерал Морган, Роммель бросил танковую группу «Запад» против английского и канадского секторов. В результате войскам Монтгомери удалось захватить свою начальную цель – город Кан – лишь спустя целый месяц. Территории, занятой англичанами после высадки, было недостаточно для организации полевых аэродромов, что замедлило наращивание сил. В свете того, что не удалось захватить ни город Кан, ни аэродром Карпике, становится удивительно, что 8 июня Монтгомери телеграфировал Эйзенхауэру: «Очень доволен ситуацией».

Западнее Кана, на полуострове Котантен, Первая армия Брэдли встретила не такое сильное сопротивление противника, но наступать приходилось по гораздо более сложной местности. Фельдмаршал Брук предупреждал о трудностях, связанных с особенностями нормандского ландшафта, где маленькие поля огорожены очень высокой и плотной живой изгородью. Брук изучил топографию этого региона еще в 1940 г., но тем, кто никогда не сталкивался с таким необычным ландшафтом, казалось, что придется воевать на местности, напоминающей Западную Англию, где маленькие изгороди легко можно сломать «шерманом». Однако самой большой проблемой для американцев стали болота и заливные луга. В самом начале операции на них попали парашютисты, и многие так и не смогли оттуда выбраться. Затопленным оказался и почти весь перешеек полуострова Котантен, который союзникам необходимо было захватить.

После захвата сектора «Омаха» генерал-лейтенант Леонард Героу приказал своим дивизиям продвигаться вглубь вражеской территории как можно быстрее. 1-я пехотная дивизия наступала на юг и восток, и 7 июня ее части соединились с англичанами в Порт-ан-Бессене. 29-я пехотная дивизия, понесшая большие потери, выслала находившийся в резерве полк к западу, в район населенного пункта Изиньи. Брэдли хотел как можно быстрее объединить секторы «Омаха» и «Юта». Однако две воздушно-десантные дивизии все еще вели ожесточенные бои на реках Мердере и Дув и за городок Сент-Мер-Эглиз, пока к ним с сектора «Юта» не подошла 4-я пехотная дивизия, усиленная несколькими танковыми батальонами.

После того как немцы были оттеснены из юго-восточной части полуострова Котантен, американская 101-я воздушно-десантная дивизия смогла занять город Карантан – в основном благодаря полному замешательству немцев. 13 июня 17-я моторизованная дивизия СС Goetz von Berlichingen предприняла контратаку. Брэдли узнал о ее подходе благодаря перехватам Ultra и быстро выслал навстречу подразделения 2-й танковой дивизии. Южнее Карантана американские парашютисты с боями, ведя полупартизанскую войну, отступали к городу, пока им на помощь не подоспели «шерманы», в авангарде которых двигался на полугусеничном бронетранспортере бригадный генерал Морис Роуз. Эсэсовская мотопехота беспорядочно отступила под натиском американцев. На следующий день эти два сектора вторжения были слиты в один.

Немцы ожидали крупного наступления к югу от Карантана, но у Брэдли была гораздо более важная задача – захватить весь полуостров Котантен и порт Шербур на самой его оконечности. 14 июня только что высадившаяся 9-я пехотная дивизия и 82-я воздушно-десантная дивизия начали наступление по перешейку. Подгоняемые командиром 7-го корпуса генерал-майором Лоутоном Коллинзом по прозвищу «Молниеносный Джо», они достигли атлантического побережья всего за четыре дня. Затем силами трех дивизий 7-й корпус при мощной воздушной поддержке двинулся на север полуострова и 26 июня взял Шербур. Гитлер пришел в ярость, когда узнал, что генерал-лейтенант Карл-Вильгельм фон Шлибен сдался в плен.

Хотя вначале союзникам очень повезло с погодой, но вскоре все резко изменилось. Разразившийся в проливе шторм необычайной силы разрушил искусственную гавань Малбери, сооруженную в секторе «Омаха», разбив множество судов о прибрежные скалы. Американцам стало не хватать артиллерийских снарядов, из-за чего на время Шербурской операции они приостановили наступление на юг.

Наращивание английской группировки также приостановилось, что привело к патовой ситуации. Немецкая оборона вокруг Кана усилилась с прибытием дивизии СС Hitlerjugend. Вдобавок низкая облачность не давала союзной авиации подняться в воздух. Английская 50-я дивизия при поддержке 8-й танковой бригады предприняла наступление к югу от Байе, однако была остановлена мощными контратаками немецкой Учебной танковой дивизии в районах Тийи-сюр-Сель и Ленжевр.

10 июня Монтгомери встретился с Брэдли в Порт-ан-Бессене и, разложив карту на капоте штабного автомобиля, объяснил, что не желает идти напролом на Кан. Он намеревался окружить город, нанеся удар силами 51-й Шотландской дивизии из сектора 6-й воздушно-десантной дивизии восточнее Орны. Одновременно с этим 7-я танковая дивизия должна перейти на юге на правый фланг и выйти к границе американского сектора у Комона, затем повернуть на восток к Виллер-Бокажу и зайти в тыл немецкой Учебной танковой дивизии. План был смелый и во многом хороший, однако осуществить его следовало быстро, с применением всех наличных сил. На деле это оказалось чем-то вроде разведки боем, к тому же поддержка операции была возмутительно слабой.

Тринадцатого июня головная боевая группа в составе всего одного полка достигла Виллер-Бокажа, не выслав вперед разведывательный дозор. В результате танки «кромвель» 4-го гвардейского полка Лондонского графства наткнулись на смертоносную засаду «тигров» под командованием танкового аса Михаэля Виттмана из 101-го тяжелого танкового батальона СС. Вместе с неожиданным появлением немецкой 2-й танковой дивизии на незащищенном южном фланге английской 7-й танковой дивизии это вынудило англичан к позорному отступлению. Французские горожане, еще вчера с такой радостью приветствовавшие знаменитых «крыс пустыни», теперь попали под разрушительный налет бомбардировщиков Королевских ВВС, превративших город в груду развалин.

Монтгомери настоял на том, чтобы в высадке в Нормандии участвовали три дивизии, с которыми он воевал в Северной Африке: 7-я танковая, 50-я Нортумберлендская и 51-я Шотландская. Некоторые из более опытных полков показали себя в бою очень хорошо, однако боевой дух, а в некоторых случаях и дисциплина, во многих других оставляли желать лучшего. Они уже слишком долго воевали и разучились рисковать. «Хитрая» осторожность замедляла продвижение вперед. В танковых подразделениях они боялись хорошо замаскированных немецких противотанковых орудий, что вполне понятно, поскольку 88-милиметровые пушки с легкостью расстреливали английские танки на расстоянии почти в 2 км. К тому же превосходная 17-фунтовая пушка, которая могла бороться с «тиграми» и «пантерами» на разумном расстоянии, стояла менее чем на трети английских танков. После сокрушительного поражения под Виллер-Бокажем уверенность в 7-й танковой дивизии заметно пошатнулась. Попытка 51-й дивизии атаковать восточнее Кана также провалилась. Монтгомери пришел в такую ярость от действий дивизии, что отстранил от должности ее командира и подумывал о том, чтобы отправить всю дивизию в Англию на переподготовку. Свою прежнюю репутацию Шотландская дивизия восстанавливала до самого конца кампании в Нормандии.

В американской армии поведение в бою также было очень разным, причем не только от дивизии к дивизии, но и внутри них. В «зеленых» дивизиях без какого-либо боевого опыта часто случались потери на психологической почве, процент нервных срывов среди плохо обученного и дурно встречаемого пополнения был неоправданно высоким. Что может еще сильнее деморализовать, чем прибытие ночью в новую часть на передовой, где никого не знаешь, да еще и подготовлен хуже некуда? Новичков другие солдаты сторонились, поскольку они прибыли заменить их недавно погибших товарищей, скорбь по которым еще не прошла.

Любые предположения о том, что немцы смирились с поражением в войне, разбились вдребезги об их убийственно эффективную оборону, при которой они прибегали ко всевозможным беспощадным уловкам, которым научились на Восточном фронте. Не считая элитных подразделений, таких как парашютисты и рейнджеры, большинство солдат союзников были поставленными под ружье гражданами, которые всего лишь хотели побыстрее закончить войну. Едва ли можно было ожидать, что они сравнятся в неистовстве со впитавшими с младых ногтей идеологию нацизма бойцами, которых теперь геббельсовская пропаганда убедила, что, если они не удержат Нормандию, то их семьи, дома и родина будут уничтожены навеки.

Наиболее фанатичной была 12-я дивизия СС Hitlerjugend. В ней офицеры пригрозили своим подчиненным перед боем, что если те сдадутся, не будучи тяжело раненными или контуженными, то будут считаться предателями. Если солдат Hitlerjugend брали живыми, то они отказывались от переливания чужой крови, предпочитая умереть за фюрера. Невозможно представить, чтобы какой-нибудь английский или американский пленный хотел умереть за короля Георга VI, Черчилля или Рузвельта. Конечно, не все немецкие солдаты были такими фанатичными приверженцами нацизма. Многие из солдат обычных немецких пехотных дивизий хотели просто выжить и снова увидеть своих девушек и родных.

После взятия американцами Шербура бои в сельской местности, среди ферм и болот, в южной части полуострова начались всерьез. Продвижение от Комона к атлантическому побережью с целью выхода на оперативное пространство, где американские танковые дивизии могли бы развернуться в полную мощь, стало для войск Брэдли очень нелегкой задачей и привело к большим потерям.

Немецкие генералы утверждали (и, наверное, были правы), что манера Брэдли атаковать позиции противника силами одного батальона или чуть больше при поддержке нескольких танков и самоходок была для них очень удобной. Командир немецкой 3-й парашютно-десантной дивизии даже бахвалился, что это стало отличной подготовкой для его неопытных бойцов, многих из которых перевели из люфтваффе и летных училищ, чтобы пополнить дивизии живой силой. Действуя малыми боевыми группами, состоящими из пехоты, саперов, устанавливавших мины, самоходных артиллерийских установок и правильно расположенных противотанковых орудий, немецкие войска могли наносить наступающим американцам гораздо большие потери, чем несли сами. Главной проблемой немецких войск на этот момент была острая нехватка боеприпасов и других припасов, поскольку союзная авиация атаковала любой транспорт, передвигавшийся в их тылу.

Целью Брэдли было захватить Сен-Ло и первый участок дороги Перье–Сен-Ло в качестве исходной точки для начала крупного наступления. В то же время Монтгомери продолжал попытки окружить Кан. Он не знал, что еще 17 июня Роммель и Рундштедт запросили у Гитлера разрешение на отвод войск на более удобную для обороны позицию за реку Орна, где они бы находились вне досягаемости орудий флота союзников. Гитлер, который нанес визит во Францию, чтобы «урезонить» своих военачальников, и слышать ничего об этом не хотел. Так присущие ему маниакальное упрямство и привычка вмешиваться в командование войсками решили исход не только кампании в Нормандии, но и судьбу всей Франции.

Пребывая в мире своих иллюзий, Гитлер убедил себя, что самолеты-снаряды Фау-1, которыми только начали обстрел Лондона, поставят Англию на колени, а новые немецкие реактивные истребители скоро уничтожат авиацию союзников. Роммель, понимая, что это пустые выдумки, уговаривал его положить конец войне. Гитлер возразил, что союзники не пойдут на переговоры, и в этом оказался прав. После краткого визита Гитлер вернулся в Бергхоф. Пять дней спустя немецкая армия на Восточном фронте потерпела величайшее поражение за всю историю войны.

### Глава 39
Операция «Багратион» и Нормандия
Июнь–август 1944 г.

В то время как Главное командование сухопутных войск и ставка фюрера отвергали любую вероятность наступления Красной Армии в Белоруссии, у частей Группы армий «Центр» на передовой линии фронта росли мрачные предчувствия. 20 июня 1944 г. эти ожидания подкрепились «жаркими днями середины лета, с отдаленными раскатами грома», и нарастающими ударами партизан в тылу немецких войск. За десять дней до этого немецкая станция радиоперехвата прочла советскую радиограмму, приказывающую партизанским соединениям усилить активность в тылу Четвертой армии. Соответственно, немцы начали крупную операцию против партизан под названием «Корморан». В ней участвовала имеющая дурную славу бригада Каминского, чья исключительная жестокость по отношению к мирным жителям казалась средневековой, а буйная недисциплинированность оскорбляла уважавших военные традиции немецких офицеров.

Указания Москвы крупным партизанским соединениям в лесах и болотах Белоруссии были очень четкими. Им было приказано вначале взрывать железные дороги, а после начала советского наступления нападать на подразделения вермахта. Это подразумевало захват мостов, нарушение коммуникаций завалами деревьев на дорогах и проведение атак с целью задержать доставку подкреплений на фронт.

На рассвете 20 июня 25-я немецкая моторизованная дивизия подверглась часовому артобстрелу и непродолжительной атаке. Затем все снова стихло. Это была или разведка боем, или попытка выбить немцев из колеи. В штабе фюрера не верили, что летнее советское наступление будет направлено против Группы армий «Центр». Ожидали большого наступления к северу от Ленинграда, против финнов, и другого массированного удара – к югу от Припяти, в направлении южной Польши и на Балканы.

Гитлер был уверен, что стратегия Сталина состоит в том, чтобы ударить по сателлитам Германии: финнам, венграм, румынам и болгарам, – заставив их выйти из войны, как итальянцев. Его подозрения, казалось, подтвердились, когда сперва Ленинградский, а затем Карельский фронты начали наступление. Сталин, который теперь чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы выбирать не месть, а прагматичный подход, не собирался полностью громить Финляндию. Это отвлекло бы слишком много сил, необходимых в других местах. Он просто хотел заставить финнов подчиняться и снова забрать у них те земли, которые захватил в 1940 г. Как он и надеялся, эти операции на севере отвлекли внимание Гитлера от Белоруссии.

Красная Армия успешно провела операцию по дезинформации противника, создав видимость подготовки крупного наступления на Украине, тогда как на самом деле танковые и общевойсковые армии скрытно перебрасывались севернее. Задача облегчалась тем, что самолеты люфтваффе практически исчезли с неба на Восточном фронте. Стратегические бомбардировки Германии союзниками, а теперь и вторжение в Нормандию, привели к снижению числа самолетов люфтваффе, поддерживающих войска на Восточном фронте, до катастрофически низкого уровня. Полное советское превосходство в воздухе почти не давало немцам возможности проводить какие-либо разведывательные полеты, поэтому штаб Группы армий «Центр», расположенный в Минске, получал очень мало данных о громадной концентрации советских войск, которая происходила в тылу Красной Армии. Всего Ставка ВГК сосредоточила до пятнадцати армий общей численностью 1607 тыс. человек с 6 тыс. танков и самоходных орудий, более 30 тыс. артиллерийских орудий и тяжелых минометов, включая большое количество «катюш». Их поддерживали более 7500 самолетов.

Группа армий «Центр» с некоторых пор стала в вермахте «бедным родственником». Некоторые участки в полосе ее обороны были настолько плохо укомплектованы личным составом, что часовым приходилось каждую ночь стоять шестичасовые смены. Ни у них, ни у офицеров не было ни малейшего представления о той огромной и напряженной работе, которая в это время проходила за советскими позициями. Лесные просеки расширялись для прохода большого количества бронетехники, через топи настилались гати для танков, ближе к передовой подвозились понтоны, укреплялось дно рек в местах переправ вброд, через реки возводились мосты, скрытые под поверхностью воды.

Эта громадная передислокация отодвинула начало наступления на три дня. 22 июня, в третью годовщину начала операции «Барбаросса», Первый Прибалтийский и Третий Белорусский фронты провели разведку боем. Сама операция «Багратион», которой Сталин лично дал название в честь грузинского князя – героя Отечественной войны 1812 г., по-настоящему началась на следующий день.

Ставка планировала вначале окружить Витебск на северном выступе фронта Группы армий «Центр» и Бобруйск на южном фланге, затем нанести из этих двух пунктов удар по диагонали, чтобы окружить Минск. На северном фланге Первый Прибалтийский фронт маршала И. Х. Баграмяна и Третий Белорусский фронт молодого генерал-полковника И. Д. Черняховского очень быстро, так что немцы даже не успели отреагировать, провели наступление с целью окружить Витебский выступ. Они даже отказались от артподготовки, если та не представлялась крайне необходимой на отдельных участках фронта. Их рвущиеся вперед колонны танков поддерживали волны штурмовиков. Третья немецкая танковая армия была полностью застигнута врасплох. Витебск находился в самой середине уязвимого выступа, центральную часть которого обороняли две слабые дивизии, набранные из солдат люфтваффе. Командиру корпуса было приказано удерживать Витебск любой ценой как опорный пункт всей немецкой обороны на этом участке, хотя его сил для выполнения этой задачи было совершенно недостаточно.

На центральном участке фронта, от Орши до Могилева, в котором в Первую мировую войну находилась ставка русского царя, генерал пехоты Курт фон Типпельскирх с его Четвертой армией также не ожидал столь мощного наступления Красной Армии. «У нас был по-настоящему черный день, – написал домой один унтер-офицер 25-й моторизованной дивизии, – день, который я забуду не скоро. Русские начали с мощнейшего, какой только возможен, артобстрела. Он продолжался около трех часов. Всей своей мощью они пытались подавить нашу оборону. Их войска неумолимо надвигались на нас. Мне пришлось бежать сломя голову, чтобы не попасть им в руки. Их танки с красными флагами быстро приближались». Только 25-я моторизованная и 78-я штурмовая дивизии при поддержке самоходных артиллерийских установок яростно отражали советское наступление восточнее Орши.

На следующий день Типпельскирх запросил разрешения отвести войска к северной части Днепра, но ставка фюрера отказала. Когда некоторые дивизии уже были полностью разгромлены, а оставшиеся в живых солдаты и офицеры находились на пределе сил, Типпельскирх решил не выполнять больше безумных приказов держаться до конца, которые были повторены слово в слово подобострастным командующим Группы армий «Центр» генерал-фельдмаршалом Эрнстом Бушем из своего штаба в Минске. Многие немецкие командиры подразделений понимали, что единственный способ спасти в этот момент свои войска – давать ложные сводки о боевой обстановке и записи в журналах боевых действий, чтобы оправдать перед лицом вышестоящего командования свое отступление.

Находившаяся перед Оршей немецкая 12-я пехотная дивизия отошла как раз вовремя. Когда один майор спросил офицера-сапера, почему тот торопится взорвать мост после прохода его батальона. Сапер передал ему свой бинокль и указал за реку. Посмотрев в бинокль, майор увидел колонну Т-34, которые были уже на расстоянии выстрела. Орша и Могилев на Днепре были окружены и взяты через три дня. Немцам пришлось бросить несколько сот раненых. Генерал, которому было приказано удерживать Могилев до последнего, был на грани безумия.

В тылу советских войск самую большую проблему создавали огромные заторы военных машин на дорогах. Сломавшийся танк было непросто объехать из-за болот и высившегося по обеим сторонам дороги леса. Хаос был такой, что «иногда регулировать движение на перекрестках мог даже полковник», – вспоминал позже один офицер Красной Армии. Он также отмечал, как хорошо для советских войск, что в воздухе так мало немецких самолетов – ведь все эти машины, стоявшие одна за другой, были бы для них легкими целями.

На южном фланге Первый Белорусский фронт маршала Рокоссовского в 04.00 начал наступление массированной артподготовкой. Взрывы поднимали фонтаны земли. Вся земля на огромной территории была перепахана и изрыта воронками. С треском валились деревья, немецкие солдаты в дотах инстинктивно свертывались калачиком и тряслись, когда содрогалась земля.

Северное крыло войск Рокоссовского, которые клещами охватывали позиции противника, вклинилось в стык между Четвертой армией Типпельскирха и Девятой армией, оборонявшей Бобруйск и прилегающий к нему участок. Командующий Девятой армией генерал пехоты Ганс Йордан ввел в бой все свои резервы – 20-ю танковую дивизию. Вечером началась немецкая контратака, но уже вскоре 20-й танковой дивизии приказали отходить и двигаться к югу от Бобруйска. Наступление другого фланга «клещей», в авангарде которого шел 1-й гвардейский танковый корпус, оказалось гораздо опаснее для немецких войск. Оно грозило окружением города и могло отрезать левый фланг Девятой армии. Неожиданное наступление Рокоссовского по краю Припятских болот имело не меньший успех, чем проход немцев через Арденны в 1940 г.

Гитлер все еще не разрешал отступать, поэтому 26 июня генерал-фельдмаршал Буш вылетел в Берхтесгаден, чтобы явиться с докладом к фюреру в Бергхоф. Вместе с ним был генерал Йордан, к которому у Гитлера были вопросы о том, как он использовал 20-ю танковую дивизию. Но пока они отсутствовали в штабе своих войск, докладывая обстановку Гитлеру, почти вся Девятая армия попала в окружение. На следующий день и Буш, и Йордан были сняты с должностей. Гитлер немедленно прибег к помощи генерал-фельдмаршала Моделя. Но даже после такой катастрофы и угрозы, которая нависла над Минском, Верховное главное командование вермахта не имело представления о размахе замыслов советской ставки.

Модель, один из немногих генералов, которые могли переубедить Гитлера, сумел провести необходимый отвод немецких войск на линию по реке Березина, перед Минском. Гитлер также разрешил 5-й танковой дивизии занять оборону в Борисове, к северо-востоку от Минска. Дивизия прибыла на фронт 28 июня, и тут же была атакована с воздуха советскими штурмовиками. Усиленная батальоном «тигров» и подразделениями СС, дивизия заняла позиции по обе стороны дороги Орша–Борисов–Минск. Ни офицеры, ни солдаты не имели представления об общем положении дел на фронте, хотя и слышали, что Красная Армия переправилась через Березину немного севернее.

В ту ночь авангард советской 5-й гвардейской армии вступил в бой с мотопехотой 5-й дивизии. Немецкое командование подтянуло для укрепления своих позиций на этом участке еще батальон танков «пантера», но в этот самый момент войска Черняховского прорвались севернее, на стыке позиций немецких Третьей танковой армии и Четвертой армии. Тут началось беспорядочное бегство немцев под непрестанными ударами штурмовиков и неутихающим огнем советской артиллерии. Охваченные ужасом водители немецких грузовиков на полной скорости неслись к последнему остававшемуся мосту через Березину, обгоняя друг друга, чтобы успеть оказаться на другом берегу до того, как мост взорвут. В этих же местах, немного севернее Борисова, происходила переправа Наполеона после катастрофического поражения в 1812 году.

Витебск уже горел, когда немецкие войска LIII корпуса отходили в тщетной попытке прорвать кольцо окружения и соединиться с Третьей танковой армией. Пылали склады и бензохранилища, извергая в небо клубы густого черного дыма. Немецкие войска потеряли почти 30 тыс. человек убитыми и пленными. Это катастрофическое поражение подорвало у многих веру в фюрера и в победный исход войны. «Сегодня утром прорвались иваны, – писал домой унтер-офицер 206-й пехотной дивизии. – Короткая пауза позволяет мне написать письмо. У нас приказ оторваться от врага. Мои дорогие, положение отчаянное. Я уже никому не верю, если везде так же, как здесь».

Южнее войска маршала Рокоссовского окружили почти всю немецкую Девятую армию и город Бобруйск, который вскоре был ими взят. «Когда мы вошли в Бобруйск, – писал Василий Гроссман, находившийся тогда в составе 120-й гвардейской стрелковой дивизии, которую он знал еще со Сталинграда, – некоторые дома в городе горели, другие лежали в руинах. В Бобруйск привела нас дорога мести. Наша машина с трудом пробирается между обгоревшими и искореженными немецкими танками и самоходными орудиями. Бойцы идут по немецким трупам. Трупы, сотни и сотни трупов устилают дорогу, лежат в придорожных канавах, под соснами, в зеленых полях ячменя. В некоторых местах технике приходится ехать по трупам, так плотно они лежат на земле. Люди все время заняты захоронением убитых, но их так много, что эту работу не закончить за день. День страшно жаркий, безветренный, и люди проходят и проезжают, зажимая носы платками. Здесь кипел адский котел смерти – страшной, безжалостной мести тем, кто не сложил оружия и не прорвался на запад».

После разгрома немцев на улицы вышли горожане. «Наши, которых мы освободили, рассказывают о себе и плачут (это в основном старики), – писал домой молодой солдат Красной Армии. – А молодым так радостно, что они все время смеются – смеются и говорят без умолку».

Для немцев это отступление было катастрофическим. Пришлось бросить огромное количество самой разнообразной техники, потому что закончилось топливо. Еще до начала советского наступления всех ограничивали десятью – пятнадцатью литрами в день. Стратегия генерала Спаатса – бомбардировки нефтеперерабатывающих заводов – оказывала Красной Армии реальную помощь на Восточном фронте, как и действия союзников в Нормандии. Раненые немцы, которым повезло быть эвакуированными, ужасно страдали на запряженных лошадьми повозках, которые гремели, тряслись и раскачивались. Многие умерли от потери крови, не добравшись до перевязочных пунктов. В связи с тем, что первая помощь на фронте уже почти не оказывалась из-за потерь среди медперсонала, серьезные ранения означали почти верную гибель. Тех, кого удалось вывезти с передовой, направляли в госпитали в Минске, но теперь и Минск был уже на острие главного удара Красной Армии.

Остатки немецких войск лесами пробирались на запад, пытаясь выйти из-под удара советских войск. У них не хватало воды, из-за жары многие солдаты страдали от обезвоживания. Все находились в страшном нервном напряжении, опасаясь засады партизан или того, что их возьмут в плен бойцы Красной Армией. Отступавших подгоняли бомбардировщики и артиллерия, под бомбами и снарядами падали деревья, осыпая немцев градом щепок. Накал и масштаб сражения были настолько велики, что в боях погибли не менее семи немецких генералов Группы армий «Центр».

Даже Гитлеру пришлось отказаться от того, чтобы обязательно назначать совершенно неподходящие для такой цели города крепостями. По тем же причинам теперь старались избегать обороны городов и его командующие. К концу июня 5-я гвардейская танковая армия проломила себе путь и начала окружать Минск с севера. В городе воцарился хаос: штаб Группы армий «Центр» и тыловые учреждения обратились в бегство. Тяжелораненых в госпиталях бросили на произвол судьбы. 3 июля Минск был взят ударом с юга, и почти вся Четвертая армия попала в окружение в районе между городом и рекой Березина.

Даже обер-ефрейтору медицинской службы, не имевшему доступа к штабным картам, была хорошо понятна вся горечь положения. «Враг, – писал он, – делает то, что мы делали в 41-м: окружение за окружением». Обер-ефрейтор люфтваффе заметил в письме своей жене в Восточную Пруссию, что он теперь всего в 200 км от нее. «Если русские продолжат наступление в том же направлении, вскоре они будут у твоих дверей».

В Минске мстили захваченным в плен, особенно бывшим красноармейцам, пошедшим служить во вспомогательные части вермахта. Мстили за зверские расправы в Белоруссии, жертвами которых стала четверть населения республики. «Партизан, маленький мужичок, – писал Гроссман, – убил двух немцев деревянным колом. Он упросил охранника колонны отдать ему этих немцев. Он убедил себя, что это они убили его дочь Олю, и двух сыновей, совсем еще мальчиков. Партизан переломал им кости, проломил черепа, и пока бил, все плакал и кричал: “Вот тебе за Олю! Вот тебе за Колю!” Когда они уже были мертвы, он прислонил их тела к стволу дерева и продолжал избивать».

Механизированные соединения Рокоссовского и Черняховского рвались вперед, пока стрелковые дивизии позади них уничтожали окруженные немецкие войска. К этому времени советское командование очень хорошо понимало все преимущества непрерывного преследования отступающего врага. Немцам нельзя было давать времени на то, чтобы опомниться и закрепиться на новых рубежах. 5-я гвардейская танковая армия двигалась к Вильнюсу, другие соединения – на Барановичи. Вильнюс был взят 13 июля после тяжелых боев. Следующей целью был Каунас. А за ним лежала территория Германии – Восточная Пруссия.

Ставка ВГК теперь планировала удар в сторону Рижского залива, чтобы окружить Группу армий «Север» в Эстонии и Латвии. Эта Группа армий отчаянно сражалась за то, чтобы удержать проход на запад, отбиваясь от восьми советских армий на востоке. К югу от Припятских болот 13 июля части Первого Украинского фронта маршала Конева перешли в наступление, позже получившее название Львовско-Сандомирской операции. Прорвав немецкую линию обороны, войска Конева начали развивать общее наступление с целью окружения Львова. В операции по освобождению города, которая началась через 10 дней, им помогали 3 тыс. бойцов Армии Крайовой под командованием полковника Владислава Филипковского. Но как только город был взят, офицеры НКВД, уже захватившие местное гестапо и все находившиеся там документы, арестовали офицеров АК, а солдат заставили вступить в Первую армию Войска Польского, которой командовали коммунисты.

После взятия Львова Первый Украинский фронт Конева продолжил наступление на запад, дойдя до Вислы, но в это время самый большой страх в сердца немцев вселяла мысль о советских войсках, приближающихся к Восточной Пруссии – территории «старого рейха». Как и в Нормандии, немецкое командование все надежды теперь возлагало на Фау, особенно на ракеты Фау-2. «Их действие должно быть во много раз мощнее, чем у Фау-1», – писал домой один обер-ефрейтор люфтваффе, но он, как и многие другие, боялся, что союзники ответят газовыми атаками. Некоторые даже советовали семьям в Германии по возможности купить противогазы. Другие начинали бояться, что их собственная сторона «может применить газ как последнее средство».

Некоторые немецкие части отходили от одного рубежа обороны к другому в напрасной надежде остановить натиск неприятеля. «Русские атакуют постоянно, – писал ефрейтор строительной роты при пехотной части. – Артобстрел идет с 5 часов утра. Они хотят прорвать нашу оборону. Их штурмовая авиация слаженно координирует свои действия с огнем артиллерии. Удар следует за ударом. Я сижу в нашем крепком блиндаже и пишу, наверное, последнее письмо». Почти каждый солдат молился про себя, чтобы попасть живым домой, хотя в это уже и не верил.

«События развиваются так быстро, – как отмечал один обер-ефрейтор, оказавшийся в наспех сколоченной из остатков разных соединений части, – что уже нельзя говорить о каком-либо целостном фронте. – И продолжал. – Могу только сообщить тебе, что сейчас мы недалеко от Восточной Пруссии, а затем, наверное, настанет худшее». В самой Восточной Пруссии местное население со все нарастающим ужасом смотрело на забитые отступающими войсками дороги. Женщина, жившая у восточной границы, видела проходившие мимо ее крыльца «колонны солдат и беженцев из Тильзита, который сильно бомбили». Налеты советских бомбардировщиков заставляли горожан искать убежища в подвалах и заколачивать досками выбитые окна. Фабрики и заводы практически остановились, потому что на работу выходили лишь немногие женщины. Передвигаться на расстояния свыше 100 км было запрещено. Гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох не хотел, чтобы население бежало на запад, так как это было бы «пораженчеством».

Наступление Конева быстро развивалось и за Люблином был обнаружен концлагерь Майданек. Гроссман в это время уже двигался с генералом Чуйковым, чья сталинградская армия, теперь 8-я гвардейская, взяла город. Главной заботой Чуйкова было не пропустить наступление на Берлин, что для него было так же важно, как Рим для генерала Марка Кларка. «Это абсолютно логично и здраво, – рассуждал Чуйков. – Ты только представь: сталинградцы наступают на Берлин!» Гроссман, который возмущался тщеславием командующих, был и сам очень недоволен тем, что не его, а Константина Симонова направили освещать тему Майданека. Тогда он поехал на север, в Треблинку, которую только что обнаружили.

Симонов с большой группой иностранных корреспондентов был направлен в Майданек Главполитуправлением Красной Армии, чтобы засвидетельствовать преступления нацистов. Позиция Сталина: «Не нужно разделять мертвых», – была понятна. Когда речь шла о страданиях, не стоит упоминать о евреях как особой категории. Жертвы Майданека – в первую очередь советские и польские граждане. Ганс Франк, глава созданного нацистами генерал-губернаторства, пришел в ужас, когда подробности о массовом уничтожении людей в Майданеке появились в иностранной прессе. Быстрота советского наступления застала СС врасплох, не позволив уничтожить изобличающие улики. Впервые до Франка и других дошло, что по окончании войны их ждет петля.

В Треблинке у СС было чуть больше времени. 23 июля, когда уже была слышна артиллерия Конева, комендант Треблинки получил приказ ликвидировать оставшихся в живых узников. Эсэсовцам и украинским охранникам лагеря выдали шнапс, после чего они приступили к расстрелам немногих еще оставшихся в живых заключенных, которые входили в различные рабочие команды. Макс Левит, плотник из Варшавы, остался единственным уцелевшим в этой бойне. Раненый первым залпом, он упал и был накрыт упавшими на него телами. Ему удалось уползти в лес, откуда он прислушивался к беспорядочной стрельбе. «Сталин отомстит за нас!» – выкрикивала группа русских юношей перед расстрелом.

Незадолго до того, как началась операция «Багратион», в результате которой были полностью разгромлены немецкие войска в Белоруссии, Гитлер перебросил II танковый корпус СС с Восточного фронта в Нормандию. В состав корпуса входили две дивизии: 9-я танковая дивизия СС Hohenstaufen («Гогенштауфен») и 10-я танковая дивизия СС Frundsberg («Фрундсберг»). Перехваты Ultra предупредили командование союзников в Нормандии, что эти дивизии уже находятся в пути. Эйзенхауэр кипел от нетерпения, потому что следующее наступление Монтгомери на Кан и Виллер-Бокаж задерживалось в подготовке до 26 июня. Вряд ли это происходило по вине Монтгомери, потому что сосредоточению сил для операции «Эпсом» мешал сильный шторм. Монтгомери намеревался еще раз нанести удар западнее Кана и таким образом, обойдя город, взять его в кольцо.

25 июня отвлекающий удар был нанесен еще дальше к западу. Там ХХХ корпус возобновил сражение с элитной Учебной танковой дивизией вермахта. Английская 49-я дивизия по прозвищу «Белые медведи» – из-за нашивок, на которых был изображен белый медведь, эмблема дивизии – смогла оттеснить Учебную танковую дивизию назад, к деревням Тессель и Рорэй, где начались особенно ожесточенные бои. С тех пор как 12-я танковая дивизия СС Hitlerjugend стала убивать пленных, обе стороны не проявляли особой жалости. Перед атакой на Тессельский лес сержант Кульман, командир минометного взвода Королевского гвардейского Йоркширского полка легкой пехоты, записал в полевой журнал полученные приказы. В конце было записано: «NPT ниже звания майора», что означало «не брать пленных званием ниже майора». Другие тоже вспоминали, что получали приказы «не брать пленных», и утверждали, что именно из-за этого немецкая пропаганда начала называть 49-ю дивизию «Белыми медведями-убийцами». Перехваты Ultra подтвердили, что Учебная танковая дивизия понесла «тяжелые потери».

Монтгомери докладывал Эйзенхауэру об операции «Эпсом» как о «решающей», хотя явно имел намерение провести сражение осторожно, как обычно. Официальная версия истории Итальянской кампании позднее отмечала, что Монтгомери «имел необычный дар убедительно сочетать очень громкие заявления с очень осторожными действиями». Это особенно сильно проявилось во время кампании в Нормандии.

Вновь прибывший английский VIII корпус начал крупное наступление силами 15-й Шотландской дивизии и 43-й Уэссекской, наступающими в первом эшелоне, и силами 11-й танковой дивизии во втором эшелоне, готовой в любой момент войти в прорыв, созданный дивизиями первого эшелона. Артподготовка проводилась совместно дивизионной и корпусной артиллерией, а также орудиями главного калибра стоящих у побережья линкоров союзного флота. 15-я Шотландская продвигалась довольно быстро, но вот 43-й дивизии на левом фланге пришлось отражать контратаку 12-й танковой дивизии СС. К ночи шотландцы дошли до долины реки Одон. Хотя дальнейшее продвижение и замедлилось из-за опасного скопления техники на узких дорогах Нормандии, оно все же продолжалось. На следующий день 2-й Аргайлский и Сазерлендский полк, мудро пренебрегая действовавшей на тот момент тактической доктриной, переправился через реку Одон мелкими группами и захватил мост.

28 июня генерал-лейтенант сэр Ричард О’Коннор, отличившийся тем, что сумел бежать из немецкого лагеря для военнопленных в Италии и теперь командовал VIII корпусом, хотел совершить бросок вперед силами 11-й танковой дивизии и захватить плацдарм на реке Орна, что было довольно далеко за рекой Одон. Генерал сэр Майлз Дэмпси, командующий английской Второй армией, знал из разведданных Ultra о надвигающемся подходе II танкового корпуса СС, но из-за того, что Монтгомери находился на то время у него в штабе, решил не рисковать. Возможно, он повел бы себя решительнее, если бы знал о тех чрезвычайных событиях, которые в это время происходили на немецкой стороне.

Гитлер как раз в это время, в самый разгар важнейшего сражения, вызвал фельдмаршала Роммеля в Бергхоф, что было совершенно необычно. Возникшая неразбериха осложнилась еще и тем, что внезапно умер командующий Седьмой армией генерал-полковник Фридрих Дольманн – по официальной версии, от сердечного приступа, но многие немецкие офицеры подозревали, что это было самоубийство после сдачи Шербура. Не посоветовавшись с Роммелем, Гитлер назначил обергруппенфюрера Пауля Хауссера, командира II танкового корпуса СС, командующим Седьмой армией. Хауссеру, которому до этого было приказано контратаковать наступающие части англичан силами танковых дивизий СС Hohenstaufen и Frundsberg, пришлось сдать командование своему заместителю и поспешить в свой новый штаб, расположенный в Ле-Мане.

29 июня авангард английской 11-й танковой дивизии, которой командовал выдающийся английский военачальник генерал-майор Филипп Робертс (или Пип Робертс, как его называли), захватил ключевую высоту 112 – важнейшую позицию между реками Одон и Орна. После этого английской дивизии пришлось отбивать контратаки 1-й танковой дивизии СС Leibstandarte Adolf Hitler, частей 21-й танковой дивизии и 7-й минометной бригады, на вооружении которой были многоствольные реактивные минометы Nebelwerfer, издающие при стрельбе звуки, похожие на рев осла. Только теперь немецкое командование осознало всю важность захвата англичанами высоты 112. Группенфюреру СС Вильгельму Биттриху, сменившему Хауссера на посту командира корпуса, был передан срочный приказ – в течение часа атаковать позиции противника на другом фланге силами своего II танкового корпуса, усиленного боевой группой из состава 2-й танковой дивизии СС Das Reich. Английская Вторая армия, таким образом, оказалась атакованной семью немецкими танковыми дивизиями одновременно, причем четыре из них были эсэсовскими, а в наступлении на позиции англичан принимали участие еще и части 5-й дивизии СС. В это же время вся немецкая Группа армий «Центр» в Белоруссии имела в своем распоряжении всего три танковые дивизии, и это уже после того, как немецкие войска в Белоруссии получили подкрепления. Так что саркастическое замечание Ильи Эренбурга, что союзники в Нормандии воевали с отбросами немецкой армии, было очень далеко от правды.

Монтгомери развернул свои войска навстречу основной массе контратакующих немецких танковых дивизий по очень простой причине, о которой его предупредили еще до начала вторжения. Английская Вторая армия на восточном фланге была ближе других к Парижу. Если бы англичанам и канадцам удалось прорвать немецкую оборону, то Седьмая армия, находившаяся западнее, и все немецкие соединения в Бретани были бы окружены.

То упорное сопротивление, которое оказывали немецкие войска на участке наступления англичан заставило Монтгомери отказаться от идеи захвата равнины южнее Кана для создания там полевых аэродромов. Он попытался выдать неприятную правду за рассчитанные действия, утверждая, что сдерживал танковые дивизии противника, чтобы дать американцам возможность прорвать немецкую линию обороны. Но ему не удалось убедить в этом ни американцев, ни Королевские ВВС, отчаянно нуждавшиеся во взлетно-посадочных полосах.

Несмотря на все бравые заверения, данные Эйзенхауэру, Монтгомери дал понять генерал-майору Джорджу Эрскину, командиру 7-й танковой дивизии, что вовсе не желает никаких «решительных сражений». «Что касается нас – все меняется, – отметил в своем дневнике незадолго до начала операции «Эпсом» офицер разведки из дивизии генерала Эрскина, – потому что Монти не хочет, чтобы мы продвигались. Он доволен тем, что Вторая армия оттянула на себя все немецкие танковые дивизии, и теперь на этом участке фронта он хочет только Кан, и пусть американцы дальше наступают на порты Бретани. Поэтому наступление VIII корпуса продолжится, но цели у нас очень ограниченные».

Контратака немцев днем 29 июня была нацелена главным образом на 15-ю Шотландскую дивизию в западной части выступа. Шотландцы сражались хорошо, но самый большой урон частям вновь прибывшего танкового корпуса СС нанесла артиллерия Королевских ВМС. Дэмпси, опасаясь еще более мощной немецкой контратаки на юго-западе от высоты 112, приказал О’Коннору отвести танки и оставить высоту. На следующий день Монтгомери прекратил общее наступление, потому что VIII корпус потерял более 4 тыс. человек. Английское командование снова не смогло быстро развить успех. К сожалению, в боях за высоту 112 на протяжении последующих нескольких недель погибло гораздо больше солдат и офицеров, чем потеряли бы англичане, если бы смогли удержать высоту и продолжали ее оборонять.

И фельдмаршал Роммель, и генерал Гейр фон Швеппенбург были потрясены, когда увидели результаты обстрела находившихся на марше подразделений дивизий Hohenstaufen и Frundsberg артиллерией союзного флота с расстояния почти в 30 км. Воронки от снарядов имели четыре метра в ширину и два метра в глубину. Необходимость убедить Гитлера в том, что нужно отвести войска за реку Орна стала совершенно неотложной. Гейр фон Швеппенбург был шокирован теми потерями, которые понесли его войска в этой оборонительном сражении, хотя он предпочел бы использовать танковые дивизии для мощной контратаки. Его дивизии были введены в бой для того, чтобы послужить укрепляющим «корсетом» для слабых пехотных дивизий, обороняющих этот участок фронта. Но теперь оказалось, что прибывающих в качестве пополнения на фронт пехотных частей явно не хватает, чтобы удержать позиции и тем дать ему возможность отвести потрепанные танковые соединения в тыл на переформирование. Таким образом, Монтгомери, хоть и не «заказывал музыку» на поле сражений, как он любил заявлять, на самом деле оказался втянутым в войну на истребление, что поневоле произошло из-за внутренних проблем немецкой армии.

О стратегии немецкого командования в Нормандии Гейр фон Швеппенбург написал крайне критичную докладную, в которой обосновал необходимость более гибкой обороны и отвода войск за реку Орна. Его комментарии о вмешательстве Верховного главного командования вермахта в управление войсками, явно намекавшие непосредственно на Гитлера, привели к немедленной отставке генерала. Его сменил генерал танковых войск Ганс Эбербах. Следующей высокопоставленной жертвой стал сам генерал-фельдмаршал Рундштедт, который заявил Кейтелю, что немецкая армия не сможет остановить войска союзников в Нормандии. «Вы должны прекратить эту войну», – сказал он Кейтелю. Рундштедта, который также одобрял доклад фон Швеппенбурга, сменил генерал-фельдмаршал Ганс фон Клюге. Гитлер хотел заменить и Роммеля, но это произвело бы нежелательное впечатление на многих как в самой Германии, так и за границей.

Клюге прибыл в штаб Роммеля, расположенный в великолепном шато в городке Ля-Рош-Гийон на реке Сене, и принялся насмехаться над тем, как ведут боевые действия вверенные Роммелю войска. Роммель взорвался и посоветовал ему сначала отправиться на фронт и лично ознакомиться с положением дел. Следующие несколько дней Клюге провел на фронте и ужаснулся увиденному. Оно разительно отличалось от той картины, которую ему рисовали в ставке фюрера, где считали, что Роммель чрезмерно пессимистичен и переоценивает силу авиации союзников.

Немного западнее Первая армия США под командованием генерала Брэдли завязла в тяжелых кровопролитных боях, происходивших в топях южнее полуострова Котантен и в сельских районах севернее Сен-Ло. Постоянные и многочисленные атаки американской пехоты силами до батальона на позиции немецкого II парашютно-десантного корпуса привели к многочисленным жертвам среди наступающих американцев. «У немцев мало чего осталось, – отмечал командир американской дивизии с мрачным уважением, – но, черт возьми, они знают, как этим пользоваться».

Используя уроки боев на Восточном фронте, немцы ухитрялись компенсировать свою малочисленность и нехватку артиллерии, а особенно самолетов. Они рыли небольшие блиндажи на возвышенностях у основания непроходимых живых изгородей. Это была трудоемкая работа, учитывая многовековые сплетения древних корней. Таким образом они оборудовали пулеметные гнезда на передовой линии обороны. За передовой проходил основной рубеж обороны, на котором было достаточно войск для стремительной контратаки. Еще чуть дальше, позади основного рубежа, обычно на возвышенностях, размещали 88-мм орудия, которые вели огонь по наступающим «шерманам», поддерживавшим наступление американской пехоты. Все позиции и техника тщательно маскировались, а это означало, что истребители-бомбардировщики союзников не многим могли помочь наступающим войскам. Брэдли и его командиры очень полагались на артиллерию, а французы резонно считали, что американцы полагаются на нее даже чересчур.

Сами немцы называли боевые действия в Нормандии, между бесконечными живыми изгородями, «грязной войной в зарослях». Они устанавливали мины на дне воронок от снарядов перед своими позициями, чтобы американским солдатам, прыгавшим туда, как в укрытие, взрывом отрывало ноги. На многих тропинках устраивали мины-ловушки, которые американские солдаты называли «кастрирующими минами» или «скачущей Бетти»: они подпрыгивали и взрывались на высоте паха. Немецкие танкисты и артиллеристы стали мастерами по «взрывам в деревьях», когда снаряд разрывался в кроне дерева, чтобы ветки и щепки разлетались от взрыва и ранили тех, кто под ним укрывался.

Тактика американцев основывалась преимущественно на «обстрелах по ходу» продвижения пехоты, что означало постоянный обстрел любой возможной позиции врага. В результате американцы тратили невероятное количество боеприпасов. Немцам приходилось быть более бережливыми. Привязанный к дереву немецкий стрелок ожидал, пока мимо пройдут американские пехотинцы, затем стрелял одному из них в спину. Это заставляло всех остальных распластаться на земле, а немецкие минометные расчеты накрывали их, лежавших в полный рост и полностью открытых для осколков. Санитаров, которые приходили им на помощь, отстреливали специально. Довольно часто с земли вставал одинокий немецкий солдат с поднятыми руками, а когда американцы приближались к нему, чтобы взять в плен, он падал в сторону, а прятавшиеся пулеметчики расстреливали американцев. Понятно, что мало кто из американцев после таких случаев брал пленных.

Боевая усталость не признавалась у немцев каким-то особым состоянием. Она считалось трусостью. Солдат, которые хотели избежать участия в боевых действиях самострелом, просто расстреливали. В этом смысле американская, канадская и английская армии были чересчур цивилизованными. Большинство психоневротических потерь произошли в результате сражений в живых изгородях, и большинство таких жертв были солдаты из пополнений, брошенные в бой плохо подготовленными. К концу этой кампании около 30 тыс. военнослужащих Первой армии США были зарегистрированы как психологические потери. По оценке главного врача сухопутных войск США, в частях на передовой психологические потери составляли до 10 процентов личного состава.

После войны и английские, и американские армейские психиатры писали, что они были поражены тем, как мало случаев боевой усталости они отмечали среди немецких военнопленных, хотя те гораздо сильнее страдали от бомбардировок и артобстрелов союзников. Они пришли к заключению, что пропаганда нацистского режима с 1933 г., очевидно, способствовала психологической подготовке солдат. Можно отметить и то, что тяготы жизни в СССР закалили тех, кто служил в рядах РККА. От солдат западных демократий нельзя было ожидать, что они могут выдержать такие же лишения.

Роммель и Клюге предполагали, что главный прорыв в Нормандии надо ожидать на англо-канадском участке фронта у Кана. Они также считали, что наступление американцев пойдет вдоль атлантического побережья. Но Брэдли сосредоточился на Сен-Ло, на восточной оконечности своего участка фронта, для концентрации своих сил перед большим наступлением.

После жалких результатов операции «Эпсом» Монтгомери не посвящал больше Эйзенхауэра в детали происходящего – того все больше раздражало нескрываемое самодовольство англичанина. Монтгомери никогда не признавал, что какая-то операция идет не по утвержденному им «генеральному плану». Но он знал, что и в штабе Эйзенхауэра, и в Лондоне росло недовольство отсутствием у него прогресса в деле продвижения вперед. Знал он и о той острой нехватке людских ресурсов в Англии. Черчилль побаивался, что если его военная мощь сойдет на нет, то Британия будет иметь слишком мало веса при решении вопросов послевоенного устройства.

В попытке прорвать немецкую оборону без больших людских потерь, Монтгомери был готов предать забвению одно свое знаменитое изречение. Прошлой осенью на брифинге для военных корреспондентов в Италии он категорически заявил, что «тяжелые бомбардировщики нельзя применять в наземных сражениях вблизи от линии фронта». Но 6 июля он запросил именно такой поддержки от Королевских ВВС для взятия Кана. Эйзенхауэр, который очень хотел достичь успеха на этом участке фронта и сделать это как можно быстрее, полностью поддержал его и на следующий день встретился с главным маршалом авиации Харрисом. Харрис согласился и вечером того же дня направил 467 бомбардировщиков «ланкастер» и «галифакс» на северные пригороды Кана, которые обороняла 12-я дивизия СС Hitlerjugend. Но этот налет не удался вследствие «перелета за цель».

Также как и при налете в секторе «Омаха», штурманы задержали сброс бомб на секунду-другую, чтобы не попасть по своим передовым частям. В результате основная часть бомб упала на центр древнего нормандского города. Немцы понесли небольшие потери по сравнению с французским мирным населением, которое осталось не воспетым при описании сражений в Нормандии. В этой кампании проявился парадокс: пытаясь уменьшить свои потери, командующие войск союзников убивали большое количество мирных граждан чрезмерным использованием мощных фугасов.

Наступление английских и канадских войск началось на следующее утро. Эта задержка дала дивизии Hitlerjugend более двадцати часов на то, чтобы укрепить оборону и восстановить силы. Ее ожесточенное сопротивление привело к тяжелым потерям наступающих союзных войск. Затем эсэсовцы неожиданно исчезли, получив приказ отходить южнее реки Орна. Англичане быстро заняли северную и центральную часть Кана. Но даже такой частичный успех не решил ключевую проблему Второй армии. Все еще не хватало пространства для строительства требуемого количества полевых аэродромов, а союзное командование по-прежнему не могло развернуть остальные части Первой канадской армии, томившейся в Англии в ожидании высадки.

С большой неохотой Монтгомери согласился с планом Дэмпси по использованию трех танковых дивизий: 7-й, 11-й и вновь прибывшей гвардейской, – для прорыва в направлении Фалеза, с плацдарма восточнее реки Орна. Сомнения Монтгомери скорее были вызваны его предубеждениями против танковых формирований, «от которых нет толку». В представлении этого закоренелого военного консерватора план не был правильным наступлением, но он не мог допустить еще больших потерь пехоты, и в любом случае на тот момент что-то надо было срочно предпринимать. Жалобы и насмешки исходили не только от американцев. Командование Королевских ВВС было вне себя от гнева. Призывы к отставке Монтгомери теперь слышались от заместителя Эйзенхауэра главного маршала авиации Теддера, и от маршала авиации Конингема, который так и не простил Монтгомери, что тот бессовестно присвоил себе лавры победы в Северной Африке, а ВВС почти не упоминал.

Начавшаяся 18 июля операция «Гудвуд» оказалась выдающимся примером «очень боевых заявлений и очень осторожных действий» Монтгомери. Он так сильно отстаивал перед Эйзенхауэром возможность решительного наступления, что Верховный главнокомандующий ответил: «Я рассматриваю эти перспективы с исключительным оптимизмом и энтузиазмом.

Я совсем не удивлюсь, если увижу, что вы добьетесь победы, которая заставит «классические победы прежних времен« выглядеть как простое столкновение двух разведывательных отрядов». Такое же впечатление Монтгомери оставил и у фельдмаршала Брука в Лондоне, но уже на следующий день он представил Дэмпси и О’Коннору более скромные цели. Все свелось к тому, чтобы продвинуться на треть расстояния до Фалеза и прощупать ситуацию. К несчастью, на брифингах для офицеров делались намеки, что это будет более крупное наступление, чем при Аламейне. Корреспондентам заявили о прорыве в «русском стиле», который мог бы обеспечить Второй армии продвижение на сотню миль вперед. Пораженные журналисты заметили, что «на сотню миль вперед» – это все расстояние до самого Парижа.

Королевские ВВС, которым все так же были крайне необходимы аэродромы передового базирования, снова были готовы предоставить свои бомбардировщики в помощь наступающим войскам. Поэтому 18 июля в 05.30 2600 бомбардировщиков английских и американских ВВС сбросили 7567 т. бомб на участок фронта протяженностью всего в 7 тыс. метров. К несчастью, разведка Второй армии не смогла обнаружить, что позиции немецкой обороны имели здесь пять линий, уходящих в глубину до хребта Буржбю, которые пришлось бы преодолевать, если бы Вторая армия двигалась на Фалез. Еще больше осложняло ситуацию то, что три танковые дивизии имели очень сложный маршрут наступления, который вел их по понтонным мостам через Канский канал и реку Орна на небольшой плацдарм за рекой, захваченный частями 51-й Шотландской дивизии, где саперы установили очень плотное минное поле. Боясь насторожить неприятеля, О’Коннор только в самый последний момент приказал сделать в нем проходы вместо того, чтобы убрать минное поле целиком. Но немцы хорошо знали о предстоящей атаке. Они наблюдали за приготовлениями с высоких фабричных зданий, находившихся восточнее в глубине их расположения, а также получили данные своей авиаразведки. Одна из расшифровок Ultra дала подтверждение того, что люфтваффе знали об операции, но командование Второй армии не стало менять свои планы.

Солдаты забирались на броню танков и с восторгом смотрели на разрушения от налетов бомбардировщиков, но заторы техники, образовывавшиеся из-за узких проходов в минном поле, привели к роковому замедлению наступления. Задержки были так велики, что О’Коннор остановил движение пехоты на грузовиках, чтобы дать возможность вначале пройти танкам. Миновав это узкое место, 11-я танковая дивизия стала быстро продвигаться, но вскоре попала в засаду, оказавшись под плотным огнем хорошо замаскированных на каменных фермах и в деревушках противотанковых орудий противника. С такими целями должна была разбираться пехота, но танки оказались без пехотного прикрытия и понесли огромные потери. К тому же в самом начале боя дивизия потеряла офицера, отвечавшего за связь с авиацией, и поэтому не могла вызвать на помощь кружившие в небе «тайфуны». Потом дивизия попала под ураганный огонь 88-мм орудий на хребте Баржбю и была контратакована 1-й танковой дивизией СС. 11-я и Гвардейская танковые дивизии вместе потеряли в тот день более 200 машин.

Генерал Эбербах ожидал, что английский танковый кулак с легкостью пробьет слишком растянутую оборону, и едва мог поверить своей удаче. На следующий день Второй армии и канадцам удалось в нескольких местах пробиться вперед, расширив удерживаемую территорию до южных окрестностей Кана. Однако хребет Баржбю оставался полностью в руках немцев. Вскоре пошли проливные дожди, и у Монтгомери появился повод прекратить наступление, но ущерб, нанесенный его репутации, был уже непоправим.

Командование американской авиации и Королевских ВВС еще больше разгневалось на Монтгомери из-за невыполненных обещаний и его невыносимого самодовольства, хотя достиг он в ходе наступления совсем немногого. Однако совершенно бесславная операция «Гудвуд» оказала союзникам довольно большую услугу, поскольку подтвердила ожидания Клюге и Эбербаха, что основное наступление в Нормандии все-таки будет проходить по дороге на Фалез. В результате, когда через пять дней генерал Брэдли начал операцию «Кобра», Клюге вначале не двинул ему навстречу ни одной танковой дивизии, а 20 июля, когда в Нормандию пришли дожди, в Wolfsschanze близ Растенбурга взорвалась бомба.

### Глава 40
Берлин, Варшава и Париж
Июль–октябрь 1944 г.

После начала войны только в немецкой армии могли найтись люди, готовые свергнуть Гитлера и нацистский режим. Армейские офицеры имели доступ к фюреру и командовали войсками, способными обеспечить поддержку нового режима. Попытки некоторых генералов в 1938 г. и в самом начале войны сместить диктатора провалились из-за неуверенности заговорщиков или же консервативных представлений о таких понятиях, как субординация и воинская честь.

Конкретный план убийства Гитлера был впервые предложен во время сталинградской катастрофы зимой 1942 г. Обсуждение плана происходило под руководством генерал-майора Хеннинга фон Трескова в штабе Группы армий «Центр». Первую попытку предприняли в марте 1943 г., когда взрывное устройство, предоставленное адмиралом Канарисом, было подложено в самолет Гитлера «фокке-вульф кондор». Детонатор не сработал – возможно, из-за сильного холода – и бомба, замаскированная под бутылку ликера «Куантро», была аккуратно изъята заговорщиками после посадки. В тот год провалились еще две попытки, включая попытку гауптмана Акселя фон дем Буше, который был готов стать террористом-самоубийцей при проведении Гитлером плановой проверки новой военной формы для вермахта.

Полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг двинул это дело вперед, когда был назначен в штаб Ersatzheer – Резервной армии на Бендлерштрассе, на северной окраине Тиргартена. Замысел заговорщиков состоял в том, чтобы изменить операцию «Валькирия» – план действий в чрезвычайной ситуации, разработанный изначально для Восточного фронта еще зимой 1941 г. В июле 1943 г. генерал-майор Фридрих Ольбрихт начал вводить небольшие изменения в план «Валькирия» с тем, чтобы использовать его, когда военное сопротивление будет готово к действию. Этот чрезвычайный план разрабатывался, чтобы подавить возможный бунт иностранных рабочих в Берлине и его окрестностях. В ту осень Хеннинг фон Тресков и Штауффенберг подготовили секретные приказы, которые должны были быть оглашены, как только Гитлер погибнет. Главное было в том, чтобы не допустить никакого вмешательства войск и органов СС и сосредоточить всю ответственность за поддержание порядка в стране в руках Резервной армии.

Заговорщики столкнулись со многими препятствиями. Многих сочувствовавших им офицеров перевели на службу в другие места, а вскоре стало ясно, что на генерал-полковника Фридриха Фромма, который стал командующим Резервной армией, положиться нельзя. Кроме того, заговорщики не питали иллюзий. Они понимали, что представляют собой крошечное меньшинство, почти никем не поддерживаемое. Большинство немцев увидит в них предателей, а месть нацистов им и их семьям будет жестокой.

Их мораль, зачастую сформированная горячей религиозной верой, сочеталась с консерватизмом политических взглядов: некоторые из них были сторонниками Гитлера до начала операции «Барбаросса». Государство, которое они хотели создать, скорее напоминало Германию императора Вильгельма, а не современную демократию. И основа, на которой они собирались предложить мир союзникам, была совершенно нереалистичной, так как они хотели сохранить Восточный фронт против СССР и сохранить за собой некоторые оккупированные территории. Их шансы на успех были невелики, но они чувствовали, что морально обязаны противостоять преступному режиму.

Практической проблемой являлось то, что Штауффенберг – фактический лидер заговорщиков, являлся также единственным, чьи возможности позволяли подложить бомбу. Он потерял глаз и руку в Тунисе, что станет помехой при взведении бомбы, но, будучи начальником штаба генерала Фромма, только он из числа заговорщиков имел доступ в ставку фюрера.

Некоторых сподвижников привлекли на основе родственных связей: друзья или бывшие офицеры 17-го моторизованного или 9-го пехотного полка в Потсдаме – бывшего полка Прусской гвардии. Некоторые отказывались присоединиться на том основании, что «смена коней на переправе» слишком опасна для Германии на этой стадии войны. Другие ссылались на присягу. Их не убеждали аргументы, что Гитлер своими преступными действиями снял с них все обязательства подчиняться ему.

Девятого июля кузен Штауффенберга подполковник Цезарь фон Хофакер встретился с Роммелем в Ля-Рош-Гийоне. Он спросил, долго ли сможет еще держаться немецкая армия в Нормандии, и Роммель дал пару недель. Это была жизненно важная информация для заговорщиков, которые подозревали, что время для переговоров с американцами и англичанами уходит. Но дальнейшие подробности их беседы спорны. Неясно, просил ли Хофакер Роммеля присоединиться к заговору, не говоря уже о том, дал ли Роммель согласие. Но, похоже, что Роммель, все-таки просил Хофакера написать черновик письма генералу Монтгомери с предложением обсудить условия перемирия.

Как и предполагал Штауффенберг, высшие офицеры в большинстве своем были самыми ненадежными. Генерал-фельдмаршал фон Манштейн и даже Клюге, который раньше позволил группе сопротивления под руководством Хеннинга фон Трескова спокойно заниматься своей деятельностью в Группе армии «Центр», были против решительных действий. Но Клюге присоединится, считали заговорщики, когда Гитлер будет мертв. Во Франции главным заговорщиком был начальник штаба Роммеля генерал-лейтенант Ганс Шпайдель, и хотя Роммель возражал против убийства Гитлера, они были уверены, что он присоединиться к ним, когда события начнут разворачиваться. Но 17 июля английский «спитфайр» на бреющем полете атаковал штабную машину Роммеля при его возвращении в Ля-Рош-Гийон с фронта, устранив таким образом раненого фельдмаршала от любого участия в заговоре.

План Штауффенберга излишне полагался на традиционную армейскую иерархию – рискованная зависимость после того как фашисты политизировали вермахт. Это было особенно опасно в случае с командиром охранного батальона «Великая Германия» в Берлине, майором Отто Эрнстом Ремером. Штауффенберга предупредили, что Ремер – убежденный нацист. Но генерал-лейтенант Пауль фон Хазе, другой заговорщик, являвшийся начальником Реммера, был уверен, что тот выполнит приказ. Заговорщики рассчитывали на поддержку танковой учебной части, дислоцированной в Крампнице, и других частей в пригородах Берлина. Но очень мало было сделано для захвата ключевых радиостанций в Берлине и вокруг него.

Невезение расстроило несколько попыток убить Гитлера, а излишнее стремление к совершенству привело к неудаче 15 июля в Wolfsschanze – «Волчьем логове». Гиммлер и Геринг отсутствовали в тот день, и заговорщики в Берлине приказали Штауффенбергу ждать другого случая. Но, поскольку в Нормандии время истекало, это была их самая последняя возможность. Операция была назначена на 20 июля.

Прилетев из Берлина в Wolfsschanze, Штауффенберг пришел на совещание по текущим вопросам, которое проводилось не в бункере, а в здании, построенном из соснового дерева. В подходящий момент Штауффенберг выскользнул в туалет со своим портфелем, чтобы вставить запал в две бомбы. Из-за его увечья это заняло у него довольно много времени, и до того как он закончил, его позвали на совещание. Ответив на поставленные вопросы о Резервной армии, он засунул портфель только с одной заряженной бомбой под массивный стол, где стоял Гитлер. Штауффенберг незаметно вышел, пока все вокруг стола склонились над картами. Он уже отъехал, когда бомба взорвалась.

Уверенный в том, что Гитлер погиб, Штауффенберг прилетел в Берлин. Неопределенность, смятение и неожиданные сложности в Берлине привели к провалу переворота. Заговорщики, конечно, допустили ряд ошибок при планировании и исполнении замысла, но без смерти самого Гитлера – а он выжил при взрыве – не было ни малейшей надежды на успех.

В полдень 20 июля на давно запланированную встречу в Wolfsschanze прибыл Муссолини. Его встретил Гитлер в маниакально экзальтированном состоянии и настаивал на том, чтобы показать дуче сцену своего чудесного спасения. Фюрер беспрестанно твердил, что убежден: это высшие силы спасли его, чтобы он продолжал войну. Муссолини же был «не очень-то и расстроен покушением на Гитлера, так как оно свидетельствовало о том, что предательства бывают не только в Италии».

В тот вечер в своем обращении к нации Гитлер сравнил покушение c ударом ножом в спину в 1918 г. Теперь он решил, что единственной причиной, по которой Германия все еще не одержала победу над СССР, был саботаж армейского командования. Похожие теории заговора распространились и на неудачи в Нормандии и поддерживаются по сей день в некоторых немецких книгах и на неонацистских веб-сайтах. Они утверждают, что Шпайдель, отвечавший за действия Группы армий B 6 июня, когда Роммель находился в Германии, намеренно помешал своевременному развертыванию танковых дивизий. Шпайделя характеризуют как центр «раковой опухоли предательства в немецких вооруженных силах на Западе».

Все неудачи 6 июня списывают на Шпайделя. Его обвиняют в том, что он тем утром послал 21-ю танковую дивизию «искать ветра в поле» вниз по западному берегу реки Орна, хотя в действительности атаковать английских парашютистов, высадившихся на этом фланге, приказал немецкий командир на месте. Его винят и в том, что он препятствовал выдвижению 12-й танковой дивизии СС Hitlerjugend, 2-й танковой дивизии и 116-й танковой дивизии в район высадки союзных войск. Говорят, что это было частью заговора, состоявшего в том, чтобы придержать 2-ю и 116-ю танковые дивизии, чтобы помочь заговорщикам впоследствии, через полтора месяца, захватить Париж.

Шпайдель действительно был ключевой фигурой заговора, но считать, что 6 июня он саботировал всю операцию по обороне Нормандии, просто смешно. После 20 июля он чудом избежал мясорубки гестапо, что, возможно, частично и объясняет последующие клеветнические нападки нацистов на него. В 1950-е годы он стал одним из высших офицеров бундесвера, а позднее командовал войсками НАТО в Западной Европе. Нацисты и неонацисты видят в этом плату за предательскую помощь союзникам в Нормандии. В этой всеобъемлющей легенде об «ударе ножом в спину» во Второй мировой войне предателями выступали на этот раз не евреи и коммунисты, как 1918 г., а аристократы и офицеры генштаба.

Гестапо и СС в неистовом стремлении к «праведной мести» армии и прежде всего ее Генеральному штабу, стали устраивать облавы на всех причастных к покушению и их родственников. Отступление немецкой армии на всех фронтах в совокупности с обвинениями Гитлера в адрес «предателей» в Генеральном штабе за те ошибки на Восточном фронте, которые в действительности совершил сам фюрер, радикальным образом уменьшило влияние фельдмаршалов в войсках. Для нацистов это было само по себе победой на внутреннем фронте. Их главной задачей была «не оптимизация военных действий, а изменение структуры власти в рейхе в ущерб традиционной элите». Всего было арестовано более 5 тыс. подозреваемых противников режима и их родственников.

Как и боялись заговорщики, большинство немцев было в ужасе от покушения на Гитлера в критический момент войны. В письмах домой солдаты, находившиеся в Нормандии, были более лояльны и осторожны, но те, кто был на Восточном фронте, особенно в Группе армий «Центр», говорили более открыто о необходимости перемен. «Генералы, пытавшиеся убить фюрера, – писал один ефрейтор 26 июля, – хорошо знали, что смена режима необходима, так как война нам, немцам, не дает никаких надежд. И для всей Европы было бы огромным облегчением, если бы ушли эти три господина: Гитлер, Геринг и Геббельс. И на этом бы война закончилась, потому что человечеству нужен мир. Все остальное – ложь… Наша жизнь ничего не стоит, пока эта компания сидит на своем месте». И другие делали настолько критические замечания о режиме, что если бы их письма прочел цензор, они были бы немедленно арестованы.

23 июля нацисты ввели в армии обязательное нацистское приветствие вместо традиционного отдания чести. Это вызвало презрение среди большинства тех, кто не был убежденным приверженцем нацистов. «С нацистскими приветствиями мы выиграем войну!» – саркастически писал один военный врач. Мнения неизбежно поляризовались между теми, кто истинно верил, и теми, кто понимал, что все обречено. 28 июля в бюллетене Верховного главного командования вермахта наконец-то появилось сообщение об эвакуации четырех крупных городов на востоке, включая Люблин и Брест. «Безусловно, все выглядит скверно, – писал жене унтер-офицер 12-й танковой дивизии, – но это не повод, чтобы падать духом. Позавчера д-р Геббельс в своей важной речи упомянул новые шаги, предпринимаемые руководством страны (новое оружие, мероприятия Гиммлера по развертыванию Резервной армии, объявление тотальной войны врагам Рейха), которые даже при крайне напряженной обстановке на Восточном фронте должны произвести положительный эффект. В этом мы все убеждены».

Новость о назначении Гиммлера командующим Резервной армией и новом призыве не произвела должного впечатления на солдат на фронте. «Скоро они начнут призывать детей, – писал домой один артиллерист 26 июля. – Здесь, на фронте, не увидишь никого, кроме сопляков и стариков».

Некоторые не осмеливались признать реальность поражения. Они полагали, что отчаянная ситуация заставит их приложить больше усилий для защиты своих семей. «Дорогие, – писал домой обер-ефрейтор, подражая нацистской пропаганде, – не бойтесь, мы не позволим русским вторгнуться в фатерлянд. Лучше будем драться до последнего, потому что мы не потерпим, чтобы эти орды вошли в Германию. Что они сделают с нашими женщинами и детьми? Нет, этого не произойдет. Это будет для нас величайшим позором, порождающим лозунг: из последних сил веди борьбу до победного конца!»

Пока рейх был охвачен неистовством нацистов в связи с провалившимся заговором, за катастрофой на Восточном фронте последовал провал и на Западном фронте. 25 июля генерал Брэдли начал операцию «Кобра» с участка, расположенного к северу от Сен-Ло. Первая попытка начать наступление накануне была приостановлена, после того как американская авиация сбросила бомбы на свои передовые части. Эта неудача причудливым образом пошла на пользу союзникам. Генерал-фельдмаршал фон Клюге решил, что это был всего лишь трюк, чтобы отвлечь его внимание от наступления Монтгомери на Фалез, которое он считал направлением главного удара. Затем, при второй попытке, сильный южный ветер поднял огромное облако пыли над приготовившимися к наступлению американскими войсками, и союзные бомбардировщики отбомбились по облаку пыли, убив еще больше своих солдат, чем в предыдущий раз. Однако на этот раз Брэдли все же отдал приказ начать наступление.

Наступление, казалось, начиналось медленно, поэтому генерал-майор Коллинз почти сразу ввел в бой свои танки. Оборона немцев тут же рухнула. Американское наступление выглядело впечатляюще. Впереди шли «шерманы», за ними бронетранспортеры на полугусеничном ходу с пехотой и саперы на бульдозерах. Наконец-то пришел черед и немцам испытать всю горечь целой череды поражений. При поспешном отступлении немецкое командование потеряло связь с войсками, командиры на местах не имели представления о том, что происходит, у транспорта не было топлива, солдаты не получали провиант и боеприпасы. Их отступление подгоняли истребители, на бреющем полете атакующие бегущих немцев в то время, как истребители-бомбардировщики «тандерболт» П-47 сопровождали колонны наступающих американских войск, готовые атаковать любую устроенную немцами на пути их следования засаду. Когда Клюге, наконец, понял, что это и есть главное направление удара, он срочно повернул 2-ю и 116-ю танковые дивизии на запад, но их прибытие и контратака слишком запоздали.

В Лондоне военный кабинет был серьезно озабочен последствиями обстрелов ракетами Фау-1. В отчете, полученном кабинетом 24 июля, говорилось о более чем 30 тыс. жертв, из которых более 4000 убитых. На протяжении последующих нескольких дней министры обсуждали и угрозу, исходящую от ракет Фау-2, которые, как им стало известно, скоро будут приняты немцами на вооружение.

30 июля Монтгомери начал наспех подготовленную операцию «Блюкоут», чтобы прикрыть левый фланг Брэдли. На следующий день американские танковые колонны достигли города Авранш и переправились через реку Селюн ниже по течению. Они пересекли границы Нормандии и продвигались вперед, не встречая на своем пути никакого сопротивления. На следующий день, 1 августа, была создана Третья армия генерала Джорджа Паттона. Ему приказали захватить порты на побережье Бретани, но одновременно с этим он хорошо понимал, что в другом направлении лежит абсолютно свободный путь к Сене.

В то время как немецкое командование на Западном фронте просило подкреплений, переброска II танкового корпуса СС в Нормандию убедила командование на Восточном фронте в том, что к ним относятся несправедливо. «Результат крупнейших сражений этой войны и на Западе и на Востоке был одинаковым, – признавал генерал Йодль на допросе после окончания войны. – Война на два фронта предстала во всей ее суровости». Для многих солдат на Востоке напряжение стало невыносимым.

В письмах домой все чаще говорилось о нервных срывах. «Психологически,– писал артиллерист из батареи тяжелой артиллерии, – мне становится все тяжелее переносить, когда только что разговаривал с товарищем, а через полчаса видишь, как от него осталась горстка плоти, будто его никогда и не было, или как тяжелораненые товарищи лежат перед тобой в луже своей крови и умоляющим взглядом просят о помощи, потому что в большинстве случаев они не могут больше говорить, боль отняла у них силы говорить. Это ужасно… Эта война – сокрушительная война нервов».

В последние дни июля советские 1-я гвардейская танковая армия и 13-я армия смогли переправиться через Вислу южнее Сандомира и захватили плацдармы, которые впоследствии слились, несмотря на отчаянные контратаки немцев. Главное командование сухопутных войск вермахта прекрасно осознавало значение для Красной Армии плацдармов к западу от Вислы. Еще один бросок – и враг окажется на Одере, примерно в восьмидесяти километрах от Берлина.

«Мы только что потерпели полное поражение в летней кампании этого года, – цинично заметил лейтенант, командир подразделения легкой зенитной артиллерии. – Абсолютно неожиданно русские нанесли удар из района Люблина в направлении города Демблин. Кроме батарей зенитной артиллерии и нескольких разрозненных частей на их пути никого не было. Взорвав мост, мы окопались на новых позициях на западном берегу Вислы. – Офицер не мог поверить в то, что немецкую армию вот так можно внезапно атаковать и разбить. – Мы в бешенстве от тех свиней, которые ответственны за этот кризис на Восточном фронте».

С другой стороны, некоторые зенитные батареи гордились своими боевыми достижениями. «Вокруг нас было подбито не менее 46-и танков! – хвастал обер-ефрейтор 11-й пехотной дивизии. – Мы сами сбили десять советских штурмовиков за пять дней». Красная Армия действительно понесла тяжелые потери во время проведения операции «Багратион»: всего 770 888 человек, из них 180 тыс. – «невосполнимых» потерь. Потери немецкой Группы армий «Центр» были меньше и составили 399 102 человека убитыми, ранеными и пропавшими без вести, но они были невосполнимы, как и орудия и танки, брошенные на протяжении 500 км беспорядочного бегства. Общее число убитых солдат и офицеров вермахта за эти три месяца на Восточном фронте составило 589 425 человек.

28 июля советская 2-я танковая армия севернее, всего в сорока километрах от Варшавы, атаковала танковую дивизию СС Hermann Goering и 73-ю пехотную дивизию. На подступах к польской столице развернулись крайне ожесточенные бои. Солдаты Красной Армии, ничего не знающие о последних событиях, разворачивающихся в стране, и отношении Сталина к Польше, не совсем понимали, как вести себя по отношению к польскому государству. «Поляки странные, – писал один красноармеец домой. – Как они нас воспринимают? Тяжело ответить на этот вопрос. Прежде всего, они боятся нас очень сильно (не меньше, чем немцев). Их привычки совершенно отличаются от русских привычек. Очевидно, что они не хотели немцев, но и нас они не встречают с пирогами. Конечно, они часто теряются от русской грубости и нечестности».

Несмотря на существенную убыль, мирное население Варшавы все еще составляло около миллиона человек. 27 июля немецкий губернатор города приказал 100 тысячам мужчин явиться на следующий день для строительства укреплений. Призыв был проигнорирован. Через два дня из Лондона прибыл представитель польского правительства в изгнании Ян Новак-Езеранский. Он встретился с находившимся в Варшаве заместителем премьер-министра Яном Станиславом Янковским, и в ходе беседы выяснил, что восстание неизбежно. Езеранский предупредил, что западные державы не смогут в данный момент оказать помощь, и спросил, можно ли отложить восстание. Янковский ответил, что выбора нет. Молодежь, подготовленная и вооруженная, рвалась в бой. Она хотела свободы и не желала никому быть обязанной своей свободой.

В то же время Янковский понимал, что если они не призовут к борьбе, то это сделает коммунистическая Армия Людова. В Варшаве осталось всего 400 коммунистов, но если они захватят муниципалитет и вывесят на нем красный флаг, когда в город войдет Красная Армия, то объявят себя лидерами Польши. К тому же, если Армия Крайова ничего не сделает, Советы обвинят ее в коллаборационизме с немцами и хранении оружия с целью оказания сопротивления Красной Армии. АК все равно ожидал плохой исход, выступи она или нет.

В тот день радио Москвы объявило, что «наступило время действовать» и призвало жителей Варшавы восстать «и присоединиться к борьбе с немцами». Но ни Советский Союз, ни АК не сделали попыток войти в контакт друг с другом. Как и на Монте-Кассино, поляки были полны решимости продемонстрировать миру свое право жить как свободная нация, несмотря на то, что географическое положение обрекло их на соседство с Германией и СССР.

К тому времени они уже знали, что не могут рассчитывать на помощь англо-американских союзников против СССР. Неумолимая реальность войны лежала в основе сотрудничества англичан и американцев со Сталиным, так как именно Красная Армия сломала хребет вермахту, заплатив за это высокую цену. Это было ясно из их молчания, когда Советы обвинили немцев в убийстве поляков в Катыни. Сталин считал 400 тыс. членов польской АК «бандитами» и старался поставить их в один ряд с украинскими партизанами из УПА, которые из засады убили генерала Ватутина. Затем он сообщил союзникам, что бойцы АК в стычках и засадах убили почти 200 солдат и офицеров Красной Армии, в то время как советские войска сражаются за освобождение Польши. Суть проблемы состояла в том, что любая независимая польская организация в его глазах была антисоветской. А «дружественное к СССР правительство» могло быть только таким, которое было бы полностью послушно Кремлю.

Генерал Тадеуш Бур-Коморовский, командующий АК, отдал приказ начать восстание в 17.00 первого августа. Он, кажется, полагал, что Красная Армия войдет в город почти сразу. Сейчас легко обвинять его, но тогда все жили завышенными ожиданиями. Почти 25 тыс. бойцов Армии Крайовой в Варшаве, число которых было удвоено добровольцами и силами из-за пределов города, рвались в бой. Они уже слышали о преследовании их товарищей сотрудниками НКВД в занятых Красной Армией районах и понимали, что нельзя доверять советскому руководству. Они знали, что «если Сталин свое собственное преступление (убийство польских офицеров в 1940 г.) использовал как основание, чтобы прекратить отношения с польским правительством, то как можно сейчас рассчитывать на доверительные переговоры по любому другому вопросу?».

Самой главной задачей Армии Крайовой было нападение на немецкие казармы с целью захвата оружия. Сделать это было нелегко, особенно среди бела дня, тем более что немцы ожидали мятежа. Старый Город (Старее Място) и его центральная часть быстро перешли в руки повстанцев, но восточная часть на Висле, где была сосредоточена основная часть немецких войск для обороны Варшавы от Красной Армии, оставалась вне пределов их досягаемости. Позднее бойцам АК удалось захватить Дом ПТАО – огромное здание Польского телефонного акционерного общества, с его колоссальной по размеру башней в неонорманском стиле. Дом облили бензином и подожгли. Оборонявшиеся сдались, и поляки захватили в плен 115 немцев с оружием.

Бойцы Армии Крайовой в качестве знаков отличия носили на руках бело-красные повязки. Вскоре многие захватили немецкие каски, но нарисовали на них бело-красные полоски. Польские евреи и коммунисты, которые прятались после восстания в гетто, тоже вступили в борьбу. 5 августа бойцы АК напали на концлагерь в разоренном гетто, убили охранников СС и освободили 348 оставшихся в живых евреев.

Добровольная массовая мобилизация была основана на продуманной инфраструктуре со своими врачами и медсестрами, работающими на перевязочных пунктах и в полевых госпиталях. Местные священники служили военными капелланами. Профессиональные токари и слесари стали оружейниками. Они мастерили огнеметы и свои собственные автоматы «молния» по образу и подобию английского пистолета-пулемета «стен». Другие подпольные мастерские изготавливали гранаты из консервных банок и самодельной взрывчатки, а чаще всего из неразорвавшихся немецких снарядов и бомб. Горячую пищу обеспечивали бывшие рестораны, работающие как полевые кухни. Отдел пропаганды напечатал листовки и выпуски новостей «Информационный бюллетень» и «Польская Республика». Они расклеили по всему городу плакаты с призывом: «Одна пуля – один немец!». Восставшие имели собственное радио, которое продолжало вещание до самого конца, до 2 октября, несмотря на все усилия немцев уничтожить его.

Молодые женщины переносили раненых на носилках. Мальчики, слишком молодые, чтобы воевать, были добровольными связными. Видели, как 9-летний мальчишка взобрался на немецкий танк и бросил внутрь гранату. При виде этого и немцы, и поляки застыли от изумления. «Когда он спрыгнул, – писал очевидец, – то отбежал к подъезду и расплакался». Дух захватывало от храбрости и готовности к самопожертвованию молодых.

4 августа Сталин неохотно согласился встретиться с делегацией польского правительства в изгнании. Премьер-министр Станислав Миколайчик провел встречу не лучшим образом, но это не имело никакого значения, так как в любом случае никак не повлияло бы на исход. Сталин четко настаивал на одном: следует вести переговоры с зависимым от Советов Польским комитетом национального освобождения (ПКНО). Он уже дал указание, чтобы будущее ручное правительство Польши переправили на польскую территорию в обозе Красной Армии. Члены ПКНО разместились в Люблине и стали известны на Западе как «люблинские поляки» в противовес «лондонским полякам».

ПКНО, естественно, принял сталинскую границу по линии Молотова-Риббентропа, которая приблизительно совпадала с линией Керзона, названной так по имени английского министра иностранных дел, предложившего ее в 1919 г. «Люблинских поляков» плотно контролировали Николай Александрович Булганин (тогда член Военного совета Первого Белорусского фронта) и комиссар госбезопасности Иван Серов – в 1939 г. он курировал по линии НКВД массовую депортацию и уничтожение поляков. Булганин и Серов также присматривали за маршалом Рокоссовским, наполовину поляком, командовавшим Первым Белорусским фронтом, освобождавшим Польшу. Отношение Сталина к полякам базировалось на принципе «враг моего врага все равно остается моим врагом».

Практически отказавшись помогать лондонским полякам, Черчилль был глубоко тронут храбростью Армии Крайовой и сделал все возможное, чтобы помочь ей. 4 августа он отправил Сталину радиограмму, сообщая, что Королевские ВВС сбросят повстанцам оружие и продовольствие. В тот же день к выполнению этой опасного задания приступили экипажи бомбардировщиков, базировавшихся в Италии – преимущественно польские и южноафриканские.

9 августа Сталин, скорее всего, чтобы сохранить лицо, обещал Миколайчику, что Советский Союз поможет восставшим, хотя восстание и началось преждевременно. Он заявил, что немцы, контратакуя, оттеснили советские войска от города. Это было отчасти правдой, но главная проблема состояла в том, что после невероятного по размаху наступления советских войск в ходе операции «Багратион» летом 1944 г. передовые соединения Красной Армии были полностью обескровлены и испытывали острую нехватку топлива, а вся их техника нуждалась в серьезном ремонте. В любом случае Сталин вскоре продемонстрировал, что у него не было особого желания оказывать действенную помощь восставшим или хотя бы способствовать воздушным переброскам такой помощи союзниками. Ни одному самолету союзников не было разрешено приземлиться на занятой советскими войсками территории и только одному американскому бомбардировщику разрешили дозаправиться. Советские самолеты сбросили восставшим немного оружия, но без парашютов, и оно оказалось непригодным к применению после удара о землю. Сталину просто нужно было иметь несколько примеров оказания помощи, чтобы предотвратить впоследствии любую критику в свой адрес.

Немцы ввели в Варшаву свои самые кровавые антипартизанские части, у которых садизм и жестокость считались доблестью. В их состав включили скандально известную бригаду Каминского, которая являлась частью 15 «Казацкого кавкорпуса» СС, и штурмовую бригаду Dirlewanger под командованием бригадефюрера СС Оскара Дирлевангера, расхаживавшего с любимой обезьянкой на плече, пока он командовал массовыми расстрелами. Этой группой формирований командовал обергруппенфюрер СС Эрих фон дем Бах-Зелевски – один из главных гиммлеровских подручных, руководивший массовыми убийствами евреев в Белоруссии. Это был тот самый садист, который жаловался рейхсфюреру СС Гиммлеру, что его убийцы страдают от перенапряжения. Похоже, что в Варшаве его люди наслаждались своей работой. Раненых в польских полевых госпиталях заживо сжигали огнеметами. Детей казнили для развлечения. Санитарок Армии Крайовой пороли кнутами, насиловали, потом убивали. Гиммлер поддерживал идею уничтожения Варшавы и ее населения и физически, и духовно. Сейчас он, похоже, считал, что поляки так же опасны, как и евреи. Только в одном Старом Городе было убито более 30 тыс. мирных жителей, не принимавших никакого участия в боевых действиях.

Во Франции в первую неделю августа канадцы, англичане и 1-я польская танковая дивизия с боями пробивались к Фалезу. Третья армия Паттона взяла Ренн и двинулась в Бретань. Шестого августа Гитлер заставил генерал-фельдмаршала фон Клюге бросить танковые дивизии в безнадежную контратаку у Мортена, в надежде продвинуться к Авраншу на побережье, чтобы таким образом отрезать войска Паттона от основных сил союзников. Благодаря решительности и храбрости американских солдат и офицеров при обороне Мортена, немецкий план с военной точки зрения оказался полным безумием и только сильно поспособствовал тому полному разгрому, который вскоре постиг немецкую армию в Нормандии. Однако Гитлер толкал Клюге к еще большей катастрофе, приказывая ему немедленно возобновить атаки на Мортен, но к тому времени передовые танковые колонны Паттона уже повернули на восток к Сене и продвинулись глубоко в немецкий тыл, угрожая базам снабжения и складам войск Клюге. Теперь немецким Седьмой армии и Пятой танковой армии грозило полное окружение в Фалезском котле.

15 августа, когда кольцо окружения вокруг Фалеза неумолимо сжималось, была проведена операция «Наковальня» (переименованная в «Драгун»): на Лазурном берегу Средиземного моря, между Марселем и Ниццей, высадились 151 тыс. солдат и офицеров союзных войск. Большая часть сил, участвовавших в высадке, была переброшена с фронта в Италии. Фельдмаршал Александер, у которого для сил вторжения в южную Францию забрали семь дивизий, считал операцию «Драгун» абсолютно бесполезной стратегически. Как и в случае с Черчиллем, все его взгляды были устремлены на Балканы и Вену. Но англичане были неправы, возражая против операции «Драгун». Высадка на юге Франции заставила немцев спешно отступить по всему фронту, что значительно уменьшило страдания, причиненные населению Франции в ходе освобождения страны.

Пути отхода немецких войск из Фалезского котла не были перекрыты надлежащим образом по целому ряду причин, но в основном потому, что Брэдли, теперь командующий 12-й Группой армий, и Монтгомери, командующий 21-й Группой армий, не смогли наладить нормальные взаимоотношения друг с другом и вследствие этого не договорились о главных целях. Монтгомери, согласившись на «быстрое окружение» в Фалезе, и полагая, что Первая канадская армия будет быстро продвигаться вперед, не сосредоточил достаточно сил, чтобы заблокировать немецкие войска в котле. Все его взгляды в это время были устремлены к Сене, и он повернул все имеющиеся у него силы в этом направлении. Он полагал, что всегда успеет, совершив «длинный охват», окружить немцев еще до того, как они смогут дойти до реки. В результате самая узкая часть, горлышко Фалезского котла, осталась наполовину открытой. На пути рвущихся из котла остатков немецких танковых дивизий СС и других частей вермахта оказалась только одна 1-я польская танковая дивизия без какой-либо поддержки.

Другой дивизией, попытавшейся закрыть немцам выход, была 2-я французская танковая дивизия под командованием генерала Филиппа Леклерка. Леклерк отчаянно возражал американскому командованию, когда его дивизию переводили из Третьей армии Паттона. И Леклерк, и генерал де Голль хотели, чтобы именно эта дивизия, полностью оснащенная и вооруженная американской армией, первой вошла в Париж, как обещал Эйзенхауэр. Однако генерал Героу, командир корпуса, не питал особых симпатий к политическим интересам французов. Он не знал, что французы тайно при каждой возможности воруют бензин, чтобы создать запас, необходимый для несанкционированного броска на Париж.

Освобождение Парижа, пожалуй, стояло на последнем месте в списке первоочередных задач Эйзенхауэра. Такая операция потребовала бы колоссальной перегруппировки сил и огромного количества всего необходимого в тот самый момент, когда он хотел на плечах отступающих немецких войск ворваться на территорию рейха. Дивизии Паттона прошли по немецким тылам, перерезая вражеские коммуникации и громя противника, будто в лихой кавалерийской атаке – это была стихия Паттона. Приехав в 7-ю танковую дивизию, расположившуюся за Шартром, он спросил командира, когда тот собирается брать город. Командир ответил, что в городе еще продолжают обороняться немцы, поэтому потребуется еще какое-то время. Паттон его оборвал: «Там нет немцев. Сейчас три часа. Я хочу, чтобы Шартр был взят к пяти, иначе в этой дивизии будет новый командир».

19 августа, накануне прорыва немецких войск с боями из Фалезского котла, в штаб-квартиру Эйзенхауэра из Алжира прибыл генерал де Голль. «Мы должны идти на Париж, – сказал он главнокомандующему союзников. – В городе должна присутствовать организующая сила для установления в нем внутреннего порядка». Нет ничего удивительного в том, что де Голль боялся восстания, которое могут поднять коммунисты, используя свои военные формирования Franc-Tireurs et Partisans (ФТП), чтобы создать в городе революционное правительство до прихода союзных войск. Сам он тем временем повсюду внедрял собственных представителей во все еще оккупированном немцами Париже, чтобы создать основу будущего руководства страны и захватить ключевые министерства.

На следующий день, находясь в Ренне, де Голль узнал, что в столице началось восстание. Он немедленно послал генерала Жюэна с письмом к Эйзенхауэру, настаивая на том, чтобы туда немедленно направили дивизию Леклерка. Парижская полиция объявила забастовку пятью днями ранее, протестуя против приказа немцев о разоружении. Генерал Кениг послал из Лондона Жака Шабан-Дельмаса, чтобы убедить Сопротивление воздержаться пока от восстания. Но коммунисты под руководством полковника Анри Роль-Танги – местного лидера Французского внутреннего Сопротивления, хотели сами освободить Париж. 19 августа парижские полицейские, вооруженные пистолетами и одетые в штатское, захватили префектуру полиции и вывесили трехцветный национальный флаг.

Генерал-лейтенант Дитрих фон Хольтиц, немецкий комендант Парижа, счел нужным послать к префектуре немецкие войска, в результате чего начался безрезультатный бой. Гитлер приказал Хольтицу защищать город до последнего солдата и затем полностью разрушить его, но другие немецкие офицеры убедили генерала в том, что с военной точки зрения это совершенно ненужное мероприятие. 20 августа группа голлистов захватила муниципалитет Парижа, приведя в действие свой стратегический план по захвату ключевых правительственных зданий. Коммунисты, поверив в свой пропагандистский лозунг, который гласил, что власть принадлежит улице, даже не заметили, как их обошли.

Патриотический энтузиазм, с самодельными национальными флагами в окнах и стихийным пением «Марсельезы», усилил лихорадочное возбуждение. На улицах выросли баррикады, чтобы помешать немцам перемещаться по городу, на грузовики вермахта нападали из засады, а отдельных солдат разоружали или убивали. Шведский генеральный консул договорился о перемирии. Хольтиц согласился признать силы Сопротивления регулярными войсками и разрешил им оставить за собой здания, уже захваченные к этому моменту. В ответ Сопротивление должно воздерживаться от нападений на немецкие казармы и штабы. Коммунисты, заявив о том, что не были адекватно представлены на переговорах, отказались выполнять условия соглашения. Шабан-Дельмасу с трудом удалось уговорить их подождать хотя бы один день и не нападать на немецкие объекты в городе.

Когда остатки немецких войск ретировались из Нормандии через Сену, к Первой канадской и Второй английской армии присоединились 1-я бельгийская пехотная бригада, чешская танковая бригада и Королевская нидерландская бригада (Бригада принцессы Ирины). 21-я Группа армий Монтгомери, включавшая в себя вооруженные силы по крайней мере семи стран, начинала напоминать мечту Рузвельта об Объединенных Нациях.

22 августа, когда бойцы французского Сопротивления откликнулись на призыв полковника Роль-Танги: «Все на баррикады!» – и вышли на улицы города, Эйзенхауэр и Брэдли уже сообразили, что все же придется двинуть войска на Париж. Эйзенхауэр понимал, что должен представить это решение генералу Маршаллу и Рузвельту как чисто военное. Президент США был бы вне себя, узнай он, что американские военные собираются привести к власти де Голля. Де Голль, со своей стороны, пытался игнорировать тот факт, что США вообще имеют какое-либо отношение к освобождению Парижа.

Брэдли вылетел на легком самолете, чтобы сообщить Леклерку хорошую новость: можно наступать на Париж. Французские солдаты ликовали. Приказ генерала Героу выступать на следующее утро был проигнорирован, и 2-я французская танковая дивизия выступила в ту же ночь. После тяжелых боев в пригородах Парижа Леклерк 24 августа выслал в город передовой отряд, продвигавшийся по боковым улочкам. Вскоре после того, как отряд в ту ночь добрался до муниципалитета Парижа в самом центре города, множество простых граждан на велосипедах рассыпались буквально по всему городу, донося до людей эту весть. Тут же зазвонил большой колокол собора Нотр-Дам. Генерал Хольтиц и офицеры его штаба сразу догадались, что это значит.

На следующее утро части 2-й французской танковой дивизии и 4-й пехотной дивизии США вошли в город под ликующие возгласы парижан, временами прерывавшиеся короткими ожесточенными стычками с небольшими группами немецких солдат. Эти стычки происходили в основном вокруг зданий, где засели немцы, но для Хольтица этого было достаточно, чтобы изобразить сопротивление противнику, прежде чем он подпишет капитуляцию. Посмотрев на документ, де Голль обнаружил, что подпись полковника Роль-Танги стоит выше подписи генерала Леклерка, что привело его в неописуемую ярость, однако стратегия де Голля все же победила. Во всех министерствах ключевые посты заняли представители Временного правительства Французской республики, которое теперь полностью контролировало положение в стране. И коммунисты, и Рузвельт были поставлены перед свершившимся фактом.

Париж был спасен, но Варшаву немцы уничтожали. Повсеместное ликование, реющий повсюду французский национальный флаг, распитие вина на улицах и море поцелуев для славных освободителей были словно на другом конце света. Варварские, ничем не оправданные убийства всех подряд военных и мирных жителей Варшавы отрядами СС не прекращались ни на минуту, в то время как Армия Крайова продолжала сражаться, практически не имея шансов на победу. «В сражающейся Варшаве, – писал польский поэт, – никто не плачет». Поляки продолжали воевать, атакуя немцев из подвалов домов и канализации, в то время как немецкая артиллерия и авиация разрушали город над их головами. Подразделения повстанцев, атакуя сектор за сектором, вновь взяли Старый Город. Фашистские варвары уничтожали одну за другой городские достопримечательности, особенно костелы. Нечем было тушить пожары, а в госпиталях нечем было лечить ожоги. Раненые просто умирали в мучениях.

Дисциплина среди повстанцев оставалась высокой, пьянства почти не было. Командование АК издало приказ об уничтожении алкоголя. Некоторые повстанцы мыли ноги остатками спиртного, поскольку не хватало воды. Жизнь и оборона города зависели от сброшенных союзниками на парашютах контейнеров с припасами, многие из которых падали за линией расположения немцев, поскольку территория, которую удерживала Армия Крайова, все время уменьшалась. Бомбардировщики союзников с драгоценным грузом прилетали не каждый день, а только тогда, когда польская служба Би-Би-Си, предупреждая об их прибытии, проигрывала старую любимую мелодию «Давай опять станцуем мазурку».

Повстанцам не хватало бронебойного оружия, было только несколько сброшенных союзниками противотанковых гранатометов PIAT, однако они продолжали уничтожать немецкие танки и бронетранспортеры самодельными гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Немцы крушили баррикады и давили защитников гусеницами танков. Пыль от разбитых зданий смешалась с дымом горящих деревьев. Однако пределов человеческим страданиям в то лето не было, и другим людям, находившимся совсем неподалеку, пришлось выстрадать еще больше.

Когда АК подняла восстание в Варшаве, в лодзинском гетто еще оставалось 67 тыс. евреев. После стремительного советского наступления в ходе проведении операции «Багратион» они подумали, что наступил, наконец, час их освобождения. Но пока немецкие войска сдерживали части Красной Армии на другом берегу Вислы, Гиммлер решил не терять времени. Подавляющее большинство евреев было отправлено в лагерь смерти Освенцим.

Первое обращение к командованию бомбардировочной авиации Королевских ВВС с просьбой нанести удар по Освенциму поступило еще в 1941 г. от графа Стефана Замойского из польского генштаба. Генерал Портал отказал на том основании, что английская техника бомбардировок недостаточно точна, чтобы разрушить железнодорожные пути. В конце июня 1944 г., когда поступило подтверждение о существовании газовых камер в Освенциме, в Лондон и Вашингтон полетели новые просьбы о бомбардировке железной дороги, ведущей к лагерю.

Освенцим на то время был последним действующим лагерем смерти. Как раз в это время массовое уничтожение венгерских евреев достигло своего пика – 430 тыс. человек за несколько месяцев. В августе там были убиты евреи из лодзинского гетто, за ними должны были последовать евреи из Словакии, а затем привилегированные евреи из Терезиенштадта. Это была последняя попытка Гиммлера добиться «окончательного решения еврейского вопроса» до того, как лагеря будут эвакуированы и разрушены.

Харрис по-прежнему был одержим мыслью, что для всех, включая заключенных концлагерей, будет лучше приблизить конец войны путем стратегических бомбардировок Германии. Он также настаивал на том, что в любом случае Освенцим – это дневная цель, поэтому является прерогативой авиации США. Американцы тоже отказались бомбить Освенцим, но по странному стечению обстоятельств, с 20 августа самолеты союзников с авиабаз, расположенных в Фоджиа, начали бомбить завод в Моновице, который находился на территории Освенцима-3, поскольку он производил метанол и попадал, таким образом, в план бомбардировок нефтеперерабатывающих предприятий. Эти бомбардировки положили конец надеждам концерна «ИГ Фарбениндустри» на производство искусственного каучука и синтетического топлива в Освенциме. А после успеха операции «Багратион», когда Красная Армия подошла уже слишком близко, чтобы сотрудники компании чувствовали себя в безопасности, они были эвакуированы на запад.

Стоявшие напротив Варшавы части Красной Армии почти ничего не предпринимали. Сталин определенно хотел, чтобы восстание потерпело поражение. Чем больше потенциальных польских лидеров убьют немцы, тем лучше. В конце концов, 2 октября, через 63 дня после начала восстания, генерал Бур-Коморовский капитулировал. Бах-Зелевски без ведома Гиммлера предложил уцелевшим повстанцам статус участников боевых действий, которые считались полноправными военнопленными. Он надеялся завербовать их для борьбы с Красной Армией, но никто не согласился. И хотя Бах-Зелевски обещал, что больше не будет разрушать Варшаву, Гиммлер вскоре приказал полностью уничтожить город огнем и взрывчаткой. Сохранили только концлагерь в гетто, чтобы содержать там пленных аковцев. У поляков не было иллюзий в отношении любой из сторон – они были зажаты между двумя безжалостными тоталитарными системами, пожирающими друг друга. Один польский поэт из АК писал: «Мы ждем тебя, красная чума, чтобы ты освободила нас от черной смерти».

### Глава 41
Наступление «Ити-Го» и сражение в заливе Лейте
Июль–октябрь 1944 г.

26 июля 1944 г., пока американские войска вырывались из Нормандии на оперативный простор, развивая наступление во Франции, пока части Красной Армии подходили к Висле, а морская пехота США завершала операцию по захвату Марианских островов, американский крейсер Baltimore под флагом президента США вошел в бухту Перл-Харбор. На причале его ожидала группа адмиралов в парадных мундирах.

Адмирал Нимиц поднялся на борт и доложил президенту Рузвельту, что генерал Дуглас Макартур только что прилетел из Брисбена. Через полчаса Макартур, намеренно задержавшийся, чтобы появиться с помпой, подъехал в большом открытом штабном автомобиле в сопровождении эскорта мотоциклистов. Приветствуя толпу рукой, подобно голливудской кинозвезде, прибывшей на премьеру нового фильма со своим участием, генерал Макартур поднялся на борт президентского корабля.

Генерал Макартур был самовлюбленным человеком, заботившимся только о своей раздутой славе. Он не скрывал своего презрения к президенту, которого считал едва ли не коммунистом. Не видел он и причин признавать командование над собой генерала Джорджа С. Маршалла, и ему очень не нравилось, что адмирал Нимиц не был в его подчинении. Но в тот момент Макартур точно знал, что необходимо сделать, чтобы отстоять свою власть и престиж, даже если для этого надо смирить гордыню и подыграть Франклину Делано Рузвельту.

Макартур считал это совещание политически мотивированным, так как Рузвельту необходимо было сыграть роль Верховного главнокомандующего до президентских выборов, которые должны были состояться в ноябре. К счастью, завоевание Макартуром Папуа – Новой Гвинеи прошло намного успешнее, чем он рассчитывал, и теперь его войска прочно закрепились в городе Голландия (ныне Джаяпура). Наступал момент для того, чтобы настаивать на личной цели – отвоевании Филиппин, куда он обещал вернуться. «Там меня ждут», – торжественно заявил Макартур прессе. Тот факт, что из числа высшего командования вооруженных сил США и начальников штабов только он один выступал за полное освобождение Филиппин, его нисколько не смущал. Остальные подозревали, что он чувствовал угрызения совести после отступления из Коррехидора и с Батаана, пусть и по приказу президента. Но Филиппины составляли важную часть его жизни, не говоря уже о личных доходах: его друг Мануэль Кесон, президент Филиппин, подарил ему 500 тыс. долларов.

Некоторые из его коллег соглашались с мыслью Макартура освободить Лусон, главный остров Филиппин: вслед за этим легче было сражаться за Формозу, а такой шаг увязывался с использованием Китая как основной базы для бомбардировок Японии. Другие американские военачальники, особенно адмирал Кинг, возражали, утверждая, что нужно миновать Лусон и двигаться прямо на Формозу.

Макартур, используя уговоры и тактику бульдозера, сумел уговорить Рузвельта, что освободить Филиппины необходимо, хотя бы из соображений престижа. Рузвельт позволил себя уговорить, зная, что на этапе подготовки к ноябрьским выборам отказ будет плохо воспринят прессой и американской общественностью. Некоторые утверждают, что имела место тайная договоренность: Филиппины в обмен на то, что Макартур не будет выступать против него во время президентских выборов. С другой стороны, генерал Маршалл и командующий авиацией сухопутных войск Арнольд знали, что любимый проект Макартура никак не приблизит окончание войны на Тихом океане. После того как американские войска захватили Марианские острова, они теперь имели авиабазы для ударов по Японии. А только что появившиеся в прессе подробности «марша смерти» военнопленных в Батаане вызвали целую волну призывов к бомбардировке Японии.

В конце концов, после того как адмирал Халси нанес серию ударов по Филиппинам силами своего Третьего флота при поддержке авианосцев Мичера, Комитет начальников штабов на совещании, проходившем в Октагоне, в Квебеке, согласился разрешить Макартуру приступить к операции по освобождению Филиппин. Наступление должно было начаться в октябре с острова Лейте в северо-западной части Филиппин. Были отменены все другие предварительные операции, за одним исключением – захват острова Пелелиу в архипелаге Палау, примерно в 800 км к востоку от Лейте. От вторжения на Формозу отказались по ряду причин, одной из которых была катастрофическая ситуация, сложившаяся в материковом Китае, где продолжалось японское наступление «Ити-Го».

Тем, кто вел в основном морскую войну на другом конце света, было трудно представить себе те драматические события, которые разворачивались на тот момент в Париже и Варшаве, точно также, как невозможно было себе вообразить пальмы, мангровые болота и синий океан тем, кто схватился в смертельной битве с нацизмом в континентальной Европе.

Ожесточенные бои на островах с японскими солдатами, которые воевали до последнего и отказывались сдаваться в плен, заставили американское командование задуматься об использовании отравляющих газов для атак на доты и туннели, в которых засели японцы, но эта идея была отвергнута Рузвельтом. В целом флот США уже приспособился определять, какие архипелаги и атоллы надо обходить при продвижении по Тихому океану. Хорошо зная об отчаянном положении японцев на отрезанных от внешнего мира островах, американцы просто оставляли их умирать с голоду.

Блокада Японии американскими подлодками оказала сокрушительное действие. Япония только начала создавать систему караванов, ей не хватало транспортных судов. Это произошло в основном потому, что Императорские ВМС предпочитали тратить средства на строительство больших военных кораблей. Японским войскам, которые Генеральный штаб в Токио бросил на произвол судьбы, было запрещено сдаваться. Им просто приказали перейти на «самообеспечение», т. е. они впредь не будут получать никакого снабжения продовольствием и боеприпасами и ждать помощи им также не имеет смысла. По различным оценкам, 60 процентов из 1,74 млн японских солдат, погибших на войне, умерли от болезней и голода. Каким бы ни был масштаб их военных преступлений против иностранцев, руководство генштаба следовало обвинить в преступлениях против собственных солдат, но в таком конформистском обществе это было просто немыслимо.

Японские солдаты отбирали продукты у местного населения, где могли, но в сельской местности людям часто удавалось ради выживания хитро прятать продукты. Население в городах и деревнях страдало значительно больше, так же как и угнанные японской армией на принудительные работы местные жители, и военнопленные из союзных войск. Японские солдаты и офицеры прибегали к каннибализму, причем поедали не только трупы врагов. Человеческая плоть рассматривалась, как необходимый источник пищи, и для ее добычи отправлялись «группы охотников». В Новой Гвинее они убивали, разделывали и поедали местных жителей и рабов, а также большое количество австралийских и американских военнопленных, которых называли «белыми свиньями», в отличие от азиатских «черных свиней». Японцы готовили и съедали мясо, мозг и печень своих жертв. Хотя командиры запрещали им есть собственных мертвецов, запреты их не останавливали. При случае они выбирали товарища, особенно из тех, кто отказывался вместе с ними есть человечину, или захватывали солдата из другой части. Японские солдаты, которые позже оказались отрезанными от основных частей на Филиппинах, признавались, что «боялись больше не партизан, а своих товарищей».

Японские реквизиции продовольствия и вмешательство в сельское хозяйство уже привели к голоду в некоторых частях юго-восточной Азии, Голландской Ост-Индии и Филиппин. Опустошительные поборы расстроили сельскохозяйственное производство и не оставляли достаточно посевных семян на следующий сезон. Бирма, которая прежде была крупнейшей рисовой житницей региона, к концу войны едва могла прокормить себя. В Индокитае французские вишистские власти, с согласия японских начальников, устанавливали квоты и твердые цены. Но затем части Императорской армии двигались от села к селу и забирали все до приезда французских чиновников.

На севере Индокитая положение было еще более катастрофическим, потому что местных крестьян заставляли выращивать джут, а поскольку весь урожай отнимали японцы, они не могли получать с юга рис в обмен на свой урожай. Наступивший вследствие этого голод среди крестьян Тонкина унес в 1944 и 1945 гг. жизни более двух миллионов людей. Японцы не оказывали региону помощь главным образом из-за того, что там росла поддержка коммунистического Вьетминя (Лиги независимости Вьетнама) под руководством Хо Ши Мина. Американское Управление стратегических служб (УСС) оказывало им помощь и вооружало, что с учетом развития событий в последующие десятилетия выглядит довольно курьезно. Рузвельт, с согласия Сталина на Тегеранской конференции, решил не позволить французам снова овладеть колонией, но эта политика умерла вместе с президентом незадолго до окончания войны в Европе.

Японский режим, в котором главенствовали военные, сделал ставку на победу Германии в войне в Европе и на то, что у Америки не хватит мужества для настоящей войны. С поразительным недостатком воображения японские руководители полагали, что могут выговорить для себя выгодные условия мира, несмотря на озлобленность Америки из-за Перл-Харбора. Эти фатальные просчеты усугублялись отсутствием гибкости в японской военной иерархии. В то время как японские командиры отвергали любые новшества, американские войска с образованным и динамичным личным составом, мобилизованным из самых разных слоев общества, очень быстро учились и технологически, и тактически. Самое главное, что невиданный бум в военной промышленности США привел к их значительному преимуществу во всех видах вооружений. Отличной иллюстрацией подавляющего американского превосходства может служить тот факт, что до конца 1944 г. США ввели в строй почти сто авианосцев.

Некоторые историки утверждали, что из-за катастрофических потерь в торговом флоте Японии ее большую армию в материковом Китае нельзя было передислоцировать для борьбы с союзниками в других местах, а потому не важно, сдерживали ее армии Чан Кайши или нет. На самом деле передислокация некоторой части японских сухопутных войск и большей части морской авиации все же имела место, но историки этой школы все равно считают, что помощь Китаю была напрасной. Такой взгляд на историю упускает из виду тот факт, что без предыдущего сопротивления китайской армии и продолжения ею активных боевых действий уже после начала Второй мировой войны японцы могли оказаться гораздо сильнее на других театрах военных действий.

Японское наступление «Ити-Го», начавшееся в апреле 1944 г., казалось, подтвердило худшие опасения относительно боевых возможностей националистов. Отчаялись даже офицеры Чан Кайши. «Мы получили приказ отступать, – писал один капитан. – Масса людей, лошадей и повозок устремилась назад. Это было настоящее столпотворение. Я вдруг увидел нашего генерала Хуан Чисяна, быстро проскакавшего мимо нас верхом, в пижаме и только в одном сапоге. Это выглядело так поразительно позорно. Если бегут генералы, почему же простые солдаты должны держаться и сражаться? Японцы бросали в бой против нас танки, а нам нечем было с ними бороться».

Противоречивость политики США, которые пытались использовать Китай по максимуму, оказывая стране минимальную поддержку, достигла апогея своей непродуктивности. Сосредоточившись почти полностью на ведении боевых действий в Бирме, чтобы вновь открыть Бирманскую дорогу, и сконцентрировав там все программы вооружения и подготовки дивизий китайских националистов, Стилуэлл не многим помог армиям Чан Кайши, противостоящим японцам в самом Китае. Американцам было хорошо известно, что эти войска слишком слабы из-за крайне плохого снабжения продовольствием и не могли бы достойно сражаться, даже если бы им хватало оружия и боеприпасов. Поэтому было несправедливо обвинять их в неспособности защитить американские авиабазы, тем более что в первую очередь налеты американцев на Японские острова и другие цели и привели к тому, что японская армия начала крупное наступление. Рузвельт мог, но не хотел отвлекать стратегические бомбардировщики Б-29 на помощь китайским войскам, которые вели такие тяжелые бой с частями наступающей японской армии. Единственным исключением стало уничтожение «суперкрепостями» в ноябре–декабре японских складов в Ханькоу.

Были случаи, когда китайские войска сражались хорошо. В Хэнъяне окруженная Десятая армия, при должной поддержке истребителей и бомбардировщиков генерала Шеннолта, сдерживала японцев более шести недель. Американский журналист написал о китайских войсках, пытавшихся прийти на помощь и разорвать кольцо окружения вокруг Десятой армии: «На каждых трех бойцов была одна винтовка… Во всей колонне войск не было ни одного грузовика, вообще ни одного автомобиля. Ни одного орудия. Изредка часть поклажи несли вьючные животные. Бойцы шли молча, со странной унылой покорностью китайских солдат, которые и не ожидают ничего, кроме поражения… Винтовки у них были устаревшие, желто-коричневая форма – потрепанная. У каждого за пояс заткнуты две гранаты, на шее – длинный синий чулок, как круг толстой болонской колбасы, набитый рисом, их единственной едой. Ноги в соломенных сандалиях были разбитыми и опухшими». Это было жалкое зрелище очень плохо снаряженных войск, которые также считались союзниками в великой войне и которые Вашингтон теперь обвинял в неспособности остановить самое крупное наступление японских сухопутных войск за все время военных действий на Дальнем Востоке.

Падение Хэнъяна 8 августа означало, что путь к другим американским авиабазам в Гуйлине и Лючжоу теперь открыт. Отношения между американцами и Чан Кайши достигли точки кипения. Шеннолт обвинял Стилуэлла в том, что тот не прислушался к предупреждениям о возможности проведения японской армией операции «Ити-Го». Стилуэлл же в свою очередь обвинял Шеннолта в том, что именно тот своими бомбардировками и вызвал японское наступление, а также в том, что он забирал львиную долю военных поставок, доставляемых союзной авиацией через «Горб» – хребет восточных Гималаев, из-за чего практически ничего не доставалось китайцам. Безусловно, все предыдущие заявления Шеннолта о том, что его Четырнадцатая воздушная армия сможет отразить любое японское наступление, теперь выглядели просто пустыми обещаниями. Стилуэлл настаивал на том, чтобы Шеннолта сняли с занимаемой должности, но Маршалл отказывался от такого шага. Маршалл и генерал Арнольд отказали Шеннолту и в просьбе о получении его армией всех поставок, направляемых частям бомбардировщиков Б-29.

Администрация президента Рузвельта и вся американская пресса, которые в 1941 г. так симпатизировали делу борьбы генералиссимуса Чан Кайши и Гоминьдана против японских империалистов, теперь отвернулись и стали относиться к ним с каким-то особым презрением. Неспособность понять фундаментальные проблемы, существующие в сложившейся ситуации в Китае, в сочетании с несомненными недостатками самого режима Чан Кайши, привели к появлению еще одного противоречия в политике США. Генерал Стилуэлл, госдепартамент США и УСС, разочаровавшись в Чан Кайши и националистах, стали идеализировать Мао Цзэдуна и китайских коммунистов.

В июле Рузвельт начал настаивать на том, чтобы Чан Кайши назначил генерала Стилуэлла главнокомандующим всеми вооруженными силами Китая, включая коммунистов. Генералиссимус не собирался делать ничего подобного, особенно если американцы хотели вооружить коммунистов, но все, что он мог сделать в сложившейся обстановке – только потянуть время. Прямой отказ мог бы привести к потере экономической и военной помощи, предоставляемой правительством США. В то время как наступление «Ити-Го» стало настоящей катастрофой для армии Гоминьдана, оно в то же время сильно помогло китайским коммунистам, потому что основная масса задействованных в наступлении японских войск была переброшена из районов северного Китая и Маньчжурии, где дислоцировались основные силы Мао Цзэдуна. В дальнейшем коммунисты воспользовались поражением националистов и перебросили часть своих войск в южные районы страны, оставленные националистами.

Американцы в заведомо бесплодной попытке заставить обе стороны сотрудничать в общей борьбе против японских захватчиков потребовали права послать в штаб Мао Цзэдуна, расположенный в городе Яньань, комиссию для ознакомления с положением на месте. Так называемая миссия Дикси прибыла в июле, все были приятно поражены увиденным, к чему и стремился Мао. Сильно ограниченные в том, что они могли увидеть и с кем говорить, американцы не разглядели намерений Мао полностью уничтожить националистов, как и жестоких преследований – «искоренения предателей в КПК и внедрения маоистской идеологии в партийные ряды». Царство террора устанавливалось массовыми митингами, где осуждались подозреваемые, в адрес которых выкрикивали лозунги и оскорбления. Признаний добивались физическими и психологическими пытками и промыванием мозгов. Режим Мао, с его полным контролем над мыслями, с его «самокритикой», оказался даже более тоталитарным, чем сталинизм. Мао не использовал тайную полицию. В охоте на ведьм, пытках и убийствах предполагаемых преступников заставляли участвовать всех простых граждан, а культ личности Мао превосходил культ личности Сталина.

Коммунистические аппаратчики и армейские командиры очень боялись допустить ошибку. Теперь, когда военные действия стали отходить от чисто партизанской тактики, они боялись обвинений в том, что не следовали маоистской идеологии, которая осуждала обычные военные действия еще со времен катастрофической «Битвы ста полков». Мао все так же не хотел рисковать личным составом, который он хотел сохранить для будущих сражений с националистами, хотя его силы и так росли быстро. К концу 1944 г. китайские коммунисты увеличили численность своих воинских формирований до 900 тыс. человек, а численность крестьянской милиции на местах достигла примерно двух с половиной миллионов человек.

В самый разгар наступления «Ити-Го» положение в Китае стало настолько угрожающим, что Чан Кайши решил снять с фронта дивизии из соединения Y, воюющие вместе с союзными войсками в Бирме, и перебросить их в Китай, чтобы остановить наступление японцев. Это произошло в самый критический момент в ходе Бирманской кампании, и Рузвельт, Маршалл и Стилуэлл рассердились не на шутку, но они так и не захотели признать свою ответственность за тяжелейшее положение, в котором оказались силы Гоминьдана. Генерал Маршалл составил очень жесткое, больше похожее на ультиматум послание, в котором предписывал генералиссимусу немедленно назначить Стилуэлла главнокомандующим всеми китайскими вооруженными силами и немедленно направить подкрепления в Бирму.

Стилуэлл прочел полученный меморандум Маршалла с огромным удовольствием. Он буквально ворвался в кабинет генералиссимуса, когда тот встречался со вновь назначенным посланником Рузвельта генерал-майором Патриком Дж. Херли. Позднее Стилуэлл с торжеством записал в дневнике, как «вручил “Горошине” этот стручок острого перца и со вздохом глубокого удовлетворения откинулся на стуле. Гарпун вонзился бедняге прямо в солнечное сплетение и пробил его насквозь». Херли, напротив, пришел в ужас от тона общения и всего происходящего. Чан Кайши не выдал своего гнева. Он просто сказал: «Я понимаю», – и на этом завершил встречу.

Позднее генералиссимус через Херли направил Рузвельту послание, в котором настаивал на отзыве Стилуэлла. Чан Кайши написал, что готов безоговорочно принять назначение командующим китайскими войсками американского генерала, но только если это будет не Стилуэлл. Рузвельт, получив обещание Сталина вторгнуться в Маньчжурию сразу по окончании войны с Германией, уже не придавал Китаю такого большого значения. Поэтому он просто оценивал весь скандал с точки зрения того, как это повлияет на его предвыборную кампанию и ноябрьские выборы.

Американская пресса теперь выступала против режима националистов, характеризуя его как диктаторский, некомпетентный, коррумпированный и склонный к непотизму. Газеты обвиняли Чан Кайши в отказе воевать с японцами и в безразличии к китайскому народу, особенно во время большого голода в Хэнани год назад. Газета New York Times утверждала, что поддержка националистов заставляла Америку молча принять непросвещенный и бессердечный диктаторский режим. Влиятельные американские писатели, такие, как Теодор Уайт, чернили Чан Кайши и выставляли его в невыгодном свете по сравнению с коммунистами. С этим соглашались и многие чиновники госдепартамента США, исповедовавшие в то время либерализм «Нового курса».

Опросы общественного мнения в США в ходе президентской кампании 1944 г. показывали, что незначительное преимущество Рузвельта над кандидатом республиканцев Томасом Дьюи быстро сокращалось. Поэтому Рузвельт, опасаясь негативного влияния, которое могло оказать на его президентскую кампанию полное поражение националистов, решил отозвать Стилуэлла в Вашингтон, создавая впечатление, что генерал сделал все, что мог, чтобы научить Чан Кайши, и больше ему там было нечего делать. Правда о том, что китайцев просто бросили на произвол судьбы перед лицом всесокрушающего японского наступления, полностью замалчивалась, как и конфликты Стилуэлла с Чан Кайши, Шеннолтом и Маунтбеттеном.

Генерал Маршалл, который был инициатором назначения Стилуэлла, а также замалчивал его роль в сложившемся на фронте катастрофическом положении дел, подготовил проект ответа на требование Чай Кайши о его отзыве. «Необходимо представить полное и честное объяснение причин для отзыва генерала Стилуэлла, – писал Маршалл в своем проекте письма для президента, которое Рузвельт затем должен был направить Чан Кайши. – Американский народ будет сильно удивлен и не примет таких действий, и я сожалею о том вреде, который они неизбежно причинят сочувствию американского народа к Китаю».

Однако Рузвельт в своем послании Чан Кайши все-таки не использовал почти неприкрытые угрозы Маршалла обнародовать причины отзыва Стилуэлла, но он, безусловно, дал понять, что об этом будет сообщено американской прессе. Как бы то ни было, перед своим отъездом Стилуэлл изложил корреспондентам в Чунцине свою версию событий. Он также сделал все, чтобы те, кто ему симпатизировал в США, осудили Чан Кайши как отвратительного военного диктатора и обвинили его в том, что он не воевал с японцами так активно, как мог бы, а вместо этого создавал запасы американского вооружения и боеприпасов для будущей войны против коммунистов. О том, что Мао готовит свои войска к открытой гражданской войне и заключает тайные сделки с японцами, никто не подозревал.

Стилуэлла в октябре сменил генерал-майор Альберт Ведемейер, служивший начальником штаба у Маунтбеттена. Как раз в тот момент японская армия возобновила наступление. Бедственное положение беженцев отражало не менее бедственное положение разгромленных китайских войск. Полностью деморализованная и страдающая от голода армия Чан Кайши, вновь потерпев поражение, пребывала в состоянии полного хаоса, что позволило японским войскам захватить еще больше американских авиабаз, которые все до единой перед захватом были взорваны отступающими американцами. Они уже привычно взрывали каждую постройку, ангар и склад, а затем подрывали пятисоткилограммовые бомбы на взлетной полосе, чтобы разрушить ее и сделать невозможным ее дальнейшее использование.

Положение было настолько отчаянным, что Ведемейер согласился вернуть все китайские дивизии соединения Y и добился переброски всех авиационных подразделений, участвовавших в боях в Бирме. Но японское наступление уже и так пришло к своему логическому завершению. Операция «Ити-Го» достигла всех своих целей, к тому же уже приближалась зима. Были выведены из строя тринадцать американских аэродромов, японцы нанесли националистам потери в 300 тыс. человек, а армии японцев в Китае соединились с их частями в Индокитае.

Полная потеря авиационной поддержки была страшным ударом для генерала Слима, чья Четырнадцатая армия собиралась форсировать великую реку Иравади. Некоторые английские офицеры подозревали, что будучи англофобом, генерал Ведемейер в любом случае не собирался им помогать, так как свою роль в обеспечении деятельности Бирманской дороги они уже сыграли.

Пока Макартур ликовал, получив согласие Рузвельта начать вторжение на остров Лусон, что стало большой победой над адмиралом Кингом, продолжалась подготовка к предварительной высадке на остров Лейте. Но адмирал Нимиц отказался отменить атаку на остров Пелелиу, где находился главный на архипелаге Палау японский аэродром. Американское командование считало, что захват Пелелиу займет у 1-й дивизии морской пехоты всего три-четыре дня.

15 сентября американский десант начал высадку на побережье, которой предшествовали обстрел из орудий главного калибра с линкоров, стоящих у побережья, а также атаки пикирующих бомбардировщиков с авианосцев. Открылись круглые носы десантных кораблей, и оттуда высыпалось несколько сот машин-амфибий с морской пехотой. Пелелиу, менее восьми километров в длину и менее трех в ширину, на карте был похож на голову крокодила со слегка раскрытой пастью. На северо-западе острова тянулись острые коралловые холмы, в плоском центре находился аэродром, а на юго-востоке – мангровые болота. Остров был окружен коралловыми рифами, что делало невозможным использование десантных кораблей. Их могли пройти только амфибии.

Для морских пехотинцев, которые сражались уже на многих островах, Пелелиу стал самым трудным. Стояла страшная жара, иногда доходящая до 46 градусов. Вода во флягах была, как из закипевшего чайника, но ее все равно пили. Жажда и обезвоживание были главной проблемой. На острове настолько не хватало воды, что на кораблях заполняли водой грязные старые бочки из-под бензина и перевозили на берег. Содержимое отдавало ржавчиной и нефтью, людям от этого становилось плохо, но другой воды не было. От страшной жары в первые сутки многие солдаты теряли сознание после высадки на остров.

Морские пехотинцы с боем дошли до края аэродрома и вскоре услышали рокот приближающихся танков. Вначале они предположили, что танки американские. Когда же поняли, что это дюжина японских танков, появившихся из неизвестного укрытия, разразился настоящий ад. У солдат с собой не было практически ничего для борьбы с танками, но вскоре подоспевшие «шерманы» и истребители-бомбардировщики превратили старые японские танки в груды дымящегося лома.

Морские пехотинцы, высадившись на острове, надеялись, что японцы сразу «устроят банзай», то есть бросятся, как обычно, в массовую самоубийственную атаку, как бывало на других островах. Такой ход событий предсказуемо быстро положил бы конец битве за остров. Но в этот раз противник изменил тактику. Окапываться в твердых кораллах было невозможно. Что еще хуже, при взрывах снарядов острые куски кораллов разлетались во все стороны и значительно увеличивали поражающую способность любого взрыва. Единственным укрытием были воронки от бомб. Раненые лежали везде, а ввиду того, что японские пулеметы простреливали всю местность, эвакуация раненых приводила к новым жертвам. В конце концов один молодой офицер приставил пистолет к голове упирающегося водителя плавающего тягача и заставил его ездить и собирать раненых.

Коралловые рифы, вздымавшиеся на дальнем конце аэродрома и уходившие на северо-восток острова, были изрезаны туннелями, соединявшими естественные пещеры. Японцы закрыли входы в пещеры сдвижными стальными дверями, а внутри установили полевые орудия. Они даже установили в пещерах электрические вентиляторы, чтобы избавляться при стрельбе от пороховых газов. Чтобы вступить с засевшими в пещерах японцами в бой, морским пехотинцам необходимо было сначала пересечь под огнем противника летное поле, а затем захватить блокгауз и воинские казармы, превращенные противником в настоящую крепость из бетона. По мнению многих, битва за Гуадалканал теперь казалась пикником.

Утром 16 сентября четыре батальона морских пехотинцев ринулись в атаку через ничейную землю аэродрома. Солдаты бежали, низко согнувшись, а если в них попадали, неуклюже валились на поле. Но здания были взяты, а оборонявшиеся убиты. Потери 1-й дивизии морской пехоты со времени высадки составили уже более тысячи человек. Однако худшее было еще впереди, когда началась атака на высоту «Кровавый нос» – такое имя дали небольшим коралловым холмам высотой от 60 до 90 метров. В ту ночь им редко удавалось поспать. Под покровом ночи японские солдаты пробирались на американские позиции по одному или парами и убивали пулеметчиков и минометчиков ножами на их огневых позициях или взбирались на верхушки деревьев и привязывались там, чтобы на рассвете действовать как снайперы.

Зачистка холмов «Кровавый нос» стала трудной задачей, в которой основными инструментами являлись гранаты и огнеметы. Пещеры давали японцам возможность вести перекрестный огонь, и бои были настолько тяжелыми, что большую часть острова удалось очистить от врага только к концу сентября. А полностью остров был взят в конце октября. К тому времени потери 1-й дивизии морской пехоты возросли до 6526 человек, в том числе 1252 убитыми. 81-я дивизия, которую пришлось высадить на остров в качестве подкрепления, потеряла 327 человек. Вместо того чтобы втягиваться в такую тяжелую битву, Пелелиу можно было просто обойти, подобно тому, как это сделали со многими другими занятыми японцами островами. Это была одна из немногих ошибок, которые совершил адмирал Нимиц.

Другую ошибку мог совершить адмирал Халси в самом крупном морском сражении за все время войны, но к счастью для Тихоокеанского флота, японское командование не воспользовалось представившейся возможностью. Японцы ожидали атаки на Филиппины и собирались в этом случае дать тут американцам решающее сражение.

Оставшиеся линкоры их Объединенного флота базировались поблизости от основного источника нефти, расположенного в Голландской Ост-Индии. Альтернатив этому источнику было немного: американские субмарины потопили слишком много японских танкеров. Уцелевшие японские авианосцы держались командованием поближе к Японским островам. Адмирал Сигеру Фукудоме на Окинаве, который уже испытал на себе все последствия жуткого удара Третьего флота США в октябре, был в ужасе от уровня потерь среди своих плохо обученных пилотов – в ходе американского рейда было сбито более 500 японских самолетов. Он говорил об этих потерях следующее: «Так много яиц было брошено в каменную стену непобедимого вражеского флота». Тем не менее, стремление японского командования избежать «потери лица» вынудило выдать поражение за победу. Японское командование заявило о двух потопленных вражеских линкорах и одиннадцати авианосцах, хотя у союзников в том сражении два крейсера были всего лишь повреждены. Император Хирохито объявил по этому случаю национальные торжества. Императорские ВМС не сказали правду о сражении и своим коллегам в сухопутных войсках. В результате фельдмаршал Хисаити Тераути решил, что японская армия все-таки сможет удержать острова Лейте и Лусон, а потому предполагал убедить Генеральный штаб изменить планы.

Генерал Макартур, уверенный, что его звездный час близок, отправился на борту американского крейсера Nashville, чтобы присоединиться к флоту десантных кораблей, готовивших высадку Шестой армии. Их прикрывал Седьмой флот вице-адмирала Томаса Кинкейда, в состав которого входило восемнадцать авианосцев сопровождения и шесть старых линкоров. Как и ожидалось, Седьмой флот стали называть «флотом Макартура» Он должен были подойти к острову Лейте с юга. Третий флот под командованием адмирала Халси, в составе шестнадцати авианосцев, шести линкоров и восьмидесяти одного крейсера и эсминца, должен был охранять подходы к острову с северо-востока. В целом ВМС США выделили для проведения операции по захвату острова Лейте 225 новых кораблей.

Ни адмирал Халси, ни адмирал Кинкейд не ожидали, что японское командование сочтет нужным дать им здесь решительный бой. Казалось бы, логика подсказывала, что японцы будут беречь свои войска, чтобы сконцентрировать достаточно сил для обороны главного острова Филиппин – Лусона. Таковы и были вначале планы японского командования, но затем явилась мысль, что высадка американского десанта в любой части Филиппин станет серьезной угрозой отрезать Японию от нефтяных месторождений Явы и Суматры. Императорский генштаб просто не мог игнорировать такую угрозу. Адмирал Халси чувствовал себя настолько уверенно, что даже направил одну авианосную группу для проведения текущего ремонта на новой огромной базе ВМС США в лагуне атолла Улити на Каролинских островах.

Рано утром 20 октября американский флот с десантом на борту в сопровождении флота сопровождения вошел в проливы, ведущие к заливу Лейте. В то же утро началась высадка четырех дивизий, которая прошла по плану. Генерал Макартур в середине дня сошел на берег вместе с новым президентом Филиппин. Убедившись, что газетчики, операторы кинохроники и фотографы на месте, Макартур спрыгнул с амфибии в воду и вышел под объективами камер и фотоаппаратов на берег. Затем он сделал следующее заявление: «Народ Филиппин, я вернулся! Милостью Всевышнего наши войска снова на земле Филиппин». Рекламная кампания Макартура, мало уступавшая президентской предвыборной и длившаяся весь предшествующий год, включала в себя тайный завоз на Филиппины листовок, спичечных коробков, пачек сигарет и пропагандистских значков, украшенных портретами Макартура, флагами США и Филиппин и девизом «Я вернусь!». Распространяла все это большая сеть движения Сопротивления, существовавшая на островах, так что большинство филиппинцев к моменту высадки американских войск знали эти английские слова.

Однако бои на Лейте вскоре стали намного более ожесточенными. Вновь передовые подразделения американских войск натолкнулись на хорошо замаскированные пулеметные гнезда и окопы противника. Последствия были тяжелыми. На помощь частям 77-й дивизии пришел 302-й инженерно-саперный батальон под командованием капитана Дж. Каррута: саперы продвигались вперед на бронированных бульдозерах, заваливая землей или, наоборот, выкапывая из земли японские пулеметные гнезда и укрытия снайперов, иногда высовываясь из кабины, чтобы из автомата Томпсона застрелить убегающего японского солдата.

23 октября, в то время как генерала Макартура чествовали на очередной парадной церемонии по случаю освобождения в провинциальном городке Таклобан, на американском флоте, бросившем якорь у берега, горнисты трубили боевую тревогу: две американские подлодки обнаружили японский Объединенный флот, идущий на всех парах по направлению к острову.

Адмирал Соэму Тоеда, командующий Объединенным флотом, имел сильную группировку линкоров и тяжелых крейсеров. Его силам были даже приданы два японских линкора класса Yamato – самые большие в мире, водоизмещением 68 тыс. тонн, вооруженные 18-дюймовыми орудиями. Так как Тоеда остался почти без самолетов и пилотов после катастрофического сражения у Формозы, он решил использовать два своих оставшихся авианосца в качестве приманки, чтобы увести американский флот от Лейте. Затем он планировал напасть на американские десантные суда и корабли сопровождения.

Возможно, для достижения успеха план Тоеды оказался чересчур сложным. Он разделил свои силы на четыре части. На севере была приманка – группа авианосцев. Были две эскадры, которым надлежало соединиться в проливе Суригао, но которые так и не соединились, потому что их командующие ненавидели друг друга. И, наконец, была самая большая группа – Первая ударная группировка под командованием вице-адмирала Такэо Куриты: в ее состав входили сверхмощные линкоры Yamato и Musashi. Тоеда надеялся пройти сквозь Филиппинский архипелаг и выйти к проливу Сан-Бернандино, севернее Лейте. Вот такой была японская группировка, шедшая от Брунея на северном побережье Борнео, которую обнаружили две американские субмарины.

Отправив сообщение об обнаружении японского флота, подлодки сразу же провели торпедную атаку, потопив флагманский корабль Куриты, тяжелый крейсер Atago, серьезно повредив другой крейсер, Takao, и потопив третий – Maya. Обескураженный адмирал Курита, все еще в темно-синем мундире и белых перчатках, покинул Atago, медленно погружавшийся в воду, и перенес свой адмиральский вымпел на Yamato.

24 октября, испытывая сильнейшее волнение, адмирал Халси готовил свою эскадру к бою. Он приказал авианосцам флота Мичера атаковать группировку Куриты, но в это время радары обнаружили группу из 200 японских самолетов наземного базирования, летящих в их направлении. Срочно взлетевшие с борта авианосцев истребители «хэллкет» уничтожили 70 из них. В этом бою один американский летчик сумел сбить девять вражеских машин. Однако одному японскому бомбардировщику все же удалось проскользнуть мимо заслона американских истребителей. Его бомба пробила взлетную палубу авианосца Princeton, что привело к взрыву топлива и торпед в трюмах корабля, из-за чего на корабле начался сильный пожар.

В 10.30 пикирующие бомбардировщики «корсар», и торпедоносцы «эвенджер» атаковали главную японскую эскадру под командованием адмирала Куриты, с тяжелыми линкорами Yamato и Musashi. «Эвенджерам» удалось замедлить ход Musashi торпедными ударами в более уязвимую носовую часть. Затем американские самолеты волна за волной атаковали японский линкор. Прямые попадания семнадцати бомб и девятнадцати торпед нанесли линкору очень серьезные повреждения. Когда корабль начал крениться, флотский горнист сыграл японский национальный гимн, флаг корабля привязали к телу одного из лучших пловцов, прыгнувшего за борт. Вскоре огромный линкор, превышавший размерами немецкий Bismarck, опрокинулся и затонул, унеся с собой на дно более тысячи человек экипажа. Yamato и два других японских линкора также получили серьезные повреждения, что замедлило их ход. Еще девять крейсеров и эсминцев были потоплены или сильно повреждены.

Адмирал Курита, который не хотел входить в пролив Сан-Бернардино в дневное время и не знал, что делать дальше, повернул свои корабли. Когда адмирал Халси услышал об этом от своих пилотов, которые оптимистично доложили о гораздо больших, чем в действительности, потерях, он счел, что враг бежит. Днем Халси отправил радиограмму, сообщая, что выделит четыре линкора, пять крейсеров и четырнадцать эсминцев из состава Третьего флота. Они составят 34-е оперативно-тактическое соединение. Когда адмирал Кинкейд у Лейте, адмирал Нимиц в Перл-Харборе и адмирал Кинг в Вашингтоне узнали об этом решении, они все согласились, полагая, что 34-е соединение останется для обороны пролива Сан-Бернардино. Но в 17.30 Халси получил радиограмму, что группа японских авианосцев наконец обнаружена в 300 милях к северу от пролива. В своем докладе пилот непреднамеренно преувеличил количество линкоров в группе, возглавляемой вице-адмиралом Дзисабуро Одзавой, до четырех. Не зная о том, что Одзава специально крейсирует в этом квадрате, чтобы его обнаружили самолеты американского флота, импульсивный Халси проглотил наживку.

Кинкейд и Макартур рассчитывали, что Третий флот будет прикрывать американское вторжение на Филиппины. Халси, наоборот, желал действовать в духе приказа Нимица, который предписывал ему в качестве главной задачи уничтожение как можно большего количества вражеских кораблей, если представится такая возможность. Халси также помнил критику в адрес адмирала Реймонда Спруэнса за то, что он не стал преследовать японские авианосцы у Марианских островов. Поэтому он на всех парах устремился навстречу только что обнаруженному японскому флоту, не оставив 34-е соединение для обороны пролива Сан-Бернардино. Халси попался на удочку японского флота-приманки, несмотря на предупреждения некоторых своих офицеров.

С наступлением темноты адмирал Кинкейд расположил линкоры Седьмого флота в верхней части пролива Суригао. Из сообщений воздушной разведки и радиоперехватов он знал, что две другие эскадры Тоеды скоро на него нападут. Но он полагал, что подходы к Лейте через Сан-Бернардино надежно охраняются 34-м оперативно-тактическим соединением. Пять из шести старых линкоров Кинкейда были воскрешенными жертвами атаки на Перл-Харбор. Остальные корабли, входившие в его устроенную для японцев засаду, были эсминцами. Еще Кинкейд имел в своем распоряжении быстроходные торпедные катера, действовавшие далеко впереди, но их торпедные рейды среди ночи оказались безрезультатными.

Японская эскадра, состоявшая из четырех эсминцев, двух линкоров и крейсера, зашла прямо в ночную ловушку. Американские и австралийские эсминцы пронеслись мимо них в темноте на большой скорости, выпустив торпеды. Затем, совершая старый, но проверенный маневр, шесть старых линкоров стали в линию поперек пролива. Их орудия главного калибра направлялись по радару, что обеспечило точность бортовых залпов. Уйти удалось только одному японскому эсминцу. Все другие корабли, включая линкоры Fuso и Yamashiro, затонули в ходе боя или чуть позже. В эскадре Кинкейда был сильно поврежден только один эсминец. Командующий второй японской эскадрой, который не соединился со своим соперником, решил, что не станет рисковать.

Адмирал Кинкейд был, разумеется, доволен ночными событиями. Но прежде чем лечь спать – уже было четыре часа утра 25 октября, – он спросил своего начальника штаба, обо всем ли они подумали. Тот ответил, что, возможно, им следует убедиться, что оставленное Халси 34-е соединение все еще охраняет пролив Сан-Бернардино к северу от Лейте. Кинкейд согласился, и была послана радиограмма. Из-за задержки в расшифровке, Халси прочел ее только через три часа. Он радировал: «Ответ отрицательный. ОТС-34 находится со мной и преследует группировку авианосцев противника». Сам по себе этот ответ уже был довольно тревожным, но затем в 07.20 Кинкейд получил радиограмму с одного из малых авианосцев сопровождения у Лейте. Американские корабли подверглись сильной атаке. Линкоры адмирала Куриты, включая Yamato, вернулись и прошли, не встречая на пути никаких преград, через пролив Сан-Бернардино. Весь американский флот вторжения Макартура был теперь под угрозой.

Призывы о помощи к Халси и Третьему флоту не дали ожидаемого результата. Не сознавая ошибки, Халси все так же был настроен продолжить сражение с флотом Одзавы. Самолеты с авианосцев Мичера уже атаковали корабли японского флота, потопив к тому времени два вражеских авианосца и эсминец. Все, на что был готов Халси в этой критической ситуации, это отозвать авианосное соединение, которое двигалось для заправки топливом и пополнения боеприпасов к атоллу Улити. Даже адмирал Нимиц, старавшийся всегда избегать вмешательства в действия подчиненных в ходе сражения, в 09.45 отправил радиограмму с запросом о местоположении 34-го ОТС. «Бык» Халси был в ярости и с каждым часом становился все упрямее.

Тем временем адмирал Кинкейд послал несколько своих линкоров на север, чтобы помочь заслону из авианосцев сопровождения и эсминцев, противостоящих мощной эскадре Куриты. Линкоры шли слишком медленно и не смогли принять участия в бою. Проявив высокую выучку и храбрость, противолодочные самолеты с авианосцев сопровождения, у которых уже не было торпед и бомб, имитировали одну атаку за другой на японские корабли, чтобы отвлечь линкоры Куриты. В какой-то момент Yamato повернул не в том направлении, чтобы избежать, как полагали на корабле, пущенной торпеды, а когда стал поворачивать, чтобы догнать другие корабли эскадры, то обнаружил, что уже сильно отстал.

На протяжении всего этого времени американские эсминцы, используя дымовую завесу, появлялись в самых неожиданных местах, пускали торпеды и тут же вновь исчезали. В это время пошел тропический ливень, что также сильно помогло эсминцам. Один американский авианосец сопровождения Gambier Bay горел, было потеряно три эсминца; тем не менее, в данных обстоятельствах ущерб, нанесенный оперативно-тактическому соединению, был очень невелик. Неожиданно, к удивлению и радостному облегчению оставшихся авианосцев эскорта и эсминцев, они увидели, что корабли Куриты разворачиваются на север. Курита, все еще не получивший сообщения от Одзавы, что Халси продолжает его преследовать согласно их плану, начал опасаться, что американский Третий флот может нанести удар в спину. Его радисты перехватили радиограммы Кинкейда, требовавшие немедленного возвращения флота. К середине утра Курита принял решение отойти назад через пролив Сан-Бернардино.

Халси, который к этому времени потопил все четыре авианосца Одзавы, наконец, пришел в себя. Он направил быстроходные линкоры назад на юг, но они прибыли слишком поздно и не успели отрезать Курите пути отхода. Халси оправдывал свои действия приказом Нимица о необходимости добиваться уничтожения вражеского флота, но так и не пожелал признать, что преследовал не тех, кого надо. Пресса назвала это преследование японской эскадры «рывком Быка». Нимиц не стал наказывать храброго адмирала. Битва в заливе Лейте, как признавали сами японцы, в любом случае стала решающей победой американского флота. Японцы потеряли все четыре авианосца, гигантский Musashi и два других линкора, девять крейсеров и двенадцать эсминцев.

В то утро 25 октября, уже в самом конце сражения, японцы применили новый вид оружия – атаки летчиков-самоубийц Первого воздушного флота, базировавшегося на Лусоне. Их называли «камикадзе», или «божественный ветер» – в честь тайфуна, который в ХІІІ веке уничтожил флот монгольского правителя Китая Хубилай-хана, намеревавшегося вторгнуться в Японию. Большинство из оставшихся в этом воздушном флоте летчиков были настолько неопытными, что были неспособны вести воздушный бой, поэтому все, что требовалось от молодых людей – это направить свой самолет, как летающую бомбу, на корабль, особенно на взлетную палубу авианосца. Американцы потеряли авианосец сопровождения, еще три авианосца получили серьезные повреждения, но произведенный атакой камикадзе шокирующий эффект сыграл не на руку японцам. Он вскрыл особенности их менталитета, которые, несомненно, повлияли на принятие решения о применении атомных бомб против Японии уже менее чем через год. Применение атомной бомбы было признано более предпочтительным, чем вторжение на Японские острова.

### Глава 42
Несбывшиеся надежды
Сентябрь–декабрь 1944 г.

В последние дни августа 1944 г. разгром немецких войск в Нормандии и освобождение Парижа вызвало на Западе эйфорические надежды на то, что война закончится «к Рождеству». Эти надежды усиливались по мере неуклонного продвижения союзников к Рейну. 3 сентября английская Гвардейская танковая дивизия вошла в Брюссель под такие же восторженные приветствия, какие неделю назад гремели в Париже. Третья армия Паттона приближалась к Мецу.

На следующий день частями 11-й танковой дивизии вслед за Брюсселем был взят Антверпен. Дивизия прошла 550 км всего за шесть дней. Правее, у Монса, частям американского VII корпуса удалось окружить значительные силы немцев, отступающих из Нормандии и Па-де-Кале. Было убито 2 тыс. и взято в плен 30 тыс. человек. Среди этих немцев, скорее всего, были и те, кто сжег дома вокруг Монса и убил 60 мирных жителей в ответ на действия бельгийского Сопротивления. Зверства и грабежи сопровождали отступление немецкой армии по всей Бельгии. Занимались этим в основном подразделения войск СС.

Тогда казалось, что американская Первая армия вот-вот возьмет Аахен – первый немецкий город. Большая часть его населения в панике бежала на восток. Ход наступления, казалось, ничем не остановить, а сопротивление немецкой армии находилось на грани полного развала. Союзники не считали, что заброшенный немцами «Западный вал», который называли «линией Зигфрида», окажется серьезным препятствием. Гитлер вновь назначил генерал-фельдмаршала фон Рундштедта главнокомандующим на западе, но, по словам генерала Омара Брэдли, именно генерал-фельдмаршалу Моделю удалось «удивительным образом срастить хребет немецкой армии» и прекратить воцарившуюся в войсках панику. Геринг выделил шесть полков парашютистов, усилив их десятитысячным контингентом из состава войск люфтваффе, включая военнослужащих подразделений аэродромного обслуживания и даже курсантов-летчиков, чья учеба прервалась из-за отсутствия топлива. Они составили костяк Первой парашютно-десантной армии генерал-полковника Курта Штудента, развернутой на юге Голландии.

Как раз в этот момент союзники столкнулись с крайне серьезной проблемой – острой нехваткой топлива, которое все еще доставляли из самого Шербура колонны грузовиков, в шутку прозванные «экспрессом красных шаров». Теперь темп наступления зависел от тоннажа полученных грузов и от соотношения между топливом и боеприпасами. Первая канадская армия все еще вела тяжелые бои за порты Ла-Манша, которые немцы по приказу Гитлера отчаянно защищали. Таким образом, Антверпен оставался единственной возможностью решить проблемы снабжения союзных войск. Несмотря на то, что английская Вторая армия взяла город и порт фактически неповрежденными, Монтгомери не смог захватить побережье и острова в устье реки Шельды. Он пропустил мимо ушей предупреждение адмирала Рамсея о том, что мины в море и немецкие береговые батареи на островах, особенно на Валхерене, не позволят пройти кораблям, а потому жизненно важный порт не сможет функционировать.

Вина за это также лежала на Эйзенхауэре и Верховном командовании союзных экспедиционных сил, которые не настояли на том, чтобы Монтгомери очистил устье реки от сил противника, прежде чем начать наступление к Рейну. В результате у немцев было время усилить гарнизоны на островах. Результатом стали долгие и тяжелые бои за острова, включая высадку морского десанта канадцев, чтобы исправить допущенную ошибку. В этой операции они потеряли 12 873 чел. убитыми, тогда как можно было обойтись гораздо меньшими потерями, если бы за дело взялись сразу после взятия Антверпена. Проход по Шельде будет очищен лишь 9 ноября, а первый корабль войдет в Антверпен только 26 ноября. Эта задержка стала серьезным ударом по возможностям союзников сосредоточить силы в Европе до наступления зимы.

Монтгомери продолжал негодовать по поводу решения Эйзенхауэра продвигаться широким фронтом к Рейну и далее в Германию. Полагаться на превосходящие силы было стандартной американской доктриной, и Монтгомери не следовало бы удивляться. Но он горячо верил в то, что, поскольку Эйзенхауэр не командует войсками на передовой, эта роль будет отдана ему. Монтгомери хотел, чтобы его 21-я группа армий и 12-я группа армий генерала Брэдли вместе продвигались севернее Арденн и окружили Рурскую область. Но на встрече 23 августа Эйзенхауэр настаивал на том, чтобы Третья армия Паттона соединилась с американской Седьмой армией и Первой французской, идущей с юга Франции.

Эйзенхауэр, все еще раздраженный уклончивыми донесениями Монтгомери в ходе кампании в Нормандии, не собирался менять установленный план. Он только согласился увеличить долю ресурсов, выделяемых 21-й группе армий и оставить Третью армию Паттона на реке Мозель. Реакция Паттона была предсказуемой. «Монти делает все, что хочет, а Айк говорит: “Есть, сэр”», – писал он в своем дневнике. Паттон был не единственным, кого раздражало присвоение Монтгомери звания фельдмаршала – кость, которую Черчилль бросил для успокоения английской прессы, когда Эйзенхауэр 1 сентября принял командование над всеми союзными войсками в Европе. Паттон, несмотря на приказ Эйзенхауэра, продолжил наступление и переправился через Мозель, но взять Мец не смог, так как город оказался укреплен значительно сильнее, чем он предполагал.

Хотя Эйзенхауэр и стал главнокомандующим, в те решающие дни он оказывал прискорбно мало влияния на управление войсками и даже связь с ними была недостаточной. Он повредил колено и не покидал своего штаба, который по-прежнему находился в Гранвиле на побережье Нормандии. Монтгомери выходил из себя из-за того, что был не в состоянии быстро реагировать на указания главнокомандующего. Когда Эйзенхауэр прилетел в Брюссель, Монтгомери, в отвратительном настроении, явился к больному главнокомандующему в приземлившийся самолет. Размахивая копиями радиограмм, он разразился целой тирадой о предложенной стратегии. Эйзенхауэр подождал, пока он переведет дух, потом наклонился, положил руку ему на колено и тихо сказал: «Спокойно, Монти! Ты не должен так со мной разговаривать. Я ведь твой босс». Монтгомери, которого поставили на место, промямлил: «Извини, Айк».

Монтгомери был решительно настроен переправиться через Рейн первым, чтобы таким образом открыть путь для широкомасштабного прорыва в Германию, которым должен командовать именно он. Это привело к одной из самых известных катастроф союзников во время войны. Брэдли был изумлен дерзким планом Монтгомери совершить стремительный рывок и форсировать Рейн в нижнем течении, в районе Арнема, с помощью целой серии парашютных десантов. Все были поражены тем, насколько это было на него непохоже. «Если бы крайне набожный трезвенник Монтгомери, шатаясь с похмелья, вломился в штаб Верховного командования, – писал он позже, – я бы не так удивился, как тогда, когда он предложил это отчаянное предприятие». Но у Монтгомери все же было одно оправдание, о котором Брэдли решил не упоминать. Ракеты Фау-2, которые немцы запускали с территории северной Голландии, в это время стали падать на Лондон, и военный кабинет хотел знать, можно ли что-то предпринять для прекращения обстрелов английской столицы.

17 сентября началась операция «Огород». Суть ее заключалась в высадке парашютного десанта английских, американских и польских частей с целью захватить ряд мостов через два канала, реки Маас, Ваал и, наконец, через Рейн. На предупреждения разведки о том, что в районе Арнема обнаружены танковые дивизии СС, не стали обращать внимание. Преследуемая неудачами и плохой погодой, десантная операция провалилась. Это произошло в основном из-за того, что зоны высадки оказались слишком далеко от целей, катастрофически подвела радиосвязь, а немцы отреагировали гораздо быстрее, чем ожидалось. Они сделали свое дело благодаря решительным действиям энергичного Моделя, а также благодаря тому, что 9-я и 10-я танковые дивизии СС оказались в этот момент недалеко от Арнема.

План Монтгомери зависел от стремительного наступления ХХХ корпуса под командованием генерала Хоррокса вдоль единственной дороги на помощь парашютистам, но упорное сопротивление немцев на ключевых участках не дало союзникам возможности сохранить темп наступления. Несмотря на героизм всех десантных соединений, особенно 82-й американской воздушно-десантной дивизии, которой даже удалось форсировать Ваал средь бела дня под сильным огнем противника, ХХХ корпус так и не смог соединиться с 1-й воздушно-десантной дивизией. 27 сентября парашютисты, удерживавшие плацдарм в Арнеме, без воды, продовольствия и, главное, без боеприпасов, были вынуждены сдаться в плен. Жалкие остатки разбитой дивизии пришлось эвакуировать ночью через Рейн. Немцы взяли почти 6 тыс. пленных, половину из которых составляли раненые. Общие потери союзников дошли до 15 тыс. человек.

На Восточном фронте Красная Армия продолжала развивать успех, достигнутый в результате операции «Багратион», начав 20 августа новое наступление на юге страны. Генерал Гудериан, новый начальник Генерального штаба сухопутных войск, назначенный Гитлером после июльского заговора, перебросил пять танковых и шесть пехотных дивизий из группы армий «Южная Украина», пытаясь укрепить группу армий «Центр». У генерал-полковника Фердинанда Шернера остались всего одна танковая и одна моторизованная дивизии, которые могли поддержать немецкие и румынские части на этом участке фронта. Эти войска были растянуты на огромном расстоянии: от Черного моря вдоль Днестра до восточных предгорий Карпат.

Маршалы Малиновский и Толбухин получили из Ставки ВГК детальные указания о дальнейших действиях. Находящиеся под их командованием Второй и Третий Украинские фронты должны были вывести Румынию из войны и захватить нефтепромыслы Плоешти. В первый же день наступления румынские части стали разваливаться, а солдаты дезертировали массами. Немецкая Шестая армия, которую Гитлер создал, пытаясь воскресить потерянную под Сталинградом, вновь попала в окружение и была полностью разгромлена. Группа армий «Южная Украина» потеряла более 350 тыс. убитыми и сдавшимися в плен. Румыния предала своего союзника Германию и заключила мир с Советским Союзом, а через две недели за ней последовала Болгария. Крушение наступило значительно быстрее, чем того ожидали немцы и даже Советский Союз.

Потеря месторождений в Плоешти стала для Германии огромным ударом. Кроме того, немецкие оккупационные войска на Балканах, особенно в Югославии и Греции, теперь могли быть отрезаны от основных сил. Когда советские войска хлынули с Карпатских гор, Словакия и последний для Гитлера источник нефти у озера Балатон в Венгрии, оказались в зоне досягаемости Красной Армии.

2 сентября, уже после того как советские войска заняли Бухарест и нефтепромыслы Плоешти, Финляндия также подписала мирный договор с СССР на условиях, которые выдвинул Сталин. Советский лидер теперь стремился окружить на балтийском побережье войска группы армий «Север», которой к этому моменту времени стал командовать невероятно беспощадный генерал Шернер, нацист до мозга костей. Любимым занятием генерала было вешать дезертиров и пораженцев. По приказу Гудериана, немцы контратаковали и ценой огромных потерь пробили себе коридор до Рижского залива. Шернер с боями отступал через Ригу, пытаясь вывести из окружения части Шестнадцатой и Восемнадцатой армий. Но мощный удар советских войск в западном направлении, к Мемелю (Клайпеде), полностью блокировал группу армий «Север» на Курляндском полуострове.

«Наши душевные и нравственные силы на исходе, – писал солдат зенитной батареи, охранявшей штаб Шестнадцатой армии. – Я могу только скорбеть по тем многим-многим моим погибшим товарищам, которые так и не узнали, за что боролись». Часть группы армий «Север» была эвакуирована морем, но четверть миллиона ее личного состава осталась в окружении, лишенная возможности защищать рейх только потому, что Гитлер отказался сдать уже ненужную тогда территорию.

Во время этих исторических событий Черчилль в сопровождении фельдмаршала Брука, адмирала Каннингема, ныне начальника штаба ВМС, и главного маршала авиации Портала, пересек Атлантический океан на лайнере Queen Mary. 13 сентября началась еще одна конференция союзников в Квебеке. Черчилль приводил Брука в отчаяние. Он считал, что Черчилль болен, поскольку не совсем оправился от пневмонии. Премьер-министр не мог избавиться от навязчивых идей, которые могли только раздражать американцев. Он все еще хотел высадиться на Суматре, чтобы вернуть нефтяные месторождения, захваченные японцами, и возвратить Сингапур. Одновременно с этим он потерял всякий интерес к кампании в Бирме.

Черчилль также желал высадки в северной части Адриатики, чтобы захватить Триест, и проталкивал свой любимый проект – взять Вену раньше Красной Армии. Для воплощения своей мечты Черчилль, как Александер и генерал Марк Кларк, настаивал на том, что наступление в Италии должно продолжиться далеко за «Готскую линию» между Пизой и Римини. И когда начальники штабов доказывали ему, что театр военных действий в Италии имеет второстепенное значение, премьер-министр считал, что они вступили в тайный сговор против него. Он не мог понять, что даже если войска Александера прорвутся в долину реки По, дальнейшее продвижение на северо-восток через Люблянское ущелье к Вене будет фактически невозможно из-за решительного сопротивления немцев в Альпах.

В конечном итоге конференция в Квебеке – «Октагон» – прошла вовсе не так плохо, как опасался Брук. Удивительно, но и сам Брук склонялся к поддержке стратегии Черчилля относительно Вены, хотя позже ему было стыдно за такие колебания. Что еще более удивительно – это то, что генерал Маршалл предложил десантные суда для высадки у Триеста, хотя американцы и отказывались участвовать в кампании на юге Центральной Европы.

Однако напряжение возросло, когда адмирал Кинг заявил, что не желает, чтобы Королевские ВМС, в тот момент лишь незначительно участвующие в боевых действиях в западных водах, приняли на себя более весомую роль на Тихом океане. Он не без оснований подозревал, что Черчилль стремился восстановить британские колониальные владения, а потому и хочет, чтобы его флот играл ведущую роль на Дальнем Востоке. Однако Кинг вел себя настолько агрессивно на заседании начальников штабов союзников – он даже назвал Королевские ВМС «обузой», – что даже потерял поддержку генерала Маршалла и адмирала Лихи.

15 сентября Рузвельт и Черчилль согласились с планом министра финансов США Генри Моргентау расчленить Германию и превратить ее «в страну преимущественно аграрную» – одно из самых плохо продуманных решений за всю войну. Черчилль, впервые услышав об этом плане, выразил негодование, но когда встал вопрос о соглашении по ленд-лизу на сумму 6,5 млрд долларов, согласился с планом.

Непреклонным противником плана Моргентау был Энтони Иден. Брук тоже был в ужасе. Он предвидел, что демократическому Западу Германия будет необходима в качестве форпоста в борьбе с советской угрозой. К счастью, позже Рузвельт пришел в чувство, правда, только после резких нападок в американской прессе. Но вернуть уже ничего нельзя было, вред был причинен. Геббельсу был преподнесен пропагандистский подарок, который помог внушать немцам, что от западных союзников им следует ждать милости не больше, чем от Советского Союза. Когда впоследствии оккупационные власти западных союзников расклеили листовки генерала Эйзенхауэра, заявляющие, что «мы пришли как завоеватели, но не как угнетатели», немецкое население читало их «открыв рот» от удивления.

В Квебеке очень мало говорилось об отношениях с СССР, куда Черчилль должен был скоро отправиться на вторую Московскую конференцию, и удивительно мало о Польше и варшавском восстании, которое все еще продолжалось. Мнения Черчилля и Рузвельта о Сталине и его режиме значительно расходились. Рузвельта не интересовали послевоенные угрозы. Он был уверен, что очарует Сталина, и сказал, что такая многонациональная страна, как Советский Союз, распадется, как только будет побежден общий враг – Германия. Черчилль, со своей стороны, хоть и был ужасно непоследователен во многих вопросах, видел в оккупации Центральной и Южной Европы Красной Армией главную угрозу миру в послевоенный период. И теперь, когда он понимал, как мало шансов завладеть ими посредством продвижения к северо-востоку от Италии, он совершил один из самых скандальных и неуклюжих поступков в истории дипломатии в стиле германской «реаль-политик».

Вечером 9 октября Черчилль и Сталин встретились в кабинете Сталина в Кремле в присутствии только переводчиков. Черчилль приступил к переговорам, предложив начать их с «самого утомительного вопроса – о Польше». Попытка премьер-министра расположить к себе деспота была довольно неуклюжей. Чувствовалось, что Сталин очень обрадовался, понимая, что произойдет. Черчилль затем сказал, что послевоенная восточная граница Польши была «установлена» в Тегеране без консультаций с польским эмигрантским правительством. Это случилось потому, что Рузвельт не хотел разочаровывать своих польских избирателей до президентских выборов. Когда премьер-министр Миколайчик узнал об этом на встрече, состоявшейся по настоянию Черчилля, то был глубоко этим потрясен. Он отверг все доводы и даже угрозы Черчилля, которыми тот пытался заставить его признать «линию Керзона» в качестве восточной границы. Вскоре он ушел в отставку. Сталин игнорировал протесты эмигрантского правительства. Настоящим правительством Польши на тот момент были «люблинские» поляки. На его стороне была Первая армия Войска Польского под командованием генерала Зигмунта Берлинга, хотя многие ее командиры из числа офицеров Красной Армии понимали иронию происходящего, когда им приходилось притворяться поляками. Дело в том, что в отличие от корпуса генерала Андерса, они находились на польской территории. Реальная власть и есть закон, и это Сталин знал очень хорошо. Знал это и Черчилль, продолжая делать хорошую мину при плохой игре.

Когда речь зашла о Балканах, Черчилль представил то, что он называл «неудобным» документом, который позже стал известен как «процентное соглашение». Это был список стран с предлагаемым разделением влияния в них Советского Союза и западных союзников.

> Румыния: Россия – 90 %; остальные – 10 %.

> Греция: Англия (совместно с США) – 90 %; Россия – 10 %.

> Югославия: 50 % на 50 %.

> Болгария: Россия – 75 %; остальные – 25 %.

Сталин внимательно просмотрел бумагу, затем увеличил долю Советов в Болгарии до 90 % и в левом верхнем углу поставил «птичку» своим знаменитым синим карандашом, затем подвинул бумагу через стол Черчиллю. Черчилль довольно робко заметил, что «могут подумать, что это очень цинично – распоряжаться такими вопросами, судьбоносными для миллионов людей, в такой пренебрежительной манере. Не лучше ли сжечь этот листок?»

«Нет, оставьте себе», – небрежно ответил Сталин. Черчилль сложил его и положил в карман.

Премьер-министр пригласил Сталина на обед в британское посольство, и тот согласился, к искреннему удивлению официальных лиц в Кремле. Впервые за все время вождь решил посетить иностранное посольство. За обедом разговор вертелся в основном вокруг Балкан и Центральной Европы. Когда подавали одно из блюд, гости услышали раскаты артиллерийского салюта в честь взятия города Сегед в Венгрии. В послеобеденной речи Черчилль вернулся к вопросу о Польше: «Англия вступила в войну ради сохранения свободы и независимости Польши, – сказал он. – У англичан есть моральная ответственность по отношению к народу Польши и его духовным ценностям. Важно то, что Польша – католическая страна. Мы не можем позволить, чтобы развитие событий внутри страны осложнило отношения с Ватиканом».

«А сколько у папы римского дивизий?» – перебил Сталин. Это единственное замечание, ставшее теперь знаменитым, показало, что Сталин умел крепко держать то, что ухватил. Оккупация Польши Красной Армией автоматически вела к приходу к власти правительства, «дружественного Советскому Союзу». К большому удивлению, Черчилль, несмотря на весь свой внутренний антибольшевизм, тем не менее полагал, что его поездка в Советский Союз была очень успешной, и что Сталин его уважает и даже симпатизирует ему. Временами он так же обманывался, как и Рузвельт.

Однако Черчилль, по крайней мере, получил согласие Сталина на интервенцию англичан в Грецию, чтобы спасти ее от «большевистского потопа», как он позднее выразился. IIIкорпус генерал-лейтенанта Рональда Скоби должен был находиться в готовности, чтобы предотвратить любую попытку захвата власти в стране силами Фронта национального освобождения ЭАМ-ЭЛАС, где преобладали коммунисты, как только немецкие войска покинут территорию Греции. Черчилль, питавший самые добрые чувства к греческой королевской семье, намеревался создать в Афинах правительство, дружественное Великобритании.

Хотя фельдмаршал Брук и обсудил военную обстановку с генералом Антоновым, зам. начальника Генштаба и членом Ставки Верховного Главнокомандования, и другими советскими военачальниками, тема поражения вермахта не затрагивалась лидерами ни в Квебеке, ни в Москве. Рейх атаковали теперь с двух сторон. В дополнение к «Западному валу», немцам было приказано теперь соорудить и «Восточный вал». Гауляйтер Эрих Кох и руководство нацистской партии в Восточной Пруссии мобилизовали большую часть взрослого населения – и мужчин и женщин – на оборонительные земляные работы. С армией не советовались, поэтому большая часть этих работ была совершенно бесполезна.

5 октября Красная Армия начала наступление на Мемель. Приказ об эвакуации гражданского населения поступил только через два дня, потом был отменен. Коху не понравилась мысль об эвакуации, и Гитлер поддержал его: эвакуация подала бы пораженческий пример всему остальному рейху. Началась паника, в результате которой многие женщины и дети оказались отрезанными в Мемеле. Некоторые утонули в Немане, пытаясь бежать из горящего разрушенного города.

16 октября Ставка ВГК отдала приказ Третьму Белорусскому фронту генерала Черняховского начать наступление на Восточную Пруссию на участке между Эбенроде и Гольдапом. Гудериан перебросил туда танковые подкрепления, чтобы отбросить назад советские войска. После того как советские войска отступили, были обнаружены следы зверств по отношению к гражданскому населению. В деревне Неммерсдорф были изнасилованы и убиты женщины и девушки, а тела некоторых жертв, по слухам, были распяты на дверях амбаров. Геббельс послал туда фотографов. Переполненный праведным гневом, он не упускал возможности показать немецкому народу, почему они должны воевать до конца. Поначалу казалось, что его усилия приводят к нулевому результату. Но когда через три месяца началось настоящее вторжение в Пруссию, снимки, опубликованные в нацистской прессе, стали всплывать в памяти людей.

Даже до событий в Неммерсдорфе многие женщины были напуганы тем, что может произойти. Несмотря на то, что в послевоенные годы подавляющее большинство немцев уверяло, что ничего не ведало об ужасах, происходивших на Восточном фронте, в действительности все они имели известное представление о том, что творили на Восточном фронте немецкие войска. И по мере продвижения Красной Армии вглубь рейха они представляли, какой должна быть месть. «Вы знаете, что русские действительно продвигаются в наши края, – писала в сентябре одна молодая мать, – поэтому я не собираюсь ждать: я предпочитаю убить себя и детей».

Объявление Гиммлером 18 октября массовой мобилизации гражданского населения в ряды народного ополчения – фольксштурма – настроило некоторых немцев на решительное сопротивление, но подавляющее большинство было очень подавлено этой вестью. Их вооружение было жалким: разнокалиберные старые винтовки, захваченные у разных армий в самом начале войны, и противотанковые гранатометы «фаустпатрон». Но поскольку все мужчины, годные к призыву, уже были призваны в вермахт, ряды фольксштурма могли пополняться только стариками и подростками. Вскоре такое ополчение станут называть «рагу», потому что оно состояло из «старого мяса и молодых овощей». Поскольку правительство не выдавало бойцам фольксштурма никакого обмундирования, кроме нарукавных повязок, многие сомневались, что к ним будут относиться как к законным военнослужащим, особенно из-за отношения вермахта к партизанам на Восточном фронте. Позже Геббельс организовал большой парад в Берлине с камерами кинохроники, перед которыми призывники фольксштурма присягали на верность Адольфу Гитлеру. Ветераны Восточного фронта не знали, плакать им или смеяться во время этого спектакля.

Гитлер, убежденный в том, что Третья армия Паттона представляет собой самую большую угрозу, приказал перебросить большую часть танковых дивизий в Саарскую область. Эти дивизии, которыми командовал генерал-полковник Хассо фон Мантейфель, были сведены в новую Пятую танковую армию. Это название не вселяло энтузиазма, поскольку предыдущие две армии с таким номером были наголову разбиты. Рундштедт, предполагая, что американцы сначала сконцентрируют свои силы для того, чтобы взять Аахен, перебросил туда столько пехотных дивизий, сколько смог собрать.

Первая армия генерал-лейтенанта Кортни Ходжеса подошла к Аахену с полным ощущением того, что она наконец на немецкой территории. Всего в нескольких сотнях метров от границы американцы захватили замок XIX в. в «готическом стиле Бисмарка», с тяжелыми железными решетками и массивной мебелью. Он принадлежал племяннику бывшего главнокомандующего сухопутными войсками Гитлера генерал-фельдмаршала фон Браухича. Австралийский военный корреспондент Годфри Бланден так описал свой первый бой на немецкой земли: «Сражались под ярким солнцем и безоблачным небом, где самолеты-корректировщики “пайпер” плавали в воздухе, как воздушные змеи. Бой шел на красивейшей местности, среди зеленых полей с аккуратными живыми изгородями, холмами, покрытыми нежным леском, и небольшими деревушками с иглами шпилей на церквях».

Но к этому времени Моделю удалось доукомплектовать войсками «Западный вал», и сопротивление немцев возросло. Союзники теперь сильно сожалели, что из-за кризиса в снабжении войск в начале сентября они остановились прямо перед валом. Офицер штаба Первой армии отметил: «В сентябре я смог бы, наверное, гулять там с дочкой и собакой». Теперь же союзников встретили укрепления, выкопанные жителями на принудительных работах, дома, превращенные в доты и бетонные бункеры со стальными дверями. Для ведения боевых действий туда были переброшены танки «шерман», использовавшие бронебойные снаряды. Как только американские пехотинцы зачищали бункер гранатами, а иногда и огнеметами, они вызывали саперов, и те заваривали двери кислородно-ацетиленовыми горелками, чтобы немцы не смогли снова его занять.

12 октября Ходжес предъявил немецкому командованию ультиматум о безоговорочной капитуляции, пригрозив в противном случае сровнять Аахен с землей артобстрелом и бомбардировками. Беженцы рассказали американским офицерам, что от 5 до 10 тыс. мирных жителей отказались покинуть город, невзирая на приказы местного руководства нацистской партии. Гитлер объявил, что столицу Карла Великого и германских императоров будут защищать до последнего. Первая армия Ходжеса окружила Аахен, и тогда американские войска столкнулись с жесточайшими немецкими контратаками. Сложилась ситуация, в чем-то отдаленно напомнившая Сталинград. Американцы артогнем успешно отразили все немецкие контратаки. Многие орудия вели огонь по наступающим немецкими же снарядами, захваченными во Франции.

Защитники города представляли собой пеструю смесь пехоты, мотопехоты, войск люфтваффе, подразделений СС, морской пехоты и даже добровольцев гитлерюгенда. Городу был нанесен значительный ущерб, здание муниципалитета полностью разрушено. Аахен имел плачевный вид завоеванного города – с каменными обломками и битым стеклом на улицах, зияющими окнами и оборванными проводами. К счастью, американская артиллерия и пилоты бомбардировщиков-истребителей «тандерболт» П-47 получили приказ не бомбить большой городской собор.

Кровопролитные бои за каждый дом в тесных кварталах города продолжались в течение всего октября. Захватив первый дом в начале улицы, американские солдаты прокладывали себе путь к следующему зданию с помощью гранатометов. Передвигаться по улицам было слишком опасно. 30-я дивизия понесла настолько тяжелые потери, что едва прибывший на фронт рядовой через три недели после начала сражения в городе стал сержантом и принял командование взводом.

Аахен до войны был процветающим городом, население которого составляли в основном представители среднего класса. Американские солдаты обыскивали жилища с массивной мебелью, с портретами Гинденбурга и кайзера, пенковыми курительными трубками, расписными глиняными кружками и фотографиями университетских дуэльных братств. Но немцы установили в домах мины-ловушки с растяжками и зарядами. «Я не понимаю, – говорил сердито солдат американской армии, – они же знают, что их, скорее всего, убьют. Почему не сдаются?» Американские солдаты бросали гранаты практически в каждую комнату, прежде чем войти, потому что обороняющиеся прятались, где только было возможно, готовясь отстреливаться. Некоторые, выстрелив американцу в спину, выскакивали с поднятыми руками, готовые сдаться, словно играя в детскую игру. Неудивительно, что с пленными не слишком церемонились.

Однажды четыре немецких мальчишки, младшему из которых было всего восемь, начали стрелять из брошенных винтовок по американскому артиллерийскому расчету. На поиск, откуда стреляют, вышла группа солдат. «Командир группы так разозлился, найдя мальчишек, что ударил рукой по лицу старшего из них. Позже он докладывал, что мальчик встал по стойке “смирно” и принял удар так, словно был солдатом».

Американскому командованию удалось эвакуировать немецкое гражданское население из подвалов и бомбоубежищ, в то время как на улицах города еще продолжались бои. Они обратили внимание, что после всей нацистской пропаганды немцы нервно таращились на чернокожих американских солдат – водителей грузовиков, которые доставляли их во временные лагеря. Среди гражданского населения искали членов нацистской партии, но это была почти невыполнимая задача. Многие жаловались на то, как с ними обращались защищающие город немецкие войска, потому что они отказались уйти из города. Были и дезертиры, которые смогли достать гражданскую одежду. Около Аахена из засады атаковали армейский джип, и это породило страх, за которым пошли слухи о нацистских партизанах под кодовым наименованием «вервольф».

Военным властям США пришлось также иметь дело с тремя тысячами польских и русских рабочих, насильно угнанных в Германию, включая «толстых женщин с пустыми лицами, в старых рваных юбках, с платками, намотанными вокруг головы, и узлами с одеждой в руках». Мужчины уже начали с ножами в руках нападать на немецких домовладельцев, чтобы раздобыть еду, а иногда и грабили. У них были причины для мести, но военная полиция задержала семьсот или восемьсот таких нападавших и удерживала их в лагере. Это было лишь начало предстоящих сложностей с приблизительно восемью миллионами угнанных в Германию.

Нацистский режим не намерен был позволять беспорядки ни в какой форме. После провала июльского заговора, в значительной мере усилившего власть таких людей, как секретарь нацистской партии Мартин Борман, Геббельс и Гиммлер, нацистская идеология все сильнее внедрялась в вермахте. Это сделало все последующие попытки сместить Гитлера невозможными. Кроме символов: замены воинского приветствия на нацистское и т. д., – в армии возросло число офицеров, ответственных за национал-социалистскую пропаганду. Солдат и офицеров, попавших в тыл без письменного разрешения, чаще всего расстреливали на месте, а офицеров штаба обыскивала эсэсовская охрана, когда они входили в ставку Гитлера.

Репрессии усиливались и у Советов. Чтобы восполнить потери в личном составе, Красная Армия проводила насильственную мобилизацию украинцев, белорусов, поляков и прибалтов, вернувшихся в состав СССР. «Литовцы ненавидят нас больше, чем поляки, – писал солдат Красной Армии домой 11 октября, – и мы им платим тем же». Новобранцы дезертировали чаще всего. «Люди из Особого отдела присматривают за мной, так как я сын репрессированного, – пояснял позже сержант. – В моей части было много солдат из Средней Азии, которые часто сбегали или в тыл, или перебегали к немцам. Однажды сбежала целая группа. После этого нам, русским, приказали присматривать за узбеками. Я тогда был сержантом, и политрук сказал мне: “Ты отвечаешь головой, если кто-нибудь из твоего отделения перебежит”. Меня легко могли расстрелять. Однажды сбежал белорус. Его поймали и вернули в часть. Особист сказал ему: “Если будешь воевать хорошо, мы забудем об этом случае”. Но он опять сбежал. Его повесили. Не застрелили, а повесили, как дезертира. Нас выстроили на лесной дороге. Появился грузовик с установленной на нем виселицей. Особист зачитал приказ: “Казнить за измену Родине”. Приговоренного повесили, потом особист выстрелил в него».

У немцев, отступавших из Белоруссии после разгрома группы армий «Центр», не было никаких иллюзий по поводу судьбы той части мирного населения, которая относилась к ним дружественно. Обер-ефрейтор медицинской службы, вовремя вырвавшийся из окружения, размышлял: «Что будет с теми беднягами, которые остаются – я имею в виду местных?» Немецкие солдаты хорошо знали, что вслед за войсками придут НКВД и СМЕРШ, чтобы допросить гражданское население о тех, кто сотрудничал с врагом.

Во время наступления на Румынию один советский офицер записал, что рота состояла в основном из украинских крестьян, которые находились «под временной оккупацией» врага. «Многие из них не имели никакого желания воевать, и их нужно было принуждать к этому. Я помню, как шел по окопу. Копали все, кроме одного солдата, который должен был готовить огневую позицию для “максима”. Он стоял и бездельничал. Я спросил: “В чем дело?” Он упал на колени передо мной и завопил: “Пощади меня! У меня трое детей. Я жить хочу!” Что я мог сказать? Все мы понимали, что у пехотинца на фронте два пути: в госпиталь или в могилу». Этот офицер, как и большинство в Красной Армии, были убеждены, что рота может быть боеспособной, если ее костяк составляют русские. «Я всегда перед боем отбирал нескольких надежных русских солдат. И когда рота поднималась в атаку, эти солдаты оставались в окопе и выталкивали тех, кто пытался спрятаться и не идти вперед».

Глубоко в тылу проводились акции возмездия против тех нацменьшинств, которые приветствовали немцев в 1941–1942 гг. В декабре 1943 г. Берия депортировал 200 тыс. крымских татар в Узбекистан. Около 20 тыс. этих мусульман пошли служить в немецкую армию, а 90 % остальных должны были страдать за это, хотя многие из них хорошо сражались в Красной Армии, а некоторые стали Героями Советского Союза и были удостоены других высших наград СССР. Их всех согнали вместе 18 марта и не дали даже времени на то, чтобы собрать вещи. Около 7 тыс. человек умерли в дороге, во много раз больше погибло от голода в ссылке. Около 390 тыс. чеченцев также были согнаны и доставлены на железнодорожные станции в грузовиках «студебеккер», полученных по ленд-лизу и предназначенных для Красной Армии. По некоторым данным, около 78 тыс. из них погибли в пути. Сталин начал со своих соотечественников, прежде чем приступить к врагам и полякам, которые, по крайней мере, теоретически были союзниками.

Сталина и его генералитет не удовлетворяли боевые качества новобранцев, потому что сопротивление немцев усиливалось. В битве за Карпаты, которые противник так упорно оборонял, чтобы не допустить Красную Армию в восточную Венгрию и Словакию, войска последнего союзника Гитлера удивили бывалых советских солдат, особенно после неожиданного краха румынской армии. «Венгры действительно оказали упорное сопротивление в Трансильвании, – писал офицер Красной Армии. – Они храбро воевали до последнего патрона и до последнего человека. Никогда не сдавались».

Малиновский силами находящегося под его командованием 2-го Украинского фронта, получившего значительные подкрепления, попытался провести масштабное окружение вражеских войск в восточной части Венгрии. Во время проведения этой операции, получившей название «Дебреценской», начавшееся 6 октября мощное наступление Красной Армии было остановлено через две недели контратакой немецких III танкового и XVII пехотного корпусов. Малиновский по приказу Ставки начал еще одно наступление, в этот раз на юге Венгрии у города Сегед и по направлению к Будапешту, прорвав почти сразу оборону Третьей венгерской армии. Но крупные силы Малиновского, наступающие на Будапешт, были остановлены недалеко от венгерской столицы еще одной немецкой контратакой силами трех танковых дивизий и моторизованной дивизии Feldherrnhalle. Становилось все очевиднее, что битва за Будапешт будет одной из самых жестоких за всю войну.

Следуя примеру Румынии и Болгарии, адмирал Хорти, регент Венгрии, установил тайные контакты с СССР. Молотов потребовал, чтобы Венгрия немедленно объявила войну Германии. 11 октября представитель Хорти подписал в Москве соглашение. Через четыре дня Хорти проинформировал немецкого дипломатического представителя в Будапеште и сделал заявление о прекращении военных действий по радио. Немцы, уже знавшие обо всех действиях Хорти, отреагировали немедленно. По приказу Гитлера Отто Скорцени, командир группы диверсантов СС, который спас Муссолини, уже был готов захватить Хорти в его резиденции – Цитадели над Дунаем. Нацисты заменят его Ференцем Салаши, ярым антисемитом, лидером фашистской партии «Скрещенные стрелы».

Операция под названием «Панцерфауст» будет проводиться под надзором обергруппенфюрера СС фон дем Бах-Зелевски, который только что завершил свою кровавую задачу – подавление восстания в Варшаве. Скорцени убедил Бах-Зелевски не повторять тактику железного кулака в Будапеште и избежать крупных разрушений в городе при захвате Цитадели. Вместо этого утром 15 октября, перед тем как Хорти объявил о перемирии, люди Скорцени похитили его сына, устроив засаду на одной из улиц города и перебив при этом всю его охрану. Миклош Хорти был связан, отправлен самолетом в Вену, затем в концлагерь Маутхаузен, где уже содержались такие знаменитости, как Франсиско Ларго Кабальеро, бывший премьер-министр Испанской Республики.

Хорти было прямо сказано, что если он будет упорствовать в своем «предательстве», его сына казнят. Адмирал, будучи на грани нервного срыва от такой угрозы, все же продолжил зачитывать по радио заявление о перемирии. Тогда штурмовики из «Скрещенных стрел» немедленно захватили здание радиостанции и зачитали опровержение, настаивая на том, что Венгрия полна решимости продолжать борьбу. Во второй половине дня власть взял в свои руки Ференц Салаши. У Хорти уже не было выбора. Он был доставлен в Германию и содержался под арестом.

Летом адмирал Хорти остановил депортацию Эйхманом евреев, но к тому времени уже было убито 437 402 человек, в основном в Освенциме. И хотя Гиммлер с приближением Красной Армии приостановил программу массового уничтожения евреев, оставшихся в живых принуждали к рабскому труду и отправляли пешком в Германию из-за недостатка железнодорожных вагонов. Замученные, избитые и забитые палками до смерти эсэсовцами и венгерскими охранниками из «Скрещенных стрел», тысячи умерли по дороге. И хотя Салаши прекратил эти марши смерти в ноябре, более 60 тыс. евреев остались блокированы в крошечном гетто Будапешта. Многие из последователей Салаши были полны решимости устроить свое «окончательное решение еврейского вопроса». Скандально известный активист «Скрещенных стрел», католический священник Альфред Кун, который позже признался как минимум в пятистах убийствах, бывало, давал команду: «Именем Иисуса Христа – огонь!».

Боевики «Скрещенных стрел», некоторым из которых было от 14-ти до 16-ти лет, хватали нескольких евреев из гетто, заставляли раздеться до нижнего белья и маршировать босиком по замерзшим улицам к набережной Дуная, где их расстреливали. Зачастую стрельба была такой неточной, что части жертв удавалось прыгнуть в ледяную воду и уплыть. Однажды немецкий офицер остановил это побоище и отослал евреев домой, но это была не более чем временная отсрочка.

И хотя некоторые младшие чины жандармерии и присоединились к тем 4 тыс. боевиков «Скрещенных стрел», которые с утра до вечера занимались истязаниями и убийствам евреев, было много и таких, кто помогал евреям. Среди них были даже члены «Скрещенных стрел», помогавшие евреям бежать. Это свидетельствует о том, что нельзя делать огульных обобщений. Усилия одного из них, д-ра Ары Ерезяна, позже были вознаграждены благодарностью от Яд-Вашем – израильского мемориала жертв холокоста.

Самая большая операция по спасению евреев была проведена шведом Раулем Валленбергом, который, несмотря на свой официальный дипломатический статус в Венгрии, изготовил десятки тысяч документов, подтверждающих, что их обладатели находятся под защитой правительства Швеции. Позднее, уже во время осады Будапешта Красной Армией, боевики «Скрещенных стрел» ворвались в шведское посольство и убили нескольких сотрудников, отомстив за их деятельность. Наряду со шведами и швейцарский дипломат Карл Лутц, португальский дипломат Карлуш Бранкинью, Международный Красный Крест и папский нунций изготавливали документы, чтобы помочь бежать венгерским евреям.

Посольства Сальвадора и Никарагуа выдали несколько сот свидетельств о гражданстве, но самую необычную мистификацию совершило посольство Испании. Испанский поверенный в делах Анхель Санс-Брис знал, что режим Салаши очень хочет признания своего режима испанским правительством. Он поддерживал такую иллюзию, выступая в то же время против «Скрещенных стрел» даже более резко, чем шведское посольство. Санс-Брис был вынужден покинуть Будапешт, но передал дела новому «поверенному в делах» – Джорджо Перласке, который на самом деле был итальянским антифашистом. Перласка собрал 5 тыс. евреев в домах, находящихся под защитой Испании, тогда как правительство Франко в Мадриде понятия не имело о том, что делается от его имени. Но к еще более рискованному мошенничеству прибег Микша Домонкош, член Еврейского совета, который подделал пропуска от имени начальника будапештской жандармерии. Все эти попытки спасти жизнь людям становились все более и более отчаянными, по мере того как советские войска подходили к городу, а боевики «Скрещенных стрел» зверели от этого все сильнее.

18 октября, когда американская Первая армия уже почти взяла Аахен, Эйзенхауэр провел в Брюсселе, в штабе 21-й группы армий, совещание по обсуждению вариантов стратегических действий. Выбор места был намеренным, так как Монтгомери разозлил американских коллег, не явившись на предыдущее совещание, проходившее в штабе Верховного командования союзников в Версале 22 сентября. Вместо себя он тогда прислал генерал-лейтенанта Фредди де Гинганда, своего любимого начальника штаба и «гениального миротворца», как назвал его Брэдли. А в этот раз Монти не мог не явиться.

Одним из вариантов было пересидеть зиму, ожидая, пока из США прибудут дополнительные дивизии и будет создан большой резерв боеприпасов и всех других необходимых ресурсов. Поставляться они должны будут через Антверпен, когда туда смогут заходить транспорты. Второй вариант – начать крупное наступление в ноябре, используя наличные ресурсы. Пассивность на Западе была немыслимой хотя бы из-за того, что Сталин будет говорить о нежелании союзников сражаться. Новые аргументы Монтгомери в пользу рывка на север Рура были снова отвергнуты. Эйзенхауэр при полной поддержке Брэдли хотел нанести двойной удар: силами Первой и Девятой армий на севере и Третьей армии Паттона в Саарской области. Монтгомери приказали начать наступление южнее Неймегена, между Рейном и Маасом. Сосредоточение сил севернее и южнее Арденн оставит слабо защищенную часть в середине. Чтобы прикрыть этот участок фронта, Брэдли ввел VIII корпус генерал-майора Троя Мидлтона, который освобождался в Бретани.

Сам Аахен не был окончательно взят до конца третьей недели октября. 13 октября очередной налет бомбардировщиков Харриса нанес поистине смертельный удар Кельну. Полное разрушение железной дороги означало, что не будет поездов для эвакуации тех, кто остался в развалинах. А затем город стал свидетелем единственного за всю историю фашистского режима примера вооруженного сопротивления мирных жителей нацистам, когда коммунисты и иностранные рабочие разоружили полицейских. Воюя партизанскими методами в городе, они нападали на полицейских и даже убили начальника местного гестапо, пока жесткие ответные действия не подавили сопротивление полностью.

Бомбардировки Германии союзниками усилились. Для Королевских ВВС и авиации США люфтваффе больше не представляли особой угрозы, хотя генерала Спаатса и беспокоило возможное появление в воздухе новейших немецких реактивных истребителей «Мессершмитт» Ме-262, что могло полностью изменить баланс сил. Приблизительно 60 % всех бомб, сброшенных на Германию, пришлись на последние девять месяцев войны. Альберт Шпеер, министр вооружений, признавал, что «ущерб инфраструктуре германской экономики стал непоправимым только осенью 1944 г. Это было следствием систематического разрушения коммуникаций непрестанными бомбардировками, начатыми англо-американцами в октябре». Несмотря на скептицизм Харриса, «нефтяной план» Спаатса, направленный на разрушение нефтеперерабатывающих заводов, также повлиял на боеспособность немецкой армии, особенно люфтваффе. Поддерживалось более или менее только производство оружия, в основном благодаря энергии и таланту Шпеера.

В действительности решимость Харриса продолжать бомбить Рур по площадям принесла такой успех в уничтожении нефтехимических заводов, что к ноябрю ни одного из них не осталось. Разница между стратегией Королевских ВВС и Восьмой воздушной армии США была, скорее, в том, как их рекламировали, а не в результатах. В то время как американцы представляли свои операции «точными бомбардировками», действительность была совсем иной. «Грузовые станции», определенные в качестве целей, были на самом деле эвфемизмом, используемым для сокрытия того, что целью был весь прилегающий город. Преимущественно из-за плохой видимости в зимнее время более 70 процентов бомб Восьмой воздушной армии падало где придется – как и у англичан. Харрис просто не скрывал того, что бомбит города, и презирал всех, кто брюзжал по этому поводу. В чем он совершенно ошибался, так это в своих упрямых утверждениях, что войне можно положить конец одними бомбардировками.

После черных дней 1942 г. Англия так много вложила в бомбардировщики – финансов, ресурсов и человеческих жизней, чтобы создать эту дубинку, – что теперь эту машину невозможно было остановить. Она продолжала работать, хотя уже многие налеты в конце войны не имели военного смысла, не говоря уже о моральном оправдании. Для одержимого Харриса было вопросом чести не оставить до конца в целости ни одного города Германии любого размера. 27 ноября на самом краю Шварцвальда разбомбили красивейший город Фрайбург. Во время бомбардировки погибло более 3 тыс. человек и был полностью разрушен центр средневекового города. Это был крупный транспортный узел в тылу противника и, таким образом, законная цель в соответствии с директивой «Пойнтблэнк», но сократило ли это войну хоть на день, хоть на час, хоть на минуту – вряд ли можно быть уверенным.

Как и массированное применение артиллерии, бомбардировки выявили удивительный парадокс демократии. Из-за сильного давления внутри своих стран – прессы и общественного мнения – командующие союзными войсками должны были сводить к минимум свои потери. Поэтому они прибегали к максимальному использованию фугасов, которые неизбежно приводили к большему числу жертв среди мирного населения. Многие немцы взывали к небесам об отмщении. Фау-1 не поставили Англию на колени, не похоже было, что и Фау-2 изменят ход войны, и тогда распространились слухи о Фау-3. «Молитвы за нашего фюрера и народ – тоже оружие, – писала одна женщина. – Всевышний не оставит фюрера».

8 ноября генерал Паттон, отказавшийся ждать улучшения погоды, начал в Сааре наступление силами Третьей армии без поддержки с воздуха. «В 05.15 меня разбудила артподготовка, – записал он в своем дневнике в тот день. – Стрельба более чем из 400 орудий звучала, как громкое хлопанье дверьми в пустом доме». Его ХХ корпус начал главное наступление на город-крепость Мец. Небо расчистилось, и в бой вступили истребители-бомбардировщики, но проливной дождь поднял воду в реке Мозель до небывалого уровня. Паттон рассказывал Брэдли, что у одной саперной роты ушло два дня разочарований и тяжелой работы, чтобы навести понтонный мост через бурную реку. Одна из первых машин, пересекавших реку, – самоходное противотанковое орудие, наехала на трос, порвав его. Мост распался, и его унесло течением. «И вся чертова рота сидела в грязи, – рассказывал Паттон, – и ревела, как малыши».

Погода была такой же плохой и дальше к северу, где находились Первая и Девятая армии. Самолеты Девятой воздушной армии генерал-майора Элвуда Кесады нанесли удары по мостам через Рейн, чтобы не дать подойти немецким подкреплениям. 5 ноября один пилот истребителя очень удивился тому, как взорвался весь мост и рухнул в Рейн, когда он нечаянно попал во взрывчатку, заложенную немецкими саперами, чтобы взорвать мост в случае приближения союзных войск.

Погода с постоянными дождями стояла в течение тринадцати дней подряд. 14 ноября Брэдли проехал на джипе через Арденны, которые только что усыпал первый легкий снежок. Он направился в штаб Первой армии на бельгийский курорт Спа, где располагался Генеральный штаб немецкой армии во время Первой мировой войны. Теперь штаб Ходжеса заседал за раскладным столом в казино, под огромными люстрами, в то время как самолеты-снаряды Фау-1 и ракеты Фау-2 рассекали небо по направлению к Лондону и Антверпену.

Рано утром 16 ноября метеосводка обещала хорошую погоду, как раз после того как Ходжес решил в любом случае наступать. На рассвете, впервые за последние несколько недель, взошло солнце. Все смотрели в небо с сомнением. Вскоре после полудня над головой появились «крепости» и «либерейторы» американской Восьмой воздушной армии и «ланкастеры» английской бомбардировочной авиации, для того чтобы проложить союзным войскам путь через «Западный вал». Брэдли нервничал после катастрофы, которая произошла в самом начале операции «Кобра», и принял все меры предосторожности, чтобы американские бомбардировщики не разбомбили свои войска, готовящиеся к наступлению. И хотя в этот раз обошлось без жертв от собственной авиации, продвигающаяся вперед пехота и бронетехника вскоре наткнулись на немецкие «сады дьявола» и по всему фронту, и в глубину.

Первая армия должна была наступать из Аахена через Хюртгенский лес к реке Рур. Ее части планировали захватить дамбы к югу от города Дюрен, которые немецкая армия могла бы использовать для того, чтобы пресечь впоследствии любую возможность союзников переправиться через реку. Излишне полагаясь на мощные артподготовки и воздушные налеты, которые должны были пробить союзникам дорогу вперед, как Брэдли, так и Ходжес недооценили предстоящие сложности. Они окажутся гораздо тяжелее, чем в битве среди живых изгородей Нормандии.

Хюртгенский лес, к юго-востоку от Аахена, был темным зловещим скоплением тридцатиметровых сосен на крутых холмах. Американские солдаты никак не могли сориентироваться в пугающем своим величием лесу. Они воспринимали этот район «как жуткую охотничью местность, где может находиться логово ведьм». Предстояло тяжелое для пехоты сражение, однако батальоны, полки и дивизии, брошенные в него, были не обучены и не подготовлены к тому, что их ожидало. Крутые овраги, лесные массивы – это была местность не для танков или орудий, к чьей поддержке они так привыкли, и не для активной поддержки истребителей-бомбардировщиков. Для немецкой же 275-й пехотной дивизии, с ее хорошими навыками маскировки, устройства блиндажей, установки мин и ловушек, это было идеальное место для обороны.

Тяжелые потери в пехоте после высадки в Нормандии означали, что на передовой возрастала доля частей, состоящая в основном из плохо обученных новобранцев. Брэдли был зол не только на качество подготовки войск, но и на малое количество частей, прибывающих на европейский театр военных действий. Он только что узнал, что генерал Макартур придерживает львиную долю пополнения для кампании на Филиппинах. Казалось, что в Вашингтоне уже даже и на словах не поддерживали позицию «Германия важнее». Военное министерство урезало пополнения Эйзенхауэру с 80 тыс. до 67 тыс. человек в месяц.

Система пополнения в армии США была жестокой и не очень продуманной, да и у англичан не намного лучше. После тяжелых потерь в результате любого сражения любой солдат из тыловых частей мог неожиданно оказаться в одном из пересыльных пунктов пополнения, которые прозвали repple depple, вместе с зелеными юнцами, только что прибывшими из Штатов. Было приложено много организационных усилий, чтобы вновь прибывшие не были сразу брошены в бой, не успев понять, где они и с кем воюют. И тем не менее, они были совершенно не подготовлены к тому, что им предстояло. Если этим пополнениям удавалось выжить в первом бою и победить свой страх, у них был шанс выжить и в следующем.

Тактика немцев была простой и жестокой. Она была нацелена на максимальное уничтожение живой силы противника. Казалось, у немецких солдат был дьявольский талант устраивать различные ловушки: противотанковые мины Теллера, соединенные с растяжками и печально знаменитые противопехотные фугасные мины нажимного действия, которые отрывали ногу, как только ее убирали с педали. Любая просека или тропинка были заминированы и завалены упавшими деревьями. Эти баррикады были оборудованы ловушками и пристреляны минометными и артиллерийскими батареями. Неудачу терпело одно наступление за другим. «Несколько отделений и взводов просто исчезли, – говорилось в одном из отчетов злополучной 28-й дивизии. – Минометные мины, падая на наступающих, несущих взрывчатку, вызывали детонацию, и люди взрывались; если кто-нибудь двигался, из-за деревьев без промаха начинал строчить пулемет. Один солдат-резервист, истерически всхлипывая, пытался выкопать себе в земле нору руками. После полудня этот батальон отступил на исходные рубежи».

Дождь редко прекращался, что усугубляло ситуацию. С деревьев все время капало, земля раскисла, а окопы залило водой. Поскольку одежду для плохой погоды не подвезли и мало кто помнил уроки ведения окопной войны четвертьвековой давности, американские солдаты несли большие потери от увечий «траншейной стопы» или «погружения». Еще больше тревожило и усиливалось зловещей атмосферой леса резкое увеличение паники при отступлении, самострелов, истерик, самоубийств и дезертирств. Рядовой Эдди Словик из 28-й дивизии в Хюртгене был единственным американцем, расстрелянным за трусость. В вермахте не могли поверить тому, насколько мягкими оказались англо-американцы. У немцев за дезертирство расстреливали автоматически, а после особого указа Гиммлера могли расстрелять еще и семью дезертира.

Офицеров снимали с должностей одного за другим, когда они не могли поднять солдат в атаку. В 8-й дивизии почти все офицеры в одном батальоне были сняты со своих должностей, и их смену постигла та же участь. В этой кровопролитной, ужасной и грязной битве одна дивизия за другой выводились с передовой на переформирование. Люди, страдающие от физического и психологического истощения, выходили с немигающими мертвыми глазами, с «остекленевшим» от ужаса взглядом. Всего в Хюртгенском лесу американцы потеряли 33 тыс. человек, более чем четверть всех задействованных в боях войск.

Ходжеса сурово критиковали в первую очередь за отсутствие изобретательности и ведение боевых действий в таких невыгодных условиях, где американцы неминуемо должны были выказать свою слабость, а немцы – силу. Однако лес был единственной дорогой к деревне Шмидт и рурским плотинам, которые нужно было взять для обеспечения переправы. Даже на более открытых участках севернее Аахена немецкие части защищали каждую укрепленную деревню, пока американцы не уничтожали ее дотла. Когда американский офицер разведки спросил молодого пленного лейтенанта вермахта, не жаль ли ему, что его страну разрушают, немец просто пожал плечами и ответил: «Скорее всего, после войны она не будет нашей. Почему бы и не разрушить?» А дальше к северу английская Вторая армия, поворачивающая на юг от Неймегена, оказалась в густом лесу Райхсвальда в таком же положении, как и солдаты Ходжеса в Хюртгене. 53-я (Уэльская) дивизия потеряла за девять дней боев 5 тыс. человек.

Союзные войска, находившиеся намного южнее, добились гораздо большего успеха. 19 ноября Первая французская армия генерала де Латра де Тассиньи прорвалась через Бельфортское ущелье и дошла до верхнего Рейна. Через три дня в северном секторе 6-й группы армий генерала Джекоба Л. Деверса XVкорпус генерала Уэйда Х. Хэйслипа прорвался в Савернское ущелье. 23 ноября 2-я танковая дивизия генерала Леклерка вошла в Страсбург, исполнив клятву, принесенную им в пустыне Северной Африки.

Очень довольный генерал де Голль на следующий день отправился окольными путями в Москву на встречу со Сталиным. Его сопровождали управляющий делами кабинета министров Гастон Палевски, министр иностранных дел Жорж Бидо и генерал Жюэн.

Добирались позорно долго, так как устаревший двухмоторный самолет главы правительства ломался с удручающей частотой. Добравшись, наконец-то, до Баку, они пересели на поезд, предоставленный советским правительством, и оказались в старомодном вагоне великого князя Николая Николаевича, командующего фронтом в Первую мировую войну. Путешествие по заснеженной степи было таким долгим, что де Голль сухо выразил надежду, что в его столь затянувшееся отсутствие во Франции не произойдет революция.

Де Голль надеялся установить хорошие отношения со Сталиным – в частности, добиться, чтобы тот держал Французскую Коммунистическую партию под контролем. И он не разочаровался. На тот момент Сталину не были нужны никакие революционные потрясения во Франции. Коммунистические восстания могли привести к тому, что Рузвельт прекратит помощь Советскому Союзу по ленд-лизу или же – что совсем Сталина не устраивало – использует их как предлог для сепаратного сговора с Германией. Сталин знал, насколько Рузвельт не доверяет Франции. Другой целью де Голля было заручиться поддержкой Сталина по вопросу присутствия Франции на мирной конференции, от которой ее могли отстранить американцы.

По прибытии в Москву французской делегации пришлось пережить один из кошмарных банкетов Сталина в Кремле, где он заставлял своих маршалов и министров обегать вокруг стола, чтобы чокаться с ним. Потом он предложил тосты, угрожая им казнью, демонстрируя жестокий юмор палача. Де Голль дал запоминающееся описание Сталина как «коммуниста, одетого в форму маршала, диктатора, восседающего на троне, погруженного в интриги завоевателя с видом добряка». Целью Сталина во время переговоров было признание его польского правительства – «люблинских поляков». Он определенно пытался расколоть единство Запада. Де Голль вежливо, но твердо отказывался. В какой-то момент Сталин повернулся к Гастону Палевски со злобной ухмылкой: «Поляком быть не перестают, мсье Палевски».

Сталин был готов проявить великодушие, хотя он и презирал Францию за поражение 1940 г., которое так помешало его планам. (Чуть позже он уколол де Голля, устроив ему встречу с Ильей Эренбургом, который подарил генералу экземпляр своего романа о падении Парижа.) Тем не менее, Сталин отлично знал о неприязни де Голля к Рузвельту и понимал, что французскую карту можно разыграть внутри западного союза в будущем. Сталин не доверял англичанам и американцам. Он опасался, что они вновь вооружат Германию в будущем. Сталин знал, что де Голль в действительности хочет не просто полного поражения Германии, а ее расчленения. В этом их желания совпадали, хотя Сталин не поддерживал претензий де Голля на Рейнскую область в послевоенном территориальном устройстве.

Визит прошел очень хорошо, если не считать того, что Бидо упился на банкете. Франко-советское соглашение было в конце концов подписано в четыре часа утра, перед отъездом французской делегации. Де Голлю пришлось согласиться на компромиссную формулу по правительству Польши, но теперь он знал, что с коммунистами у него проблем не будет. Их лидер, Морис Торез, приехавший во Францию в отсутствие де Голля, не вывел людей на баррикады и не объявил забастовку. Он потребовал крови, пота, роста производительности труда, национального единства, чтобы победить Германию. Коммунистическое Сопротивление было ошеломлено, но на следующий день партийная пресса подтвердила его слова. Кремль явно переговорил с ними. Де Голль и его спутники возвратились во Францию 17 декабря и столкнулись с совершенно неожиданным кризисом. Немецкие войска прорвались через Арденны, и все полагали, что они рвутся к Парижу.

### Глава 43
Арденны и Афины
Ноябрь 1944–январь 1945 гг.

В ноябре 1944 г. войска VIII корпуса генерал-майора Троя Мидлтона изнывали от скуки на Арденнском фронте. Генерал Брэдли выслушивал жалобы главного лесничего на то, что «солдаты американской армии, которым очень хотелось жареной свинины, охотились в лесу на диких кабанов, летая за ними на бреющем полете на самолетах и стреляя из автоматов». Чтобы разнообразить армейский паек, они также прибегали к помощи гранат, которые бросали в ручьи, где водилась форель.

После беспорядочного отступления немецких войск в сентябре к «Западному валу» Гитлеру не терпелось повторить великий триумф 1940 г. Он вновь рассчитывал на самоуспокоение союзников, фактор внезапности и стремительность удара для достижения своей цели – снова взять Антверпен. Эта сокращенная версия «Удара серпа» Манштейна, которая так удалась немецкой армии летом 1940 г., должна была отрезать Первую канадскую, Вторую английскую, Девятую американскую армию генерал-лейтенанта Уильяма Х. Симпсона и большую часть Первой американской армии генерала Ходжеса. Гитлер даже мечтал о втором Дюнкерке. Его генералы были в ужасе от этих фантазий. Гудериан хотел усилить Восточный фронт перед началом зимнего наступления советских войск. Но стратегия Гитлера, как и надежды японского императора Хирохито, связанные с проведением операции «Ити-Го», состояла в молниеносной победе, которая выводила как минимум одну страну из войны, и только после этого – ведение возможных переговоров с позиции силы.

20 ноября в полдень Гитлер сел в свой Sonderzug – поезд специального назначения, закамуфлированный ветками деревьев, и навсегда покинул свою резиденцию Wolfsschanze. Он был нездоров, ему требовалась операция на горле. Это было хорошим предлогом, чтобы покинуть находящийся под угрозой фронт в Восточной Пруссии. У него была глубокая депрессия – очевидно, оттого, что он понимал, какая катастрофа ожидает Германию. Геббельс пытался убедить его выступить с радиообращением к нации, так как поползли слухи, что он серьезно болен, сошел с ума и даже мертв. Гитлер упрямо отказывался.

Его возбуждала только перспектива мести, и наступление в Арденнах порождало большие ожидания. Гитлер при поддержке штаба Верховного главного командования вермахта до мельчайших подробностей разработал все директивы на предстоящее наступление. Первоначально получившее название «Стража на Рейне», чтобы создать видимость оборонительной операции, планируемое наступление в действительности носило название «Осенний туман». Наступающие армии за двое суток должны были дойти до реки Маас и за четырнадцать дней взять Антверпен. Он сказал своим командующим, что это загонит Первую канадскую армию в ловушку и выведет Канаду из войны, что в свою очередь заставит и США подумать о мире.

Генерал-фельдмаршал фон Рундштедт, полностью готовый начать ограниченное наступление, чтобы уничтожить Аахенский выступ, понимал, что такая цель, как Антверпен, совершенно нереалистична. Даже если погода будет оставаться нелетной и даже если удастся захватить целыми склады горючего, у немцев просто не хватило бы сил удержать этот коридор. Это было очень похоже на наваждение Гитлера с контратакой в Авранше в начале августа, которую он навязал генерал-фельдмаршалу фон Клюге. Решительный и внезапный удар не имел смысла, если он не обеспечен дальнейшей поддержкой войсками и снабжением. Позже Рундштедт был глубоко обижен, когда узнал, что союзники назвали эту операцию немецкой армии «наступлением Рундштедта», словно это был его план.

3 ноября, когда Йодль обрисовал план всем командующим задействованных войск, они были глубоко растеряны: Рундштедт – главнокомандующий на Западном фронте; Модель – командующий Группой армий B; оберстгруппенфюрер Зепп Дитрих – командующий Шестой танковой армией СС, а генерал-полковник Хассо фон Мантейфель – командующий Пятой танковой армией. Однако когда через шесть недель, накануне сражения, в войсках зачитали приказ о наступлении, многие из числа совсем молодых офицеров и солдат были убеждены (или же сумели убедить себя), что одновременно с обстрелом Англии ракетами Фау-2 эта наступательная операция станет поворотным пунктом в войне, которого они так долго ждали.

28 ноября, когда на северной границе Германии шли жестокие бои под дождем и уже даже мелким снегом, Эйзенхауэр встретился с Монтгомери в его штабе в Бельгии. Не успел еще главнокомандующий присесть в штабном фургоне, как Монтгомери стал критиковать его за отсутствие успехов в текущих сражениях. Вновь надеясь использовать явное неумение Эйзенхауэра сказать ему твердое «нет», Монтгомери счел, что он получил согласие на командование всеми силами союзников к северу от Арденн. Но Брэдли, у которого не было ни малейшего желания позволить части своей группы армий служить под началом Монтгомери, вскоре сумел вновь изменить мнение Эйзенхауэра. 7 декабря Эйзенхауэр, Брэдли и Монтгомери встретились в Маастрихте. Монтгомери узнал, что его план по усиленному продвижению на север был больше не актуален. Брэдли определенно пришлось потрудиться, чтобы скрыть довольную улыбку.

Пока Эйзенхауэр и командующие группами армий снова спорили о том, куда направить главный удар: на север или на юг от Арденн, – разведка союзников неожиданно заметила, что потеряла след Шестой танковой армии СС. Ее вначале заметили около Кельна и предположили, что совместно с Пятой танковой армией под командованием генерала Мантейфеля она готовится контратаковать части Первой армии США, как только те переправятся через реку Рур. В Маастрихте Эйзенхауэр поднял в разговоре с Брэдли вопрос об арденнском участке, который прикрывал один только VIII корпус Мидлтона, но Брэдли не беспокоился. Он пояснил, что оставил участок ослабленным, чтобы сосредоточить силы при наступлении на юге и на севере. Никто из генералов на Мааст-рихтском совещании не ожидал крупномасштабного немецкого контрнаступления. Немцы испытывали острую нехватку топлива для танков, и даже если они прорвутся, то куда пойдут? В разведке поговаривали, что они нацелились на Антверпен, но никто из старших офицеров не отнесся к этому серьезно. Монтгомери планировал к Рождеству вернуться в Англию.

15 декабря Гитлер и его окружение в его личном поезде отправились в Адлерхорст («Орлиное гнездо») – ставку фюрера в Зигенберге. Штаб Рундштедта находился в замке неподалеку. К ужасу генералов вермахта, вся канцелярия нацистской партии вместе с самим Мартином Борманом отправилась туда тоже, и Борман жаловался, что не хватает помещений для работы всех его машинисток. Нацистская бюрократия как в Берлине, так и на местах, казалось, только увеличивалась по мере нарастания угрозы. Это, несомненно, делалось только для того, чтобы произвести впечатление, будто партия все еще контролирует ход событий. Инструкции, директивы и распоряжения лавиной спускались по каждому поводу как раз в то время, когда транспорт и, соответственно, вся почтовая система рушились под тяжестью бомб союзников.

Наступление отложили более чем на две недели, поскольку ни танковые, ни пехотные соединения не были готовы вовремя. Гитлер хотел собрать для наступления тридцать дивизий. В итоге удалось собрать двадцать для наступления и пять остались в резерве. На северной стороне главного удара Шестая танковая армия СС Дитриха направится на Антверпен, при этом с правого фланга ее будет прикрывать Пятнадцатая армия. Пятая танковая армия на юге сначала устремится на Брюссель, а Седьмая армия будет на ее левом фланге.

Те немногие американские высшие офицеры, которых беспокоило возможное наступление немцев в Арденнах, были осмеяны своими коллегами. Возрастающая активность за Рейном была замечена воздушной разведкой, но это объяснили подготовкой немцев к контрнаступлению, начала которого ожидали тогда, когда союзники немного севернее переправятся через реку Рур. Штаб 12-й Группы армий был уверен, что немцы настолько ослаблены, что уже не представляют никакой угрозы. Когда генерал Мидлтон сказал Брэдли, что его VIII корпус сильно растянут на 135-километровом участке фронта в Арденнах, командующий Группой армий ответил: «Не волнуйся, Трой. Они там все равно не пройдут». У Мидлтона было четыре пехотных дивизии: 99-я и 106-я, которые пока не понесли никаких потерь, 28-я и 4-я, деморализованные и истощенные после боев в Хюртгенском лесу. У него также была 9-я танковая дивизия в резерве и 14-й кавполк в качестве разведывательного формирования.

16 декабря в 05.30 немцы начали артподготовку. Эффект от стрельбы 1900 орудий одновременно по всему фронту был довольно сильным, и американцы совершенно растерялись. Ошеломленные таким сильным артналетом, американские пехотинцы, путаясь спросонья, вылезали из своих спальных мешков, хватали оружие и сжимались от страха в окопах до окончания артобстрела. Но когда он закончился, солдаты увидели пугающий свет. Этот фальшивый рассвет был в действительности «искусственным лунным светом» – это облака отражали лучи немецких прожекторов, находившихся за линией фронта. Немецкие пехотинцы в зимних маскхалатах, стремительно летящие сквозь морозную мглу, среди высоких деревьев арденнских лесов, выглядели, как привидения. Пока отдельные передовые отряды отчаянно сражались, основная часть двух желторотых американских дивизий на северном фланге была смята головными частями двух немецких танковых армий. Связь с войсками была потеряна, но на передовой некоторые части необстрелянной 99-й пехотной дивизии при поддержке подразделений 2-й дивизии оказали немцам упорное сопротивление. Отступая, они вели тяжелейшие бои с одной фольксгренадерской дивизией и с 12-й дивизией СС Hitlerjugend. Однако к югу от них были полностью окружены два полка 106-й пехотной дивизии США.

Южный танковый клин Дитриха состоял из 1-го танкового полка СС, входившего в дивизию СС Leibstandarte Adolf Hitler. Дитрих когда-то был их первым командиром. Этот полк, усиленный 68-тонными танками «королевский тигр», возглавлял оберштурмбаннфюрер Иоахим Пайпер, знаменитый своей жестокостью. Когда его колонна задержалась из-за взорванного моста и хаоса на узкой дороге, Пайпер просто послал свои танки по минному полю, потеряв с полдюжины из них, но наверстав упущенное время.

Из-за того, что все наземные телефонные линии были повреждены снарядами, и царила общая неразбериха, штаб Первой армии Ходжеса, расположенный в Спа, сделал из нескольких полученных донесений вывод, что немцы начали какую-то местную отвлекающую атаку. Ходжес даже приказал 2-й пехотной дивизии продолжать разведку боем в направлении рурских дамб, не понимая того, что дивизия уже участвует в совсем другом сражении.

Генерала Эйзенхауэра в штабе Верховного главнокомандующего союзников в Версале в тот замечательный день не побеспокоили. Он узнал, что совершенно точно получит пятую генеральскую звездочку. Его задевало то, что его подчиненный Монтгомери получил свою еще в начале сентября. Затем он просмотрел корреспонденцию и побывал на свадьбе своего ординарца, который женился на женщине-шофере штаба из женского вспомогательного корпуса. Он ожидал к ужину Брэдли, намереваясь разделить с ним порцию свежих устриц.

Когда прибыл Брэдли, они прошли в кабинет для совещаний, чтобы обсудить вопрос о пополнении. Их беседу прервал офицер штаба, сообщивший о прорыве немецких войск в Арденнском секторе. Брэдли воспринял это всего лишь как попытку помешать предстоящему наступлению Паттона, но у Эйзенхауэра инстинкт самосохранения был посильнее. Он понял, что все это довольно серьезно и приказал Брэдли перебросить подкрепления VIII корпусу Мидлтона. В резерве на севере находилась 7-я танковая дивизия, а на юге – 10-я танковая дивизия Паттона. Паттон, как они и предполагали, не был доволен полученным приказом, но обеим дивизиям все же приказали немедленно выступать. Эйзенхауэр и Брэдли отправились ужинать, но у Брэдли была аллергия на устриц, и поэтому вместо них он съел яичницу. Потом они сыграли пять партий в бридж с офицерами штаба.

Брэдли, начавший опасаться, что был, вероятно, не прав, на следующий день бросился на «паккарде» в свой штаб оперативно-тактического управления в Люксембурге. Он буквально взлетел вверх по лестнице на оперативно-командный пункт и уставился на огромную карту тактической обстановки на стене. Большие красные стрелы показывали направление продвижение немцев.

«Откуда, черт побери, – сказал он с недоверием, – этот сукин сын взял столько сил?» Точную информацию получить все еще было трудно. Телетайпная линия связи со штабом Первой армии в Спа была повреждена. Когда помощник Эйзенхауэра Гарри Бутчер добрался до штаба 12-й группы армий в Вердене, он заметил, что атмосфера там напоминает обстановку после поражения в Кассерине.

В штабе Третьей армии, напротив, рвались в бой. Паттон отчасти предполагал возможность контрнаступления в Арденнах. «Прекрасно, – сказал он, – мы должны открыть им дорогу на Париж. Потом отрежем их от основных сил». К северу, в штабе Девятой армии все еще не очень понимали, что подготовили немцы. Небывало мощная на этом этапе войны атака люфтваффе на их войска вызвала предположения, что это «отвлекающий маневр перед большой контратакой в районе расположения Первой армии». Офицеры штаба говорили, что «все зависит от того, какие войска находятся в распоряжении фон Рундштедта». В штабе Первой армии Ходжес был или действительно болен, как говорилось в некоторых воспоминаниях, или слег от переживаний. Именно Ходжес не придал значения предупреждениям разведки. Но как бы то ни было, на следующий день он собрался с силами.

17 декабря в Верховном командовании союзников Эйзенхауэр и его штаб проработали всю имевшуюся информацию, пытаясь предугадать намерения немцев и определить свои дальнейшие действия. Они предположили, что немцы просто пытаются расколоть 12-ю и 21-ю группы армий. Единственный резерв, который оставался у союзников, – это 82-я и 101-я воздушно-десантные дивизии, находящиеся на отдыхе под Реймсом после операции «Огород». После тщательного изучения карты, решили, что попытаются задержать немецкое наступление под городком Бастонь. Еще трем дивизиям, находившимся в Англии, был дан приказ быть готовыми выступать немедленно. На всякий случай 82-ю воздушно-десантную дивизию повернули на Вербомон, ближе к Спа.

Ошибочное представление, что немецкое наступление направлено на столицу Франции, распространилось по тылам паническими слухами. Одним из ключевых элементов немецкого плана была высадка десанта силами 6-го парашютно-десантного полка полковника Фридриха фон дер Хейдта, чтобы захватить мост через реку Маас и таким образом ускорить наступление. Но при подходе к цели немецкие самолеты напоролись на плотный огонь зениток, и в результате парашютисты Хейдта были разбросаны где угодно, но только не в намеченной зоне высадки. У Хейдта оказалось так мало сил, что он мог только прятаться неподалеку от моста и наблюдать за событиями, ожидая подхода немецких танковых колонн. Тем не менее, высадившиеся на большой территории парашютисты, разумеется, только усилили хаос и неразбериху в стане союзников.

Немцы также разработали и план по проведению диверсий в тылу противника. Командир группы диверсантов СС Отто Скорцени получил инструкции лично от Гитлера. С небольшой группой знающих английский язык добровольцев, переодетых в американскую форму, на захваченных американских военных машинах он должен был незаметно проскочить в расположение американцев, захватить другой мост через реку Маас и посеять панику в тылу врага. Основной группе Скорцени так и не удалось пробраться глубоко в тыл американских войск из-за огромных заторов на дороге, но несколько небольших групп его диверсантов все же смогли прорваться. 18 декабря трое из них на джипе были остановлены дорожным постом. Они не знали пароля. Солдаты США обыскали их и обнаружили, что под американской формой цвета хаки они одеты в немецкую военную форму. И хотя их миссия закончилась провалом и последующим расстрелом, они спровоцировали намного больший хаос, чем могли, сказав перед этим офицеру разведки, который допрашивал их, что группы диверсантов, которым поставлена задача убить генерала Эйзенхауэра, уже находятся на пути в Версаль.

В результате Эйзенхауэр оказался запертым в пределах своего штаба под плотной охраной автоматчиков. Ходили слухи, что немцы охотятся на Брэдли и Монтгомери тоже. Каждого солдата и офицера, независимо от звания, останавливала на пропускных пунктах военная полиция и задавала вопросы по географии США, о бейсболе и другие вопросы, на которые могли правильно ответить только американцы. В Париже был введен комендантский час, а Верховное командование объявило 48-часовой запрет на программы новостей, что еще больше подогрело панические слухи.

Парижане были уверены, что немцы вот-вот снова возьмут город. Французские коллаборационисты в тюрьме Френа стали посмеиваться над охраной, утверждая, что немцы скоро вернутся и освободят их. Охранники отвечали, что они и люди из движения Сопротивления убьют заключенных раньше, чем немцы подойдут к воротам Парижа. Истерика докатилась даже до Бретани, где всем тыловым формированиям приказали готовиться к эвакуации. Капитан английского спецназа М.Р. Д. Фут, выздоравливающий после тяжелого ранения в госпитале в Ренне, спросил медсестру-англичанку о том, что происходит. «Мы собираемся», – ответила она. «А как с нетранспортабельными ранеными?» – спросил он. «Уверена, что монахини из соседнего монастыря позаботятся о вас», – ответила медсестра.

Вскоре поступили более точные сведения. 17 декабря, на второй день наступления, солдаты Пайпера из дивизииСС Leibstandarte Adolf Hitler расстреляли 69 американских военнопленных, а потом на заснеженной поляне еще 86 человек, что вошло в историю под названием «Бойня при Мальмеди». Двое солдат бежали и добрались до американских позиций. Жажда мести становилась все ощутимее по мере того, как из уст в уста передавались рассказы о бойне, устроенной эсэсовцами, вследствие чего было расстреляно на месте много немецких пленных. Несмотря на нервозное настроение среди союзников, появились первые признаки того, что не все идет так, как задумали немцы. Часть необстрелянных подразделений 99-й пехотной дивизии и ветераны из 2-й пехотной дивизии смогли остановить наступление 12-й дивизии СС Hitlerjugend. Затем они организованно с боями отступили на удобные оборонительные позиции, расположенные на возвышенностях небольшого хребта Эльзенборн. Шестая танковая армия СС Дитриха не смогла продвинуться так далеко, как ожидали, хотя и захватила небольшой склад с горючим. К счастью для союзников, танки Дитриха не дошли до главного склада близ Ставело, где находилось четыре миллиона галлонов топлива.

С точки зрения немцев, погода оставалась идеальной – облака висели низко и не давали возможности авиации союзников подняться в воздух. На юге, у Пятой танковой армии Мантейфеля дела шли лучше, чем у танковой армии СС Дитриха. Смяв злополучную 28-ю пехотную дивизию, немцы направились на Бастонь. Опытная 4-я пехотная дивизия США на южном фланге отчаянно сопротивлялась частям немецкой Седьмой армии.

Эйзенхауэр назначил совещание на 19 декабря в Вердене. Арденнский кризис действительно оказался для него как главнокомандующего звездным часом. Несмотря на всю прежнюю критику таких его качеств, как склонность к компромиссу и подверженность влиянию мнения того генерала, который говорил с ним последним, он продемонстрировал трезвость суждений и сильные качества лидера. В его докладе говорилось о том, что сложившаяся ситуация дает отличную возможность нанести максимальный урон врагу в открытых сражениях, а не выковыривать его из-за минных полей и хорошо укрепленных оборонительных позиций. Для союзников главной задачей было не дать немецким танковым колоннам переправиться через Маас. Врага нужно задержать, пока не изменится погода и союзная авиация не обрушится на него всей своей мощью. Для достижения этой цели нужно укрепить те участки обороны, где наиболее вероятен прорыв противника. Только после этого можно переходить в контрнаступление.

Паттон, детально проинформированный обо всем происходящем своим начальником разведки, уже приказал своему штабу составить план действий в непредвиденных обстоятельствах. Предполагалось радикально изменить направление наступления и вместо Саара нанести удар на южном фланге немецкого прорыва. Ему нравилась мысль распрощаться с «навозными полузатопленными деревнями» Лотарингии. Немецкое наступление напомнило ему большой бросок Людендорфа в марте 1918 г. – Kaiserschlacht («Битву королей»). Казалось, что Паттон был совершенно спокоен, когда Эйзенхауэр обратился к нему в тот критический момент. «Когда вы сможете начать наступление?» – спросил главнокомандующий. «22 декабря, тремя дивизиями, – ответил он, – 4-й танковой, 26-й и 80-й».

Для Паттона это был исключительный момент. Все командующие армейскими группами, армиями и начальники штабов, которые там присутствовали, смотрели на него с удивлением. Этот маневр требовал развернуть на 90 градусов огромную часть его армии и иметь дело с кошмаром распутывания пересекающихся коммуникаций. «Это вызвало значительное оживление», – с удовлетворением отмечал Паттон в своем дневнике. Но Эйзенхауэр сказал, что трех дивизий недостаточно. Паттон ответил со своей неподражаемой уверенностью, что может победить немцев и тремя, но если будет ждать еще, то утратит фактор внезапности. Эйзенхауэр одобрил операцию.

На следующее утро, 20 декабря, Брэдли, как и следовало ожидать, был возмущен, когда узнал, что Эйзенхауэр решил отдать Монтгомери командование Девятой и Первой армиями США. Дело было в том, что Монтгомери мог постоянно быть с ними на связи, тогда как штаб 12-й группы армий в Люксембурге был заперт южнее «выступа», как теперь называли клин в обороне союзников, образовавшийся в результате немецкого наступления. Эйзенхауэра в этом убедил его начальник штаба Беделл Смит, отчасти из-за полного хаоса в Первой армии и подозрения, что войска Ходжеса могли быть разбиты. Брэдли, которого наступление застало врасплох, боялся, что такое развитие событий может быть воспринято как знак недоверия ему. Кроме того, ему претила сама мысль, что это может еще больше увеличить претензии Монтгомери на должность главнокомандующего действующих сил союзников. Во время напряженной беседы по телефону Брэдли даже угрожал отставкой. Эйзенхауэр, несмотря на их многолетнюю дружбу, был тверд. «Ну, Брэд, это мой приказ», – сказал он, заканчивая разговор.

Паттон в это время был полностью поглощен передислокацией войск, разворачивая противотанковые дивизионы для усиления своих танковых частей и готовясь к наступлению. В тот самый момент, когда 101-я воздушно-десантная дивизия входила в Бастонь, туда с другой стороны подходила немецкая Пятая танковая армия Мантейфеля. Когда американские грузовики с солдатами остановились, и те бросились занимать слабо укрепленные рубежи по периметру обороны, по ним уже вели огонь немецкие автоматчики. Десантники устало шли мимо бегущих американских солдат, которые оставляли им свои боеприпасы. Офицер 10-й танковой дивизии, узнав как мало боеприпасов у парашютистов, поехал на склад и вернулся с полным грузовиком патронов и гранат, которые бросали десантникам в руки, когда те уже бежали на позиции. По мере того как усиливался огонь с немецкой стороны, они стали окапываться в заснеженной земле.

Как и большая часть американских войск в Арденнском сражении, 101-я воздушно-десантная дивизия не была снаряжена для ведения боевых действий в зимних условиях. Из-за проблем с поставками в предыдущие три месяца абсолютное преимущество отдавалось поставкам горючего и боеприпасов. Большинство солдат до сих пор ходили в летней форме и страдали от холода, особенно длинными зимними ночами, когда температура резко падала. Они не могли разводить костры, так как это сразу вызвало бы обстрел немецкой артиллерией и минометами. До тревожных цифр возросло количество случаев «траншейной болезни», они составляли значительную часть потерь. В окопах, под обстрелом, стоя днями в жидкой грязи, замерзавшей ночью, они не могли переобуться, чтобы надеть сухие носки. Нельзя было ни помыться, ни побриться. Многие страдали от дизентерии и страдали кровавым поносом в укрытиях, используя каску или упаковку от НЗ. Обнаружились и другие ужасы. Дикие кабаны выгрызали желудки у не захороненных убитых. Тех, кто получал удовольствие от беспорядочной охоты накануне сражения, стало подташнивать от разных мыслей. Большинство солдат стали безразличными к виду трупов, а у персонала службы учета погибших, проводивших сбор убитых, выбора не было.

Паттон все еще придерживался мнения, что немцев нужно запустить поглубже, чтобы посильнее затем разбить. Но он согласился с решением Брэдли, что Бастонь – важный перекресток нескольких дорог – нужно удержать любой ценой. 101-я воздушно-десантная дивизия получила в качестве подкреплений два танковых подразделения, две роты истребителей танков и артиллерийский дивизион, у которого было слишком мало снарядов. Все теперь зависело от того, расчистится ли небо, чтобы транспортные С-47 могли сбросить боеприпасы и другое необходимое в район окружения.

Монтгомери тоже не бездействовал. Осознав угрозу своим тылам, он немедленно перебросил ХХХ корпус Хоррокса на позиции на северо-западном берегу Мааса, чтобы обезопасить мосты и остановить возможное продвижение противника на этом участке фронта. Это полностью совпало с планом Эйзенхауэра по подготовке мостов через Маас к уничтожению, чтобы их не захватили немцы.

Как только Монтгомери услышал от Эйзенхауэра, что под его командование переходит Первая армия США, он тут же отправился в Спа. По словам офицера его штаба, он явился в штаб Ходжеса, «как Христос, пришедший изгнать торгующих из храма». Казалось, что сначала Ходжес пребывал в состоянии шока и не мог принять никаких решений. Выяснилось, что он и Брэдли не могли выйти на связь друг с другом уже на протяжении двух дней, что подтверждало правоту Эйзенхауэра, который назначил командующим Монти.

То, что Паттон называл «поход для таскания каштанов из огня для других», как он и обещал Эйзенхауэру, было подготовлено к 22 декабря. «Мы должны проникнуть глубоко в самое нутро противника и перерезать все линии снабжения, – писал он своей жене. – Судьба немедленно призвала меня, когда стало плохо. Наверное, Господь сохранил мне жизнь для этой цели».

Но положение уже стало меняться в пользу американцев, благодаря их упорству и мужеству. На северном участке прорыва V корпус под командованием старого друга Эйзенхауэра «Ги» (Героу) оборонял Эльзенборнский хребет, собрав все, что было под рукой: пехоту, истребителей танков, саперов, но прежде всего, артиллерию. Им удалось отбивать атаки 12-й танковой дивизии СС Hitlerjugend на протяжении всей ночи 20 декабря и всего следующего дня. После того как сражение закончилось, перед их позициями насчитали 782 трупа немецких солдат и офицеров.

Монтгомери не оценил исключительную стойкость и отвагу американцев, крепко державших участки, на которых враг любой ценой рвался вперед. Вместо этого он сконцентрировал все свое внимание на тех упущениях, которые ему удалось обнаружить в Первой армии, и на своей роли по наведению в ней порядка. Фельдмаршал Брук боялся, как он будет вести себя после получения столь желаемого командования, и Монтгомери оправдал худшие его опасения.

На совещании с генералом Брэдли, состоявшемся в день Рождества, Монтгомери сказал, что дела шли плохо со дня высадки в Нормандии, потому что никто не прислушался к его советам. Закипающий Брэдли слушал молча. Из-за своей непробиваемой самонадеянности Монтгомери предположил, как и ранее в Нормандии, что молчание означает согласие со всем сказанным.

Брэдли пошел на встречу с Монтгомери, чтобы убедить его начать контрнаступление как можно скорее. Но на этот раз Монтгомери был, безусловно, прав, решив повременить. Мгновенная реакция Паттона, конечно же, привела немцев в замешательство, но атакуя всего лишь тремя дивизиями вместо шести, как хотел Эйзенхауэр, он только затягивал битву за Бастонь, а не завершал ее. Монтгомери будучи, как всегда, осмотрительным, хотел закупорить «мешок», а потом уничтожить. Он не мог назвать дату, так как не был уверен в благоприятной погоде, при которой к наступлению могли подключиться ВВС союзников.

Погода даже ухудшилась, значительно ограничив и те небольшие возможности ведения воздушных операций, которые были у союзников до этого времени.

Кроме бомбардировочного рейда на город Трир, который провели бомбардировщики Харриса, успехов было не много. И не потому, что не было взаимодействия между ВВС союзных стран или желания совершать вылеты в таких сложных метеоусловиях. Конингем, новозеландец, который теперь командовал 2-м тактическим соединением Королевских ВВС, успешно сотрудничал с Кесадой. Небо расчистилось только 23 декабря. Через два дня наступило «ясное, холодное Рождество – прекрасная погода для того, чтобы убивать немцев», – писал Паттон в своем дневнике. И авиация не упустила своей возможности. Американские «тандерболты» П-47 и «тайфуны» Королевских ВВС начали хорошо скоординированную совместную наступательную кампанию, атакуя все наземные цели противника, в то время как истребители союзников отразили девятьсот самолетовылетов люфтваффе в первый же день наступившей летной погоды. Союзная авиация очень быстро установила полное превосходство в воздухе, и уже к концу недели люфтваффе могли совершать не более двухсот самолетовылетов в день.

9-е тактическая авиагруппа под командованием генерала Кесады вызывала восхищение наземных сил американцев за свою особую храбрость, но одновременно имела плохую репутацию из-за слабого ориентирования на местности и определения целей. В октябре, когда от нее требовалось атаковать ряд определенных позиций «Западного вала» в Германии, ни один самолет не смог обнаружить цель. Один бомбардировщик даже сровнял с землей шахтерскую деревушку Генк в Бельгии, убив при этом более 80 мирных жителей. 30-я дивизия понесла от своей авиации серьезный урон, когда подошла к Мальмеди. Уже в тринадцатый раз с момента высадки в Нормандии дивизию атаковали свои самолеты. Американские солдаты в шутку стали называть 9-ю тактическую группу «американскими люфтваффе». Это по-своему повторяло шутку немцев времен высадки в Нормандии: «Если летят англичане – прячемся мы; если американцы – прячутся все; если люфтваффе – не прячется никто».

1 января 1945 г. люфтваффе по приказу Геринга, напрягши все силы, атаковали аэродромы союзников, собрав со всех концов Германии почти 800 истребителей. Чтобы застать противника врасплох, они должны были лететь на самой малой высоте, чуть выше верхушек деревьев, чтобы быть вне зоны действия радаров союзников. Но чрезвычайные меры секретности при проведении операции «Боденплатте» означали, что многие пилоты не были проинструктированы, как положено, а немецкие зенитные части не были уведомлены. По некоторым оценкам, около сотни немецких самолетов были сбиты своими зенитками. Общее число потерь союзников составило около 150 машин, тогда как люфтваффе потеряли приблизительно 300, причем 214 немецких летчиков погибли или попали в плен. Это было окончательное унижение «люфтваффе». Господство союзников в воздухе теперь стало подавляющим.

Как только немецкое окружение Бастони было, наконец, прорвано 27 декабря 1944 г., от Монтгомери потребовали начать контрнаступление к 3 января. Но фельдмаршал был по-прежнему одержим проблемой, кто кому подчиняется. Брук не зря волновался, потому что Монти начал опять поучать Эйзенхауэра тем же тоном, каким поучал Брэдли. «Мне кажется, – писал Брук в своем дневнике, – будто Монти, с присущей ему бестактностью, все время упрекает Айка в том, что не слушали его, Монти, советов! Слишком много “а я вас предупреждал”, что не позволяет создать столь необходимые дружественные отношения между ними». И снова Эйзенхауэр повел себя с ним недостаточно жестко, и это подтолкнуло Монтгомери в продолжение разговора написать ему отвратительное письмо, которое формулировало стратегию. Он настаивал, чтобы ему отдали 12-ю группу армий Брэдли.

Генерала Маршалла также раздражало то, что английская пресса поддерживает вечные амбиции Монтгомери, фактически призывая того к независимому командованию. Поэтому он написал Эйзенхауэру письмо, призывая его не делать никаких уступок. Это письмо и письмо Монтгомери побудили Эйзенхауэра составить радиограмму в Комитет начальников штабов, в которой говорилось, что если Монтгомери не будет заменен – лучше всего, Александером, – то Эйзенхауэр подаст в отставку. Начальник штаба Монтгомери Гинганд узнал об этом ультиматуме. Он уговорил Эйзенхауэра подождать сутки и отправился прямо к Монтгомери с уже готовым проектом извинений, в которых Монтгомери должен был просить Эйзенхауэра уничтожить предыдущее письмо. Монтгомери поставили на место, но только на время.

Использование Эйзенхауэром Третьей армии Паттона создало целый ряд побочных эффектов на юге. Деверс должен был занять оборону на том участке фронта, где прежде стояли войска Паттона, а это означало переброску войск с юга и то, что необходимо оставить Страсбург, чтобы выровнять линию фронта. Де Голль, с которым не посоветовались, узнав об этом, стал резко возражать. Намерение оставить Страсбург всего через месяц после освобождения угрожало стабильности его правительства. Политический подтекст оказался куда более значимым, чем думал Эйзенхауэр.

По настоянию Черчилля, 3 января в штабе Эйзенхауэра в Версале состоялось совещание с участием де Голля, Черчилля и Брука. В конце концов Эйзенхауэр уступил и согласился, что нужно удерживать Страсбург, и де Голль так воодушевился, что немедленно составил проект коммюнике. Управляющий его кабинетом Гастон Палевски доставил письмо в британское посольство, чтобы сначала показать его послу – Даффу Куперу. Тщеславное заявление «звучало так, будто это де Голль созвал военных на совещание, на котором было разрешено присутствовать премьер-министру и Эйзенхауэру». Дафф Купер убедил Палевского сбавить тон.

Кольцо окружения вокруг Бастони было прорвано, и американские войска стали получать достаточное снабжение по воздуху, но когда немцы поняли, что не смогут дойти даже до реки Маас, то сосредоточили все усилия на штурме города. Гитлер между тем решил начать следующее наступление в Эльзасе, под кодовым наименованием «Северный ветер». Это был лишь отвлекающий маневр, который не имел особого успеха.

Контрнаступление Монтгомери началось 3 января. Сражение было жестоким, мешал сильный снег, но в исходе никто не сомневался. Четыре дня спустя, подавленное эго Монтгомери вновь вышло из-под контроля, когда он проводил пресс-конференцию. Черчилль дал «добро» на его выступление, так как Монтгомери обещал, что оно укрепит единство союзников. Но выступление имело совершенно противоположный эффект. Монтгомери, отдавая должное боевым качествам американских солдат и делая упор на свою верность Эйзенхауэру, дал понять, что руководил сражением практически единолично, а вклад англичан был решающим. Черчилль и Брук были в ужасе и немедленно «осудили негативные последствия интервью Монти». Черчилль выступил в парламенте, делая упор на то, что это было американское сражение, а вклад англичан был минимальным. Но отношения союзников уже были испорчены.

Англо-американский альянс также страдал в этот период из-за событий в юго-восточной Европе и решимости Черчилля «уберечь» Грецию от коммунистического правления. Крушение власти немцев в этом регионе, ускоренное продвижением Красной Армии в Румынию и Венгрию в октябре, вывело гражданскую войну в стране в открытую фазу. Греция была еще одним примером того, как Вторая мировая война перерастает в латентную Третью мировую войну.

Тяготы оккупации, наряду с голодом и экономической разрухой, привели к заметному полевению населения, которое было социально консервативным до войны. Произошел инстинктивный сдвиг влево, зачастую без четких идеологических предпочтений, который способствовал широкой поддержке движения ЭАМ-ЭЛАС. И хотя ведущей силой в движении были коммунисты, ЭАМ был полон политических противоречий, отражающих множество различных точек зрения, особенно касающихся вопросов свободы и построения социализма. Земельная реформа и эмансипация женщин были двумя другими вопросами, которые жарко обсуждались в обществе. Единственной общей основой для соглашения было то, что традиционная политическая система, в особенности монархия, не в состоянии решить те проблемы, с которыми столкнулась Греция. Даже лидеры компартии были расколоты и не уверены в том, идти ли к власти демократическим путем или взять ее силой оружия.

За несколько месяцев до «неудобных» договоренностей Черчилля, Сталин послал в Грецию военную миссию. Ей дали поручение предупредить Компартию Греции «принять геополитические реалии и начать сотрудничать с англичанами». Даже одного этого факта достаточно, чтобы объяснить, почему Сталин должен был прятать усмешку, когда рассматривал «процентное соглашение» Черчилля в Кремле.

Несмотря на предупреждение Сталина, антианглийские настроения в ЭАМ-ЭЛАС были невероятно сильны из-за поддержки Черчиллем короля Георга II, который намеревался вернуться в Грецию после ухода немцев. Английские офицеры Управления стратегических операций в начале года смогли организовать переговоры и положить конец борьбе между ЭАМ-ЭЛАС и некоммунистическим Республиканским греческим национально-демократическим союзом (ЭДЕС). Затем, в апреле 1944 г., ЭАМ объявил «революционные выборы», пытаясь в качестве правительства добиться определенной законности. Нет необходимости говорить, что на этих выборах могли победить только кандидаты от ЭАМ. Георгиос Папандреу отверг предложения ЭАМ-ЭЛАС стать главным кандидатом, так как не хотел быть фиговым листком, прикрывающим движение, которым исподволь манипулировали коммунисты. Вместо этого он стал главой греческого правительства в изгнании в Каире. Однако других политиков левого центра убедили принять участие в выборах.

ЭАМ-ЭЛАС усилили давление на всех несогласных, выставляя их предателями и врагами народа. Многих расстреляли. Коллаборационистское правительство в Афинах с одобрения немцев сформировало батальоны безопасности для борьбы с ЭАМ-ЭЛАС. На их террор ответили контртеррором. В Афинах городские партизаны ЭЛАС, с одной стороны, и батальоны безопасности и жандармерия, с другой, вели грязную войну, которая обострилась в марте. Многие бойцы ЭЛАС были схвачены и отправлены в Германию на принудительные работы. Батальоны безопасности пытались реабилитироваться, когда уход немцев из страны стал неизбежным. Заключенным чаще позволяли бежать. Греческому правительству в изгнании в Каире и англичанам было направлено сообщение, которое заверяло, что батальоны безопасности не будут препятствовать освобождению страны, а, напротив, будут приветствовать его.

В начале сентября их представители пытались прощупать почву для мирных переговоров с ЭАМ-ЭЛАС, но с ними отказались иметь дело, хотя большинство населения стремилось к прекращению насилия. Уличные бои продолжались. Немецкие войска, еще находившиеся в Греции, боялись, что наступающая на севере Красная Армия отрежет им пути отхода с Балкан. Те солдаты вермахта, которые не были немцами, а просто насильственно были мобилизованы в немецкую армию, стали массово дезертировать. Немецкое отступление началось в начале октября, и многие из отъявленных коллаборационистов тоже бежали на север, опасаясь быть расстрелянными «андартес» – греческими партизанами. ЭАМ-ЭЛАС пытались установить порядок, где только могли, чтобы утвердить свою роль в качестве будущего правительства, но ситуация на местах сильно различалась, в зависимости от района страны. Последние немецкие войска оставили Афины 12 октября, убрав с Акрополя висевший там флаг со свастикой. Огромные толпы людей вышли на улицы, когда появилась большая колонна ЭАМ-ЭЛАС, скандируя «лаократия» – «правление народа».

Прибывшие вскоре английские войска из состава III корпуса генерала Рональда Скоби, были встречены бурными приветствиями. Но английская политика по отношению к Греции была частично обусловлена монархическими симпатиями Черчилля, незнанием ситуации при оккупации и вытекающих отсюда политических реалий, и, прежде всего, намерением премьер-министра Великобритании вывести Грецию из сферы советских интересов. Георгиос Папандреу, который возглавил правительство национального единства, вначале включавшее некоторых членов ЭАМ, назначил в администрацию и ряд известных правых, связанных с батальонами безопасности. Черчилль не был склонен к компромиссу, особенно после своего соглашения со Сталиным. Он дал Скоби, не самому политически грамотному командиру, прямое указание жестко реагировать в случае нападения на английские войска. 2 декабря члены правительства от ЭАМ подали в отставку в знак протеста против приказа разоружить партизан. Правительство планировало сформировать Национальную гвардию, многие члены которой должны быть набраны из ненавистных батальонов безопасности. На следующий день, во время массовой демонстрации ЭАМ на площади Синтагма полиция открыла огонь, то ли от нервозности, то ли в ответ на произведенные выстрелы. Левые утверждали, что это было сделано намеренно, чтобы спровоцировать столкновение. В городе нападали на полицейские участки. Англичан не трогали, но Скоби послал воинские части занять город. Бойцы ЭЛАС открыли огонь по англичанам. В городе начались бои, ситуация стала выходить из-под контроля. Королевские ВВС выслали «бьюфайтеры» и «спитфайеры», которые с бреющего полета начали обстреливать позиции бойцов ЭЛАС. Это было катастрофической ошибкой. ЭЛАС начали массовые расстрелы семей реакционеров и брали заложников как в Афинах, так и в Салониках.

Гарольд Макмиллан, который все еще был министром-резидентом в Средиземноморье, и сэр Рэкс Липер, британский посол, убедили Черчилля, что королю не стоит позволять вернуться до проведения плебисцита. Премьер-министр неохотно согласился на их предложение назначить регентом архиепископа Дамаскиноса. Георг, король эллинов, был в ярости и протестовал как против регентства, так и против Дамаскиноса. Американская пресса начала осуждать английскую политику, не стесняясь в выражениях. Наивно полагая, что борцы Сопротивления, воюющие против немцев, должны быть защитниками западной свободы, они закрывали глаза на убийства и притеснения, проводимые войсками Тито в Югославии, а также на насильственные действия Сталина против АК в Польше. Американские журналисты продолжали нападки на Черчилля как на империалиста, который игнорирует Атлантическую Хартию в вопросах самоопределения. Вместо 5 тыс. английских солдат, которых первоначально планировали ввести в Грецию для восстановления порядка, ввели около 8 тыс. – для разоружения партизан. Адмирал Кинг пытался воспрепятствовать использованию десантных кораблей для доставки еще большего количества солдат из Италии в Грецию.

Черчилль также подвергся резкой критике в Палате общин, но его страстная вера в то, что только он может спасти Грецию от коммунизма, заставила его в Сочельник лететь в Афины. Город был зоной боевых действий, поэтому он расположился на борту английского крейсера Ajax, стоявшего на якоре у мыса Фалерон. Архиепископ Дамаскинос, высокий, полный достоинства прелат, в полном греческом православном облачении, взошел на борт. Черчилль, который относился к Дамаскиносу очень подозрительно, был сразу очарован им. На следующий день Черчилль, Энтони Иден, Макмиллан и вся их свита были переправлены в бронированных машинах под усиленной охраной через сражающийся город к британскому посольству. Здание посольства, как заметил один историк, «напоминало осажденный аванпост во время “восстания сипаев в Индии”, где жена посла “руководила внутренними делами с храбростью и энергией, достойной имперской драмы викторианской эпохи”».

Конференция по прекращению огня началась в полдень в министерстве иностранных дел Греции. К конференции, на которой председательствовал Дамаскинос, присоединились делегаты от греческих фракций, а также американские, французские и советские представители. Черчилль ухватился за русского полковника Григория Попова и излишне ясно давал понять, что был счастлив иметь плодотворную беседу с маршалом Сталиным всего несколько недель назад. У Попова не было другого выбора, как показать, что это произвело на него должное впечатление.

Собравшимся пришлось ждать представителей ЭЛАС, задержавшихся на входе, поскольку не хотели сдать оружие. В конце концов на собрании остался только один вооруженный человек – премьер-министр Великобритании, который пронес маленький пистолет в кармане. Черчилль пожал руку «трем оборванным уголовникам», как он позже их описывал. Он открыл собрание заявлением, что будет Греция монархией или республикой – решать только грекам. После этого он и все, кто не был греками, встали и покинули комнату, для того чтобы Дамаскинос мог продолжить.

На следующий день Черчилль узнал, что переговоры были жесткими и даже временами грубыми. Бывший диктатор генерал Николаос Пластирас, в какой-то момент даже крикнул одному из делегатов от коммунистов: «Сядь ты, мясник!» Дамаскинос объявил об отставке Папандреу с должности премьер-министра и назначении на его место генерала Пластираса, которому тоже пришлось уйти в отставку, когда выяснилось, что он предлагал немцам возглавить коллаборационистское правительство во время оккупации.

Бои в Афинах продолжалась и в новом году, когда партизаны ушли из города, не имея возможности выстоять против английских регулярных войск. Это была отнюдь не блистательная победа, и в ее результате пришло к власти отнюдь не либеральное правительство. Гражданская война в Греции, с жестокостями обеих сторон, продолжалась в тех или иных формах до 1949 г. Но агрессивное вторжение Черчилля, по крайней мере, спасло страну от судьбы северных соседей, которые более четырех десятилетий страдали от тирании коммунистов.

Бельгия, находившаяся в тылу войск союзников, тоже пережила серьезные беспорядки. Радость освобождения в сентябре 1944 г. осенью сменилась горечью и возмущением. Правительство в изгнании, возглавляемое Юбером Пьерло, вернувшись в Бельгию, не смогло справиться с проблемами страны. Полмиллиона бельгийцев были угнаны в Германию на принудительные работы, в стране была острая нехватка рабочей силы. Добыча угля снизилась в десять раз по сравнению с довоенным периодом, что означало постоянные перебои с подачей электроэнергии почти в течение всего дня. Железные дороги не работали, частично из-за того что подверглись бомбардировкам союзников, частично из-за разрушений немцами во время отступления.

Самым сложным было выявление и наказание коллаборационистов и предателей. Девяносто тысяч членов бельгийского Сопротивления были в ярости от неспособности правительства, которое провело всю войну в эмиграции, понять суровые реалии оккупации, и их гнев против тех, кто извлекал из войны прибыли. Военные власти союзников определили, что приблизительно 400 тыс. человек сотрудничали с оккупантами и только 60 тыс. из них арестованы. Многих отпустили к концу года, а представшие перед судом получили чрезвычайно мягкие приговоры.

Эйзенхауэр стремился восстановить спокойствие. 2 октября он издал приказ, в котором, отдавая должное храбрости бойцов движения Сопротивления, все же призывал их сдать оружие. Коммунисты, составлявшие значительную часть движения Сопротивления, Front de l’Independence (Фронт независимости), были настроены бросить вызов правительству. Пьерло предупредил Верховное командование союзников, что имеет сведения о планах коммунистического восстания, и англичане быстро вооружили бельгийскую полицию. В ноябре в Брюсселе были размещены английские войска для охраны ключевых зданий, когда коммунисты провели многолюдную демонстрацию с участием забастовщиков из других городов страны.

Но несчастья мирных бельгийцев еще далеко не закончились. Многие были убиты и ранены в Льеже и Антверпене самолетами-снарядами Фау-1 и ракетами Фау-2. Той осенью многим семьям удалось бежать из большинства районов, где шли бои, но в декабре, во время внезапного наступления вермахта в Арденнах, очень немногим мирным жителям удалось покинуть свои дома до того, как стремительное продвижение немецких войск сделало бегство невозможным.

Солдаты Пайпера из 1-й танковой дивизии СС убивали не только американских пленных. Они срывали злобу и на бельгийцах, которые так радовались уходу немцев три месяца назад. Наутро после резни в Мальмеди войска Пайпера вошли в Ставело и расстреляли девять мирных жителей. Но вскоре выяснилось, что их дальнейшее продвижение на север блокировано американскими войсками, а части 30-й дивизии США взорвали мост у них в тылу.

Эсэсовцы Пайпера, которые должны были прорываться к реке Маас, продолжали срывать злость на мирных жителях. В следующие дни были расстреляны около 130 мужчин, женщин и даже детей, семьями или группами. Около 3 тыс. мирных жителей погибло во время сражения в Арденнах, причем многие были убиты в результате артобстрелов и бомбардировок союзников. Наряду с тридцатью семью американскими солдатами, погибшими в Мальмеди, в результате налета бомбардировщиков Девятой воздушной армии, выбравших неверную цель, погибли 202 мирных жителя. Те, кто оказался запертым в Санкт-Вите, Уффализе, Ла-Роше, Сенле и других городах и деревнях, где шли бои, пытались прятаться в подвалах, но их дома рушились, заваливая жильцов, или сгорали от фосфорных бомб и снарядов. В Бастони от немецких обстрелов погибло не более двадцати человек, а авиация союзников этот город не бомбила.

Немецкие войска грабили местное население без зазрения совести, но войска союзников были не многим лучше. Иногда это было оправдано, когда войска оказывались в окружении без пайка, хватали одеяла, чтобы согреться, а простыни использовали вместо зимних маскхалатов. Но чаще это была циничная беспринципность войны. Ущерб, нанесенный городским строениям и коммуникациям, был более серьезным. Город Санкт-Вит был полностью разрушен, а выжившие местные жители, как и во многих других городах страны, остались без ничего.

Наступление в Арденнах обернулось для Германии серьезным поражением. Вермахт потерял здесь половину своих танков и артиллерийских орудий, понес тяжелые потери в живой силе: 12 652 человека убитыми, 38 600 ранеными и 30 тыс. – пропавшими без вести, большая часть из которых попала в плен. Потери американцев в этих боях на истощение составили 10 276 человек убитыми, 47 493 – ранеными и 23 218 – пропавшими без вести.

Страдания бельгийцев были велики, но у большинства голландцев дела шли еще хуже. Даже те, кто находился на освобожденной территории, голодали, как узнали канадские, английские и американские солдаты от тех, кто попрошайничал или предлагал секс за еду. Ситуация с продовольствием значительно ухудшилась из-за затопления пахотных земель в результате преднамеренного разрушения немцами дамб с целью создания более эффективной обороны.

К северу от Мааса голландцы оставались под немцами до самого конца войны, в плену голода, которому способствовали оккупанты. Когда местные железнодорожники начали забастовку, чтобы помочь союзникам во время проведения операции «Огород», Артур Зейсс-Инкварт, австриец, возглавлявший рейхскомиссариат в Нидерландах, в ответ на это прекратил ввоз всех видов продовольствия. Население вынуждено было есть луковицы тюльпанов и свеклу, которые не забрали немцы. Дети были поражены рахитом, плохое питание стало причиной поголовных заболеваний, особенно тифом и дифтеритом. Зейсс-Инкварт прославился своей жестокостью в Польше, прежде чем прибыл в Голландию сразу после ее оккупации в 1940 г. После Греции Голландия была самой потерпевшей от мародерства страной Западной Европы. Уже к октябрю 1944 г. стало ясно, что страна находится в катастрофическом положении, созданном людьми, а не природными явлениями.

Голландское правительство в изгнании обратилось к Черчиллю с просьбой разрешить Швеции отправить продовольствие, но премьер-министр категорически этому воспротивился. Он полагал, что немцы просто захватят его себе. Но и Эйзенхауэр, и английские начальники штабов считали, что стоит рискнуть, и в течение зимы шведы доставили по морю в Амстердам 20 тыс. тонн продовольствия. Это сохранило жизнь многим, кто мог умереть от голода, но это была лишь капля в море. Английские начальники штабов, хотя и сочувствовали голландцам, не могли прекратить минирование немецкого берега и разрешить свободный проход судов через Кильский канал.

Королева Нидерландов Вильгельмина, отчаянно желавшая помочь своему народу, просила помощи у Рузвельта и Черчилля. Она просила изменить стратегию союзников и начать наступление в северной Голландии во избежание огромной гуманитарной катастрофы вместо того чтобы сосредоточивать войска для наступления в Руре. Но у немцев в Голландии были сосредоточены довольно крупные силы, которые, скорее всего, сражались бы до конца и, вероятно, затопили бы еще более обширные территории. Поэтому решили, что наступление в Голландии не приблизит, а отсрочит поражение Германии.

Но в апреле 1945 г. Черчилль был сильно напуган докладами о росте радикальных настроений у голландцев под влиянием коммунистов и потребовал организовать доставку в страну большого количества продовольствия. Немцев предупредили, что любая попытка остановить или направить не по назначению поставки продовольствия, посланного морем или сброшенного с воздуха, будет рассматриваться как военное преступление. Рузвельт всего за два дня до смерти дал свое согласие на проведение этой операции. К тому моменту, когда прибыла помощь, от голода погибло 22 тыс. мирных жителей Голландии. Цифра была бы значительно больше, если принимать в расчет умерших от усугубленного голодом отсутствия иммунитета.

Та снежная холодная зима и полузатопленные окопы ужасно сказались и на войсках союзников, хотя они и не страдали от голода. Потери от обморожения и «траншейной стопы» были почти равны потерям в ходе боев. Первая канадская армия после тяжелого периода, когда пришлось зачищать устье реки Шельда, была застигнута зимой на реке Маас. Воевать здесь было столь же трудно и смертельно опасно, поскольку немцы оборонялись на укрепленных дамбах высотой от трех до четырех метров. «Для идущих в наступление канадцев единственный путь лежал между дамбами через раскисшие поля, “безжизненные, как местное пиво”, – писал один остряк-артиллерист. – Укрыться было совершенно негде».

Канадские части были катастрофически недоукомплектованы, так как Королевское правительство Макензи боялось посылать на фронт солдат против их воли. В самой Канаде оставались силы, равные по численности пяти дивизиям, для охраны немецких военнопленных и разных мелких гарнизонных обязанностей. Это, конечно, вызывало огромное возмущение среди канадских добровольцев, которые продрожали в грязи и холоде всю зиму, самую сырую с 1864 г. Промокшая форма и снаряжение никогда не просыхали, а ботинки просто сгнивали. Условия жизни были невыразимо гнусными, так как войска в местах дислокации загрязняли отходами жизнедеятельности позиции и всю округу.

Боевой дух английской армии был также очень низким – частично из-за усталости от войны, цинизма и желания остаться в живых, когда война уже подходила к концу. Главной проблемой было дезертирство. В частях недосчитывались приблизительно 20 тыс. человек. Заставить солдат идти в атаку стало очень трудно, особенно против немецкой Первой воздушно-десантной армии генерала Штудента, которая воевала профессионально и агрессивно. Высшие офицеры прекрасно понимали проблемы с личным составом, не столь острые, как в канадской армии, но все-таки достаточно серьезные. Американцы презирали англичан за их нежелание нести потери, англичане же, как и немцы, критиковали американцев за то, что они не ходят в атаку, сначала не израсходовав огромного количества боеприпасов на артподготовку. Но английская пехота тоже неохотно шла в наступление без массированной огневой поддержки. В действительности все союзники как на западе, так и на востоке по мере продолжения войны все больше попадали «в психологическую зависимость от артиллерии и авиации».

### Глава 44
От Вислы до Одера
Январь–февраль 1945 г.

В первые годы войны, будь то во Франции в 1940 г. или в Советском Союзе годом позже, многие немецкие солдаты писали домой: «Слава богу, что война не свирепствует у нас на родине». К январю 1945 г. стало совершенно ясно, что нападение вермахта на другие страны теперь обернется бедствиями для самой Германии. Новогоднее радиообращение Гитлера воодушевило не многих. Он не упомянул Арденны, что означало крах этого крупного наступления. Мало было сказано о Wunderwaffen – «чудо-оружии», хотя упоминанием о нем фашисты обычно пытались поддерживать надежды вопреки реальности. Речь Гитлера была такой монотонной, что многие немцы подумали, что она была заранее записана или даже подделана. В отсутствие достоверных известий нарастали слухи о катастрофе.

Гудериан, начальник Генштаба сухопутных войск, пытался предупредить Гитлера о грозящем прорыве Восточного фронта вдоль Вислы в восточную Пруссию, но фюрер не желал об этом и слышать. Он отмахивался от разведывательных оценок советской мощи, хотя в данном случае они были на редкость точны. От Балтики до Адриатики Красная Армия развернула 6,7 млн солдат, что более чем вдвое превосходило численность войск стран «Оси» при проведении операции «Барбаросса».

Насущной заботой Гитлера на тот момент времени был фронт у Будапешта и озера Балатон. Несмотря на угрозу с востока, каждое совещание по анализу текущего положения в его штабе начиналось с Венгрии. Третий Украинский фронт Толбухина, выполняя приказ Сталина, раз за разом бросал солдат на немецкие оборонительные позиции южнее Будапешта. Сталин был намерен силой своего оружия сделать неактуальными октябрьские предложения Черчилля о разделе влияния в Венгрии «50 на 50».

Венгерский офицер описывал советских солдат, скошенных пулеметными очередями у проволочных заграждений. Один был еще жив. «Молодой солдат с бритой головой и монгольскими скулами лежит на спине. Шевелятся только губы. Руки по локоть и обе ноги оторваны. Обрубки покрыты толстым слоем земли, перемешанной с кровью и палой листвой. Я склоняюсь над ним. “Будапешт… Будапешт”, – шепчет он умирая. У меня в голове крутится одна мысль: наверное, он бредит Будапештом как городом, где его ждут богатые трофеи и красивые женщины. Тогда, к своему удивлению, я вытаскиваю пистолет, взвожу, приставляю к виску умирающего и стреляю». Но, несмотря на огромные потери советских войск, немцы и венгры понимали, что не смогут сдержать их наступление.

Салаши, диктатор из «Скрещенных стрел», сменивший адмирала Хорти, хотел отступить и объявить Будапешт открытым городом, но Гитлер, который никогда ни соглашался оставлять столицы, настоял, чтобы он оборонялся до конца. Однако основной заботой Салаши было не столько спасти город, сколько избежать удара в спину от нелояльного населения. Немецкий командующий генерал-полковник Ганс Фриснер, разделявший его тревоги, вызвал специалиста по борьбе с подрывной деятельностью обергруппенфюрера СС Карла Пфеффер-Вильденбруха. С венгерским генеральным штабом об этом не советовались: несмотря на все имевшиеся договоренности, отношение к генштабу было оскорбительно бесцеремонным.

Специальный посланник Гитлера Эдмунд Везенмайер настаивал на выполнении указаний фюрера об обороне Будапешта до последнего кирпича. Не важно, говорил он, пусть Будапешт будет «разрушен десять раз, если этим можно защитить Вену». Тем не менее, Фриснер хотел отвести войска из Пешта на плоском восточном берегу Дуная и оборонять Буду на холмистом, высоком, лесистом западном берегу. Гитлер твердо отказал. Он заменил Фриснера генералом танковых войск Германом Балка.

Многие жители Будапешта не подозревали, что город в такой опасности. Радио Будапешта всю неделю играло рождественские гимны, как будто все было по-прежнему. Елки украшали лентами из алюминиевой фольги от «экранов» – антирадарных лент, сбрасываемых бомбардировщиками союзников, а театры и кино работали, как обычно. 26 декабря 1944 г. Будапешт был окружен. Войска Третьего Украинского фронта также дошли до дальнего берега озера Балатон на юго-западе и до города Эстергом на северо-западе. Всего в городах-близнецах Буде, на западном берегу Дуная, и Пеште, на восточном, было окружено 79 тыс. немецких и венгерских солдат и офицеров. Немецкие формирования включали кавалерийские дивизии СС: 8-ю Florian Geyer и 22-ю Maria Theresia, – моторизованную дивизию Feldherrnhalle, 13-ю танковую дивизию и множество разрозненных остатков различных частей и соединений, среди которых были даже штрафники – 500-й штрафной батальон.

Гитлер прореагировал на кризис в день Рождества. Нефтепромыслы Венгрии были его последним источником топлива. Поэтому, к отчаянию Гудериана, он приказал передислоцировать IV танковый корпус СС с дивизиями Totenkopf и Wiking от Варшавы, чтобы прорвать кольцо вокруг Будапешта.

Как только в пригородах начались бои, в Пеште воцарился хаос. Тысячи горожан пытались вырваться из города, пока не поздно, и многие попали под перекрестный обстрел. Для 50 тыс. евреев, еще оставшихся в Будапеште, приход Красной Армии обещал спасение, но выжили немногие, хотя Адольф Эйхман и улетел из города 23 декабря. Для мирного населения не запасли никакого продовольствия. Вскоре люди стали побираться у армейских полевых кухонь. Не было воды, топлива, электричества. Нехватка воды привела к опасности эпидемий, так как канализация была забита.

Венгерские студенты и даже школьники пошли добровольцами или были призваны в сколоченные наспех части – такие, как Университетский ударный батальон. Но, кроме реактивных гранатометов «фаустпатрон», у них почти не было оружия. Многие ненавидели фашистскую партию «Скрещенные стрелы», часть членов которой бежала из города. Но видеть, как их город перейдет в руки большевиков, было для венгров невыносимо. В то же время все больше офицеров и солдат регулярной венгерской армии переходило на советскую сторону. Многие вошли в состав частей Красной Армии, в одном случае на стороне Красной Армии воевал целый венгерский батальон. Чтобы обозначить их как союзников, им выдали нарукавные повязки и ленты для головных уборов, сделанные из красного парашютного шелка от немецких контейнеров с боеприпасами.

Многие члены «Скрещенных стрел» бежали из города до окружения, но 2 тыс. фанатиков остались в составе полувоенных организаций. Эти добровольцы, похоже, больше времени уделяли убийству оставшихся евреев, а не сражениям с врагом. Удивительно, но обергруппенфюрер СС Пфеффер-Вильденбрух запретил немецким солдатам участвовать в этих убийствах, хотя другие представители немецкого руководства приветствовали тот факт, что венгры взялись за уничтожение евреев с таким жестоким энтузиазмом. Все большее число голодающих евреев прибегало к самоубийству. В первую неделю января 1945 г. члены «Скрещенных стрел» захватили большое количество евреев, находящихся под шведской защитой. Основанием послужило то, что раз правительство Стокгольма не признало режим Салаши, венгерские фашисты не признают документы, выданные от имени этого правительства. «Скрещенные стрелы» хватали евреев, избивали до потери сознания, а позже группами выводили их на берег Дуная и казнили. 14 января католический священник Кун привел банду «Скрещенных стрел» в еврейскую больницу в Буде. Они убили больных, медсестер и всех кого нашли – всего 170 человек. Они были виновниками и других массовых убийств, даже выступавших против них венгерских офицеров. Вероятно, многие из банды отца Куна совершили групповые изнасилования монахинь.

Узнав о планах «Скрещенных стрел» напасть на гетто в Пеште, Рауль Валленберг направил послание немецкому командующему генерал-майору Герхарду Шмидхуберу, предупредив об ответственности, если тот не воспрепятствует бойне. Шмидхубер направил в гетто части вермахта, чтобы упредить банды «Скрещенных стрел». Через несколько дней гетто было занято Красной Армией.

30 декабря, после того как советские предложения о капитуляции были отвергнуты, Малиновский начал решительное наступление на Будапешт, с трехдневным артобстрелом и сильными бомбежками. В переполненных жителями подвалах с потолков капала вода и стекала по стенам. Пфеффер-Вильденбрух отказал в просьбах об эвакуации жителей автобусами. В следующие две недели советские войска оттеснили немцев и венгров, у которых заканчивались боеприпасы, к Дунаю. В замке Буды штаб IX горнострелкового корпуса СС посылал непрерывные радиограммы с требованиями доставить боеприпасы, но парашюты с контейнерами часто падали на советские позиции. Контейнеры с продуктами захватывали голодающие горожане, не обращая внимания на угрозы расстрела на месте.

Малиновский, видя, что Пешт будет занят в течение нескольких дней, отправил 7-й корпус румынской армии на север Венгрии. Он хотел, чтобы взятие Будапешта было исключительно советской победой. 17 января он приступил к завершающему броску к берегу Дуная. Вскоре большая часть западных районов Пешта была объята пламенем. В пламени горящих домов гибли горожане, бежавшие по улицам в поисках спасения. Большинство венгерских частей не хотело отходить за реку на верную гибель при защите Буды. Поэтому все больше и больше солдат стали прятаться в тех немногих местах, которые еще не горели, чтобы сдаться Красной Армии. Даже офицеры не подчинялись приказам.

Советские штурмовики атаковали на бреющем полете тех, кто в беспорядке отступал через полуразрушенные Цепной мост Сечени и мост Эржебет. «Мосты постоянно находились под массированным огнем, – записал один из кавалеристов-эсэсовцев, – но люди бросались вперед, не обращая на это внимания. Сгрудившиеся легковые машины и грузовики, крытые брезентом повозки, перепуганные кони, беженцы, плачущие женщины, матери с плачущими детьми, и много, очень много раненых в спешке рвались к Буде». Многие находившиеся на мостах горожане погибли, когда при подходе советских войск мосты были взорваны. При этом погиб и член венгерского Сопротивления, пытавшийся разминировать мост Эржебет.

К концу декабря IV танковый корпус СС прибыл на Дунайский фронт и нанес неожиданный удар 1 января по 4-й гвардейской армии, едва не прорвав ее оборону. Другое наступление – через неделю в южном направлении – проводил IIIтанковый корпус. Оно было возобновлено 18 января совместно с IV танковым корпусом, который вышел из боев к северу от Будапешта, чтобы с ним соединиться. Впервые немецкие танки экспериментировали с инфракрасными прицелами. Но вновь, после поразительных первых успехов, удар танков был остановлен, когда Малиновский быстро двинул против них шесть своих корпусов со Второго Украинского фронта.

Значительно меньший по размеру район Буды, покрытый почерневшим от разрывов снарядов снегом, оборонять было проще. Атаки советских войск на его крутые холмы были отражены с тяжелыми потерями от огня немецких пулеметов MG–42, расставленных в ключевых точках. Вместе с регулярными частями: 8-ой кавдивизией СС и остатками дивизии Feldherrnhalle, – там стояли добровольцы батальона Vannay и Университетского ударного батальона, знавшие местность лучше всех. Набережную Дуная ниже Замкового холма обороняли остатки 1-й венгерской танковой дивизии, не ожидавшие атаки советских войск по тонкому льду, изрытому оспинами разрывов. Но наступившие морозы сделали возможным проход по льду – по крайней мере, для небольших групп венгерских дезертиров из Буды, перебегавших на другую сторону, чтобы сдаться Советам в Пеште.

В конце января советские атаки усилились, были применены огнеметные танки и боевые расчеты с огнеметами. Потери немцев и венгров резко возросли, раненые переполняли импровизированные госпитали, условия в которых были ужасны. Некоторых раненых собирали в коридорах командных пунктов. Один из молодых солдат, шедший с докладом по такому коридору, почувствовал, как кто-то схватил его за шинель. Он взглянул вниз. «Это была девушка лет 18–20 со светлыми волосами и красивым лицом. Она шепотом попросила: “Застрели меня”. Я посмотрел на нее внимательнее, и с ужасом увидел: у нее не было обеих ног».

Даже после того, как попытки оказать окруженным помощь провалились, Гитлер по-прежнему запрещал любые разговоры о выходе из окружения. Будапешт должны были оборонять до конца. Командование группы армий «Юг», как и Манштейн после неудачи в спасении Сталинграда, понимало, что Будапешт обречен. Вплоть до 5 февраля немецкие планеры, управляемые молодыми пилотами из NSFK (Национал-социалистского авиакорпуса), нередко разбиваясь, совершали посадки на луг Вермезо, чтобы доставить боеприпасы, горючее и немного продуктов. Но всего этого было совершенно недостаточно. Вскоре советские танки уже давили гусеницами вражеские орудия, оставшиеся без боеприпасов. Вместе с беженцами в последнем укрытии – на Замковом холме – сгрудилось около 300 тыс. человек. Все кавалерийские лошади были съедены, голод был поголовным. Вши тоже были у всех поголовно, и первые случаи тифа вызвали серьезную панику. 3 февраля, после призыва папского нунция положить конец страданиям, обергруппенфюрер Пфеффер-Вильденбрух радировал в штаб Гитлера просьбу разрешить прорываться из окружения. В этом снова было отказано, через два дня – еще раз.

Советские войска, направляемые венгерскими перебежчиками и членами Сопротивления, начали зачистку окруженных гарнизонов Замкового холма. 11 февраля стали появляться белые флаги. В некоторых местах венгерские солдаты разоружали немцев, которые хотели продолжать оборону. К вечеру сопротивление, казалось, прекратилось. Но Пфеффер-Вильденбрух решил прорываться, вопреки приказу Гитлера. С остатками 13-й танковой дивизии и 8-й кавалерийской дивизии СС Florian Geyer в первой группе, Feldherrnhalle и 22-й кавалерийской дивизии СС – во второй, они попытаются в ту ночь прорваться на северо-запад с остатками техники. Пфеффер-Вильденбрух радировал группе армий «Юг», прося о встречном ударе. Но советское командование ожидало такой попытки и предугадало ее направление. Все вылилось в самую ужасную бойню войск и гражданского населения. В полной неразберихе нескольким тысячам удалось бежать на холмы к северу от города, но большинство было окружено. Советские войска обычно убивали немцев и щадили венгров. Около 28 тыс. солдат приняли участие в прорыве из Буды, до немецких позиций добрались чуть больше 700 человек.

12 февраля над городом повисла мертвая тишина, прерываемая случайными выстрелами и очередями. Писатель Шандор Мараи вышел пройтись по Буде и был потрясен увиденным. «О некоторых улицах можно только догадываться, – записал он в дневнике. – Вот это был дом на углу с кафе «Флориан», это – улица, где я когда-то жил. От дома – ни следа, эта гора обломков на углу улицы Статистики и бульвара Маргит была несколько дней назад пятиэтажным домом с кафе и множеством квартир».

После сражения солдаты Красной Армии добивали немецких раненых – некоторых вытаскивали и давили танками, – а также всех эсэсовцев и советских перебежчиков, служивших в немецких вспомогательных войсках, которых ошибочно называли «власовцами». Любой, одетый в немецкую форму, но не говоривший по-немецки, мог быть убит. Из венгерских участников боевых действий убили не многих. Почти всех мужчин, даже коммунистов, которые сражались в Сопротивлении против «Скрещенных стрел», согнали на принудительные работы. Князь Пал Эстергази был отправлен на работу по захоронению мертвых лошадей в Пеште.

НКВД и СМЕРШ демонстрировали манию преследования, подозревая в шпионаже каждого, у кого были контакты с иностранцами, включая сионистов. Рауль Валленберг был арестован 19 января вместе с патологоанатомом Ференцем Оршошом, одним из международных наблюдателей, участвовавшим в немецких раскопках в Катынском лесу. Считается, что Валленберг тоже видел доклад по Катыни и что его подозревали в тесных контактах с английскими, американскими и другими спецслужбами. Он был арестован СМЕРШ и казнен в июле 1947 г.

После падения Будапешта эпических размеров достигло советское мародерство – как индивидуальное, так и государственное. Были захвачены коллекции произведений искусства, включая самые выдающиеся, принадлежавшие евреям. Были обысканы даже нейтральные посольства, их сейфы вскрывали, взрывая гранатами. Горожан на улицах останавливали и под дулом оружия отбирали у них часы, бумажники и документы. Любого выжившего в этом аду еврея грабили так же, как и христиан. Некоторые советские солдаты таскали награбленное за собой в детских колясках.

Хотя советские войска были более снисходительны к венгерским солдатам, чем к немецким, они абсолютно не жалели венгерских женщин, когда Малиновский дал им столицу на разграбление в ознаменование победы. «Во многих местах они насилуют женщин, – записал в дневнике пятнадцатилетний юноша. – Женщины прячутся везде». Медсестер в импровизированных госпиталях насиловали, потом убивали. Студентки университета были первыми среди жертв. Согласно некоторым сообщениям, самых красивых женщин удерживали до двух недель, заставляя заниматься проституцией. Епископ Йожеф Грош слышал, что «70 процентов женщин, от двенадцатилетних девочек до матерей на девятом месяце беременности (были) изнасилованы». Другие, более надежные источники, указывали цифру в 10 процентов.

Венгерские коммунисты обратились с жалобой к командованию Красной Армии, описывая «безудержную, безумную ненависть», от которой страдали даже их товарищи. «Матерей пьяные солдаты насиловали на глазах детей и мужей. Девочек двенадцати лет отрывали от отцов и матерей и насиловали по 10–15 солдат, зачастую заражая венерическими болезнями. После первой группы приходили следующие и поступали так же. Некоторые товарищи погибли, пытаясь защитить своих жен и дочерей». Даже Матиас Ракоши, генеральный секретарь Венгерской коммунистической партии, обращался к советским властям, но безуспешно. Не все солдаты Красной Армии были насильниками. Некоторые относились к семьям, особенно к детям, с большой добротой.

Пострадали почти все города Венгрии, хоть и не в такой степени, как Будапешт. Солдаты 9-й гвардейской армии жаловались, что их путь наступления не давал «ни женщин, ни трофеев», как записал офицер-минометчик, описывавший солдат как «невероятных храбрецов, но и невероятных негодяев». «Решение нашли быстро, – писал он. – Четверть солдат по очереди отправлялась в Мор, где они захватывали дома и не успевших убежать или спрятаться женщин. На это им давался один час. Затем шла следующая группа. Они использовали женщин от пятнадцати лет до пятидесяти. В домах производили полный погром, выбрасывали все на пол, ломали и давили, искали карманные или наручные часы. Если находили вино, его, конечно, выпивали. В Море было много винных погребов, но когда мы вошли в город, все они были опустошены, бочки разбиты, а вино вылито на пол. Именно там мы видели двух солдат, утонувших в вине».

Пировали и на более высоком уровне. Фельдмаршал Александер, прилетевший в Белград на переговоры с Тито, отправился в Венгрию на встречу с маршалом Толбухиным, командующим Третьим Украинским фронтом. Грузный пожилой Толбухин встретил его грандиозным банкетом и даже послал армейскую медсестру спать в его комнату. Однако Александер «не счел ее подходящей, и она спала за моим порогом». Незадолго до ужина, когда Александер и Толбухин были одни, старый маршал увидел награды Александера. Среди них заметил царский орден Св. Анны с мечами, которым Александер был награжден во время службы офицером связи на Восточном фронте в Первую мировую войну. «У меня тоже есть такой, – вздохнул Толбухин, коснувшись ордена, – но мне нельзя его носить».

Толбухин вел себя поразительно спокойно, если принять во внимание, что переброшенная из Арденн Шестая танковая армия СС как раз подошла к Венгрии. Она прибыла слишком поздно, чтобы помочь оборонять Будапешт, но Гитлер все равно приказал ей вступить в бой 15 февраля 1945 г. в ходе операции Fruehlingserwachen – «Весеннее пробуждение». У него и в планах не было спасать местный гарнизон, а лишь усилить его и оборонять нефтепромыслы у Балатона. Немецкое контрнаступление окончилось полным провалом. Когда Гитлер узнал, что дивизии войск СС отступили без приказа, он был так разгневан, что направил к ним Гиммлера, поручив ему отдать приказ о том, что солдаты этих дивизий не имеют более права носить нарукавные нашивки, в том числе и солдаты самой знаменитой дивизии СС Leibstandarte Adolf Hitler. Это было унизительное наказание. «Поездка Гиммлера в Венгрию, – отмечал Гудериан со злорадством, – не вызвала к нему большой любви среди его собственных войск СС».

Гиммлер был одним из тех в окружении Гитлера, кто не хотел слушать предупреждений Гудериана о возможном мощном советском наступлении в Польше и считал все эти предупреждения «грандиозным блефом». Предсказание начальника Генерального штаба подтвердилось во вторую неделю января. Сталин притворялся перед союзниками, что перенес наступление на более ранний срок, чтобы оказать помощь союзникам в выходе из затруднительного положения в Арденнах, но это было неправдой. Сражения там решительно изменились в пользу союзников в дни Рождества. У Сталина же были более веские причины. Красной Армии нужна была сильно промерзшая почва для танковых соединений, а метеорологи предупреждали Ставку, что в конце января будут «сильные дожди и мокрый снег». У Сталина было и более серьезное основание для приближения даты наступления. Он хотел полностью контролировать Польшу, прежде чем союзники встретятся в Ялте в начале февраля, всего через три недели. Первый Белорусский фронт, которым теперь командовал маршал Жуков, и Первый Украинский фронт под командованием маршала Конева стояли вдоль Вислы готовые к наступлению. Рокоссовский был обижен, когда его заменили Жуковым, но Сталин не хотел, чтобы Рокоссовскому, поляку, досталась слава завоевателя Берлина. Вместо этого Рокоссовскому дали Второй Белорусский фронт для наступления в Восточную Пруссию с юга, тогда как Третий Белорусский фронт генерала Черняховского должен был наступать с востока.

12 января сосредоточенная артиллерия маршала Конева, имевшая 300 орудий на километр фронта, начала сокрушительную артподготовку. Его 3-я и 4-я гвардейские танковые армии с танками Т-34 и тяже-лыми танками ИС выдвинулись с Сандомирского плацдарма западнее Одера и направились к Кракову и Бреслау (Вроцлаву) на Одере. Сталин четко заявил Коневу, что хочет, чтобы Силезию захватили без сильных разрушений ее промышленности и шахт. 13 января Черняховский начал свое наступление на Восточную Пруссию. Рокоссовский последовал за ним на следующий день, выступив с плацдармов севернее реки Нарев. Наступление Жукова также началось 14 января.

После прорыва немецкой линии обороны главным препятствием для войск Жукова была река Пилица. Все командиры понимали, что очень важно двигаться быстро, чтобы не дать немцам возможности закрепиться. Полковник, командир гвардейской танковой бригады, не захотел ждать прибытия техники для наведения мостов. Решив, что в этом месте река неглубока, он просто приказал своим танкистам проломить лед выстрелами из танковых орудий и двигаться по дну, что стало страшным испытанием для водителей. На правом фланге Жукова 47-я армия окружила руины Варшавы, а Первая армия Войска Польского вошла в предместья города.

Гитлер был вне себя, когда слабый немецкий гарнизон польской столицы сдался. Он увидел в этом еще одно подтверждение измены в Генштабе, трех офицеров забрало гестапо. Даже Гудериану пришлось пройти через допрос у Кальтенбруннера. Гитлер вернулся в Берлин из своей ставки в Зигенберге для руководства войсками, что привело к предсказуемо катастрофическим результатам. Он не позволял никому из генералов отступать. А из-за скорости советского продвижения и отсутствия связи в войсках любая информация, на которой он основывал свои решения, уже устаревала. К тому времени, когда его приказы попадали на фронт, они устаревали на сутки.

Гитлер вмешивался в руководство войсками, не ставя в известность и Гудериана. Он решил передислоцировать корпус Grossdeutschland из Восточной Пруссии на побережье выше фронта по Висле, но это заняло столько времени, что это мощное воинское соединение оказалось выведенным из боевых действий на несколько дней в самый решающий момент сражения. Гудериан был в отчаянии от того, что Гитлер по-прежнему отказывал в выводе запертых на Курляндском полуострове дивизий для усиления войск в рейхе. То же самое можно было сказать о непомерно больших немецких силах в Норвегии. Хуже всего, с точки зрения Гудериана, было решение Гитлера перебросить Шестую танковую армию СС на венгерский фронт.

Черняховский обнаружил, что оборона немцев на Инстербургской линии в Восточной Пруссии гораздо сильнее, чем ожидалось. Поэтому грамотным маневром он отвел 11-ю гвардейскую армию, провел ее в тылу других трех армий и направил на северный фланг вражеской обороны, который был менее защищенным. В соединении с наступлением 43-й армии через реку Неман в районе Тильзита этот прорыв посеял панику в немецком тылу.

Армии Рокоссовского, ударившие с юга, стремились к устью Вислы, чтобы отрезать Восточную Пруссию полностью. 20 января Ставка неожиданно приказала Рокоссовскому наступать также и на северо-восток, чтобы помочь Черняховскому. Менее чем через два дня 3-й гвардейский кавкорпус на правом фланге вошел в городок Алленштайн. На следующий день передовые части 5-й гвардейской танковой армии генерал-полковника Вольского обошли Эльбинг и вышли на побережье Фриш-Гаф (теперь – Калининградского залива) – длинной замерзшей лагуны, отделенной от Балтийского моря песчаной косой. Восточная Пруссия была почти полностью отрезана. Немного западнее устья Вислы находился концлагерь Штутхоф. Лагерная охрана, напуганная приближением Красной Армии, убила 3 тыс. евреек, стреляя, или выгоняя их на тонкий лед, чтобы они провалились в ледяную воду.

Эрих Кох, гауйляйтер Восточной Пруссии, все еще отказывался разрешить эвакуацию мирного населения. Они слышали отдаленные залпы артиллерии, когда началось советское наступление, но их просьбы об эвакуации отклонялись местными руководителями нацистской партии. В большинстве случаев эти чиновники сами удрали, бросив население на произвол судьбы. Отступающие немецкие солдаты оповещали все хутора и деревни, побуждая всех бежать как можно быстрее. Некоторые, особенно старики, кто не мог оставить свой дом, решили остаться. Поскольку почти все мужчины были призваны в фольксштурм, женщинам пришлось запрягать повозки, возможно, иногда с помощью работавших на немцев пленных французов, и загружать их одеялами и едой для себя и детей. Колонны беженцев двигались через заснеженные поля при морозе до минус 20 градусов.

Беженцы из Кенигсберга думали, что благополучно бежали на поезде, но когда добрались до Алленштайна, их вытащили из вагонов советские солдаты 3-го гвардейского кавкорпуса, обрадованные, что обнаружили такой источник добра и женщин. Большинство из тех, кто пытался бежать по дороге, были перехвачены советскими войсками. Некоторых просто раздавили в повозках гусеницы советских танков. Других ждала еще худшая судьба.

Леонид Рабичев, лейтенант-связист 31-й армии, так описывал сцены у Гольдапа. «Все дороги были заполнены стариками, женщинами и детьми, большие семьи медленно двигались на повозках, на машинах или пешком на запад. Наши танки, пехота, артиллерия, связисты догоняли их и расчищали себе дорогу, сталкивая лошадей, повозки и пожитки на обочины. Затем тысячи солдат оттесняли старух и детей. Забыв свою честь и долг, забыв об отступающих немецких частях, налетали на женщин и девушек. Женщины, матери и дочери, лежат слева и справа от шоссе, и перед каждой стоит хохочущая толпа мужчин со спущенными брюками. Уже окровавленных и теряющих сознание оттаскивают в сторону. Детей, которые пытались помочь, застрелили. Слышны смех, рев, насмешки, крики и стоны. А командиры – майоры и подполковники – стоят там, на шоссе. Некоторые смеются, но некоторые руководят происходящим, чтобы все их солдаты без исключения могли поучаствовать. Это не обряд инициации, и не имеет никакого отношения к мести проклятым оккупантам, это всего лишь адский, дьявольский групповой секс. Это означает полную потерю управления и жестокую логику обезумевшей толпы. Я сидел в кабине нашей полуторки и дрожал, пока мой водитель Демидов стоял в одной из таких очередей. Я думал о Карфагене в «Саламбо» Флобера. Полковник, который только что руководил происходящим, не смог противиться искушению и встал в одну из очередей, пока майор расстреливал свидетелей: впавших в истерику детей и стариков».

Наконец, солдатам приказали быстро закончить и садиться по машинам, потому что они мешали проходу другой части. Позже, когда обогнали другую колонну беженцев, Рабичев увидел повторение тех же сцен. «Насколько хватало глаз, повсюду трупы женщин, стариков и детей среди куч одежды и перевернутых повозок… Вечереет. Нам приказано найти место для ночевки в одной из немецких деревень, у шоссе. Я повел свой взвод в село за два километра от шоссе. Во всех комнатах – трупы детей, стариков и женщин, которых изнасиловали и застрелили. Мы так устали, что не обращаем на них внимания. Мы так устали, что ложимся среди трупов и засыпаем».

«Русские солдаты насиловали каждую немку от восьми до восьмидесяти, – отмечала советский военный корреспондент Наталья Гессе, близкий друг Сахарова. – Это была армия насильников. Не только потому, что они помешались от похоти, это была еще и форма мести».

Было бы слишком поверхностно приписывать такое поведение просто похоти или мести. Прежде всего, было много солдат и офицеров, которые не принимали участия в изнасилованиях и ужасались действиям своих товарищей. Убежденных коммунистов поражал беспорядок, а управляемая природа советского общества не позволяла представить такую недисциплинированность. Но исключительные тяготы жизни на фронте создали свое сообщество, и многие стали удивительно откровенными в своей ненависти к колхозам и к подавлению, которое царило в их жизни. Солдаты очень возмущались огромными жертвами, понесенными в большом количестве бессмысленных атак, и унизительным отношением, которое им приходилось терпеть. Солдат отправляли на ничейную землю снимать форму, и даже белье с мертвецов, чтобы одеть пополнение. Поэтому, хотя и существовало сильное желание мести немцам, которые вторглись на их Родину и убивали их родных, был и значительный элемент той же причинно-следственной связи, которая определяла психологическое состояние японских войск. Соблазн справиться с унижениями и страданиями, которые они перенесли, был определяющим, и теперь все накопившееся срывали на беззащитных женщинах врага.

При Сталине понятия любви и сексуальности жестоко подавлялись в политической среде, которая стремилась «деиндивидуализировать индивида». Сексуальное образование было запрещено. Попытки Советского государства подавить либидо своего народа создало то, что один русский писатель описывал, как особый вид «эротизма бараков», который был намного примитивнее и жестче, чем «самая грязная зарубежная порнография». И это, в соединении с совершенно ожесточающим эффектом бойни на Восточном фронте и пропагандой всеобщего возмездия, поощряемой в статьях и публичных выступлениях политработников, дало взрывной эффект, когда советские войска вторглись в Восточную Пруссию.

Самыми жестокими были штрафники – живые мертвецы штрафбатов. Многие были закоренелыми преступниками, переведенными из ГУЛАГа. (По приказу Берии политзаключенным воевать не разрешалось.) Даже на офицеров влияла неприкрытая жестокость их жизни. «Преступник – всегда преступник, в тылу или на фронте, – писал военный врач штрафроты. – На фронте в роли штрафника их уголовная натура всегда проявляла себя. Поэтому у нас в роте было весело. Молодая немка подбежала ко мне в Хальсберге и закричала по-немецки: “Меня изнасиловали четырнадцать солдат!” А я пошел дальше, думая: “Жаль, что их было четырнадцать, а не двадцать восемь, жаль, что они не пристрелили тебя, сука немецкая…” Мы, офицеры штрафроты, закрывали глаза на все, у нас не было жалости к немцам. И мы позволяли штрафникам делать со штатскими что угодно».

Мародерство сочеталось с бездумным уничтожением. Солдаты, бывало, сжигали дома, а затем обнаруживали, что негде укрыться от холода. Рабичев описал разграбление Гольдкапа. «Все содержимое магазинов было выброшено на тротуары через разбитые витрины. Тысячи пар обуви, пластинки и радиоприемники, разные бытовые и фармацевтические товары и продукты, все было перемешано. Из окон квартир на улицу вышвыривались одежда, подушки, пуховые одеяла, картины, граммофоны и музыкальные инструменты. Дороги были забиты всем этим добром. В этот момент немецкая артиллерия и минометы открыли огонь. Несколько резервных немецких частей моментально вытеснили наши деморализованные войска из города. Но штаб фронта уже доложил о взятии первого немецкого города. Выбора не было, пришлось брать город снова».

Александр Солженицын, молодой офицер-артиллерист в Восточной Пруссии, описывал сцены мародерства как «шумный рынок», где солдаты примеряли огромных размеров подштанники прусских немок. «Немцы бросили все, – писал солдат Красной Армии о разграблении Гумбиннена, – а наши, как толпа гуннов, врывались в дома. Все горит, в воздухе летает пух из подушек и перин. Все, начиная от солдата и заканчивая полковником, тащат награбленное. Красиво обставленные квартиры, шикарные дома были разрушены в несколько часов и превращены в свалки, где порванные портьеры покрыты джемом, вытекающим из разбитых банок… Этот город был распят». Через три дня он записал: «Солдаты превратились в хищников. В полях лежат сотни застреленных коров, на дорогах свиньи и куры с отрубленными головами. Дома разграблены и горят. Что нельзя забрать, разбивается и уничтожается. Немцы правильно делают, что бегут от нас, как от чумы».

В охотничьем домике в Роминтене, принадлежавшем прусской королевской семье, а затем занятом Герингом, советская пехота разбила все зеркала. Один намалевал черной краской слово «хуй» на теле обнаженной Афродиты Рубенса.

Непонятная злоба в основном была порождением увиденного уровня жизни, даже в домах обычных бауэров, который был невообразим в Советском Союзе. Почти у всех была горькая мысль: зачем же они вторглись к нам и грабили нашу страну, если они настолько богаче? Фронтовая цензура, встревоженная письмами домой, где описывалось, что увидели солдаты, передавала их НКВД. Советские власти были обеспокоены широко распространенным ощущением, что вся пропаганда о «рае для рабочих» в противоположность ужасным условиям в капиталистических странах, была ложью. Они хорошо знали, как привело к восстанию декабристов то, что русские армии увидели лучшую жизнь в Западной Европе в 1814 г.

Первый Белорусский фронт Жукова днем и ночью продолжал безудержное преследование немецких войск. Водители танков часто засыпали от огромной усталости, но возбуждение преследования гнало их вперед. Отступающих немцев расстреливали из пулеметов, а если догоняли штабную машину с офицерами, ее просто давили гусеницами.

18 января 8-я гвардейская армия генерала Чуйкова атаковала Лодзь на пять дней раньше, чем планировалось. В этих боях им помогли бойцы Армии Крайовой. Чуйкову не понравилось, что часть своей сталинградской армии ему пришлось направить на взятие города-крепости Познани. Их навыки уличных боев здесь значили мало. Потребовался месяц обстрелов из тяжелых орудий и удары фугасами и из огнеметов, прежде чем уцелевшие защитники города сдались.

На левом фланге наступления от Вислы войска Конева захватили Краков. К счастью, древний город был оставлен без боя. Днем 27 января из заснеженного леса вышел разведдозор 107-й стрелковой дивизии и обнаружил самый страшный символ в современной истории человечества.

Примерно за неделю до этого 58 тыс. заключенных Освенцима, которых признали годными для длинного пешего перехода, перед наступлением Красной Армии погнали на запад. Те, кому довелось выжить в этом марше смерти, ставшим, возможно, худшим из всех пережитых ими ужасов, оказались в других концлагерях, где в последние три месяца войны невероятно усилились голод, болезни и смерть. Доктор Менгеле собрал отчеты обо всех своих экспериментах и уехал в Берлин. Служащие «ИГ Фарбен» уничтожили все записи. Были взорваны газовые камеры и крематории в Биркенау. Были отданы приказы о ликвидации заключенных, которые были тяжело больны и не могли передвигаться, но по каким-то причинам эсэсовцы убили только человек двести из 8 тыс. оставшихся. Они больше старались уничтожить свидетельства преступлений, но их все равно осталось более чем достаточно, включая 368 820 мужских костюмов, 836 255 женских пальто и платьев, не говоря уже о тоннах человеческих волос.

Советская 60-я армия немедленно направила весь свой медицинский персонал в Освенцим для помощи выжившим, а советские офицеры начали опрашивать некоторых заключенных. Адам Курилович, бывший председатель польского профсоюза железнодорожников, которого отправили в лагерь в июне 1941 г., вспоминал, как первые испытания газовых камер проводились на восьмидесяти красноармейцах и шестистах польских заключенных. Венгерский профессор рассказал о «медицинских экспериментах». Всю информацию отправили Г. Ф. Александрову, начальнику Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), но кроме небольшой статьи в газете «Красная звезда», широкой мировой общественности ничего не сообщали до конца войны. Возможно, потому, что линия партии заключалась в том, что евреев не следует как-то особо выделять. Упор следовало делать на страданиях всего советского народа.

Колонны беженцев из Силезии и Восточной Пруссии становились все многочисленнее, вскоре к ним добавились беженцы из Померании. Нацистские бонзы считали, что к 29 января «около четырех миллионов человек из эвакуированных областей» направлялись в центральные области рейха. Эта цифра представляется сильно заниженной, потому что за две недели она выросла до семи миллионов, а к 19 февраля – до 8,5 миллионов. Ярость Красной Армии вызвала самые массовые перемещения людей за всю историю. Такая этническая чистка полностью устраивала Сталина, который планировал перенос польских границ к западу от Одера.

Несколько сотен тысяч гражданских лиц еще оставались окруженными в Кенигсберге и на Земландском полуострове, а также в районе, где была окружена немецкая Четвертая армия у Хайлигенбайля на побережье залива Фриш-Гаф. ВМС Германии прилагали усилия, чтобы вывезти как можно больше людей из маленького порта Пиллау, началась эвакуация и из портов восточной Померании. Однако советские субмарины торпедировали много больших немецких судов, включая пассажирский лайнер Wilhelm Gustloff, который затонул ночью 30 января. Точно неизвестно, сколько людей было на борту, но оценки погибших составляют от 5300 до 7400 человек.

Несмотря на риск в море, обессиленные и голодные женщины с детьми на руках ждали кораблей, зачастую напрасно. Пайки в Кенигсберге были такими скудными, менее 180 г хлеба в день, что многие пешком шли по снегу, чтобы сдаться на милость Красной Армии, но не встречали жалости. В городе началось ожесточенное уничтожение дезертиров. Тела восьмидесяти немецких солдат были выставлены на северном вокзале с плакатом: «Они были трусами, но все равно умерли».

Быстрое наступление к Одеру оставило позади тысячи немецких солдат, которые пытались пробиться на запад поодиночке или группами. Ответственные за безопасность тылов стрелковые дивизии НКВД оказались втянутыми в настоящие сражения. По мере наступления войск Конева на Бреслау началось паническое бегство населения, толпы штурмовали поезда, другие уходили пешком по глубокому снегу. Многие, если не большинство тех, кто шел пешком, погибли от холода. Некоторые добрались до безопасных мест, все еще прижимая к себе замерзший труп ребенка. Осада Бреслау, которая продолжалась до конца войны, была организована фанатичным гауляйтером Карлом Ханке, правившим при помощи террора, казнившим солдат и принуждавшим горожан, включая детей, расчищать взлетную полосу под сильным советским огнем.

Армии Жукова прорвались в Вартегау, западную часть Польши, включенную в состав рейха. Бегущих немцев грабили поляки, желавшие отомстить за свое горе в 1939 и 1940 гг. Быстрое продвижение 1-й и 2-й гвардейских танковых армий к Одеру на правом фланге прикрывали четыре другие армии, находившиеся в южной Померании. Их самой большой проблемой было не сопротивление немцев, а трудности служб тыла, которые отчаянно пытались поспеть за войсками в зимнее бездорожье и без действующих железных дорог. Если бы не американские грузовики, поставленные по ленд-лизу, Красная Армия никогда бы не дошла до Берлина раньше американцев.

«Наши танки прогладили, укатали все, – писал один солдат. – Их гусеницы сминали повозки, машины, лошадей и все, что было на дороге. Лозунг “Вперед, на запад!” был заменен лозунгом “Вперед, на Берлин!”. По пути был разграблен город Шверин. «Все горит, – записал в блокноте Василий Гроссман. – Старуха выпрыгивает из окна горящего дома. Огонь освещает всю сцену с грабящими солдатами». Он также отметил «ужас в глазах женщин и девушек. Страшные вещи творят с немецкими женщинами…»

Впоследствии в подробном отчете Первого Украинского фронта отмечалось, что от групповых изнасилований страдали молодые женщины и девушки, вывезенные из СССР для принудительного труда. Страстно ожидавшие освобождения, они были потрясены, когда над ними надругались мужчины, которых они считали товарищами и братьями. «Все это, – заключает генерал Цыганков, – дает богатую почву для роста нездоровых негативных настроений среди освобожденных советских граждан, вызывает недовольство и недоверие перед возвращением на Родину». Но его рекомендации не предлагали усилить дисциплину в Красной Армии. Вместо этого он советовал политуправлению и комсомолу сосредоточиться на «улучшении политической и культурной работы с репатриированными советскими гражданами», чтобы они не возвращались домой с негативными мыслями о Красной Армии.

Случались и редкие минуты чистой радости. Василий Чуркин, который наступал еще от Ленинграда, с тех страшных дней на льду Ладожского озера, и был в составе Первого Белорусского фронта Жукова, записал в дневнике в конце января: «Мы подошли ближе к Берлину, осталось всего 135 км. Сопротивление немцев слабое. В небе только наши самолеты. Миновали концлагерь. Бараки, в которых были заключены наши женщины, обнесены колючей проволокой в несколько рядов. Огромная толпа женщин-заключенных прорвалась через огромные ворота. Они бежали к нам, крича и плача. Они не могли поверить, что это случилось, они ничего не знали до последней минуты. Зрелище было поразительное. Но больше всего меня тронул солдат, нашедший свою сестру. Как она бежала к нему, когда узнала его. Как они обнимали друг друга и плакали у всех на глазах. Это было, как в сказке».

30 января, в двенадцатую годовщину установления власти нацистов и в день последнего радиообращения Гитлера к народу Германии, в Берлине разразилась паника. Танковые колонны Жукова подошли к Одеру, на расстояние чуть более 60 км от Берлина. В ту ночь 89-я гвардейская стрелковая дивизия захватила небольшой плацдарм на левом берегу замерзшей реки, чуть севернее Кюстрина. Рано утром следующего дня войска 5-й ударной армии также переправились и захватили деревню Кинитц. Третий плацдарм был образован к югу от Кюстрина. Отчаяние в Берлине было тем большим, что министерство пропаганды пыталось представить все так, что сражения якобы шли еще вокруг Варшавы. Престиж нацистов оставался более важным для режима, чем любые человеческие страдания, даже страдания собственного народа. За один только январь 1945 г. потери вермахта возросли до 451 742 убитыми, что примерно равнялось числу всех американских потерь за всю Вторую мировую войну.

Разношерстные воинские части были собраны из местных отрядов фольксштурма, какого-то количества кавказских добровольцев (позже арестованных, когда они отказались стрелять по своим), из гитлерюгенда и учебного батальона подростков, которые должны были отправиться в танковую дивизию Feldherrnhalle, окруженную в Будапеште. Охранный полк дивизии Grossdeutschland, который в 1944 г. подавил июльский заговор против фюрера, был направлен на автобусах на Зееловские высоты. Эта линия обрывистых холмов, нависающих над поймой Одера, станет последней линией обороны перед Берлином.

Утром 3 февраля Восьмая воздушная армия США совершила свой самый большой налет на Берлин, в ходе которого было убито 3 тыс. человек. Бомбы попали в рейхсканцелярию и партийную канцелярию Бормана, а штаб-квартира гестапо на Принц-Альбрехтштрассе и здание Народного суда были полностью разрушены. Президент суда Роланд Фрайзер, выкрикивавший оскорбления в адрес июльских заговорщиков, был завален в его подвалах и погиб.

Тем временем Жуков столкнулся с классически затруднительным положением, с которым сталкивается любой победоносный полководец после столь стремительного наступления. Следовало ли Красной Армии пытаться пробиться к Берлину, когда враг растерян, а его оборона смята, или ей следовало сосредоточиться, дать людям передышку, пополнить запасы и привести в порядок технику? Споры среди его генералов были оживленными. Чуйков из 8-й гвардейской армии яростно выступал за немедленное продолжение наступления. Дело было решено 6 февраля телефонным звонком Сталина из Ялты. Прежде чем наступать на Берлин, они должны сначала соединиться с Рокоссовским, чтобы убрать «Балтийский балкон» в Померании на своем северном фланге, где Гиммлер, к отчаянию Гудериана и других генералов, принял под личное командование армейскую группу «Висла».

### Глава 45
Филиппины, Иводзима, Окинава. Налеты на Токио
Ноябрь 1944–июнь 1945 гг.

Вскоре после того, как в октябре 1944 г. генерал Макартур так триум-фально высадился на Лейте, его Шестая армия встретила более сильное сопротивление, чем он ожидал. Японцы укрепили свою оборону и быстро добились господства в воздухе. Авианосцы адмирала Халси ушли, а почва была слишком влажной, чтобы строить аэродромы, так как в период муссонов выпало тридцать пять дюймов дождя. Японцы намеревались приберечь силы для обороны Лусона, главного острова Филиппин, но Императорский генштаб настаивал на том, чтобы отправить подкрепления для сражения на Лейте. Также сюда были передислоцированы самолеты со всех концов империи, даже из такого далекого уголка, как Маньчжурия, но к тому времени пять американских взлетных полос уже действовали, а в регион вернулись авианосцы адмирала Халси.

Сражения на Лейте затянулись до середины декабря из-за чрезмерной осторожности генерал-лейтенанта Уолтера Крюгера, командующего Шестой армией. Самые жестокие бои шли за «хребет Брейкнек» (прозванный так по аналогии с горами в штате Нью-Йорк) у Каригары на севере острова, яростно обороняемом японцами. Однако Крюгеру помогла провалившаяся контратака японцев на американские полевые аэродромы. По оценкам американцев, к концу декабря они уничтожили 60 тыс. японцев. Десять тысяч японцев из числа подкрепления утонули, когда их транспорты были потоплены на подходе к острову. Американцы потеряли 3500 человек убитыми и 12 тыс. ранеными. Макартур, никогда не страдавший избытком скромности, объявил: это было, «возможно, самым крупным поражением японской армии за всю историю».

Настойчивость Императорского генштаба в деле усиления Лейте войсками с Лусона значительно облегчала вторжение на главный остров Филиппин, запланированное на 9 января 1945 г. Но сначала надо было захватить остров Миндоро, к югу от основного массива Лусона, чтобы построить там дополнительные полевые аэродромы. Высадка десанта и наземная операция прошли хорошо, хотя корабли сил вторжения сильно пострадали от атак камикадзе.

Командующий на Лусоне генерал Ямаcита, безрезультатно возражавший против стратегии мощной обороны Лейте, знал, что не сможет остановить наступление американских войск. Он отойдет с большей частью своих войск численностью 152 тыс. человек в горы центральной части Лусона. Меньшие силы, в количестве 30 тыс., будут оборонять японские авиабазы вокруг Кларк-Филда, а еще 80 тыс. на холмах над Манилой смогут лишить столицу воды.

Макартур собирался вторгнуться на остров с залива Лингаян, на северо-западе, и дополнительно осуществить высадку к югу от столицы Филиппин. В общих чертах это напоминало план японского вторжения три года назад. Его флот сопровождения в первую неделю января пострадал от атак камикадзе, появлявшихся низко над островом. Были потоплены авианосец сопровождения и эсминец, серьезные повреждения получили еще один авианосец, пять крейсеров, линкоры California и New Mexico, а также большое количество других кораблей. Зенитным огнем и истребителями было сбито много атакующих японских самолетов, но сбить все было невозможно. Десантные корабли отделались легко, да и само вторжение 9 января практически не встретило сопротивления. Филиппинские партизаны сообщили американскому командованию, что японцев в этом районе нет, нет и необходимости подвергать сектор сильному обстрелу. Но контр-адмирал Джесси Б. Олдендорф посчитал, что надо выполнять приказ. Дома и фермы были сильно разрушены артиллерией, а враг не пострадал.

На левом фланге I корпус вскоре встретил сильное сопротивление японцев на холмах, в то время как XIV корпус на правом фланге успешно продвигался по равнинам к Маниле. Генерал Крюгер подозревал, что Макартур требует от него быстрого продвижения, желая вернуться в Манилу к своему дню рождения, 26 января. Пожалуй, это было несправедливо. Макартур хотел освободить пленных из лагерей и по возможности захватить порт Манилы раньше, чем японцы его разрушат. Отряд американских рейнджеров, которому сильно помогли филиппинские партизаны, смог освободить 486 американских военнопленных из «марша смерти на Батаан», совершив успешный рейд на лагерь возле Кабантуана в 95 км от Манилы. Нетерпение Макартура из-за медленного продвижения росло, хотя задержки были вызваны скорее реками, подтопленными рисовыми полями и рыбными прудами, а не сопротивлением японских войск. Макартур вмешался, послав вперед 1-ю кавалерийскую дивизию. Он хотел освободить других пленных, содержавшихся в университете Санто-Томас.

Другой десант силами 40 тыс. бойцов XII корпуса высадился 29 января к северу от полуострова Батаан, но вскоре натолкнулся на укрепленные позиции японцев. Высадка к югу от Манилы 11-й воздушно-десантной дивизии дала более быстрые результаты, чем продвижение по равнине. 4 февраля они дошли до оборонительных позиций японцев немного южнее Манилы, но не знали, что их уже опередили прошлой ночью. Героический бросок передового отряда 1-й кавалерийской дивизии, который прорвался через мост, когда лейтенант морской пехоты перерезал горящий запал взрывного заряда, вывел его в северный сектор Манилы. В ту ночь их танки проломили стены вокруг университета Санто-Томас, где удерживались 4 тыс. гражданских лиц стран-союзниц.

Филиппины – архипелаг, состоящий примерно из 7 тыс. островов, – представляли собой идеальную местность для партизанских действий, и филиппинцы сразу же после оккупации делали для своего освобождения больше, чем любой другой народ Восточной Азии. На большинстве островов были сформированы партизанские отряды, частично из-за доверия к американцам, пообещавшим полную независимость, но и из ненависти к высокомерным и жестоким японцам, с их пытками и публичным отрубанием голов. Некоторыми отрядами руководили американские офицеры, попавшие в окружение на островах в 1942 г. Многие из филиппинских военных прятали свое оружие со времен капитуляции. Как только штаб Макартура в Брисбене получил подтверждение о размахе движения, субмарины начали доставлять на Филиппины дополнительное вооружение, радиостанции, лекарства, а также пропагандистские материалы Макартура. В обширных районах, куда редко рисковали заходить японцы, местные отряды Сопротивления организовывали гражданское управление и мастерские и даже выпускали собственные деньги, которые предпочитали оккупационным японским. Береговые наблюдатели с радиостанциями передавали информацию о японских кораблях, которую американские субмарины использовали весьма эффективно. Основная опасность исходила от японских подразделений радиообнаружения. Риск быть выданным местным населением был невелик: оно помогало переносить громоздкое радиооборудование в случае японских облав. На Филиппинах было очень мало коллаборационистов. Большинство из тех, кто в Маниле работал на японскую администрацию, как могли, помогали Сопротивлению разведывательной информацией.

Японцы отомстили за это после высадки войск Макартура, особенно в ходе боев за столицу страны. Ямасита не собирался оборонять Манилу, и местный армейский командир планировал отойти, согласно его приказам, но он не руководил флотом. Не обращая внимания на приказы Ямаситы, контр-адмирал Сандзи Ивабати приказал своим бойцам сражаться в городе. Оставшиеся армейские части присоединились к ним из чувства долга, и их общая численность составила до 19 тыс. человек. Когда эти силы отошли к центру, к старой испанской крепости Интрамурос и району порта, они разрушили мосты и дома. Бушующие пожары распространились по бедным районам, где дома были сделаны из дерева и бамбука. Однако в центре большинство зданий были из бетона, и их можно было превратить в оборонительные позиции.

Макартур, который собирался устроить парад победы, был крайне расстроен этой битвой, произошедшей в городе, где более 700 тыс. населения оказались в зоне боевых действий. 1-я кавалерийская, 37-я пехотная и 11-я воздушно-десантная дивизии были втянуты в бои за каждый дом. Как и в наступлении на Аахен, американцы вскоре признали необходимым атаковать каждый дом с верхних этажей и пробиваться вниз с использованием гранат, автоматов и огнеметов. Американские саперы использовали бронированные бульдозеры для расчистки дорожных завалов. Оборонявшиеся японские моряки и пехотинцы, зная, что все равно умрут, казнили филиппинцев и безжалостно насиловали и убивали женщин. Несмотря на отказ Макартура от использования самолетов, чтобы сохранить жизнь горожанам, около 100 тыс. жителей Манилы, более одной восьмой всего населения, погибли в этом сражении, продолжавшемся до 3 марта.

Первоочередной задачей войск генерала Крюгера было уничтожить японские силы к востоку от Манилы, которые контролировали подачу воды в город. Японцы снова соорудили пещеры и туннели в горах, и снова американцам приходилось зачищать их фосфорными гранатами и огнеметами. Они взрывали входы в туннели, затем заливали бензин и закладывали взрывчатку в отверстие главного входа, чтобы сжечь, удушить или завалить находившихся внутри людей. Самолеты «лайтнинг» П-38сбрасывали напалм, который оказался гораздо эффективнее обычных бомб. Большую помощь в операции оказал партизанский полк, который первым добрался до главной плотины водохранилища, совершив неожиданный бросок. У японцев не было времени подорвать заложенную взрывчатку. Уцелевшие японцы ушли в горы в конце мая.

Еще когда продолжалось сражение в Маниле, Макартур нанес удар силами Восьмой армии генерал-лейтенанта Айхельбергера, чтобы вернуть центральные и восточные острова Филиппин, так как был уверен, что японцы не могут усилить их оборону. Он считал это более важной задачей, чем разгром главных сил Ямаситы в горах на севере Лусона, так как их можно было окружить и спокойно разбомбить. Одна атака амфибий следовала за другой, при поддержке авиации. Айхельбергер утверждал, что провел четырнадцать крупных десантных операций и двадцать четыре менее крупных всего за сорок четыре дня. Во многих случаях его войска обнаруживали, что основную работу за них уже проделали филиппинские партизаны, справившиеся с небольшими гарнизонами.

28 февраля произошла высадка на длинный западный остров Палаван, протянувшийся между Миндоро и Северным Борнео. Здесь войска обнаружили обгоревшие тела 150 американских военнопленных, которых в декабре облили бензином и подожгли охранники. 10 марта американцы высадились на Минданао, где офицер инженерных войск полковник Венделл В. Фертиг руководил отрядом партизан и обеспечил посадочную площадку. На ней перед наступлением приземлились транспорты С-47 с двумя ротами из состава 24-й пехотной дивизии. Позже сюда прибыли самолеты «корсар» морской пехоты, чтобы использовать площадку как передовую базу. На Минданао тесное взаимодействие американской пехоты, партизан и воздушной поддержки морской пехоты вынудило выживших японцев уйти в леса на западном полуострове Замбоанг. Но операция по уничтожению основных сил противника на востоке началась только 17 апреля.

Снова партизанам Фертига удалось захватить аэродром, и американские войска продвинулись вглубь, некоторые по плохой дороге, а полк был посажен на суда и баржи и в сопровождении «морских охотников» двинулся по широкой реке Минданао, чем застал врасплох японский гарнизон. Боевые действия продолжались дольше, чем ожидалось, их замедлили джунгли и теснины, где японцы разрушили почти все мосты и заминировали все подходы. Бои не прекращались до 10 июня, через месяц после окончания войны в Европе. В «Северных Кордильерах» Лусона генерал Ямасита продолжал сражаться до конца. Он вышел с поднятыми руками только 2 сентября 1945 г., в день официальной капитуляции.

В Китае в декабре 1944 г. закончилось наступление «Ити-Го». Японские силы продвинулись до Чунцина и Кунмина, но их линии снабжения были теперь очень растянуты. Сменивший Стилуэлла генерал Ведемейер перебросил по воздуху две подготовленные американцами дивизии из состава соединения X из северной Бирмы для построения линии обороны, но японцы уже начали отходить. Эти две дивизии вернулись в Бирму и в конце января соединились с войсками соединения Y на Салуине. Оставшиеся японские войска отступили в горы, и Бирманская дорога была, наконец, открыта снова. Первый конвой грузовиков пришел в Куньмин 4 февраля.

Тем временем наступление Слима приостановилось у берегов реки Иравади, после того как генерал-лейтенант Хоетаро Кимура подтянул остатки японской Армии бирманского укрепрайона к этому грозному оборонительному рубежу. Слим устроил большое шоу, будто бы наводя большую переправу силами XXXIII корпуса, при этом он скрытно отвел IV корпус на фланг. Ложные штабы остались на месте, ведя радиопереговоры, в то время как дивизии корпуса шли на юг, соблюдая радиомолчание, затем переправились через реку намного ниже по течению и могли беспрепятственно угрожать тылам Кимуры. Японцам пришлось быстро отойти, и Мандалай был занят 20 марта после тяжелого сражения. Слим, не теряя времени, продвигался на юг по долине Иравади к Рангуну, торопясь успеть до сезона дождей. Тем временем лорд Маунтбеттен организовывал на начало мая операцию «Дракула» – комбинированную десантную атаку силами английского XV корпуса из Аракана. Муссон пришел на две недели раньше, остановив силы Слима за 65 км от цели. 3 мая Рангун был взят XVкорпусом при содействии Бирманской независимой армии, которая перешла на сторону союзников. Войскам Кимуры ничего не оставалось, кроме как отступить в Таиланд. Остатки японской 28-й армии, окруженной за позициями союзников в Аракане, попытались прорваться на восток через реку Ситтанг. Но англичане знали об их планах. Когда японцы подошли к реке, то попали в засаду и были уничтожены 17-й индийской дивизией. Спаслись только 6 тыс. человек из 17 тыс.

С точки зрения японского командования, операция «Ити-Го» достигла своих целей. Японские войска нанесли армиям националистов потери в полмиллиона человек и заставили их уйти из восьми провинций с общим населением более 100 млн человек. Но это был и триумф коммунистов. Националисты потеряли не только производящие продовольствие районы страны, но и большую часть своего резерва живой силы для призыва в армию. Для местного населения, как бы оно ни ненавидело японцев, это было большим облегчением. Как заметил генерал Ведемейер: «Призыв приходит к китайским крестьянам, как голод или наводнение, только чаще».

После того, как в ходе наступления «Ити-Го» было уничтожено тринадцать имевшихся американских аэродромов, были построены две новые американские авиабазы у Лаохокоу (300 км к северо-западу от Ханьчжоу), и жицяна (250 км к западу от Хэнъяна). В апреле 1945 г., в ходе наступления силами 60 тыс. солдат Двенадцатой армии, японцы уничтожили аэродром в Лаохокоу, но наступление Двадцатой армии на базу у Чжицяна было менее успешным. На защиту Чжицяна были переброшены пять хорошо оснащенных дивизий националистов, модернизированные по плану генерала Ведемейера, и еще пятнадцать частично модернизированных соединений. 25 апреля при поддержке 200 самолетов они разгромили 50-тысячную группировку японцев в последнем крупном сражении японо-китайской войны. Это было демонстрацией того, что с должной подготовкой, оснащением и, главное, питанием дивизии националистов могли эффективно противостоять японцам.

Силы Японии в Китае и Маньчжурии к этому времени постепенно уменьшались из-за переброски войск на Филиппины. Императорский генштаб считал необходимым передислоцировать войска своих соединений в Китае на защиту Окинавы. Для обороны города Сюри туда уже была переброшена 62-я дивизия, принимавшая участие в наступлении «Ити-Го».

В ходе наступления была достигнута и другая крайне важная цель – соединиться с силами Японии, находящимися в Индокитае. В январе 1945 г., когда дивизии из Китая перешли границу, японские высшие офицеры в Индокитае были поражены их состоянием. Военнослужащие 37-й дивизии были с длинными волосами и бородами, в изношенной форме, лишь у немногих были знаки различия. Их ввели в состав вновь образованной 38-й армии для ведения боевых действий в северном Тонкине против партизан Хо Ши Мина. Люди Хо Ши Мина оказывали большую помощь союзникам в сборе разведывательной информации и возвращении экипажей сбитых самолетов, такую же помощь оказывали и тайские партизанские отряды, которым УСО и УСС на парашютах сбрасывали радиостанции и оружие из Индии.

12 января Третий флот адмирала Халси вошел в воды Индокитая, чтобы атаковать японские авианосцы Hyuga и Ise в бухте Камрань. Этот стремительный бросок в Южно-Китайское море был лебединой песней Халси перед передачей командования адмиралу Спруэнсу. Оказалось, что эти два японских военных корабля ушли в Сингапур, после того как американские подлодки потопили их танкеры, но самолеты с тринадцати авианосцев Халси потопили легкий крейсер, одиннадцать малых боевых кораблей, тринадцать транспортов и десять танкеров, а также французский крейсер Lamotte-Picquet, разоруженный японцами. Пока американский флот находился в этом районе, морская авиация нанесла целый ряд ударов по аэродромам противника, расположенным вокруг Сайгона, уничтожив большое количество вражеских самолетов на земле и складов горючего.

9 марта японцы упразднили вишистскую администрацию адмирала Деку и разоружили французские войска, хотя некоторые части и оказали сопротивление, особенно на севере. Голлистские агенты и УСС занимались французскими офицерами, которые уже были готовы порвать с вишистами. Японские войска приступили к операции «Меиге» – наступлению на французские колониальные войска, удерживавшие опорные пункты – такие, как форт Лангшон с гарнизоном в 7 тыс. человек.

Японское командование в Индокитае намеревалось отправить полмиллиона тонн запасенного риса в Японию и другие японские гарнизоны, но американская блокада и нехватка судов помешали этому. Часть риса сгнила, а остатки были захвачены в ноябре 1945 г. китайскими националистами, направленными для разоружения японских войск. Они увезли рис в Китай. Для многих жителей Индокитая пережитый в это время голод был даже хуже, чем в годы Войны за независимость против французов и войны против США.

Первая информация о целях для бомбардировки в Японии была предоставлена тайскими дипломатами в Токио, которые передали ее УСС через тайское Сопротивление. К декабрю 1944 г. начали действовать американские авиабазы на Гуаме, Тиниане и Сайпане. Используя преимущества аэродромов на Марианских островах, по сравнению с аэродромами в Китае, там постепенно под командованием генерал-майора Кертиса Ле Мэя сосредоточились все операции «суперкрепостей» Б-29. Но потери бомбардировщиков росли, частично из-за истребителей противника, взлетающих на их перехват с промежуточных островов, особенно с Иводзимы. Пилоты истребителей Императорского флота на запасном аэродроме на острове Кюсю играли в бридж, ожидая сигнала к атаке на «суперкрепости», пролетавшие высоко над ними по направлению к Токио. Их пристрастие к этой игре являлось причудливым наследием тех времен, когда Императорский флот хотел во всем подражать Королевским ВМС.

Американское командование решило высадиться на Иводзиму, где были аэродромы, с которых японские истребители действовали против американских бомбардировщиков и авиабаз на Марианских островах. После захвата острова его можно было использовать для оборудования аварийной посадочной полосы для подбитых самолетов.

9 марта, в тот день, когда японцы упразднили французскую администрацию в Индокитае, 21-е бомбардировочное соединение Ле Мэя провело первый налет на Токио с использованием зажигательных бомб. Примерно за месяц до этого Б-29 провели второй эксперимент по использованию бомб с напалмом. Район заводов в Кобэ был сожжен почти дотла. Ле Мэй хорошо понимал разрушительный потенциал бомбардировок зажигательными бомбами со времени опустошительного налета Б-29 на Ханьчжоу в начале зимы.

Ковровая бомбардировка Токио была проведена силами 334-х «суперкрепостей», не щадивших ни жилых, ни промышленных зон. Более четверти миллиона зданий сгорело в огне, разносимом сильным ветром. Дома, сделанные из дерева и бумаги, загорались в считанные секунды. Всего погибло 83 тыс. человек, еще 41 тыс. получили серьезные ранения. Эти потери были гораздо больше, чем от взрыва второй атомной бомбы над Нагасаки через пять месяцев.

Генерал Макартур выступал против массированных бомбардировок Токио, но сердца американцев ожесточились атаками камикадзе на корабли США. Ле Мэй не стал спорить с Макартуром, но сделал только одну уступку: он разбрасывал листовки, призывавшие японское население покинуть города и поселки, где имелись промышленные предприятия. Ле Мэй был намерен продолжать бомбежки до тех пор, пока не будут уничтожены все основные промышленные центры Японии. Как ни странно, авиация США все еще пыталась утверждать, что ночные атаки зажигательными бомбами были «прицельными». Каботажное плавание между главными японскими островами было также практически полностью прекращено сбросом мин во внутреннее Японское море и в прилегающие районы.

На начальном этапе кампании экипажи бомбардировщиков были потрясены потерями среди своих. Они начали подсчитывать шансы на выживание в положенных 35 боевых вылетах. Один из них придумал свое персональное заклинание: «Жить ребятам в 45-м!» Но уничтожение авиазаводов и потери японских истребителей, большинство из которых перешли на тактику «камикадзе» в атаках на флот США, вскоре привели к тому, что американские летчики бороздили небо над Японией в относительной безопасности.

Авиаразведка показала, что Иводзима, хоть и всего семи километров в длину, была грозной целью. Ле Мэю пришлось убеждать адмирала Спруэнса, что остров абсолютно необходим его бомбардировщикам для наступления на Японию. Вторжение на один из крупнейших островов Японии – Окинаву – должно было произойти через шесть недель.

Японскими защитниками Иводзимы командовал генерал-лейтенант Тадамити Курибаяси, опытный и умный кавалерист. У него не было иллюзий относительно окончательного исхода битвы, но он готовил позиции так, чтобы по возможности отдалить этот исход, насколько возможно. И снова это подразумевало сооружение системы пещер и туннелей, а также бетонных дотов, строившихся из смеси цемента и вулканического щебня. Несмотря на небольшой размер острова, туннели тянулись на 25 км. После эвакуации небольшого населения острова на него прибыло подкрепление, что довело численность японских солдат и морских пехотинцев до 21 тыс. Каждый из них поклялся убить по меньшей мере десять американцев, прежде чем погибнет сам. Американская авиация семьдесят шесть дней бомбила Иводзиму с баз на Марианских островах. На рассвете 16 февраля японцы из своих дотов и пещер увидели, что за ночь подошел флот вторжения. Оперативно-тактическая группа из восьми линкоров, двенадцати авианосцев сопровождения, девятнадцати крейсеров и сорока четырех эсминцев, стоявших на якоре в виду берега, начала обстреливать остров, квадрат за квадратом. Но вместо запрошенных командованием морской пехоты 10 дней, адмирал Спруэнс сократил время артподготовки до трех дней. Учитывая общий вес выпущенных по острову бомб и снарядов, ущерб обороне был минимальным. Единственным исключением стала японская батарея, открывшая преждевременный огонь по десантному ракетному катеру, который командир батареи принял за первую волну десанта. Как только батарея обнаружила свои позиции, к ней повернулись тяжелые орудия линкоров. Но когда 19 февраля началась высадка десанта, артиллерия Курибаяси в основном осталась нетронутой.

4-я и 5-я дивизии морской пехоты США высадились в первой группе наступавших на юго-восточное побережье, за ними последовала 3-я дивизия морской пехоты. Берег, покрытый мягким вулканическим песком, был таким крутым, что морпехи с тяжелым снаряжением, в камуфляжных касках карабкались на него с трудом. Артобстрел японцев усилился, гигантские 320-миллиметровые минометы вели огонь по месту высадки десанта. Многих вынесенных на берег раненых убило прежде, чем они могли быть эвакуированы на корабли. Тела были истерзаны и разорваны на части самым страшным образом.

Часть 5-й дивизии двинулась влево, в сторону спящего вулкана Сурибати на южной оконечности острова. У офицера был приготовлен флаг для водружения на вершине. Полк правого фланга 42-й дивизии двинулся вправо на сильно укрепленную каменоломню. Ему помогали танки «шерман», которые смогли взобраться по крутым песчаным склонам, но кровопролитный бой все равно продолжался большую часть дня. В одном из батальонов морской пехоты из 700 бойцов осталось 150, которые были еще в состоянии держать в руках оружие.

К ночи, несмотря на непрекращающийся артиллерийский и минометный огонь, высадились 30 тыс. морских пехотинцев. Они окопались, хотя это и было непросто в мягком вулканическом песке, готовясь отразить контратаку противника. Один из морпехов, несомненно, фермер, сравнил это с рытьем ямы в куче зерна. Но контратаки не последовало. Курибаяси их запретил, особенно самоубийственные атаки в полный рост. С оборонительных позиций можно было убить больше американцев.

Американская артподготовка, по крайней мере, уничтожила большую часть орудий у подножия горы Сурибати, но другие позиции остались практически нетронутыми, в чем и убедился 28-й полк, взбираясь по холму. «Японцы обрушили на наши головы камнепад, – записал один морской пехотинец, – это был еще и результат нашего корабельного артобстрела. Каждый дот представлял отдельную проблему, это была сложно устроенная крепость, которую надо было превратить в руины. Стены многих из них были устроены из бетонных блоков толщиной в два фута, с арматурой из железных балок, затем шли десять–двенадцать футов камней с землей и грязным пеплом Иводзимы».

В бункерах и туннелях Сурибати находился гарнизон численностью 1200 человек. Непробиваемые из пушек и гранатометов, доты могли быть разрушены только с близкого расстояния. Морпехи с криками «Огонь по дырке!» использовали длинные шесты, чтобы забросить в амбразуру мешки со взрывчаткой, или пытались забросить внутрь фосфорные гранаты. Постоянно использовали огнеметы, но для огнеметчика каждая атака была практически самоубийственной задачей, потому что он становился самой первой мишенью японских пулеметчиков, которые пытались попасть и зажечь емкость у него на спине. Японцы знали, что оказаться в этом огненном дыхании дракона означало «зажариться, как цыпленок» В один из моментов морские пехотинцы услышали голоса японцев и поняли, что звук идет через трещину в скале. На руках, вверх по горе они закатили бочки с горючим, залили внутрь бензин и подожгли.

Через три дня непрерывных боев небольшая группа морских пехотинцев из 28-го полка добралась до вершины и водрузила звездно-полосатый флаг на металлическом флагштоке. Это был волнующий момент. Зрелище приветствовали криками радости и слезами облегчения как под горой, так и в море. Корабли подали звуковые сигналы. Министр военно-морского флота Джеймс В. Форрестол, который наблюдал всю операцию, повернулся к генерал-майору Холланду Смиту и сказал: «Подъем флага на Сурибати означает, что морская пехота будет здесь следующие 500 лет». Флаг больших размеров был поднят и установлен на длинной деревянной балке вместо древка шестью военными, а соответствующий фотоснимок стал символом войны на Тихом океане. Сражение за Сурибати стоило жизни 800 морским пехотинцам, но не она была главной оборонительной позицией острова.

Штаб Курибаяси находился глубоко под землей на северной оконечности острова, в сложнейшей системе туннелей и вырытых пещер. Ярость и ненависть встретили нескольких выживших на Сурибати японских солдат, когда они появились в штабе Курибаяси, проскользнув через американские позиции. Хотя они действовали по приказу своего командира, приказавшего прорваться и доложить командованию о падении Сурибати, их встретили с презрением и негодованием, поскольку они не сражались до самого конца. Их офицера, флотского лейтенанта, били, оскорбляли и едва не обезглавили. Он уже опускался на колени со склоненной головой, когда у капитана Самадзи Инуе отняли меч.

К четвертому дню морская пехота США заняла два аэродрома на острове, а затем им пришлось наступать, три дивизии в ряд, на северный оборонительный комплекс, зарытый в вулканических скалах, представлявших по-настоящему адский, пустынный ландшафт. В трещинах прятались японские снайперы. Пулеметы перетаскивались от отверстия одной пещеры к другой, американские потери росли. Морские пехотин-цы злились, что им не разрешают применить отравляющие газы против системы туннелей. Некоторые падали от усталости, но другие проявляли невероятное мужество, продолжая сражаться, даже серьезно ранеными. За эти бои на Иводзиме было вручено ни много ни мало – двадцать семь Медалей Почета – высшей военной награды США. Пленных почти не было: убивали даже тяжелораненых японцев, потому что обычно они прятали гранату, чтобы взорвать себя и флотского санитара, который пытался им помочь. Некоторые морские пехотинцы отрубали трупам японцев голову, чтобы выварить ее и продать череп, когда попадут домой.

Продвижение от лощины к лощине, от хребта к хребту, которым давали такие имена, как «Мясорубка», «Долина смерти», «Кровавый хребет», было медленным и страшным. Японские солдаты, переодевшись в форму, снятую с мертвых морских пехотинцев, пробирались ночью на американские позиции, чтобы убивать и сеять панику в тылу врага. Вечером 8 марта, несмотря на приказ Курибаяси о запрете «банзай-атак», капитан Инуе возглавил такую атаку, когда он и его солдаты, численностью в тысячу человек, были окружены у мыса Татива, самой восточной точки острова. Они атаковали батальон 23-го полка, убив 350 человек в беспорядочном сражении, а на следующее утро выжившие морские пехотинцы насчитали 784 трупа японцев на своих позициях и поблизости.

К 25 марта, когда закончилась битва за Иводзиму, были убиты и смертельно ранены 6821 морской пехотинец, а еще 19 217 были тяжело ранены. Кроме пятидесяти четырех японских солдат, взятых в плен, двое из которых покончили с собой, все 21 тыс. солдат и офицеров Курибаяси были мертвы. Сам Курибаяси, получивший тяжелые ранения в последнем бою, был захоронен своими солдатами глубоко в пещерах.

В середине марта 58-е оперативно-тактическое соединение адмирала Мичера в составе шестнадцати авианосцев снова вошло в японские территориальные воды, чтобы атаковать аэродромы противника на острове Кюсю и самом крупном из островов Японского архипелага – Хонсю. Это был упреждающий удар перед вторжением на Окинаву. Кроме уничтожения японских самолетов на земле, летчикам группы удалось повредить большой линкор Yamato и четыре авианосца. Но внезапная атака одиночного японского бомбардировщика, даже не камикадзе, причинила катастрофические повреждения авианосцу США Franklin. Уже получив разрешение покинуть корабль, капитан и команда корабля все-таки постепенно смогли справиться с пожаром в трюмах. Соединению Мичера придется пережить атаки гораздо хуже, чем эта, во время стоянки в море у Окинавы, где она будет прикрывать высадку десанта. Там эти корабли подвергнутся многочисленным атакам камикадзе.

В последние несколько дней марта американские войска захватили две группы малых островов к западу от южной части Окинавы, которые оказались намного полезнее, чем представлялось. Они обнаружили и уничтожили базу катеров, загруженных взрывчаткой и ведомых камикадзе, для тарана военных кораблей США. Самые ближние из этих островов также хорошо подходили для расположения батарей 155-миллиметровых «долговязых Томов» для поддержки высадившихся войск.

Окинава, с населением 450 тыс. человек, была главным островом в группе островов Рюкю. Японцы аннексировали его в 1879 г. и включили в состав внутренних островов. Жители Окинавы, у которых традиции и культура сильно отличались от японских, не принимали милитаристского духа расы господ. Их призывников больше, чем других, унижали в Императорской армии.

Имея 100 км в длину, Окинава лежит примерно в 550 км к юго-западу от Японии и включает несколько больших городов, а также крепость XVII века Сюри на юге. В центре острова скалистые горы образуют хребет, большая часть земель интенсивно возделывалась и была занята полями сахарного тростника и рисовыми полями. Тридцать вторая армия генерала Мицуру Усидзимы, численностью более 100 тыс. человек, была сильнее, чем оценивала разведка США. 20 тыс. из них были членами полувоенных формирований из местного населения, японские солдаты их презирали и насмехались над окинавским диалектом. Усидзима лишился своей лучшей, 9-й дивизии, которую перевели на Филиппины по приказу Императорского генштаба. Тем не менее, он обладал чрезвычайно мощной артиллерией, включая тяжелые минометы.

Усидзима из своего штаба в крепости Сюри планировал оборонять до конца южные, самые населенные районы острова. В северных, гористых районах, где как считали американцы, находился основной центр сопротивления, он расположил только небольшие силы под командованием полковника Такэхидо Удо. Усидзима не собирался оборонять побережье. Как и Курибаяси на Иводзиме, он поджидал, пока американцы подойдут к нему.

1 апреля, в Пасхальное воскресенье, после шести дней артподготовки с борта линкоров и крейсеров, огромный флот вторжения адмирала Тернера был готов двинуть в бой свои транспортеры-амфибии и десантные суда. После ужасов Иводзимы эта высадка десанта стала чем-то средним между сильным психологическим напряжением и затем эйфорическим облегчением. 2-я дивизия морской пехоты провела отвлекающую атаку на юго-восточную оконечность острова, после чего вернулась в Сайпан. Из 60 тыс. человек личного состава двух дивизий морской пехоты и двух армейских дивизий, высадившихся на западном побережье, в первый день было убито только двадцать восемь человек. Встречая лишь незначительное сопротивление, они двинулись вглубь острова, чтобы захватить два японских аэродрома.

1-я и 6-я дивизии морской пехоты продвигались на северо-восток через перешеек Исикава в центральную часть острова, который так слабо оборонял Усидзима. Испытывая вначале такое облегчение от не встретившей сопротивления противника высадки, они теперь начинали чувствовать напряжение. «Где же эти чертовы японцы?» – постоянно удивлялись морские пехотинцы.

Они встретили на своем пути большое количество напуганных и растерянных жителей Окинавы, которых отправили в тыл, где были устроены лагеря для интернированных японцев. Американские морские пехотинцы давали конфеты и часть своих пайков детям, которые не боялись так, как их родители и бабушки. Армейские 7-я и 96-я дивизии совершили обходной маневр на юг, не зная, что приближаются к главным оборонительным позициям Усидзимы, расположившимся поперек острова перед цитаделью Сюри.

Только 5 апреля, когда эти две армейские дивизии подошли к меловым холмам с их естественными и вырытыми японцами пещерами, они поняли, какая их ждет битва. Пещеры снова оказались соединены системой туннелей, а горы были покрыты ямами традиционных окинавских погребальных склепов, из которых получались отличные пулеметные гнезда. Позади располагались артиллерийские батареи Усидзимы, а офицеры-наблюдатели находились на холмах, готовые корректировать огонь. Основная тактика японской обороны состояла в том, чтобы отрезать американскую пехоту от танков, на которые затем нападали специальные группы солдат, выпрыгивавшие из укрытий и бегущие к «шерманам» с бутылками с зажигательной смесью и взрывпакетами. Американских танкистов, выпрыгивающих из горящих танков, затем безжалостно расстреливали.

В то время как две армейские дивизии с ужасом обнаружили, с чем им придется иметь дело, флот адмирала Тернера, находящийся у берегов Окинавы, подвергся сильным атакам японских камикадзе, взлетавших с островов Кюсю и Формоза. 6-го и 7-го апреля в воздух поднялись 355 пилотов-камикадзе. Каждого сопровождал до цели другой самолет с более опытным пилотом. Большинство из пилотов-камикадзе едва завершили летную подготовку, почему их и призывали становиться камикадзе. Затем более опытные пилоты, которые сопровождали камикадзе, возвращались, чтобы сопровождать уже следующую группу. Хотя им и было приказано атаковать авианосцы, большинство атаковало самый первый корабль, который попадался на пути. В результате эсминцы рассредоточились полукругом, в то время как корабли радиолокационного дозора вначале пострадали больше всех. У них была тонкая броня и слабое зенитное вооружение.

Наряду с атаками с воздуха, самой впечатляющей самоубийственной атакой была атака гигантского линкора Yamato в сопровождении легкого крейсера и восьми эсминцев. По приказу командующего Объединенным флотом, они вышли из внутреннего Японского моря через пролив между Кюсю и Хонсю. Они должны были атаковать американский флот у Окинавы, посадить свои корабли на мель и использовать их как неподвижные батареи для поддержки войск генерала Усидзимы. Многие старшие флотские офицеры были в ужасе от такого использования Yamato, который получил ровно столько топлива, чтобы дойти до цели.

7 апреля адмирала Мичера предупредили с подводных лодок о приближении Yamato. Он поднял свои самолеты в воздух, хотя знал, что адмирал Спруэнс хотел, чтобы честь потопить Yamato досталась его линкорам. За японской эскадрой самоубийц следовали американские разведсамолеты, которые направляли к ней пикирующие бомбардировщики «хелл» и торпедоносцы «эвенджер».

Первой волне атакующих американских самолетов удались два прямых попадания бомбами и одно поражение торпедой. Вторая волна, менее чем через час, поразила Yamato пятью торпедами. Еще десять бомб попали в огромный линкор, когда он замедлил ход и уже начал погружаться в воду. Крейсер Yahagi также получил повреждения от несколько прямых попаданий. Затем Yamato медленно перевернулся и взорвался. Yahagi тоже пошел ко дну вместе с четырьмя эсминцами. Этот морской поход стал одним из самых бесполезных жестов в истории современных войн и стоил жизни тысячам моряков.

Второй этап атак камикадзе на американский флот начался 11 апреля, и на этот раз их целью были только авианосцы. Два камикадзе поразили Enterprise, но он остался на плаву, несмотря на сильные повреждения. Essex также сильно пострадал, но не был выведен из строя. На следующий день удар получил линкор Tennessee, был потоплен один эсминец. Команда эсминца, оказавшись в воде, была безжалостно расстреляна японскими истребителями. Третья волна атак началась 15-го апреля, и к этому времени на экипажах американских кораблей стал сказываться невероятный стресс. Среди последующих атак камикадзе была атака на плавучий госпиталь, обозначенный Красным Крестом, и атаки на другие авианосцы, включая Bunker Hill и Enterprise.

Камикадзе также атаковали Тихоокеанский флот Королевских ВМС, который так не хотел признавать в Тихом океане адмирал Кинг, считавший этот океан своим театром военных действий. 57-е оперативно-тактическое соединение, как его обозначил в своих донесениях адмирал Спруэнс, бомбило и обстреливало аэродромы на острове Сакисимагунто, недалеко от Формозы. Взлетные палубы английских авианосцев были сделаны из трехдюймовых броневых плит. Когда камикадзе на своем «дзеке» врезался в палубу английского авианосца Indefatigable и взорвался, то на палубе осталась лишь небольшая вмятина. Присутствовавший на борту офицер связи ВМС США прокомментировал: «Когда камикадзе врезается в американский авианосец, – это шесть месяцев ремонта в Перл-Харборе. А если авианосец английский, то это всего лишь повод для корабельной команды получить команду: “Эй, уборщики, за швабры!”».

ВМС США понесли серьезный урон. К концу кампании на Окинаве атаки 1465 камикадзе потопили двадцать девять кораблей, повредили сто двадцать, убили 3048 моряков и ранили еще 6035.

Севернее Сюри 7-я американская пехотная дивизия смогла продвинуться вперед всего на шесть километров за семь дней. У 96-й заняло три дня, чтобы взять хребет «Кактус». После этого ей удалось занять следующий хребет «Какаду» неожиданной атакой перед самым рассветом, но затем дивизии пришлось отступить, так как японская артиллерия, пристреляв этот хребет заранее, открыла по американцам ураганный и очень точный огонь. После девяти дней тяжелейших боев наступление обеих дивизий было полностью остановлено японскими войсками, а потери превысили 2500 человек.

Генерал Симон Боливар Бакнер, командующий Десятой армией, по крайней мере, получил хорошие новости от частей морской пехоты, продвигавшихся на север. Они почти дошли до северной оконечности острова, двигаясь через сосновые леса, так хорошо пахнувшие после гнилостной вони в джунглях. Войска полковника Удо отошли и затаились. 29-й полк морской пехоты, встретив доброжелательно настроенных жителей Окинавы, говоривших по-английски, узнал, где находится база Удо. Он выбрал пик под названием Яэ-Таке, в гуще леса над рекой. 4 апреля 29-й и 4-й полки морской пехоты атаковали позиции полковника Удо с двух сторон. После двухдневных боев, понеся тяжелые потери, американцы взяли Яэ-Таке. Но полковника они среди погибших не нашли. Как выяснилось, ему удалось выскользнуть из окружения вместе с группой солдат и офицеров, чтобы продолжить борьбу уже в другом месте.

19 апреля, сгорая от нетерпения, генерал Бакнер приказал начать интенсивный обстрел позиций японцев и цитадели Сюри, используя всю артиллерию, самолеты флота и корабельные тяжелые орудия для подготовки наступления силами трех дивизий. Атака на хребты на другой стороне острова была малоуспешной. 23 апреля на Окинаву прилетел адмирал Нимиц. Его сильно беспокоили большие потери американских кораблей у побережья острова, он хотел завершить захват Окинавы как можно скорее. Бакнеру было предложено провести еще одну высадку десанта на южном побережье силами 2-й дивизии морской пехоты. Бакнер решительно воспротивился: он боялся, что морские пехотинцы окажутся заблокированными на береговом плацдарме, и их будет сложно снабжать всем необходимым. Нимиц не спорил, но дал понять, что захват острова должен быть завершен в течение ближайшего времени, иначе Бакнера сместят с занимаемой должности.

В ту ночь японцы под прикрытием густого тумана и огня своей артиллерии отошли с первой линии обороны. А взять следующую линию обороны на крутом откосе Урасоэ-Мура, с его обрывами, было нелегкой задачей. Солдаты пополнения, которым тяжело приходилось в этом кровопролитном бою, часто терялись, когда впервые видели японского солдата. Некоторые даже кричали, чтобы кто-нибудь застрелил его, забывая о своем оружие. 307-й полк 77-й дивизии сдерживал контратаку японцев почти только гранатами. Солдаты «бросали гранаты с такой быстротой, с какой успевали выдергивать чеку», – вспоминал командир взвода. Чтобы обеспечить их гранатами, новые ящики передавали сзади по цепочке людей.

В конце месяца Бакнер подбросил наступавшим две дивизии морской пехоты с севера острова. Затем, 3 мая, Усидзима совершил свою единственную серьезную ошибку. Последовав пылким советам начальника штаба генерал-лейтенанта Исаму Чо, он начал контрнаступление. Чо, оголтелый милитарист, ответственный за приказы, которые привели к массовым убийствам и изнасилованиям в Нанкине в 1937 г., настоял на атаке, которую планировал провести одновременно с высадкой десанта позади американских позиций. Лодки с японскими солдатами были замечены патрульными катерами ВМС США, после чего началась настоящая бойня и на море, и на берегу. Наземная атака также окончилась полной катастрофой. Усидзима был крайне расстроен и долго извинялся перед единственным офицером штаба, который выступал против этого безумного плана.

8 мая, когда весть о капитуляции Германии дошла до подразделений 1-й дивизии морской пехоты, самой распространенной реакцией было «Подумаешь!» Для них то была другая война на другой планете. Они крайне устали, были в грязи, все вокруг них воняло. Концентрация войск на Окинаве была необычайно высокой. Фронт батальона имел по ширине всего около 550 м. «Конечно, нечистоты – это было отвратительно, – писал Уильям Манчестер, сержант-морпех на Окинаве. – Линию фронта можно было учуять по запаху, еще не видя ее. Это была одна огромная выгребная яма».

10 мая Бакнер отдал приказ об общем наступлении на позиции у Сюри силами пяти дивизий. Бой был тяжелым. Только большое количество танков «шерман», часть которых переделали в огнеметные, могло справиться с некоторыми из обороняемых пещер. Один только небольшой холм под названием «Сахарная Голова» стоил морским пехотинцам десяти дней сражений и 2662 убитых. Даже некоторые из самых стойких морских пехотинцев страдали от нервных срывов – главным образом из-за точности огня японских орудий и минометов. У всех были приступы сильных головных болей, вызванные грохотом орудий и взрывов. По ночам японские солдаты пытались пробраться к ним на позиции, поэтому в небе постоянно висели осветительные ракеты, заливая кошмарную местность мертвенным зеленоватым свечением.

21 мая, когда американцы прорвались на территорию, где могли использовать танки, пришли дожди, техника увязала в грязи, не могли летать самолеты. Люди и все вокруг них было покрыто жидкой глиной. Для пехоты и морских пехотинцев, несших на себе снаряжение, было крайне изматывающим терять равновесие и скользить по грязи. Еще тяжелее было жить в укрытиях, наполненных водой, в окружении трупов, гниющих в воронках от разрывов. Трупы, лежащие просто на земле или частично засыпанные, кишели червями.

Под прикрытием сильных дождей войска Усидзимы начали отходить на последние рубежи обороны, расположенные поперек южной оконечности острова Окинава. Усидзима понимал, что оборонительные позиции у Сюри не устоят, и при прорыве американских танков его войскам угрожает окружение. Он организовал сильное тыловое прикрытие, но батальон 5-го полка морской пехоты, в конце концов, занял цитадель Сюри. Оказалось, что с собой у них только флаг Конфедерации, поэтому, к замешательству некоторых офицеров, именно этот флаг, а не звездно-полосатый, был водружен, и лишь позднее заменен национальным флагом США.

26 мая тучи частично рассеялись, и самолеты с авианосцев заметили колонну автомобилей, двигавшуюся на юг от Сюри. Местное население, напуганное японской пропагандой об американцах, настаивало на эвакуации с отступавшими войсками, хотя Усидзима распорядился, чтобы они искали укрытия в других местах. Американское командование посчитало необходимым открыть огонь по колонне, и крейсер ВМС США New Orlean начал обстрел дороги из восьмидюймовых орудий. Кроме отступавших солдат, погибли и около 15 000 мирных жителей.

После отступления войска Усидзимы сократились менее чем до 30 тыс. человек, но впереди еще предстояли тяжелые сражения, хотя конец уже был близок. 18-го июня генерал Бакнер был убит осколками снаряда, когда наблюдал за атакой 2-й дивизии морской пехоты. Через четыре дня генерал Усидзима и генерал-лейтенант Чо, уже окруженные на своем КП, завершили приготовления к ритуальному самоубийству. Сначала они должны были сделать себе харакири, а затем их адъютанты обязаны были отрубить им голову. По подсчетам штаба, количество убитых японцев достигло 107 539, но еще многие погибли или были засыпаны в разрушенных пещерах.

Соединения морской пехоты и сухопутных войск США потеряли 7613 убитыми, 31 807 ранеными и 26 211 получили «другие повреждения», в большинстве случаев психологические расстройства. Утверждается, что погибли около 42 тыс. жителей Окинавы, хотя реальная цифра, скорее всего, гораздо больше. Кроме тех, кто погиб от огня флотской артиллерии, еще многие были погребены заживо в пещерах от ударов артиллерии обеих сторон. В любом случае, вставал вопрос о том, сколько мирных жителей Японии может погибнуть при уже запланированном вторжении на главные японские острова. Взятие Окинавы, может быть, и не приблизило конец войны. Его главной целью было создать базу для вторжения в Японию, но самоубийственный характер обороны острова, несомненно, заставил военные умы в Вашингтоне призадуматься о следующих шагах.

### Глава 46
Ялта, Дрезден, Кенигсберг
Февраль–апрель 1945 г.

В конце января 1945 г., когда сражение за Будапешт достигло апогея, а советские войска вышли на Одер, три лидера союзников готовились к встрече в Ялте для решения судеб послевоенного мира. Сталин, не любивший летать, настаивал на проведении конференции в Крыму, куда он мог добраться поездом в своем зеленом царском вагоне.

20 января Рузвельт в четвертый раз принял президентскую присягу. В своем коротком инаугурационном обращении он говорил о мире, до которого ему не суждено было дожить. Через три дня, при соблюдении беспрецедентных мер безопасности, он тайно взошел на борт тяжелого крейсера Quincy. Через одиннадцать дней Quincy с кораблями сопровождения достиг берегов Мальты, где его с нетерпением ждал Черчилль. Но Рузвельту удалось, под ширмой обаяния и гостеприимства, избежать обсуждения того, о чем будут говорить в Ялте. Он вновь не хотел, чтобы Сталин думал, что они сговариваются против него – «двое на одного». Он определенно не хотел себя связывать заранее согласованной стратегией. Английская делегация испытывала все возрастающее беспокойство. Сталин точно знает, чего хочет, и он столкнет их друг с другом. Рузвельт прежде всего хотел получить советскую поддержку идеи Организации Объединенных Наций, тогда как Англия стремилась получить гарантии независимости Польши.

Обе делегации ночью перелетели с Мальты на Черное море и 3 февраля приземлились в городе Саки. По дороге через Крымские горы и вдоль побережья они долго проезжали многие районы, разрушенные войной. Делегации разместились в нескольких дворцах бывшей летней резиденции русского царя. Рузвельт и члены американской делегации остановились в самом Ливадийском дворце, где непосредственно и происходила конференция.

Для Сталина главной целью Ялтинской конференции было вынудить союзников согласиться с советским контролем в странах Центральной Европы и на Балканах. Он был настолько уверен в своей позиции, что даже позволял себе изводить Черчилля на предварительной встрече, намекая ему на готовность Красной Армии начать наступление через Люблянский проход в Югославии. Он прекрасно знал, что американцы упорно возражают против лелеемого Черчиллем плана опередить Красную Армию на Балканах. И сейчас, когда советские войска были уже к северо-западу от Будапешта, англичане слишком запаздывали. В любом случае американцы только что настояли на переброске большего числа союзных дивизий из Италии на Западный фронт. Черчилль, должно быть, был сильно раздражен тем, что Сталин с такой мягкой улыбкой посыпал солью его раны.

Рузвельт, все еще надеясь произвести впечатление, что западные союзники не сговариваются за спиной Сталина, отказался встретиться с Черчиллем до начала официальных переговоров. Но эти предосторожности были напрасными, так как советская делегация полагала, что он и Черчилль уже обсудили свою стратегию на Мальте. Накануне первого заседания Сталин встретился с Рузвельтом, который тотчас же попытался завоевать его доверие и подорвать позиции Черчилля. Он говорил о разногласиях по вопросам стратегии и даже с одобрением отозвался о тосте Сталина в Тегеране, в котором тот предлагал расстрелять 50 тыс. немецких офицеров, что заставило Черчилля с возмущением выйти.

Отмечая, что англичане «разевают рот слишком широко», он пожаловался, что они оккупируют северную Германию, занять которую хотели американцы, но просто опоздали заявить свои претензии. Однако он был готов поддержать Черчилля в том, что у французов также должна быть своя зона оккупации на юго-западе, но даже это было подано в пренебрежительной манере, с выпадами против англичан и де Голля.

4 февраля Сталин пригласил Рузвельта открыть первое заседание конференции в бальном зале Ливадийского дворца. В течение нескольких следующих дней лидеры обсудили военное положение и стратегию, возможное расчленение Германии, зоны оккупации, а также репарации – предмет особого интереса Сталина. Черчилль был в ужасе, когда Рузвельт объявил, что американский народ не позволит ему долго держать войска в Европе. Американское военное командование особенно хотело развязаться с боевыми действиями в Европе и закончить войну с Японией. Но Черчилль справедливо рассматривал это как ужасную ошибку на ялтинских переговорах. Сталин же был чрезвычайно доволен. Позже он говорил Берии: «Слабость демократий состоит в том, что народ не делегирует своим правительствам постоянных прав, которыми обладает Советское правительство».

6 февраля предметом долгих и мучительных обсуждений была заветная мечта Рузвельта – создание ООН. Когда речь зашла о составе Совета Безопасности и требованиях, которым должны отвечать страны, чтобы стать членами Генеральной Ассамблеи, Сталин заподозрил, что американцы и англичане приготовили ему ловушку. Он не забыл голосования в Лиге Наций, осудившего советское вторжение в Финляндию зимой 1939 г.

Сталин был искусен и уверен в себе. Говорил спокойно и властно и играл наверняка так же умно, как и на Тегеранской конференции четырнадцать месяцев назад, где были заложены основы стратегии, позволившей ему господствовать над половиной Европы. У него было и то преимущество, что он знал о переговорной позиции западных союзников от шпионов Берии в Англии. Два других члена Большой тройки не могли надеяться переиграть его. Рузвельт, который выглядел старым и немощным, часто с отвисшим подбородком, казалось, не всегда понимает, что происходит. Черчилль упивался собственным красноречием вместо того чтобы сосредоточиться на фактах. Он явно не улавливал жизненно важных аспектов некоторых ключевых вопросов. Это было особенно ясно в решении вопроса о Польше, которая была так дорога его сердцу. Казалось, он не заметил вкрадчивых, но достаточно ясных намеков Сталина по этому вопросу.

Для Черчилля ключевой проверкой добрых намерений СССР было отношение к Польше. Но Сталин не видел необходимости идти на компромисс в этом вопросе. Красная Армия и НКВД к этому времени полностью контролировали страну. «По Польше Иосиф Виссарионович не уступил ни на йоту», – рассказывал Берия в Ялте своему сыну Серго. (Серго Берия отвечал за установление «жучков» во всех комнатах и даже за установку направленных микрофонов для прослушивания бесед Рузвельта вне помещений).

Черчилль чувствовал, что остался в одиночестве. «Американцы абсолютно не понимают проблему Польши, – говорил он Идену и лорду Морану – своему врачу. – На Мальте я поднимал вопрос о независимости Польши и встретил полное непонимание: “Надо понимать, что сейчас не это поставлено на карту, а нечто гораздо большее”». Фактически Эдвард Стеттиниус, госсекретарь США, соглашался с Иденом, но Рузвельт хотел избежать разногласий со Сталиным из-за Польши, особенно если это будет препятствовать соглашению по ООН.

6 февраля, во время обсуждения вопроса по Польше, Рузвельт пытался играть роль честного посредника между англичанами и Советами. Восточная граница по «линии Керзона» была более или менее согласована Большой тройкой, но Рузвельт, к огромному удивлению Черчилля, обратился к Сталину с предложением позволить Польше – в качестве щедрого жеста – сохранить за собой Львов. Сталин же не намеревался делать ничего подобного. С его точки зрения, этот город принадлежал Украине и, хотя поляки и составляли там подавляющее большинство населения, чистки поляков в городе уже начались. Он намеревался переселить их всех в восточные области Германии, которые, по его предложению, должны были отойти Польше в качестве компенсации. Львовские поляки со временем были массово переселены в Бреслау (Вроцлав).

Сталин был куда более озабочен предложением западных союзников по созданию польского коалиционного правительства, в состав которого должны были войти главы всех основных партий для наблюдения за свободными выборами. Что касалось Сталина, то, по его мнению, в Польше уже существовало временное правительство – Польский комитет национального освобождения, который к тому моменту уже переехал в Варшаву. «Мы допустим одного-двух эмигрантов, для декоративных целей, – говорил он Берии, – и не более». Он уже признал свое марионеточное правительство в начале января, невзирая на протесты англичан и американцев. Французы признали это правительство Польши, несмотря на прежнюю позицию де Голля. Чехи, под давлением СССР, также признали его.

Сталин заволновался во время этой дискуссии. После перерыва он неожиданно поднялся и заговорил. Он признал, что «за русскими числится немало грехов против поляков в прошлом», но главное в том, что Польша жизненно важна для безопасности Страны Советов. На СССР дважды в течение столетия нападали с территории Польши, и уже только по одной этой причине необходимо, чтобы Польша была «могучей, свободной и независимой». Ни Черчилль, ни Рузвельт не могли в полной мере осознать весь кошмар немецкого вторжения в 1941 г., который пережил Советский Союз, и твердую решимость Сталина создать кордон из стран-сателлитов, чтобы русские никогда больше не подвергались столь неожиданным и жестоким агрессиям. Этими трагическими событиями, постигшими советский народ, можно в значительной степени и объяснить возникновение предпосылок для начала «холодной войны».

Сталинское понимание «свободных» и «независимых» стран, конечно, очень сильно отличалось от английского или американского понимания, поэтому он настаивал на определении «дружественные» страны. Он отверг все попытки включить в состав правительства Польши представителей эмигрантского правительства, обвиняя их в организации беспорядков в советском тылу. Он утверждал, что бойцы Армии Крайовой убили 212 солдат и офицеров Красной Армии, но, конечно же, не сказал о репрессиях НКВД против поляков-некоммунистов. АК, согласно его аргументам, помогала немцам.

На следующий день стало ясно, что любые компромиссы по Польше и ООН будут взаимосвязаны. Сталин отложил вопрос о польском правительстве и очень обрадовал американцев, согласившись с их системой голосования в ООН. Он не хотел, чтобы Советскому Союзу могло противостоять большое количество голосов на Генеральной Ассамблее. Поэтому он приказал Молотову снова поднять вопрос о предоставлении мандата ООН республикам СССР, хотя бы Украинской ССР и Белорусской ССР, поскольку у англичан было несколько голосов: доминионы Великобритании тоже обладали правом голоса, но, вероятнее всего, голосовать они будут так же, как и метрополия.

Рузвельт не согласился с доводами Сталина. Никто не рассматривал советские республики как независимые от Москвы, и это разрушало принцип: одна страна – один голос. К его раздражению и удивлению, Черчилль встал в этом вопросе на сторону Сталина. Но на следующее утро Рузвельт уступил, надеясь, что это станет еще одним аргументом для того, чтобы уговорить Сталина объявить войну Японии. Но уже само согласие Сталина на создание ООН было попыткой убедить Рузвельта смягчить свою позицию по Польше. Трехсторонняя игра становилась все более сложной. Она еще более осложнялась противоречиями внутри американской делегации.

Когда конференция вернулась к вопросу о Польше, Сталин притворился, что предложение Рузвельта привезти в Ялту соперничающие польские правительства невозможно исполнить. Он не знал их адресов, и для этого было недостаточно времени. С другой стороны, казалось, он готов предложить многообещающую уступку, говоря о возможном включении польских некоммунистов в состав временного правительства и проведении впоследствии всеобщих выборов. Он отверг американское предложение об учреждении президентского совета для наблюдения за выборами. И Молотов, и Сталин были тверды в том, что Временное правительство в Варшаве нельзя заменить, но можно расширить.

Черчилль привел в ответ сильные аргументы, поясняя, что на Западе может возникнуть недоверие и даже сильное недовольство при мысли о том, что правительство Польши не будет пользоваться всенародной поддержкой. Сталин отвечал Черчиллю совершенно прозрачными намеками. Он соблюдал соглашение по Греции и не возражал, когда английские войска подавили выступление партизан-коммунистов в Афинах. Он также сравнил безопасность тылов Красной Армии в Польше с ситуацией во Франции, где Сталин фактически сдержал выступление компартии. «В конце концов, – доказывал он, – правительство де Голля было не более демократическим по своему составу, чем Временное правительство в Варшаве».

Сталин утверждал, что освобождение Польши Советским Союзом и ее Временное правительство встречают широкую поддержку польского народа. Эта явная ложь была, возможно, крайне неубедительной, но посыл был ясен. Польша была его Грецией и Францией, даже важнее. Сталин знал, что Греция была ахиллесовой пятой премьер-министра, и его стрела была нацелена очень точно. Черчилль был вынужден выразить признательность за соблюдение Сталиным нейтралитета в делах Греции. Рузвельт, боясь потерять позиции по ООН, настаивал, чтобы польский вопрос был отложен на некоторое время и обсуждался комитетом министров иностранных дел.

Президент согласился с ценой, которую назначил Сталин за вступление в войну с Японией. На Дальнем Востоке СССР хотел получить южную часть Сахалина и Курильские острова, которые Россия потеряла в войне с Японией в 1905 г. Рузвельт также уступил Советам контроль над Монголией при условии, что это будет оставаться в тайне, поскольку вопрос не обсуждался с Чан-Кайши. Едва ли это было в духе Атлантической хартии, равно как и американский компромисс по Польше, объявленный Стеттиниусом 9 февраля.

Рузвельт не хотел рисковать договоренностями, достигнутыми по главным для него вопросам – созданию ООН и вступлению СССР в войну против Японии. Он оставил всякую надежду заставить Сталина сформировать в Польше демократическое правительство. Все, чего он сейчас хотел, была договоренность о «Временном правительстве национального единства» и «свободных и независимых выборах», которые он мог бы предъявить американскому народу по возвращении. Такой подход де-факто принимал требование Советского Союза о том, что Польский комитет национального освобождения составит основу нового правительства, и подразумевал отправку лондонского эмигрантского правительства в небытие. Молотов, делая вид, что вносит незначительные поправки, хотел убрать такие определения, как «представительный в полной мере», и заменить допускаемые к выборам «демократические партии» на определение «антифашистские и нефашистские». А поскольку Советское государство и НКВД уже определили АК и ее сторонников как «объективно фашистскую», то это не было мелочным педантизмом.

Рузвельт не придавал значения озабоченности Черчилля по этому поводу и относился к соглашению как к толкованию некоторых слов, но дьявол, как они обнаружили позже, крылся именно в мелочах. Премьер-министр продолжал настаивать. Понимая, что теперь он не выиграет в вопросе состава Временного правительства, он сосредоточился на вопросе свободных выборов и потребовал дипломатических наблюдателей. Сталин ответил, не моргнув глазом, что для поляков это будет оскорблением. Рузвельт счел необходимым поддержать Черчилля, но на следующее утро американцы, не предупредив англичан, неожиданно отозвали свое требование о наблюдении за выборами. Черчилль и Иден остались в одиночестве. Все, чего они смогли добиться – это соглашения о том, что послы должны обладать свободой передвижения для составления отчета по событиям в Польше.

Адмирал Лихи указывал Рузвельту, что формулировки в соглашении были «такими эластичными, что их можно растянуть от Ялты до Вашингтона, при этом формально не нарушая». Рузвельт ответил, что больше он ничего не может сделать. Сталин был непоколебим по вопросу Польши, что бы кто ни говорил. Его войска и органы безопасности контролировали страну. И ради достижения, как ему казалось, высшей цели – мира во всем мире,

Рузвельт не собирался ссориться с советским диктатором. Сталин, обеспокоенный состоянием здоровья президента, который шел во многом ему на уступки, приказал Берии собрать детальную информацию о тех людях из окружения Рузвельта, кто мог бы играть важную роль после его смерти. Он хотел получить как можно более детальную информацию о вице-президенте Гарри Трумэне. Сталин опасался, что следующая администрация будет менее сговорчивой. Когда Рузвельт через два месяца умер, то Сталин был убежден, что его убили. По версии Берии, он был в ярости от того, что Первое управление НКВД не предоставило никакой информации по этому вопросу.

Одной из последних тем, обсуждаемых в Ялте, был вопрос о репатриации военнопленных. Поскольку некоторые немецкие лагеря уже были освобождены частями Красной Армии, демократические страны хотели вернуть своих военнопленных домой и возвратить большое число советских военнопленных и тех советских граждан, кто носил форму вермахта. Ни англичане, ни американцы не продумали до конца все последствия этого договора. Советское руководство ввело в заблуждение своих союзников, настаивая на том, что советских граждан силой, против их воли, забирали в немецкую армию. Их следовало отделить от немецких пленных, относиться к ним хорошо и не считать их военнопленными. Советское правительство даже обвинило союзников в том, что они избивали тех самых пленных, которых оно собиралось расстреливать и отправлять в ГУЛАГ, когда те вернутся домой.

Англичане и американцы догадывались, что Сталин хочет отомстить тем советским гражданам – а их было около миллиона, – которые надели форму вермахта или служили во вспомогательных подразделениях немецкой армии, чтобы не умереть с голоду. Однако они и предположить не могли, что даже те, кого немцы взяли в плен, будут считаться предателями. Как только союзники узнали правду о расстрелах советских военнопленных, вернувшихся в СССР, они предпочли не поднимать шум, чтобы не задерживать возвращение своих собственных пленных. И, не сочтя возможным тщательно проверить оказавшихся у них советских пленных и выявить среди них настоящих военных преступников, они пошли по легкому пути, отдавая Советскому Союзу всех подряд, при необходимости даже силой.

Военные вопросы, открывавшие конференцию, согласовывались в последнюю очередь. Американцы хотели, чтобы Эйзенхауэр имел право связываться со Ставкой Верховного Главнокомандования напрямую для координации планов. Но этот вполне разумный план был не таким уж легко выполнимым. Генерал Маршалл и его коллеги не могли уразуметь того, что ни один советский командир не осмелится сделать ничего, что подразумевало бы контакты с иностранцами, не получив предварительного разрешения Сталина. Маршалл также полагал, что честный обмен информацией отвечал бы интересам обеих сторон. Но он, как и все американцы, у которых не было опыта общения с советской стороной, не мог понять убежденности русских в том, что все капиталистические страны всегда пытаются их обмануть, поэтому нужно обмануть их первыми. Эйзенхауэр был совершенно откровенным в своих намерениях и планах своих действий, пожалуй, излишне откровенным и наивным, по мнению Черчилля. Советское же командование, со своей стороны, намеренно ввело Эйзенхауэра в заблуждение относительно как плана, так и сроков Берлинской операции.

Маршалл считал делом первостепенной важности установление «линии бомбардировок» – границы зоны действий западных и советских ВВС. Американские самолеты уже по ошибке наносили удары по советским войскам, приняв их за немцев. И, опять же, он был ошарашен, узнав, что начальник Генерального штаба генерал Антонов не может ничего с ним обсуждать без предварительной консультации со Сталиным.

Черчилль не получил никакой благодарности от де Голля за то, что убедил Рузвельта и Сталина позволить Франции стать членом Союзной Контрольной комиссии по Германии со своей собственной зоной оккупации. Французский лидер сердился на то, что его не пригласили в Ялту и отказались отдать Франции Рейнскую область. Его настроение не улучшилось, когда Рузвельт по пути домой пригласил его в Алжир, чтобы кратко проинформировать о том, что было решено в Ялте. Сверхчувствительный де Голль не оценил предложение американца посетить его на французской территории и немедленно отказался. Позже просочился слух, что Рузвельт назвал его «примадонной», что еще больше накалило обстановку.

«Дух Ялты», который снизошел как на американскую, так и на английскую делегацию, убедил их в том, что хотя достигнутые соглашения были и не очень надежными, но общее настроение Сталина, направленное на сотрудничество и компромисс, предполагает достижение мира в послевоенный период. Но очень скоро эти оптимистические мысли рассеялись.

В то время как в Ялте велось обсуждение линии бомбардировок, генерал Антонов попросил атаковать крупные транспортные узлы в тылу немецких войск на Восточном фронте. Это должно было предотвратить переброску немецких войск с запада на восток против Красной Армии. Существует мнение, что прямым следствием этих договоренностей было разрушение Дрездена бомбардировкой союзников. Впрочем, Антонов ни разу не назвал именно Дрезден.

Еще накануне Ялтинской конференции, когда английские армии были ослаблены нехваткой личного состава, Черчилль стремился произвести впечатление на советское руководство разрушительной силой своей бомбардировочной авиации. Это напомнило бы, что кампания стратегических бомбардировок явилась началом открытия Второго фронта, в чем он пытался убедить Сталина уже несколько раз.

Харрис тоже хотел ударить по Дрездену, просто потому что это был один из последних крупных городов Германии, который еще не сровняли с землей. Восьмая воздушная армия бомбила его грузовые железнодорожные станции в октябре, но это было не то, что Харрис мог бы внести в свои «синие книги». Тот факт, что город был жемчужиной барокко на Эльбе, одним из архитектурных и художественных сокровищ Европы, не волновал его ни секунды. То, что он не смог добиться бомбежками падения Германии, хотя и обещал это сделать, только раззадоривало его. 1 февраля Портал, Спаатс и Теддер выработали новую директиву, где «Берлин, Лейпциг и Дрезден в списке приоритетных целей стояли сразу после предприятий по переработке нефти».

Харрис не верил в «нефтяной план», о чем более чем ясно дал понять Порталу, начальнику штаба ВВС, в переписке с ним зимой. Директива Объединенного штаба союзников от 1 ноября обязывала его сосредоточиться в первую очередь на нефтяных целях, во вторую – на коммуникациях. И хотя перехваты Ultra говорили, что упор Спаатса на нефтяные цели давал эффект, Харрис не хотел отступать от своих личных целей. «Нужно ли сейчас отказываться от такой важной задачи… как раз тогда, когда она близка к завершению?» – спрашивал он. Харрис вынужден был реагировать на давление со стороны Портала, но использовал реально существующую проблему плохой видимости в зимнее время как предлог для продолжения собственного курса на бомбардировки городов. Харрис в январе даже подал было в отставку во время продолжающихся споров, но Портал понимал, что не может принять ее. Харрис, который оказался не прав почти по всем пунктам своей идеи фикс, пользовался поддержкой массовой прессы и общественности в целом.

Для большинства эскадрилий Королевских ВВС «Дрезден был всего лишь очередной целью, расположенной далеко-далеко». Им говорили, что этот удар должен подорвать немецкую военную машину и помочь Красной Армии. На инструктажах не упоминалось, что одна из целей бомбежки – заставить мирных жителей бежать на запад и таким образом вызвать поток беженцев, который бы мешал передвижению войск вермахта – тактика, за которую англичане осуждали люфтваффе в 1940 г.

Американцы должны были начать бомбардировки 13 февраля, но из-за непогоды их вылеты были отложены на сутки. В результате бомбардировка Дрездена началась ночью 13 февраля силами 796 «ланкастеров» Королевских ВВС, которые пошли на город двумя волнами. Первая волна, сбросив обычный груз фугасных и зажигательных бомб, подожгла город, где особенно сильно горела его старая, легко воспламеняющаяся часть. Экипажи второй, еще более мощной волны, увидели яркое зарево на горизонте за 150 км от цели. Огонь начал сливаться в сплошной ад, который ураганный ветер титанической силы вскоре понесет над землей.

Когда на следующий день к цели прибыли американские «летающие крепости», а это был первый день Великого поста, дым над городом поднимался на высоту 5 тыс. метров. На земле положение было таким же ужасным, как и в других выжженных городах: Гамбурге, Хайльбронне, Дармштадте – скорчившиеся обугленные тела, в основном задохнувшиеся от угарного газа, расплавленный свинец, льющийся с крыш, вязкий гудрон на дорогах, в котором люди вязли, как мухи в клейкой ленте. Важные железнодорожные узлы и движение военного транспорта в Дрездене были законными целями, но всепоглощающее стремление Харриса к полному уничтожению опять взяло верх. Следующим через десять дней был Пфорцхайм. Этот огненный шторм довел счет городов, разрушенных Харрисом, до 63-х. Прекрасный город Вюрцбург, имевший еще меньшее военное значение, был сожжен дотла в середине марта. До конца своих дней Харрис утверждал, что его стратегия сохранила жизнь огромному числу солдат союзников.

После разрушения Дрездена как в Англии, так и в США возникли вопросы. Авиацию союзников обвиняли в проведении «террористических» бомбардировок. Черчилль, который требовал нападения на Дрезден и другие важные транспортные узлы в восточной Германии, начал говорить об излишней «ярости» кампании стратегических бомбардировок. Он послал записку начальникам штабов, в которой сообщал, что «разрушение Дрездена ставит серьезные вопросы к проведению бомбардировок союзниками». Портал счел это лицемерием и потребовал отозвать документ.

Несмотря на разногласия с Харрисом, Портал был решительно настроен защищать командование бомбардировочной авиацией – она ведь понесла немалые жертвы. Из 125 тыс. летчиков погибло 55 573. Американская Восьмая воздушная армия потеряла 26 тыс. убитыми – больше, чем Корпус морской пехоты США. Около 350 человек из числа сбитых летчиков толпы немцев либо линчевали на месте, после того как они вынуждены были прыгать с парашютом, либо убили без суда и следствия. Оценки числа погибших мирных жителей Германии разнятся, но приблизительно эта цифра колеблется в районе полумиллиона человек. Люфтваффе убили намного больше, включая только учтенные полмиллиона мирных жителей СССР, что, конечно, не оправдывает глупой убежденности Харриса, будто войну можно было выиграть, стерев города с лица земли силами одной бомбардировочной авиации.

Геббельса затрясло от ярости, когда он узнал о разрушении Дрездена. Он объявил, что погибло четверть миллиона человек, и потребовал убить такое же число пленных союзников (недавно комиссия историков в Германии снизила оценку количества жертв во время бомбардировки Дрездена приблизительно до 18 тыс. – уж точно, меньше 25 тыс.). Идея расстрела пленных понравилась Гитлеру. Такое нарушение Женевской конвенции заставило бы его войска стоять до конца. Но трезвые голоса Кейтеля, Йодля, Деница и Риббентропа отговорили его от этого.

Обещания прекрасного будущего, которые давались в первые годы войны, сменила пропаганда террора: «Kraft durch Furcht» – «сила проистекает из страха». Геббельс, завуалированно и явно, связывал последствия поражения с уничтожением Германии, а советское завоевание – с изнасилованиями и депортациями в трудовые лагеря. «Победа или Сибирь» – такой лозунг был сильной манихейской идеей. «Несчастья, которые последуют в случае проигрыша войны, будут немыслимыми», – писал молодой офицер. И хотя нацистский режим был категорически против переговоров, он позволял, даже втайне поощрял население верить во что-то вроде сделки с западными союзниками для того, чтобы сохранить хоть какую-то надежду, даже если немцы утратили веру в «окончательную победу». И теперь, когда большинство населения не доверяло официальным средствам массовой информации, оно полагалось на слухи и сплетни, распространяемые в бомбоубежищах и подвалах, где люди прятались от бомбежек.

Самые ужасные истории рассказывали беженцы из Восточной Пруссии, Померании и Силезии. Около 300 тыс. военных и гражданских были окружены в Кенигсберге и на Земландском полуострове. Их единственной надеждой были немецкие ВМС. Вскоре была отрезана и Померания. Жуков, которому Сталин приказал из Ялты заняться «Балтийским балконом» на левом фланге, перебросил в этот район несколько своих армий.

16 февраля немецкие войска получили приказ нанести удар по частям Красной Армии на юге, в районе Штаргарда. Штабные офицеры дали этой операции кодовое название Husarenritt – «Гусарский рейд», но СС Гиммлера настаивали на названии Sonnenwende – «Солнцестояние». Более 1200 танков были подготовлены немецким командованием к этому наступлению, однако многие так и не дошли до места к началу наступления. Неожиданная оттепель превратила почву в непроходимые болота грязи, вдобавок к нехватке топлива и боеприпасов, и «Солнцестояние» обернулось катастрофой. Через два дня операцию пришлось прекратить.

Жуков, перебросив свои силы, приказал 1-й и 2-й гвардейским танковым армиям и 3-й ударной армии пробиваться восточнее Штеттина к побережью. Это советское наступление последовало за продвижением четырех армий Рокоссовского западнее Вислы к Данцигу. Передовые советские танковые бригады легко смяли слабую оборону противника и быстро шли вперед.

В городах, казалось бы, находившихся в глубоком тылу, немецкое население со страхом и оцепенением смотрело на танки Т-34, мчавшиеся по главным улицам и давившие гусеницами любые препятствие на своем пути. Один приморский городок был взят атакой кавалерии. Отрезанные советским наступлением части вермахта шли на запад, пробираясь группами через глухие заснеженные леса. Тысяче с небольшим человек – всем, кто уцелел во французской дивизии СС Charlemagne, удалось таким образом выйти из советского окружения под Белградом.

И снова функционеры нацистской партии не позволили мирному населению вовремя эвакуироваться. Наспех организованные колонны беженцев шли по глубокому снегу с запряженными быками и лошадьми телегами, к которым приделывали самодельные навесы для защиты от леденящего ветра. Путь отступления немцев был помечен «аллеями виселиц»: СС и фельджандармерия вешали дезертиров с табличками на шее, на которых объявлялась их вина. Но когда беженцы направлялись на восток к Данцигу и Готенхафену (Гдыня), на запад к Штеттину (Щецину), Красная Армия уже их обгоняла, и они вынуждены были возвращаться. Семьи землевладельцев знали, что их расстреляют первыми, как только придут «Советы». Некоторые решили покончить жизнь самоубийством заранее.

Данциг, вскоре окруженный Красной Армией, превратился в ад из огня и черного дыма. Его население выросло до полутора миллионов, включая всех беженцев, а раненые в ожидании эвакуации были свалены в кучу на пристани. Кригсмарине, используя любые имеющиеся суда, перевозили их в порт Хела на севере полуострова, где уже другие корабли доставляли их в порты западнее устья Одера или в Копенгаген. Только тяжелые орудия корабля Prinz Eugen и старого линкора Schlesien сдерживали советские войска до 22 марта. Немецкие моряки продолжали спасать мирное население, несмотря на огонь советских танков с побережья.

Разбой, который устроили советские войска, ворвавшиеся в Гдыню, был ужасен. Даже советские военные власти были поражены. «Растет число ЧП наряду с аморальными поступками и военными преступлениями, – доносил политотдел, используя свои уклончивые эвфемизмы. – В наших войсках отмечаются безобразные и политически вредные явления, когда под лозунгом мести некоторые офицеры и солдаты занимаются произволом и мародерством, вместо того чтобы честно и беззаветно выполнять долг перед своей Родиной». Немецкое население, брошенное в Данциге, позднее постигла та же участь.

Месть, без сомнения, была неизбежной, особенно после того как советские войска обнаружили так много следов немецких злодеяний. Концлагерь Штуттхоф, где 16 тыс. пленных погибли от тифа за шесть недель, был полностью уничтожен в попытке замести следы. Немецкие солдаты и отряды фольксштурма принимали участие в расстрелах оставшихся в живых пленных красноармейцев, поляков и евреев, которые там находились. Но куда более страшное открытие было сделано в Данциге, в Анатомическом институте, где профессор Шпаннер и его помощник Фольман с 1943 г. проводили эксперименты над трупами из лагеря в Штутхофе, чтобы получить из них кожу и мыло.

«При обследовании помещений Анатомического института, – сообщалось в советском отчете, – было обнаружено 148 человеческих тел, которые были подготовлены для производства мыла… Казненные, чьи тела были подготовлены для производства мыла, были разных национальностей, но в основном – поляки, русские и узбеки». «Работа Шпаннера», безусловно, была одобрена на высоком уровне, так как институт «посетили министр образования Руст и министр здравоохранения Каре Конти. Гауляйтер Данцига Альберт Ферстер посетил институт в 1944 г., когда началось производство мыла». Удивительно, что нацистские власти не избавились от таких грязных улик до прихода Красной Армии. Еще более удивительно, что Шпаннер и его сообщники так и не предстали перед судом: по закону, обработка трупов не считалась преступлением.

Мародерство было не только источником добычи, но и предметом гордости, особенно в штрафных ротах. «Штрафной ротой, стоявшей рядом с нами, – писал молодой офицер, – командовал еврей, Левка Корсунский, типичный одессит. Он приехал к нам во время затишья в прекрасном трофейном экипаже, запряженном превосходными жеребцами. Он снял с левой руки большие швейцарские часы и кому-то бросил, потом снял другие с правой и тоже кому-то бросил. Часы были предметом вожделения для всех и часто служили наградой. Наши солдаты, которые ни слова не знали по-немецки, быстро научились говорить: “Wieviel ist die Uhr? (который час?)”, и ничего не подозревавший немец вынимал карманные часы, которые немедленно перекочевывали в карманы победителей».

Восточная Пруссия оставалась главным объектом мести. «Я на войне только год, – писал другой молодой советский офицер домой, – а что же чувствуют люди после четырех лет на фронте? Их сердца окаменели. Если иногда говоришь им: “Солдат, не приканчивай этого ганса. Пусть отстроит то, что разрушил”. Он, бывало, смотрит на тебя из-под бровей и говорит: “Они забрали мою жену и дочь”, – и стреляет. Он прав».

Отмель на Балтийском море вдоль Фриш-Гаф – единственный путь, по которому можно было покинуть Пруссию. Тысячи мирных жителей отправились к ней по льду. Многие проваливались там, где лед был тонким от взрывов снарядов и оттепели. «Когда мы добрались до Фриш-Гаф, – писал Рабичев, – весь берег был усеян немецкими касками, автоматами, гранатами, банками консервов и пачками сигарет. Вдоль берега стояли коттеджи. Там на кроватях и на полу лежали раненые фрицы. Они молча смотрели на нас. На их лицах не было ни страха, ни ненависти, а только тупое безразличие, хотя они понимали, что любой из нас мог поднять автомат и застрелить их».

Немецкие войска, окруженные в Хайлигенбайле и прижатые к морю, могли отбиваться от советских войск только при помощи палубной артиллерии карманных линкоров Admiral Scheer и Luetzow, стоящих у побережья. Однако 13 марта Красная Армия нанесла по окруженной в этом районе немецкой группировке мощнейший удар.

Гитлер запретил эвакуацию морем войск из другого, меньшего по размеру, котла в порту Розенберг. Их всех уничтожили в ходе мощного советского наступления 28 марта. «Порт Розенберг был похож на кашу из металла, грязи и плоти, – писал матери лейтенант Красной Армии. – Земля была покрыта трупами фрицев. То, что было на Минском шоссе в 1944 г. – мелочь по сравнению с тем, что было здесь. По трупам шли, на трупы присаживались отдохнуть, на трупах ели. Приблизительно на протяжении 10 километров на каждом квадратном метре было по два убитых фрица… Пленных гонят целыми батальонами с командирами впереди. Я не понимаю, зачем брать пленных. У нас их и так слишком много, а тут еще 50 тыс. Они идут совсем без охраны, как овцы».

Земландский полуостров, к западу от Кенигсберга, обороняли части вермахта и отряды фольксштурма. Они пытались прикрывать эвакуацию немецкого населения морем из порта Пиллау. Офицер немецкой 551-й дивизии описывал, как их психологически обрабатывали советские войска через громкоговорители, транслируя музыку, прерываемую сообщениями на немецком языке, призывающими сложить оружие. «Но об этом не могло быть и речи, потому что перед глазами все еще стояли женщины Краттлау и Эннхенталя, которых изнасиловали до смерти, и мы знали, что за нами – тысячи женщин и детей, которые еще не успели эвакуироваться».

В самом Кенигсберге солдаты фельджандармерии, которых называли «цепными псами» – за металлические бляхи, крепившиеся цепочкой на шее, – обследовали подвалы разрушенных домов в поисках мужчин, уклоняющихся от службы в фольксштурме. Большая часть мирного населения жаждала сдачи города, чтобы покончить со страданиями, но генерал Отто Лаш получил строжайший приказ Гитлера сражаться до конца. Гауляйтер Кох, удравший еще раньше и эвакуировавший свою семью в безопасное место, теперь возвращался время от времени на своем самолете «шторьх» – проверить, как выполняются его приказы.

Кенигсберг имел мощные укрепления: старые форты и ров в сочетании с недавно построенными бункерами и земляными валами. В конце марта маршал Василевский, который принял командование Третьим Белорусским фронтом, после того как осколком снаряда был убит генерал Черняховский, приказал начать крупномасштабное наступление на город. Это была плохо организованная операция, в которой советская артиллерия и авиация часто по ошибке наносили удары по собственным войскам. Потери Красной Армии были огромными, поэтому, когда советские войска в конце концов вошли в город-крепость, они были безжалостными даже к мирному населению, которое вывесило в окнах домов белые простыни в знак капитуляции. Вскоре женщины молили нападавших на них советских солдат убить их. Душераздирающие вопли многочисленных жертв неслись из руин города буквально со всех сторон. Тысячи горожан и солдат вермахта совершили самоубийство.

Генерал Лаш в конце концов сдался в апреле и был немедленно заочно приговорен Гитлером к смерти. Гестапо тут же арестовало его семью, в соответствии с нацистским законом Sippenhaft – о преследовании членов семьи изменника. Группа эсэсовцев и полицейских продолжала сражаться в замке, но вскоре все они погибли в бушующем огне, охватившем замок, который почти наверняка уничтожил и панели драгоценной Янтарной комнаты, похищенной немецкой армией во время осады Ленинграда и вывезенной в Кенигсберг.

Перед началом осады города в Кенигсберге насчитывалось 120 тыс. человек мирных жителей. НКВД насчитало 60 526 человек в конце. Некоторые бойцы фольксштурма были расстреляны без всяких разбирательств на месте, как партизаны, так как у них не было военной формы. Все оставшиеся в живых, включая женщин и детей, были направлены на работы – либо в этом же районе, либо в СССР. Кампания в Восточной Пруссии завершилась. Второй Белорусский фронт под командованием Рокоссовского потерял 159 490 человек убитыми и ранеными, Третий Белорусский – 421 763 человека. Но даже с такими жертвами война еще не была выиграна. Загнанная в угол немецкая армия продолжала оставаться опасным зверем. Она продолжала драться, подгоняемая страхом расплаты за военные преступления в Советском Союзе и страхом перед большевиками и рабским трудом в Сибири. Росло число дезертиров, но угроза «летучих трибуналов», выносящих смертные приговоры на месте без суда и следствия, отряды СС и фельджандармерии, вешающие всех, кого поймают, возымели свое действие. Как отмечал один старший офицер Красной Армии, «боевой дух у немцев сейчас слабый, но дисциплина высокая».

### Глава 47
Американцы на Эльбе
Февраль–апрель 1945 г.

Американские командиры всегда критиковали Монтгомери за его излишнюю осторожность, но и сам Эйзенхауэр стал крайне осторожен после неожиданного наступления вермахта в Арденнах. Контрнаступление союзников против немецкого выступа было медленным и тщательно продуманным, что позволило Моделю отвести свои основные силы. В какой-то момент Эйзенхауэр даже планировал форсировать Рейн не раньше мая, полагая, что до тех пор на реке будет половодье. Он также сильно переоценивал боевую мощь стоявших перед ним немецких армий, которые на самом деле были практически парализованы острейшей нехваткой горючего и боеприпасов. Все достижения Шпеера в деле производства вооружений сходили просто на нет из-за того, что производство боеприпасов очень сильно отставало.

«Немцы, кажется, просто не понимают, что происходит, – часто жаловались американские солдаты. – Почему они продолжают сражаться, когда абсолютно очевидно, что война уже проиграна?» Генерал Паттон задавал тот же вопрос пленному немецкому полковнику еще в ноябре. «Это страх перед русскими заставляет нас использовать каждого человека, который еще может держать в руках оружие», – ответил тот. Некоторые историки утверждают, что Германия сражалась до последнего, так как союзники настаивали на «безоговорочной капитуляции», но это был не самый главный фактор. Рузвельт и Черчилль были убеждены в том, что немецкий народ, заблуждавшийся насчет поражения 1918 г., в этот раз нужно заставить признать свое полное поражение. С другой стороны, план Моргентау также был серьезнейшей ошибкой.

Дело было скорее в том, что высшее нацистское руководство прекрасно понимало, что всех их казнят за совершенные военные преступления. У Гитлера не было никаких иллюзий по этому поводу. Капитуляция в любой форме была для него абсолютно неприемлемой, и его окружение знало, что война будет продолжаться, пока он жив. Гитлер больше всего боялся не казни, а того, что его возьмут в плен и в клетке отвезут в Москву. Он всегда хотел, чтобы военные преступления нацистского государства ассоциировались с гражданской и военной верхушкой страны, чтобы та не могла отмежеваться от них, когда уже не останется никаких надежд.

В начале февраля 1945 г., в сильный мороз, Первая армия США начала наступление южнее Хюртгенского леса. 9 февраля войска Ходжеса взяли Рурскую дамбу около города Шмидт. В этот же день французская Первая армия при поддержке танковых дивизий США завершила ликвидацию котла у Кольмара. Наступление Брэдли, с XVIII воздушно-десантным корпусом генерал-майора Мэтью Б. Риджуэя в авангарде, шло успешно благодаря высоким боевым качествам его парашютистов. Но переправа через реку Зауэр, которая разлилась от внезапной оттепели, заняла три дня и стоила многих жертв. «Линия Зигфрида» была прорвана, большинство немецких войск в центральной части фронта были готовы сдаться.

К ужасу Брэдли, Эйзенхауэр приостановил дальнейшее наступление VII корпуса генерала Коллинза в направлении Кельна. Но это было сделано для того, чтобы обеспечить в первую очередь всем необходимым войска Монтгомери для проведения операции «Истина» – наступления юго-восточнее Неймегена через Райхсвальд, между Рейном и Маасом. Там немецкое командование бросило в бой свои последние резервы, собрав практически все оставшиеся части. Шли очень тяжелые бои под непрестанным дождем и мокрым снегом. На этом участке фронта между двумя реками не было места для маневра, а немецкие позиции в Райхсвальде с особой яростью обороняли парашютисты генерала Штудента. Почва была все еще очень влажной, и танки, увязая в липкой грязи, не могли эффективно действовать в лесу. Теперь англичане поняли, через что пришлось пройти американцам в Хюртгене. Им никто не помог, когда они подошли к древнему городу Клеве. Бомбардировщики Харриса на этот раз разрушили город фугасными, а не зажигательными бомбами, что сильно затрудняло бой за город, так как немцы воспользовались развалинами, чтобы устроить крепкую оборону.

То, что немецкое командование сосредоточило такое количество сил для противодействия наступлению англичан, по крайней мере, помогло Девятой армии генерала Симпсона при форсировании реки Рур 19 февраля, но неожиданный разлив по ее обоим берегам сильно усложнил и дезорганизовал операцию. Мирное немецкое население могло только молиться о том, чтобы свои войска поскорее отступили, до того, как разрушат их города и деревни. Они также помогали возрастающему числу молодых немецких солдат, пытавшихся дезертировать. 1 марта Третья армия Паттона взяла город Трир. Генерал, подобно хорошей гончей, чуял, что добыча истекает кровью, он имел возможность стремительно наступать и подгонял командиров дивизий острым словцом.

Как только 10 марта английская Вторая армия вышла к Рейну у Везеля, Монтгомери начал подготовку к форсированию реки по всем правилам боевого искусства. Операция была образцом планирования, в ней было задействовано не менее 59 тыс. солдат и офицеров инженерных войск. В наступлении должны были участвовать 21-я группа армий, Девятая армия Симпсона и две дивизии парашютистов, которым надлежало высадиться на восточном берегу Рейна. Как показывала практика, парашютные десанты обычно несли намного более серьезные потери, чем морские. Американцы также не переставали делать едкие замечание по поводу столь масштабной подготовки и уймы потраченного на нее времени.

Так хорошо подготовленное молниеносное наступление Монтгомери у него украли еще до начала воплощения в жизнь. 7 марта 9-я танковая дивизия южнее Бонна захватила целым и невредимым мост в Ремагене, который был только незначительно поврежден заложенным в него фугасом. Проявив недюжинную находчивость, дивизия воспользовалась шансом и переправилась на другой берег Рейна до того, как немцы успели среагировать. Узнав об этом, Гитлер приказал немедленно расстрелять всех офицеров, отвечавших за оборону этого участка фронта. Он в третий раз снял с занимаемого поста Рундштедта и заменил его Кессельрингом. Он также приказал немедленно выслать на этот участок мощное подкрепление для уничтожения плацдарма союзников. Но это оголило другие секторы немецкой обороны, и Третья армия Паттона, которая стремительно зачищала район Палатинат на западном берегу Рейна, навела несколько переправ через реку южнее Кобленца.

Сообщение об успехе в Ремагене было немедленно передано в Москву генерал-майором И. А. Суслопаровым, офицером связи при Верховном штабе союзников. На следующее утро Сталин срочно вызвал Жукова в Москву, хотя сражение за Померанию было в самом разгаре. С аэродрома маршал направился прямо на дачу Сталина. Вождь вышел с ним в сад, где они беседовали, гуляя. Жуков сделал краткий доклад о Померании и состоянии дел на одерских плацдармах. Затем Сталин заговорил о Ялтинской конференции и отметил, что Рузвельт был очень дружелюбным. И только когда Жуков после чая уже собрался уходить, Сталин раскрыл действительную причину вызова. «Поезжайте в Ставку, – сказал он, – посмотрите с Антоновым расчеты по Берлинской операции. Встретимся здесь завтра в 13.00».

Антонов и Жуков, оба чувствовавшие важность приказа Сталина, проработали почти всю ночь. Они знали, что «должны принять в расчет действия наших союзников», как позже признавал Жуков. Едва Сталин узнал, что американцы форсировали Рейн, он понял, что гонка за Берлин началась. То, что Жуков и Антонов проработали всю ночь, оказалось правильным, так как Сталин перенес совещание на более ранний срок и приехал для этого в Кремль, хотя и был нездоров.

У Сталина были две важнейшие причины взять Берлин раньше союзников. «Логово фашистского зверя» было главным символом Победы после всех перенесенных СССР тягот войны, и у Сталина не было ни малейшего намерения допустить, чтобы над этим городом взвился любой чужой флаг. Кроме того, Берлин был центром ядерных исследований нацистской Германии. В частности, там, в Далеме, находился Физический институт им. кайзера Вильгельма. Через своих разведчиков Сталин прекрасно знал о проекте «Манхэттен» в США и успехах в создании атомной бомбы. Советская программа ядерных исследований – операция «Бородино» – имела первоочередное значение для советского руководства, но русским не хватало урана, который они надеялись захватить в Берлине. Советская разведка, хотя и хорошо осведомленная обо всех деталях проекта «Манхэттен», не знала о том, что почти весь уран и основная часть нужных ученых уже эвакуированы из Берлина в городок Хайгерлох в горах Шварцвальда.

На совещании 9 марта Сталин одобрил разработанный Жуковым и Антоновым общий план Берлинской наступательной операции. Ставка тщательно работала над деталями. Главной проблемой было время, которое требовалось Второму Белорусскому фронту Рокоссовского, чтобы завершить зачистку Померании. Затем он должен был перебросить войска вдоль нижнего течения Одера до Штеттина, чтобы начать наступление одновременно с Первым Белорусским фронтом Жукова, стоявшим напротив Берлина, и Первым Украинским фронтом Конева к югу от реки Нейсе.

Сталин опасался, что немцы откроют Западный фронт англичанам и американцам и перебросят все войска против Красной Армии, на Восточный фронт. Он не переставал подозревать, что союзники все еще могут вступить в тайный сговор с Германией. Переговоры в Берне американцев с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом о капитуляции немецких войск в северной Италии подтвердили его худшие опасения. 27 марта, как раз в тот момент, когда в Ставке завершали работу над планом взятия Берлина, в репортаже агентства Рейтер из 21-й группы армий хвастливо сообщалось о том, что англичане и американцы практически не встречают сопротивления со стороны немцев.

В это время англо-американские отношения вновь обострились из-за того, что Монтгомери полагал, будто именно ему должна быть поставлена задача наступления на Берлин. Но 30 марта Эйзенхауэр издал приказ: 21-я группа армий должна была наступать на Гамбург и Данию. У Монтгомери забрали Девятую армию Симпсона, которая теперь будет северной частью охватывающего наступления на Рур, обороняемый Группой армий генерал-фельдмаршала Моделя, в то время как Первая армия США будет окружать ее с юга. Затем армии Брэдли будут развивать наступление на Лейпциг и Дрезден. Направление главного удара – центральная и южная часть Германии. Эйзенхауэр настаивал на том, что Берлин «не является ни логичной, ни желанной целью западных союзников». Он ухватился за некие предположения разведки, что Гитлер будет сражаться до конца в «Альпийской крепости» на юге.

Монтгомери был не единственным, кто пришел в ярость. Черчилль и английские начальники штабов были в ужасе от этого изменения направления главного удара в сторону от Берлина, которое Верховный главнокомандующий союзными войсками в Европе с ними не обсудил. Менее недели назад Черчилль встречался с Эйзенхауэром на берегах Рейна, где они наблюдали за ходом операции Монтгомери у Везеля, и Верховный главнокомандующий даже не намекнул на изменение своих планов. Дело усугублялось еще и тем, что Эйзенхауэр уже сообщил все детали Сталину, даже не предупредив об этом своего заместителя-англичанина главного маршала авиации Теддера. Эта телеграмма, под номером SCAF–252, вызвала серьезные трения. Эйзенхауэр уверял Сталина в том, что у него не было ни малейшего намерения двигаться на Берлин. Его главный удар будет направлен на юг.

Черчилль опасался, что Маршалл и Эйзенхауэр слишком озабочены тем, чтобы умиротворить Сталина, когда дух Ялты уже испарился. В конце февраля А. Я. Вышинский установил просоветское правительство в Румынии. Он игнорировал протест Союзной Контрольной комиссии, утверждавшей, что это – вопиющее нарушение Декларации об освобожденной Европе, подписанной в Ялте: в соответствии с ней, правительства, представляющие все демократические партии, проведут свободные выборы. Поступало все больше и больше сообщений о том, что НКВД в Польше арестовывало и расстреливало членов АК, обвиняя их в пособничестве нацистам. Около 91 тыс. поляков были арестованы и депортированы в Советский Союз.

17 марта Молотов категорически отказал западным представителям во въезде в Польшу, чтобы оценить тамошнее положение дел, опять-таки открыто нарушая Ялтинские соглашения. Он сделал вид, что это глубоко оскорбляет коммунистическое Временное правительство в Варшаве, которое американцы и англичане отказались признать до проведения выборов. Молотов знал о позиции англо-американцев по вопросу формирования нового польского правительства. Эта информация поступила от Дональда Маклина, английского разведчика в Вашингтоне и, возможно, от Элджера Хисса из госдепартамента. Под советское определение «фашистский» подпадали все, кто не выполнял распоряжений компартии. 28 марта шестнадцать представителей Армии Крайовой и ее политического крыла были приглашены советскими властями для проведения переговоров. И хотя им были даны гарантии личной безопасности, они были тут же арестованы НКВД и отправлены в Москву. Позже их судили, и в 1946 г. их глава, генерал Леопольд Окулицкий, был убит в тюрьме. Черчилль пытался втянуть Рузвельта в «откровенный обмен мнениями», но американский президент, хотя и был потрясен недобросовестностью Сталина, хотел «минимизировать в общем всю советскую проблему, насколько это возможно».

Негодование англичан вызывал упорный отказ Эйзенхауэра признать, что в его стратегии есть политический подтекст. Он считал своей задачей закончить войну в Европе как можно скорее и не разделял озабоченности англичан Сталиным и Польшей. Высшие английские офицеры называли почтительное отношение Эйзенхауэра к Сталину: «смелее, вперед, Джо», – такое обращение использовали лондонские проститутки, приставая к американским солдатам. Эйзенхауэр, может, и был политически наивен, но именно Черчилль совершил крайне серьезные промахи в оценке геополитических реалий момента. По крайней мере, в одном смысле решения, принятые в Ялте, и его личная договоренность со Сталиным о процентах влияния в европейских странах не имели значения. Со времени Тегеранской конференции в конце 1943 г., где Сталин при поддержке Рузвельта определил стратегию союзников на Западе, Европе предстояло быть разделенной в пользу Сталина. Западные союзники начали понимать, что смогут освободить одну половину Европы, только если Сталину достанется другая ее половина.

Сталин все еще подозревал, что откровенность Эйзенхауэра насчет намерений союзников была хитростью. 31 марта Сталин принял в Кремле американского посла Аверелла Гарримана и британского посла сэра Арчибальда Кларка Керра. Они обсудили общий план действий, который Эйзенхауэр представил в телеграмме SCAF–252, и его намерение отказаться от похода на Берлин. Сталин сказал, что все, кажется, хорошо, но он сперва должен посоветоваться с Генеральным штабом.

На следующее утро, которое пришлось на 1 апреля, Сталин вызвал к себе в кабинет маршалов Жукова и Конева. «Вы понимаете, как складывается ситуация?» – спросил их. Они не знали точно, что нужно сказать, и ответили осторожно.

«Зачитайте телеграмму», – сказал он генералу С. М. Штеменко, начальнику оперативного управления Генштаба. В сообщении утверждалось, что Монтгомери наступает на Берлин, а 3-я армия Паттона поворачивает с пути на Дрезден и Лейпциг, чтобы атаковать Берлин с юга. Сталин, вероятно, решил психологически надавить на обоих командующих фронтами этой выдуманной телеграммой, которая не имела ничего общего с SCAF–252.

«Ну, как? – сказал Сталин, пристально глядя на обоих маршалов. – Кто будет брать Берлин: мы или союзники?»

«Мы возьмем Берлин, – быстро ответил Конев, – мы возьмем его раньше союзников». Конев, очевидно, стремился выиграть у Жукова первенство, и Сталин, который любил создавать соперничество между командующими, одобрил. Он внес одно изменение в план генерала Антонова, устранив часть разграничительных линий между двумя фронтами, чтобы Конев имел возможность нанести удар по Берлину с юга. Ставка приступила к работе с удвоенной силой. В операции были задействованы 2,5 млн человек, 41 600 орудий и тяжелых минометов, 6250 танков и САУ, 7500 самолетов. Все должно быть готово примерно через две недели, к 16 апреля. После совещания Сталин ответил на послание Эйзенхауэра. Он сообщил, что план Эйзенхауэра «полностью совпадает» с планом Красной Армии и что «Берлин утратил прежнее стратегическое значение». СССР направит туда незначительные силы, а основные будут направлены на юг, чтобы соединиться с американцами – возможно, во второй половине мая. «Однако план может быть подвергнут изменениям в зависимости от обстоятельств». Это был самый выдающийся первоапрельский розыгрыш в современной истории.

На встрече с Гарриманом и Кларком Керром казалось, что на Сталина «произвело большое впечатление» количество пленных, которых брали союзники на западе. Только Третья армия Паттона взяла в плен 300 тыс. немецких солдат и офицеров. Но такие цифры, безусловно, лишь подтверждали его подозрение, что немцы сдаются англо-американцам, при этом концентрируя силы на Восточном фронте. Илья Эренбург так отразил это в своей статье в газете «Красная Звезда»: «Американские танкисты совершают экскурсию по живописным горам Гарца», – писал он. Немцы сдавались с «фанатичным упорством». Но больше всего Аверелла Гарримана взбесило его замечание, что американцы «воюют фотоаппаратами» – в том смысле, что война для американцев превратилась в туристическую прогулку из-за отсутствия реального сопротивления немцев.

Вера в «окончательную победу» поколебалась даже у самых преданных сторонников фюрера. «За последние несколько дней мы были ошеломлены происшедшими событиями, – записал в своем дневнике 2 апреля офицер штаба корпуса СС, дислоцированного в Шварцвальде. – Сдан Дюссельдорф, сдан Кельн. Катастрофа у Ремагена… На юго-западе большевики подошли к Винер-Нойштадту. Удар за ударом. Нам приходит конец. Неужели наши вожди видят какие-то возможности? Неужели смерть наших солдат и разрушение городов и деревень имеет хоть какой-то смысл теперь?» Однако он считал, что нужно продолжать борьбу, пока не прикажут сдаться. Военный корреспондент Годфри Бланден писал, что немцы продолжают устраивать засады, стреляют в американских солдат, а затем, выскочив с поднятыми руками и криками «камрад», ждут хорошего обращения. Продвигаясь, он был поражен контрастами. «Мы проходили через маленькие городки, совершенно не тронутые войной, а через несколько миль вступали в города, лежащие в сплошных руинах». Почти везде их приветствовали белыми наволочками и простынями, свисающими из окон в знак капитуляции. Разрушения, причиненные совместными усилиями союзной бомбардировочной авиации, потрясли всех, кто увидел их последствия на земле. Позже Стивен Спендер писал о Кельне: «Проходишь улицу за улицей, мимо домов, зияющие пустотой окна которых похожи на открытые рты обгоревших трупов». В Вуппертале трамвайные рельсы «скрутились, как стебли сельдерея». «Все дороги заполнены иностранными рабочими, согнанными нацистами в Германию на принудительные работы, постоянно движущимися на запад, – писал Бланден. – Я сегодня видел одного с французским флагом, торчащим из рюкзака на спине». Он также видел, как освобожденные рабочие напали на пивоварню и, разграбив ее, потом танцевали на улице и били окна.

Уже вскоре стали явными все ужасы фашистского режима. 4 апреля американские войска вошли в концлагерь Ордруф – часть Бухенвальда – и увидели безразличные скелетообразные фигуры среди незахороненных трупов. Эйзенхауэр был так потрясен увиденным, что приказал американским солдатам в обязательном порядке отправиться туда и увидеть лагерь своими глазами. Он привез военных корреспондентов засвидетельствовать это ужасающее зрелище. Некоторые лагерные охранники пытались переодеться в полосатые робы заключенных, но когда пленники указывали на них, американские солдаты хватали их и расстреливали на месте. Других охранников уже убили сами заключенные, но не у всех хватало сил даже ходить. 11 апреля американцы обнаружили подземный завод в Дора-Миттельбау. Через четыре дня англичане вошли в Бельзен. Зловоние и вид лагеря у многих вызвали рвоту. Около 30 тыс. заключенных находились между жизнью и смертью, окруженные более чем 10 тыс. гниющих трупов. Количество заключенных в Бельзене невероятно возросло за счет пригнанных туда заключенных из других лагерей, кто сумел пережить ужасающий пеший марш смерти. Более 9 тыс. из них умерли за две предыдущие недели, а за шесть – 37 тыс., от голода и тифа. Из тех, кто еще оставался в живых, после освобождения умерли еще 14 тыс., несмотря на все усилия английских военных медиков. Старший из присутствовавших английских офицеров приказал направить усиленное воинское подразделение в ближайший город Берген, и привести в лагерь под дулами автоматов всех его жителей. Когда немцев заставили хоронить мертвых в братских могилах, они стали изображать ужас и неведение, что вызывало злобное недоверие у англичан.

Бесполезное перемещение десятков тысяч заключенных концлагерей из одного места в другое продолжалось, губя все новые жизни. Около 57 тыс. мужчин и женщин из Равенсбрюка и Заксенхаузена все еще гнали на запад. Всего по разным оценкам в ходе «маршей смерти» погибло от 200 до 350 тыс. человек. Немецкое гражданское население не выказывало к ним особого сочувствия. Бланден слышал о бойне в Гарделегене, где эсэсовцы передали несколько тысяч заключенных из лагеря Дора-Миттельбау местным военным властям: офицерам люфтваффе, руководителям гитлерюгенда и членам СА. Те согнали переданных им заключенных в сарай и подожгли, а пытавшихся бежать – расстреливали. Стремительное продвижение союзников на западе подтолкнуло многих эсэсовцев, зачастую при поддержке отрядов фольксштурма, к совершению еще многих массовых убийств заключенных, находившихся у них в руках.

Силам союзников приходилось также заботиться о своих собственных пленных, освобождаемых по мере продвижения вглубь Германии. В течение апреля им пришлось накормить и репатриировать четверть миллиона человек. Эйзенхауэр попросил ВВС Англии и США приступить к выполнению этой задачи, поскольку бомбардировки были фактически завершены.

Самая грандиозная спасательная операция планировалась для голодающих Нидерландов. Когда рейхскомиссар Артур Зейсс-Инкварт пригрозил затопить целые районы страны, Верховный штаб Эйзенхауэра заявил, что в этом случае он и генерал-полковник Бласковиц, командующий силами вермахта в Голландии, будут считаться военными преступниками. Затем, после сложных переговоров при посредничестве голландского Сопротивления, немецкое командование согласилось не препятствовать попыткам сбросить запасы продовольствия в самые голодающие районы Голландии, включая Роттердам и Гаагу. Во время операции «Манна» бомбардировщики Королевских ВВС совершили 3 тыс. самолетовылетов и сбросили на парашютах более 6 тыс. т продовольствия. Для огромного числа людей, находящихся на грани голодной смерти, это была очень своевременная помощь.

В первую неделю апреля, окружив немецкую Группу армий B генерал-фельдмаршала Моделя в Руре, дивизии Девятой армии генерала Симпсона быстро продвигались к реке Эльба. Эйзенхауэр, удивленный бурной реакцией англичан на изменение его стратегии, стал колебаться в отношении наступления на Берлин. В его приказах Симпсону говорилось о необходимости использовать любую возможность для создания плацдарма на Эльбе и быть готовым к продолжению движения на Берлин или северо-восток Германии. Первая армия, находившаяся на правом фланге, должна была наступать на Лейпциг и Дрезден, а Третья армия Паттона уже была в горах Гарца и двигалась на Чехословакию. На севере Германии Седьмая армия генерал-лейтенанта Александра М. Патча и Первая французская де Латра де Тассиньи продвигались через Шварцвальд.

8 апреля Эйзенхауэр приехал к генерал-майору Александру Боллингу, командиру 84-й пехотной дивизии, занявшей Ганновер.

«Алекс, куда ты двинешься дальше?» – спросил его Эйзенхауэр. «Генерал, – ответил тот, – мы собираемся двигаться вперед. Перед нами прямая дорога на Берлин, и ничто нас не остановит». – «Продолжай наступление, – сказал ему Эйзенхауэр и положил руку на плечо. – Желаю тебе самой большой удачи, и пусть никто не сможет тебя остановить». Боллинг понял это как подтверждение того, что Берлин – его цель.

11 апреля американские войска по шоссе из Ганновера дошли до Магдебурга и на следующий день переправились через Эльбу южнее Дессау. Уже через два дня было захвачено еще несколько плацдармов на реке. 84-я дивизия Боллинга легко отбила контратаку плохо вооруженных частей немецкой Двенадцатой армии генерала Вальтера Венка. Части Боллинга уже навели переправы через Эльбу для 2-й танковой дивизии, и в ночь на 14 апреля американские танки громыхали по понтонным мостам, готовые устремиться на Берлин. И Боллинг, и Симпсон полагали, что сопротивление вермахта будет слабым. И они не ошиблись. Почти все части СС были брошены против Красной Армии, которая, как они знали, готова начать наступление на столицу рейха. Большинство же частей вермахта были только рады сдаться американцам до прихода советских войск.

Эйзенхауэр вдруг опять изменил точку зрения. Он поговорил с Брэдли, который полагал, что при взятии Берлина жертвы будут составлять порядка 100 тыс. человек; оценка, как он признавался позже, была сильно завышена. Оба они согласились с тем, что такие тяжелые потери были неприемлемой ценой за престижную цель, которую им все равно придется оставить, когда закончится сражение. Консультативная комиссия по Европе уже установила границы зоны советской оккупации по Эльбе, а сам Берлин предстояло поделить. 12 апреля от кровоизлияния в мозг умер Рузвельт и, возможно, это также повлияло на ход мыслей Эйзенхауэра.

15 апреля рано утром Симпсона вызвали в штаб 12-й группы армий под Висбаденом. Когда самолет приземлился, Брэдли уже ждал его на аэродроме. Не тратя лишних слов, Брэдли прямо сказал, что Девятая армия должна остановиться на Эльбе. Наступления на Берлин не будет. «Откуда, черт побери, ты это взял?» – спросил Симпсон. «От Айка», – ответил Брэдли. Симпсон, ошеломленный и удрученный, вернулся в свой штаб, размышляя, как сообщить об этом офицерам и личному составу на фоне новости о смерти Рузвельта.

Эйзенхауэр принял правильное решение, пусть даже по ошибке. Сталин никогда бы не позволил американцам взять Берлин первыми. Как только летчики Красной Армии заметили бы их продвижение, Сталин почти наверняка приказал бы советским самолетам бомбить их. Потом он мог заявить, что виноваты сами союзники, которые ложно уверяли его, будто собираются продвигаться на юг.

Эйзенхауэр хотел избежать столкновения с Красной Армией во что бы то ни стало и при сильной поддержке Маршалла отверг предложение Черчилля о том, что англо-американцы «должны пожать русским руку как можно дальше на востоке». Они знали, что Черчилль хочет надавить на Сталина в надежде добиться иного отношения к Польше, но не поддались влиянию того, что они считали послевоенной европейской политикой.

Геббельс, узнав о смерти Рузвельта, очень обрадовался. Он немедленно позвонил Гитлеру, который в прострации сидел в бункере рейхсканцелярии. «Мой фюрер, поздравляю Вас! – сказал он. – Рузвельт умер. Звезды говорят, что вторая половина апреля будет для нас поворотной. Пятница 13-го апреля – вот поворотный пункт!» Геббельс пытался ободрить Гитлера за несколько дней до этого, читая ему «Историю Фридриха II Прусского», в том числе отрывок, где Фридрих, готовясь к самоубийству в самый тяжелый момент Семилетней войны, получает известие о смерти царицы Елизаветы. «Свершилось чудо для Бранденбургского дома». На следующий день бомбы союзников превратили значительную часть Потсдама, города Фридриха Великого, в груду камней.

8 апреля, по мере приближения противника, Гитлер и нацистское руководство ударились в вакханалию убийств, чтобы оградить себя от любого возможного удара в спину. Видные в прошлом политики и военные, ныне оказавшиеся в тюрьме, особенно участники июльского заговора и те, кого подозревали в предательстве, были казнены. В их число вошли адмирал Канарис, Дитрих Бонхеффер, столяр Георг Эльзер, который совершил покушение на Гитлера в 1939 г. «Летучие военные суды» выносили смертные приговоры дезертирам и всем, кто отступал без приказа. Солдатам приказали расстреливать офицеров любого звания, если те давали команду отступать. 19 марта Гитлер, который уже дал понять ближайшим соратникам, что собирается «забрать с собой на тот свет всех подряд», издал приказ, известный как «приказ Нерона»: разрушить все мосты, заводы и электростанции. Если народ Германии не способен победить, то, по его мнению, он не заслуживает права жить. Альберту Шпееру при поддержке промышленников и некоторых генералов удалось предотвратить отдельные разрушения, доказав, что разрушать те сооружения, которые можно будет вернуть при контрнаступлении, – пораженчество.

Гитлер начал сомневаться в загадочном Шпеере и даже начал подозревать своего самого верного рыцаря Генриха Гиммлера, который пытался «продать» союзникам евреев или использовать их для торга. Руководство нацистской партии распалось, как только прошел слух о том, что гауляйтеры со своими семьями удрали в безопасные места, приказав всем остальным сражаться до последнего. Стало ясно, какими трусами и лицемерами были эти хвастуны и громилы. Приветствием «хайль Гитлер» и нацистским салютом сейчас пользовались только твердолобые фанатики или те, кто трусил в их присутствии. Уже едва ли кто-нибудь верил «в пустые фразы и обещания» Гитлера, предупреждал доклад СД. Людей злило, что власти отказываются признать реальность поражения и избежать бессмысленных потерь. Только самые отчаянные верили в фантазии Гитлера, что Германию каким-то образом спасет раскол среди союзников.

Нацистская империя теперь сжалась до узкой полосы от Норвегии до северной Италии. Вне этой полосы оставались лишь изолированные «котлы». Требование Гудериана вернуть в Германию войска, в частности, огромный гарнизон в Норвегии и остатки группы армии «Север», попавшие в окружение на Курляндском полуострове, были с негодованием отвергнуты Гитлером. Его намеренное пренебрежение военной логикой приводило в отчаяние немецких военачальников. Сам Гудериан был смещен со своего поста 28 марта, после безуспешной попытки отбить Кюстрин. Скандал в бункере фюрера потряс всех, кто был его свидетелем. «Гитлер становился все бледнее и бледнее, – отмечал адъютант начальника штаба, – в то время как Гудериан становился все краснее и краснее».

Гудериана заменили генералом Гансом Кребсом, тем самым, кого Сталин похлопал по плечу на платформе в Москве незадолго до начала операции «Барбаросса». Кребс, низкорослый остроумный конъюнктурщик, не имел никакого опыта командования, что устраивало Гитлера, так как ему был нужен толковый исполнитель его приказов. Офицеры Генштаба в Цоссене не знали что и думать. По словам одного из них, они страдали «от смеси истерической энергии и оцепенения» из-за ощущения «необходимости исполнять свои обязанности, сознавая всю их бессмысленность».

В Италии 15-я группа армий, теперь уже под командованием генерала Марка Кларка, 9 апреля начала наступление выше «Готической линии» на север страны, по направлению к реке По. Пятая армия США и английская Восьмая армия стали еще более интернациональными соединениями: в них входили 1-я канадская дивизия, которая взяла Римини в сентябре, 8-я индийская дивизия, 2-я новозеландская дивизия, 6-я южноафрикан-ская танковая дивизия, II польский корпус, два итальянских соединения, греческая горная бригада, бразильские подразделения и еврейская бригада из Палестины. Пятой армии США под командованием Луциана Траскотта при помощи польского корпуса удалось наконец взять Болонью, в то время как Восьмая армия взяла Феррару и тоже вышла к реке По.

Черчилль надеялся на стремительное продвижение союзников. Он опасался, что, в соответствии с советско-югославским договором, который должен был быть подписан через два дня, будут поддержаны притязания Тито на Триест и Истрию на побережье Адриатики. Черчилль отказал Тито в дополнительной помощи. Поскольку Югославия уже оказалась в объятиях Советов, она могла искать помощи в Москве. Он также боялся, что СССР в этом регионе может поддержать итальянских коммунистов, чьи партизаны уже представляли собой мощную силу в Северной Италии.

11 апреля Красная Армия была уже в центре Вены. Еще до битвы за Берлин, началась гонка за позиции в послевоенной Европе. Черчилль уговаривал Эйзенхауэра позволить Третьей армии Паттона прорываться к Праге, но главнокомандующий союзными силами настаивал на консультациях со Ставкой Сталина. Отказ советского руководства был немедленным и не допускающим возражений. Черчилль также был озабочен Данией. Если Рокоссовский пересечет устье Одера у Штеттина, он легко сможет совершить бросок через Мекленбург.

14 апреля Гитлер отдал приказы войскам, стоявшим на фронте по Одеру и Нейсе. Они содержали очередные угрозы тем, кто не выполняет приказы. Он требовал «считать их предателями народа». Гитлер, смутно намекая на поражение турок под Веной в 1683 г., заявлял, что «на этот раз большевиков постигнет судьба древних азиатов». (Он только забыл упомянуть, что город фактически был спасен тяжелой кавалерией поляков). Гитлер, казалось, просто игнорировал тот факт, что Вена только что занята Красной Армией. Геббельс же провозгласил лозунг «Берлин остается немецким и Вена будет немецкой вновь». Но ни исторические параллели, ни геббельсовская пропаганда уже не оказывали никакого влияния на большинство немцев. Берлинцы предчувствовали штурм и готовились к нему. Женщинам предложили научиться стрелять из пистолета. Бойцов фольксштурма, часть из которых носила французские каски, захваченные в 1940 г., направили строить баррикады на улицах Берлина, уже и так заваленных битым кирпичом и осколками стекла. Трамваи и товарные вагоны, наполненные камнями и булыжниками, выводили на определенные места, все тротуары были перерыты, выкопаны индивидуальные окопы для стариков и подростков из фольксштурма, вооруженных противотанковыми гранатометами «фаустпатрон». Домохозяйки запасали продукты и кипятили воду для питья, разливая ее в емкости для хранения на тот случай, когда ее не будет в кранах.

Подростки из «Трудового фронта», полувоенной трудовой службы, массово призывались на военную службу. Многих из них заставляли стать свидетелями расстрелов. «Чтобы приучить к виду смерти», – пояснил им офицер. Их провожали матери и подруги. Новобранцы, сопровождаемые унтер-офицерами, пытались поддерживать дух висельными шуточками, отправляясь на пригородной электричке на фронт, проходивший по Одеру. Они все прощались словами: «Встретимся в братской могиле!»

### Глава 48
Берлинская операция
Апрель–май 1945 г.

В ночь на 14 апреля немецкие войска, окопавшиеся на Зееловских высотах, западнее Одера, услышали рев танковых моторов. Музыка и зловещие заявления советской пропаганды, звучавшие на полной громкости из репродукторов, не могли заглушить шум ревущих моторов Первой гвардейской танковой армии, переправляющейся через реку на плацдарм. Он растянулся через пойму Одербруха, где речной туман покрывал мокрые луга. Все девять армий Первого Белорусского фронта Жукова были готовы к наступлению между каналом Гогенцоллерна на севере и Франкфуртом-на-Одере на юге.

8-я гвардейская армия генерала Чуйкова за день до этого расширила плацдарм, отбросив 20-ю немецкую мотопехотную дивизию. Гитлер так рассвирепел, узнав об этом, что приказал лишить всех медалей военнослужащих дивизии, пока они не заслужат свои награды вновь. Чуйков же испытывал недовольство совершенно по иным причинам. Он слышал, что в ночь на 15 апреля маршал Жуков займет его КП на Райтвайн-Шпур, поскольку оттуда был лучший обзор долины Одера и Зееловских высот. Отношения между двумя военачальниками ухудшились, поскольку Чуйков резко критиковал решение Жукова не наступать на Берлин в начале февраля.

Более чем в 80 км южнее левого фланга Жукова, на реке Нейсе, выстроился семью армиями Первый Украинский фронт маршала Конева. Его политуправление разработал мощный лозунг мести: «Пощады не будет. Они посеяли ветер, теперь пожнут бурю».

Новость об изменении накануне линии партии еще не достигла фронта. Сталин понял, что как призывы к мести, так и сама месть только усиливают сопротивление немецких войск. Именно поэтому большая часть немецкой армии так охотно сдавалась армиям союзников на западе. По его мнению, это значительно увеличивало риск того, что американцы возьмут Берлин раньше Красной Армии.

14 апреля Георгий Александров, руководитель советской пропаганды, опубликовал в «Правде» важную статью, которая, скорее всего, была отредактирована самим Сталиным. В статье критиковались призывы Ильи Эренбурга к мести и его характеристика Германии, как «одной большой шайки». В статье Александрова, озаглавленной «Тов. Эренбург упрощает», говорилось о том, что пока одни немецкие офицеры «воевали на стороне людоедского режима, другие бросали бомбы в Гитлера и его клику (июльский заговор) или уговаривали немцев сложить оружие (генерал фон Зейдлиц и Союз немецких офицеров). Охота гестапо за противниками режима и призывы к немцам выдать их свидетельствуют о том, что не все немцы одинаковые». Он также процитировал фразу Сталина: «Гитлеры приходят и уходят, а Германия и немцы остаются». Эренбург был обескуражен, обнаружив, что им пожертвовали, но большинство офицеров и солдат не обратили внимания на изменения в политике. Пропагандистский образ немцев как кровожадных зверей укоренился слишком глубоко.

Советское руководство, несмотря на близость победы, не доверяло своим войскам. Офицерам было приказано выявлять своих «морально и политически неустойчивых» подчиненных, способных дезертировать и предупредить врага о наступлении, чтобы СМЕРШ мог арестовать их. И генерал Серов, уполномоченный НКВД по Первому Белорусскому фронту, возглавлявший в 1939 г. репрессии в Польше, был обеспокоен «нездоровыми настроениями солдат и офицеров Первой армии Войска Польского». Их очень взволновало быстрое продвижение американцев и англичан на западе, о чем они узнали, нелегально слушая Би-Би-Си. Они убедили себя в том, что генерал Андерс подходит к Берлину. «Как только наши войска встретятся с людьми Андерса, – говорил командующий артиллерией, согласно донесению информатора СМЕРШ, – ты сможешь попрощаться с (контролируемым Советами) Временным правительством. Лондонское правительство придет к власти, и Польша опять будет такой, как до 1939 г. Англия и США помогут Польше избавиться от русских». Перед началом наступления люди Серова арестовали около 2000 человек.

Немецкие офицеры были еще больше озабочены недовольством в рядах своих войск. Они были в ужасе, когда слышали, как молодые солдаты в ответ советским громкоговорителям, призывающим их сдаться, кричали, отправят ли их в Сибирь, если они сложат оружие. Офицеры немецкой Четвертой танковой армии, которая противостояла войскам Конева на реке Нейсе, конфисковали все белые платки, чтобы их не смогли использовать как сигнал капитуляции. Тех, кто пытался спрятаться или дезертировать, хватали и гнали рыть траншеи на ничейной земле. Многие командиры прибегали к отчаянной лжи. Они говорили, что на помощь движутся тысячи танков, против врага будет использовано новое чудо-оружие и даже то, что западные союзники присоединятся к ним для борьбы с большевиками. Младшим офицерам было приказано без сожаления стрелять в колеблющихся, а если их солдаты побегут, тогда им лучше самим застрелиться.

Один обер-лейтенант люфтваффе, командир сборной роты еще даже не закончивших подготовку техников, стоял в окопе рядом со старшим унтер-офицером. Тот дрожал. «Скажите, – спросил он у командира взвода, – вам тоже холодно?» – «Мы не замерзли, герр обер-лейтенант, – ответил тот, – нам страшно».

Накануне решающего сражения солдаты Красной Армии брились и писали письма домой. Саперы работали уже в темноте, разминируя пути наступления. Чуйкову пришлось проявить самообладание, когда он увидел, приближавшуюся к его КП на Райтвайн-Шпур колонну штабных автомобилей с включенными фарами, доставивших маршала Жукова и его окружение.

16 апреля в 5 часов утра по московскому времени, на два часа меньше по берлинскому, «бог войны» маршала Жукова открыл огонь из 8983 орудий, тяжелых минометов и «катюш». Это был самый мощный огневой вал за всю войну: только в первый день выпустили 1 млн 236 тыс. снарядов. Интенсивность огня была такова, что даже на расстоянии 60 км, в восточной части Берлина, дрожали стены. Чувствуя, что началось большое наступление, домохозяйки вышли из домов и вполголоса разговаривали с соседями, тревожно поглядывая на восток. Женщины и девушки рассуждали о том, придут ли первыми в Берлин американцы, чтобы спасти их от Красной Армии.

Жуков был доволен своей идеей использовать 143 прожектора, чтобы ослепить противника. Но ни бомбардировки, ни прожекторы не помогли его войскам. Когда пехота двинулась вперед с криками: «На Берлин!», наступавшие четко выделялись на фоне света прожекторов, их движение было замедлено из-за того, что земля под ногами была взрыта воронками. Как ни странно, но огонь артиллерии был сосредоточен на первой линии обороны, хотя Красная Армия знала о тактике немцев отводить всех, кроме незначительных сил прикрытия, когда ожидалось крупное наступление.

Жуков, всегда тщательно обследовавший местность перед наступлением, теперь пренебрег этим. Он положился на данные воздушной разведки, но аэрофотоснимки не давали представления о том, насколько сильной была оборона Зееловских высот. Сначала 8-я гвардейская армия Чуйкова слева и 5-я ударная армия генерал-полковника Берзарина справа продвигались довольно быстро. Как только они захватили хребет, между ними прошла 1-я гвардейская танковая армия. На рассвете, на бреющем полете, пролетая между фонтанами грязи, поднятой снарядами, штурмовики бомбили и обстреливали немецкие позиции. Их самой большой удачей было попадание в центральный склад боеприпасов немецкой Девятой армии, который взорвался с огромной силой.

Оставшиеся в живых ошеломленные немцы бежали с линии фронта на склоны Зееловских высот и кричали: «Иван идет!» Спасались бегством и проживающие в деревнях позади немецкой линии обороны местные крестьяне со своими семьями. «Беженцы бегут мимо нас, как существа из подземного мира, – писал молодой солдат, – женщины, дети и старики – заспанные, некоторые – полураздетые. На их лицах отчаяние и смертельный страх. Плачущие дети, вцепившиеся в руки своих матерей, смотрят испуганными глазами на крушение мира».

В течение утра нервозность Жукова, находившегося на КП в Райтвайн-Шпур, возрастала. В мощный бинокль он видел, что наступление замедлилось, если не совсем остановилось. Понимая, что Сталин отдаст Берлин Коневу, если не удастся прорваться ему, он стал ругать и проклинать Чуйкова, чьи войска еще едва дошли до края поймы. Жуков грозил разжаловать командиров и отправить их в штрафбат. Внезапно он решил изменить план всего наступления.

Пытаясь ускорить продвижение вперед, он послал 1-ю гвардейскую танковую армию генерал-полковника Катукова впереди пехоты. Чуйков был в ужасе. Он мог представить этот хаос. В 15 часов Жуков дозвонился Сталину в Москву и доложил обстановку. «Значит, Вы недооценили противника на берлинском направлении, – сказал советский руководитель. – Я думал, вы уже на подступах к Берлину, а вы еще только на Зееловских высотах. У Конева дела идут лучше», – добавил он многозначительно. Сталин не стал комментировать предложение Жукова по изменению плана.

Изменения в плане привели к тому самому хаосу, которого так опасался Чуйков. Возникли огромные заторы, где транспортными средствами двух армий, ждущих продвижения, была заперта 1-я гвардейская танковая армия. Для регулировщиков, пытавшихся упорядочить движение, это было кошмаром. И даже когда танкам удалось выскочить и начать двигаться вперед, они попали под обстрел 88-мм орудий, расположенных ниже Нойегарденберга. В дыму они нарвались на засаду немецкой пехоты, вооруженной фаустпатронами. Ситуация не улучшилась и тогда, когда они, наконец, стали взбираться на Зееловские высоты. Грязь на крутых склонах, изрытых снарядами, была непреодолимой как для тяжелых танков ИС, так и для Т-34. Слева головная бригада Катукова попала в засаду 502-го батальона«тигров», тяжелых танков СС. Успеха добились только в центре, где была сломлена оборона 9-й немецкой парашютно-десантной дивизии. К наступлению ночи войска Жукова так и не смогли взять вершину Зееловских высот.

Из бункера фюрера под рейхсканцелярией без конца звонили в штаб Главного командования сухопутных сил в Цоссене и требовали новостей. Но сам Цоссен, находившийся к югу от Берлина, стал бы очень уязвим в том случае, если бы войска маршала Конева прорвали немецкую оборону.

Первый Украинский фронт, как Сталин и сказал Жукову, действительно действовал лучше, хотя у него не было плацдармов на Нейсе. Артиллерия и поддерживающая Конева авиация держали немцев глубоко в их окопах, в то время как головные батальоны переправлялись через реку на десантных катерах. 2-я воздушная армия создала широкую дымовую завесу, которой способствовал легкий ветерок в нужном направлении. Четвертая танковая армия немцев не могла определить, куда будет направлен главный удар советских войск. Передовыми частями Красной Армии были созданы плацдармы на западном берегу реки, куда начали переправлять танки, а саперы приступили к наведению понтонных переправ через реку.

Катастрофические изменения в плане наступления, сделанные Жуковым, никак не повлияли на действия Конева. Он уже определил, что 3-я и 4-я гвардейские танковые армии возглавят наступление. Вскоре после полудня были готовы первые понтонные переправы, и по ним с грохотом пошли советские танки. Пока немцы еще не оправились от мощной бомбардировки и ничего не могли видеть из-за плотной дымовой завесы, Конев послал свои передовые танковые части прямо через немецкие позиции, приказав им не останавливаться. Пехота должна была следом проводить зачистку.

Ночь на 16 апреля была ночью унижения для Жукова. Ему пришлось снова связаться со Сталиным и признать, что Зееловские высоты еще не взяты. Сталин сказал ему, что он несет ответственность за изменение плана наступления. Потом спросил Жукова, уверен ли тот, что возьмет Зееловские высоты к следующему дню. Жуков заверил, что возьмет. Он пояснял, что легче уничтожить немецкие войска на открытой местности, чем в самом Берлине, поэтому в итоге времени они не потеряют. Сталин затем предупредил, что прикажет Коневу повернуть две танковые армии на север, к южным окраинам Берлина, после чего положил трубку. Вскоре он разговаривал с Коневым. «У Жукова дела идут не очень хорошо, – сказал Сталин. – Поверните Рыбалко (3-я гвардейская танковая армия) и Лелюшенко (4-я гвардейская танковая армия) на Целендорф».

Выбор Сталиным Целендорфа был не случайным. Этот юго-западный пригород Берлина был ближе всего к американскому плацдарму на Эльбе. Вероятно, не было случайным совпадением и то, что он примыкал к Далему, где в институте им. кайзера Вильгельма находилось оборудование для ядерных исследований. Тремя часами ранее, в ответ на американский запрос о наступлении Красной Армии на Берлин, генералу Антонову было поручено ответить, что советские войска просто «проводят широкомасштабную разведку боем на центральном участке фронта с целью определения деталей немецкой обороны». Апрельский «день дураков» продолжался. Еще никогда разведка боем не проводилась силами двух с половиной миллионов человек.

При поддержке Сталина Конев торопил танкистов, чтобы удовлетворить свои амбиции и опередить соперника в борьбе за блистательный приз. Жуков пришел в бешенство из-за задержки в наступлении на Берлин. С наступлением утра небо прояснилось над Зееловскими высотами, где всю ночь продолжались беспорядочные бои, и это позволило штурмовикам начать беспощадные бомбежки немецких позиций. Оборона 9-й немецкой парашютно-десантной дивизии окончательно рухнула. Эта дивизия была укомплектована не настоящими парашютистами, а в основном подразделениями наземного обслуживания аэродромов, у которых не было никакого боевого опыта. Это сильно облегчило задачу танкистов Катукова, но они продолжали сталкиваться с контратаками как танков «пантера» из дивизии Курмарка, так и с солдатами вермахта и подростками из гитлерюгенда, стрелявших с близкого расстояния фаустпатронами.

Положение на немецких перевязочных пунктах и в полевых госпиталях было ужасающим. Хирурги просто не справлялись с огромным потоком раненых, поступавших к ним. На советской стороне дела были не намного лучше. Как позже стало ясно из докладов, до сих пор никто не подобрал и не позаботился о тех, кого ранили еще в первый день наступления. Их число возросло, когда артиллерия 5-й ударной армии начала по ошибке обстреливать танковые части Катукова.

Немецкие самолеты эскадрильи «Леонидас», которые базировались в Ютербоге, повторяя опыт японских пилотов-камикадзе, пытались, в большинстве случаев безуспешно, уничтожить советские понтонные переправы через Одер. Такого рода самоубийственные вылеты называли Selbstopfereinsatz – «миссией самопожертвования». Так погибли тридцать пять немецких пилотов. Их командир генерал-майор Роберт Фукс сообщил их имена «фюреру к его предстоящему пятьдесят шестому дню рождения», полагая, что он оценит подарок такого рода. Но это безумие вскоре пришлось прекратить, так как передовые части 4-й советской гвардейской танковой армии уже подходили к аэродрому, где базировалось это подразделение.

Танковые части маршала Конева стремительно наступали по направлению к реке Шпрее южнее Котбуса, чтобы переправиться раньше, чем немцы успеют организовать на этом участке оборону. Генерал Рыбалко находился со своей головной бригадой и не хотел тратить время на подвоз понтонов. Он просто приказал первому танку въехать прямо в Шпрее, которая в этом месте имеет ширину около пятидесяти метров. Вода поднялась выше гусениц, но ниже водительского люка. Он проехал, а за ним, колонной по одному, двинулась вся бригада, не обращая внимания на пули, барабанящие по броне. В этом районе у немцев не было противотанковых орудий. Дорога к Генштабу сухопутных войск вермахта в Цоссене была открыта.

Офицеры штаба в Цоссене ничего не знали о прорыве советских танков. Их внимание все еще было приковано к Зееловским высотам, куда генерал-полковник Готхард Хайнрици бросил свой единственный резерв – III танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера Феликса Штайнера. В его состав входила 11-я дивизия СС Nordland, укомплектованная датскими, норвежскими, шведскими, финскими и эстонскими добровольцами.

К утру 18 апреля битва на Зееловских высотах достигла еще большего накала. Жуков узнал от Сталина, что танковые армии Конева прорываются к Берлину, и если его Первый Белорусский фронт не прорвет немецкую оборону в ближайшее время, то он прикажет Рокоссовскому на севере повернуть Второй Белорусский фронт тоже на Берлин. Это было пустой угрозой, поскольку войска Рокоссовского так запаздывали, что не смогли бы переправиться через Одер раньше, чем 20 апреля. Жуков в отчаянии приказывал наступать и наступать. Поздним утром советские войска, наконец, прорвали немецкую оборону. Одна из танковых бригад Катукова вышла на Reichstrasse 1 – главную автостраду рейха, ведущую из Берлина в уже разрушенную столицу Восточной Пруссии, Кенигсберг. Девятая немецкая армия генерал-полковника Теодора Буссе была теперь разрезана на две части и вскоре полностью разгромлена. Но цена этой победы была высокой. Части Первого Белорусского фронта потеряли более 30 тыс. человек, в то время как вермахт потерял всего 12 тыс. солдат и офицеров. Жуков не испытывал угрызений совести. Его интересовала только поставленная Сталиным цель.

В этот день войска маршала Конева немцы побеспокоили только на южном фланге 52-й армии атакой сил генерал-фельдмаршала Шернера. Это была поспешная, плохо подготовленная атака, которую части 52-й армии с легкостью отбили. Две танковые армии Конева тем временем смогли продвинуться на 35–45 км по направлению к Берлину. Он бы порадовался еще больше, если бы знал, какой хаос царил в Берлине, где высшее нацистское руководство постоянно вмешивалось в деятельность военных, пытавшихся организовать оборону города.

Геббельс, рейхкомиссар по обороне Берлина, пытался войти в роль военачальника. Он приказал, чтобы все части фольксштурма, находящиеся в городе, выдвинулись и создали новую линию обороны в пригородах Берлина. Командующий берлинским гарнизоном пришел в ужас от такого приказа и начал протестовать. Он не знал, что именно этого втайне хотели как Альберт Шпеер, так и генерал Хайнрици, желающие избежать разрушения города. К генералу Гельмуту Вейдлингу, командиру LVI танкового корпуса, в самый разгар боя прибыли Риббентроп и Артур Аксман, глава гитлерюгенда, который стал предлагать прислать еще своих юнцов с фаустпатронами. Вейдлинг попытался убедить его воздержаться от того, чтобы «жертвовать детьми ради совсем безнадежного дела».

Приближение Красной Армии усиливало кровожадность нацистского режима. В этот день были обезглавлены еще тридцать политзаключенных в тюрьме Плетцензее. В центре города эсэсовские патрули больше не арестовывали подозреваемых в дезертирстве, а тут же вешали их на фонарных столбах с соответствующей табличкой на шее. Такие обвинения со стороны СС были по меньшей мере лицемерными. В то время как их патрули казнили армейских дезертиров и даже членов гитлерюгенда, Генрих Гиммлер и высшие офицеры СС в тайне планировали вывести свои войска из боя и перебросить их в Данию.

19 апреля Девятая немецкая армия, расколотая на три части, начала отступать к Берлину. Женщины и девушки, проживающие в этом прифронтовом районе, напуганные тем, что их ожидает, умоляли солдат взять их с собой. 1-я гвардейская танковая армия при поддержке частей 8-й гвардейской армии Чуйкова подошла к Мюнхебергу, продвигаясь по Reichsstrasse 1. В то время как они наступали в направлении восточных и юго-восточных пригородов Берлина, другие армии Жукова начали продвижение вокруг северной окраины города. Сталин настаивал на полном окружении города, чтобы американцы уже никак не могли прорваться в Берлин. Американские войска в этот день вошли в Лейпциг и после тяжелых боев взяли Нюрнберг, но дивизии Симпсона на Эльбе оставались там, где им приказал Эйзенхауэр.

За рассветом 20 апреля, в день рождения Гитлера, наступил соответствующий такому событию традиционно прекрасный весенний день, который в Германии раньше называли Fuehrerwetter – погода фюрера. ВВС союзников отметили этот день своими поздравлениями. Геринг провел утро, наблюдая за эвакуацией награбленных картин и других сокровищ из своего роскошного загородного имения Каринхалле, к северу от Берлина. После того, как все имущество перекочевало в грузовики люфтваффе, он нажал на рычаг взрывного устройства, установленного внутри дома. Дом был превращен в пыль. Он повернулся и пошел к своей машине, которая отвезла его в рейхсканцелярию, где вместе с другими нацистскими руководителями он поздравит фюрера с днем рождения, который, как все знали, будет последним.

Гитлер в свои 56 лет выглядел по крайней мере на два десятка лет старше. Он ссутулился, лицо посерело, левая рука тряслась. Этим утром по радио Геббельс призвал всех немцев слепо доверять ему. Но даже самым преданным соратникам было ясно, что фюрер уже не в состоянии мыслить здраво. Гиммлер, выпив в полночь шампанское за здоровье вождя, тайно пытался связаться с американцами. Он полагал, что Эйзенхауэр согласится, что он будет нужен для поддержания порядка в Германии.

В число вождей, собравшихся в полуразрушенной величественной рейхсканцелярии, входили: гросс-адмирал Дениц, Риббентроп, Шпеер, Кальтенбруннер и генерал-фельдмаршал Кейтель. Вскоре стало ясно, что только Геббельс собирается остаться с фюрером в Берлине. Дениц, который был назначен главнокомандующим в Северной Германии, уезжал, получив благословение Гитлера. Все остальные просто искали предлог уехать из Берлина, до того как он будет окончательно окружен, а аэродромы захвачены Красной Армией. Гитлер был разочарован в своих, как он полагал, верных рыцарях, особенно в Геринге, который заявлял, что организует сопротивление в Баварии. Некоторые уговаривали фюрера уехать на юг, но он отказался. Этот день запомнился тем, что позднее стали называть «бегством золотых фазанов», когда руководители нацистской партии сбрасывали свои коричневые с красным и золотым мундиры и бежали с семьями из Берлина, пока дорога на юг еще была открыта.

В городе домохозяйки стояли в очереди за последней порцией «кризисного пайка». Они отчетливо слышали звуки артиллерийской канонады вдалеке. В этот день тяжелая артиллерия советской 3-й ударной армии открыла огонь по северному пригороду Берлина. Жуков приказал Катукову ввести танковые части в Берлин любой ценой. Он знал, что 3-я гвардейская танковая армия из фронта Конева подходит к южной окраине города. Но Жуков не знал, что его части неожиданно столкнулись с крупными силами немцев. Значительная часть Девятой армии Буссе бежала через Шпреевальд, лежавший на пути наступления войск Жукова.

Отступление немецких частей с линии фронта на Одере в город было сильно затруднено панически бегущими от надвигающегося врага мирными жителями. Но некоторые решили остаться. «Крестьяне стояли у заборов своих домов и смотрели на бегущих солдат с серьезными лицами, – писал молодой солдат. – Их жены со слезами подавали нам кофе, который мы жадно глотали. Мы шли и бежали, не останавливаясь ни на минуту». Многие немецкие солдаты позволяли себе грабить дома на своем пути, а кое-кто искал забвения в алкоголе, который удавалось найти. Но когда они просыпались, то оказывались уже в плену.

Дивизия СС Nordland в сосновом лесу на востоке города вела тяжелый кровопролитный бой, сдерживая наступающие части Красной Армии. Но не многие немецкие соединения были к этому моменту способны оказывать хоть какое-то сопротивление. Распространился слух, будто американские самолеты сбросили листовки, призывая немцев оставаться на местах, так как они идут на помощь. Но в это никто не верил. На перекрестках стояли отряды фельджандармерии и СС не для сражения с врагами, а для того чтобы хватать отбившихся от своих подразделений солдат и наспех сколачивать из них воинские части. Всех, кто бросал свое оружие, вещмешок и каску, хватали и расстреливали на месте. Батальон полицейских был послан в Штраусберг, чтобы расстреливать на месте всех отступающих без приказа солдат, но большинство полицейских по дороге сбежали и спрятались, так и не добравшись до места.

Рано утром 21 апреля был совершен последний воздушный налет союзников на Берлин. После окончания налета над городом установилась неестественная тишина, но через несколько часов она была нарушена множеством взрывов, которые звучали уже по-другому. Это советская артиллерия, находившаяся уже на расстоянии выстрела от центра города, открыла огонь по Берлину. Гитлер, который обычно спал допоздна, проснулся от грохота взрывов. Он вышел из своей спальни в бункере и спросил, что происходит. Объяснение определенно потрясло его. Командующий артиллерией Жукова генерал-полковник Василий Казаков выдвинул вперед батареи 152-мм и 203-мм гаубиц. Основными жертвами обстрелов стали домохозяйки, все еще стоявшие в очередях за пайком и не желавшие потерять его, так как совершенно очевидно, что это был последний шанс раздобыть продукты. Вскоре интенсивность артобстрелов загнала их всех в подвалы и бомбоубежища.

И хотя Берлин был почти полностью окружен, опасения Сталина все еще действовали на следователей 7-го управления НКВД. Всех захваченных старших немецких офицеров спрашивали о том, что им известно о планах американцев соединиться с вермахтом и попытаться вытеснить советские войска из Берлина. Сталин требовал, чтобы Жуков немедленно завершил окружение Берлина, используя полностью надуманную угрозу. «Из-за того, что вы медленно продвигаетесь, – сообщалось в радиограмме, – союзники уже подходят к Берлину и скоро его возьмут». Жуков также был заинтересован и в том, чтобы блокировать продвижение в город Конева. Он отправил 1-ю гвардейскую танковую армию Катукова и 8-ю гвардейскую армию Чуйкова в обход еще дальше на юго-запад.

Одна из головных танковых колон Конева была замечена на подходе к Цоссену. Генералу Кребсу доложили, что отряд бронемашин, отвечающий за оборону штаба, полностью уничтожен в неравном бою с танками Т-34. Он позвонил в рейхсканцелярию, но Гитлер запретил им отступать. Кребс и офицеры его штаба уже начали размышлять о том, что собой представляют советские лагеря для военнопленных, но плена им удалось избежать – только потому, что у советских танков закончилось горючее за несколько километров до штаба. В следующий раз, когда они позвонили в Берлин, им было разрешено эвакуироваться, и они уехали с колонной грузовиков.

Ожидая прихода Красной Армии, берлинцы готовились встретить завоевателей по-разному – с улыбками или заламывая руки. В отеле «Адлон» персонал и посетители прислушивались к разрывам артиллерийских снарядов. «В ресторане, – писал норвежский журналист, – немногочисленные гости были поражены готовностью официантов лить вино рекой». Они хотели, чтобы ничего не досталось русским. Только отцы семейств, уходя с отрядами фольксштурма, думали о судьбе своих родных. «Все кончено, дитя мое, – говорил один из них своей дочери, вручая ей свой пистолет. – Обещай мне, что как только придут русские, ты застрелишься». Он поцеловал ее и ушел. Другие убивали своих жен и детей, а потом совершали самоубийство.

Город был разделен на восемь секторов, где Ландвер-канал на юге и река Шпрее на севере от центра образовывали последнюю линию немецкой обороны. Только LVIтанковый корпус Вейдлинга из состава Девятой армии смог прийти на помощь гарнизону города, который после этого стал насчитывать 80 тыс. человек. CIкорпус вермахта отошел на север от города. Остальные части немецкой армии, включая XII танковый корпус СС и Vгорно-стрелковый корпус СС, пробивались через позиции войск Конева в лесах к югу от Берлина. Конев послал вперед 3-ю и 4-ю гвардейские танковые армии и торопил общевойсковые армии, чтобы покончить с остатками сил генерала Буссе. Хотя эти немецкие войска и представляли собой абсолютно дезорганизованную массу, перемешанную с беженцами, было совершенно ясно, что они будут отчаянно пробиваться к Эльбе, чтобы избежать советского плена.

Не зная положения и предаваясь фантазиям, Гитлер приказывал Девятой армии удерживать свои позиции на фронте, проходившем по Одеру. Он обвинял люфтваффе в бездействии и грозил начальнику штаба люфтваффе генералу авиации Карлу Коллеру расстрелом. Вспомнив, что у Хайнрици был резерв, III корпус СС, Гитлер соединился по телефону с обергруппенфюрером Штайнером, командиром корпуса. Он приказал ему начать контрнаступление против Первого Белорусского фронта на северном фланге. «Вы увидите, что русские потерпят самое сокрушительное поражение в своей истории у ворот Берлина. Категорически запрещено отступать на запад. Офицеры, которые не подчинятся этому приказу безусловно, должны быть арестованы и расстреляны на месте. Вы, Штайнер, головой отвечаете за исполнение моего приказа». Штайнер онемел от изумления. III корпус СС, который послал практически все свои силы в помощь Девятой армии, имел в своем распоряжении всего несколько батальонов. Оправившись от шока, Штайнер позвонил и напомнил генералу Кребсу о том, какой в действительности была ситуация, но Кребс повторил приказ и сказал, что не может поговорить с фюрером, так как он занят.

Нежелание Гитлера принимать реальность беспокоило окружающих все больше, поскольку он уже знал, что группа армий фельдмаршала Моделя численностью в 325 тыс. человек в Рурском котле сдалась. Сам Модель ушел в лес и застрелился, как и подобало нацистскому фельдмаршалу. В Северной Германии английская 7-я танковая дивизия подходила к Гамбургу, а 11-я танковая дивизия быстро продвигалась к Любеку на побережье Балтийского моря. Это соответствовало секретной инструкции Черчилля фельдмаршалу Монтгомери, данной тремя днями ранее, и должно было предотвратить захват Дании частями Красной Армии. Первая французская армия вошла в Штутгарт, где ее североафриканские войска стали мародерствовать и насиловать местное население.

22 апреля Гиммлер тайно встретился в Любеке с графом Фольке Бернадоттом из шведского Красного Креста. Он просил его передать западным союзникам свое предложение вступить в переговоры с англо-американцами о капитуляции вермахта на западе. В качестве знака доброй воли обещал переправить 7 тыс. пленниц из Равенсбрюка в Швецию, но поскольку почти все они уже были отправлены пешком на запад, это прозвучало не очень убедительно. Как только Черчилль услышал о попытках Гиммлера вступить в переговоры, он проинформировал Кремль. Этим он хотел избежать очередной ссоры со Сталиным, как уже произошло после прерванных переговоров об Италии с обергруппенфюрером СС Вольфом.

Гитлера лихорадило от нетерпения в ожидании новостей о наступлении Штайнера. Но когда Гитлер наконец узнал, что «Армейское подразделение Штайнер», как он его упорно называл, провалило наступление, он начал подозревать в измене и СС. Во время дневного совещания он злобно визжал и орал, а потом, всхлипывая, рухнул на стул. Впервые он открыто сказал, что война проиграна. Свита пыталась убедить его отправиться в Баварию, но он настаивал на том, что останется в Берлине и застрелится. Он был слишком слаб, чтобы бороться. Геббельс подошел к нему, чтобы успокоить, но ничего не сделал, чтобы уговорить его уехать. Министр пропаганды решил, что останется с фюрером до конца, чтобы создать легенду о нацизме для будущего. Как и фюрер, мысливший кинематографическими категориями, Геббельс считал, что их смерть при падении Берлина будет более драматичной, чем в тихом и уединенном Бергхофе.

Гитлер вышел вновь, ободренный беседой с Геббельсом. Он ухватился за предложение Йодля вернуть для организации контрнаступления Двенадцатую армию генерала Венка, сражавшуюся с американцами на Эльбе. Это был абсолютно безнадежный план. Двенадцатая армия была слишком слаба для проведения такой операции, а окружение Берлина советскими войсками фактически завершено. Подполковник Ульрих де Мезьер, офицер Генштаба, будучи в тот день свидетелем эмоциональных бурь в бункере Гитлера, убедился в том, что «душевная болезнь Гитлера заключалась в гипертрофированном самоотождествлении себя с немецким народом». Теперь Гитлер полагал, что все население Берлина, как и он, должно совершить самоубийство. Магда Геббельс, верившая в то, что в Германии без Гитлера не стоит жить, в ту ночь привела своих шестерых детей в бункер. Штабные офицеры смотрели на все это с ужасом, сразу почувствовав, какой их ждет конец.

К вечеру того дня 3-я гвардейская танковая армия Рыбалко подошла к Тельтов-каналу на южной окраине Берлина. Были подвезены тяжелые орудия для подготовки наступления, планируемого на следующий день. Седьмое управление НКВД, отвечавшее за допрос пленных и пропаганду, организовал сброс на город листовок с обращением к женщинам Берлина, их призывали уговорить офицеров вермахта сдаться. Это соответствовало изменениям в линии партии, но не в земной реальности. «Так как фашистская клика боится наказания, – утверждалось в них, – она надеется продолжать войну. Но вам, женщинам, нечего бояться. Вас никто не тронет». По радио говорилось то же самое.

23 апреля генерал-фельдмаршал Кейтель добрался до штаба Венка. Он обратился к собравшимся офицерам, будто они были на нацистском собрании, и, размахивая своим маршальским жезлом, приказал двигаться на Берлин, чтобы спасти фюрера. У Венка же был совсем другой план. Он намеревался наступать в восточном направлении, но не на Берлин. Он хотел пробить коридор и дать возможность остаткам Девятой армии генерала Буссе бежать из лесов, где они отбивались от частей Красной Армии и переправиться через Эльбу, чтобы сдаться американцам.

Генерал Вейдлинг, командир LVI танкового корпуса, в это утро позвонил в бункер фюрера, чтобы доложить, что его корпус отошел назад в Берлин. Генерал Кребс объявил, что он приговорен к смерти за трусость. Вейдлинг, проявивший незаурядную храбрость, настаивал на том, чтобы немедленно прийти и посмотреть в лицо обвинителям. Он не отводил свой штаб на запад от Берлина, как было доложено фюреру. На Гитлера произвело также впечатление твердое опровержение Вейдлингом всех обвинений, выдвинутых против него, что он тут же назначил его командующим берлинским гарнизоном и таким образом сделал ответственным за оборону города. Как заметил один старший офицер, это была «трагикомедия», типичная для фашистского режима. Для Вейдлинга это назначение было чашей с ядом.

Вейдлинг перегруппировал свои силы, оставив в резерве только 20-ю моторизованную дивизию. Времени было мало. В полдень 8-я гвардейская армия и 1-я гвардейская танковая армия, действуя совместно, пробились на юго-восточные окраины Берлина. Вскоре они завязали жестокий бой с дивизией СС Nordland на аэродроме Темпельхоф и вокруг него, среди обломков сгоревших истребителей «фокке-вульф». 5-я ударная армия продвигалась с востока, 3-я ударная армия вошла в северные пригороды, 47-я армия захватила Шпандау с массивной кирпичной крепостью на северо-западе, а 3-я гвардейская танковая армия и 28-я армия начали наступление через Тельтов-канал. Все это время советская артиллерия непрерывно вела обстрел города – к концу сражения по Берлину будет выпущено 1 млн 800 тыс. снарядов. Авиация также активно поддерживала наступающие войска, беспрепятственно расстреливая и бомбя вражеские позиции с бреющего полета.

Альберт Шпеер вернулся в Берлин в тот вечер на легком самолете, чтобы встретиться с Гитлером в последний раз. Гитлер сообщил о своем намерении совершить самоубийство вместе с Евой Браун. Через некоторое время после этого Мартин Борман принес телеграмму от Геринга из Баварии. До Геринга дошли смутные слухи о событиях в Берлине и об эмоциональном срыве Гитлера накануне. Он предложил взять на себя «общее руководство Рейхом». Борман внушил Гитлеру, что это предательство, и в ответ была послана телеграмма, в которой рейхсмаршал был лишен всех своих должностей и наград. Затем Борман послал еще одно сообщение в Баварию, приказав местным СС посадить Геринга под домашний арест.

В ряде случаев офицеры СС проявляли гораздо большую готовность сдаться в плен, чем армейские офицеры. В тот день Фриц Хокенйос, армейский офицер при корпусе СС, окруженном французскими войсками в Шварцвальде, записал в своем дневнике беседу с генералом, командиром корпуса. «Вы действительно считаете, что имеет смысл продолжать борьбу?» – спросил его генерал СС. «Да, как солдат я верю в это, – ответил Хокенйос. – Положение и мне кажется безнадежным, но пока не было приказа прекратить борьбу. Я думаю, что высшее руководство все еще видит выход».

Утром 24-го апреля Конев начал наступление на Тельтов-канал с артподготовки тяжелой артиллерии. Жуков был потрясен, узнав от командования 1-й гвардейской танковой армии, что танки генерала Рыбалко вошли в Берлин. Он совсем пал духом, когда узнал, что передовые части Рыбалко уже утром переправились через канал, а после обеда длинные колонны танков грохотали по понтонным мостам. Но и у Конева был неприятный момент, когда, удовлетворенно наблюдая за форсированием канала, он вдруг обнаружил, что дивизии Венка начали двигаться на восток в его тыл, чтобы соединиться с остатками немецкой Девятой армии.

Многие берлинцы, у которых еще остались батарейки для радио, заволновались и обрадовались, услышав объявление Геббельса о продвижении Двенадцатой армии генерала Венка к Берлину. Другие же испугались, что это только затянет сражение. Перспектива наступления Венка на Берлин воодушевила Гитлера. Он отдал приказ Девятой армии генерала Буссе соединиться с «армией Венка» для совместного наступления на Берлин. Ему и в голову не приходило, что ни Буссе, ни Венк не собираются выполнять приказ. Дениц также обещал в помощь обороняющемуся Берлину перебросить по воздуху моряков из северных портов. Они должны были прибыть на транспортных самолетах Ю-52, которые приземлятся на проспекте, идущем через Тиргартен к западу от Бранденбургских ворот. Но самым удивительным подкреплением, которое все же прибыло в Берлин в ту ночь, были девяносто добровольцев из того, что осталось от французской дивизии СС Charlemagne. Они пробрались на грузовиках через боевые порядки советских войск в северной части Берлина.

Забившись по подвалам, бомбоубежищам и огромным бетонным зенитным башням, берлинцы желали, чтобы это сражение скорее закончилось. В убежищах нечем было дышать, а давка была настолько большой, что никто не мог добраться до туалета или набрать хоть немного воды. В кранах воды уже давно не было. Вода была только в колонках на улицах, но там непрерывно рвались снаряды. Разрушенный город теперь называли Reichsscheiterhaufen – «погребальный костер рейха». По мере того как советские войска продвигались к центру города, находиться в подвалах становилось все опаснее, так как начались уличные бои практически за каждый дом. В пылу боя, наткнувшись на ожесточенное сопротивление противника, солдаты Красной Армии иногда бросали в подвалы гранаты.

Бойцы фольксштурма, гитлерюгенда и небольшие отряды СС стреляли из-за баррикад, из чердачных окон, применяя против танков фаустпатроны. Сначала советские танки шли прямо посередине улиц, потом сменили тактику и стали прижиматься к углам домов, ища укрытия от фаустпатронов и поливая пулеметным огнем те места, где мог затаиться противник. На севере города 3-я ударная армия била по чердакам и крышам из зениток, поскольку танки не могли поднять так высоко свои орудия. Для защиты от кумулятивных зарядов фаустпатронов танковые экипажи привязывали спереди и по бокам машин металлические пружины матрасов, чтобы заряды взрывались преждевременно. Немецкие баррикады уничтожали огнем тяжелых артиллерийских орудий, которые устанавливали прямо на улице напротив баррикад для стрельбы прямой наводкой. Потери в советских войсках от огня своей артиллерии, а еще чаще от огня артиллерии соседних советских армий, также прорывавшихся к центру Берлина, возрастали по мере продвижения к центру города. Из-за дыма и пыли, покрывших город, летчики штурмовиков не могли точно определить, кого же они атакуют. Генерал Чуйков направил часть своей 8-й гвардейской армии на запад, чтобы загородить дорогу конкурирующей 3-й гвардейской танковой армии. Это привело к большим потерям среди личного состава его армии от огня тяжелых орудий и «катюш» маршала Конева.

В тот день Итальянский комитет национального освобождения призвал к восстанию против немецких войск, оставшихся на севере страны. Бойцы движения Сопротивления атаковали колонны отступающих немцев и на следующий день установили контроль над Миланом.

25 апреля американские солдаты 69-ой пехотной дивизии и советские солдаты 58-й гвардейской стрелковой дивизии встретились в городе Торгау на Эльбе. Новость о том, что нацистский рейх расколот надвое, облетела весь мир. Сталин приказал командующим фронтами продвигать войска к Эльбе, где только возможно, хотя к этому моменту он, в конце концов, был уже полностью уверен, что американцы не будут прорываться к Берлину. Генерал НКВД Серов ввел в Берлин три погранполка, чтобы немецкие офицеры не могли ускользнуть из города. Отборные части Берии были готовы следовать за 3-й гвардейской танковой армией в Далем, чтобы захватить там оборудование для ядерных исследований и самих немецких ученых.

Йон Рабе, немецкий хроникер, описавший события «нанкинских изнасилований», в это время находился в Сименсштадте, на северо-западной окраине Берлина. Русские солдаты «очень дружелюбны пока, – отмечал он. – Они нас не беспокоят, даже предлагают еду, но с ума сходят по алкоголю, и как только выпьют лишнего, становятся непредсказуемыми». Началась обычная охота за часами, а потом за женщинами. Рабе пишет о том, как соседи стали совершать самоубийства, убив своих детей, и как «семнадцатилетнюю девушку изнасиловали впятером, а потом застрелили». «Женщин в бомбоубежище на Келль-Вег насиловали в присутствии их мужей».

В Берлине было меньше насилия и садизма, чем во время ужасной мести в Восточной Пруссии. Советские солдаты не торопясь выбирали жертв, освещая сначала лица в погребах и в убежищах. Матери пытались прятать дочерей на чердаках, невзирая на риск обстрела, но соседи иногда выдавали их убежища, чтобы отвлечь внимание от себя или собственных дочерей. Даже еврейки не были в безопасности. Солдаты Красной Армии понятия не имели о расовых преследованиях нацистов, так как это замалчивалось советской пропагандой. Их реакция была простой: «баба – она и есть баба». Еврейки, которые все еще оставались в пересылочном лагере Шульштрассе в Веддинге, были изнасилованы советскими солдатами, после того как удрала охрана СС.

По оценкам двух главных берлинских больниц – «Шарите» и им. императрицы Августы Виктории – в городе изнасиловали от 95 до 130 тыс. женщин. Многих насиловали по нескольку раз. По оценкам одного врача, умерли около 10 тыс. женщин из-за групповых изнасилований и совершенных затем самоубийств. Многих дочерей отцы подталкивали к самоубийству, чтобы смыть «позор». Считается, что всего на территории Германии было изнасиловано около двух миллионов женщин и девушек. Восточная Пруссия видела куда более жесткое насилие, что подтверждалось во многих докладах офицеров НКВД Берии.

В Берлине даже жен коммунистов, помогавших в столовых и прачечных Красной Армии, ждала та же участь. Члены КПГ, вышедшие приветствовать освободителей, были потрясены тем, что их арестовали как «шпионов». В НКВД считали, что они не помогали СССР в ходе этой ужасной войны, и это было предательством. «Почему вы не в партизанах?» – был убийственный вопрос, сформулированный заранее в Москве.

27 апреля 8-я гвардейская и 1-я гвардейская танковые армии прорвали немецкую линию обороны, проходящую по Ландвер-каналу – последнему серьезному препятствию перед правительственным кварталом Берлина. К югу от города 80 тыс. солдат и офицеров армии генерала Буссе с боями пробивались по шоссе Берлин – Дрезден, который удерживали как заградительную линию несколько дивизий из состава войск маршала Конева. Они повалили в лесу самые высокие сосны, чтобы заблокировать лесные дороги, ведущие на запад. Но многим частям Буссе, иногда с идущим впереди эсэсовским танком «тигр», из тех немногих, у которых еще оставалось горючее, удалось найти бреши в кордоне Красной Армии. Весь остальной транспорт, который еще не бросили, и для которого было топливо, был загружен ранеными, кричавшими от боли, когда их подбрасывало на выбоинах. И если кто-то выпадал из машины, его просто давила следующая машина. И вряд ли кто-нибудь останавливался, чтобы помочь.

Движение авангарда Буссе, пробивающегося на запад, было замечено самолетом люфтваффе, и об этом сообщили в бункер Гитлеру. Гитлер не мог поверить, что Буссе ослушался приказа. Он послал ему несколько радиограмм, в которых говорилось, что его долг – спасать Берлин, а не Девятую армию. В одной из них читаем: «Фюрер в Берлине ждет, что армия выполнит свой долг. История и немецкий народ будут презирать всех тех, кто в этих обстоятельствах не сделает все возможное, чтобы спасти положение и фюрера». Но приказы Гитлера на этот момент игнорировали уже все его командующие. Генерал Хайнрици, ничего не сказав в штабе фюрера, приказал генерал-полковнику Хассо фон Мантейфелю отходить на север через Мекленбург, поскольку Второй Белорусский фронт Рокоссовского стремительно продвигался с нижнего Одера. Когда Кейтель обнаружил, что приказу не подчинились, он приказал Хайнрици явиться в новый штаб Верховного главного командования вермахта на северо-западе Берлина, но офицеры штаба самого Хайнрици убедили его спасаться, скрывшись до конца войны. В самом Берлине росло количество домов, на которых вывешивали белые простыни или наволочки в знак капитуляции, несмотря на то, что патрулям СС была дана команда расстреливать всех, кого найдут в таких домах.

28 апреля американские войска вошли в концлагерь Дахау к северу от Мюнхена. Около тридцати эсэсовцев охраны попытались оказать сопротивление, открыв огонь с наблюдательных вышек, но вскоре были уничтожены. Более 500 охранников были убиты – некоторые заключенными, но в основном американскими солдатами, взбешенными от увиденного в лагере. На окраине лагеря они нашли вагоны для скота, забитые истощенными до предела телами. Один американский лейтенант приказал поставить к стенке и расстрелять 346 эсэсовцев. Из 30 тыс. выживших заключенных 2466 были в таком плохом состоянии, что они умерли в последующие недели, несмотря на оказанную им медицинскую помощь.

Подозрения Гитлера о предательстве СС подтвердились, когда шведское радио объявило в Стокгольме, что Генрих Гиммлер пытался вступить в переговоры с союзниками. Накануне вечером Гитлер заметил отсутствие обергруппенфюрера Германа Фегелейна, который был представителем Гиммлера в ставке фюрера и был женат на сестре Евы Браун. На его поиски послали офицеров. Фегелейна с любовницей нашли пьяными в его квартире. Их багаж был готов к предстоящему отъезду. Фегелейна вернули под строгой охраной в рейхсканцелярию. Ева Браун отказалась вступаться за неверного зятя.

Гитлера больше расстроило отступничество «верного Генриха», чем попытка Геринга перехватить власть. А после отказа Штайнера наступать он видел предательство во всем. Он позвонил Деницу во Фленсбург на Балтийском побережье. Дениц спросил Гиммлера, который опровергал эти сообщения. Но позже информационное агентство Рейтер подтвердило факт переговоров. Гитлер, белый от ярости, приказал начальнику гестапо группеннфюреру Мюллеру допросить Фегелейна. После того как тот признался, что знает о встрече Гиммлера с графом Бернадоттом, Фегелейна, сорвав с него все медали и знаки отличия, вывели во двор, и охрана фюрера расстреляла его. Гитлер объявил, что предательство Гиммлера было последним ударом. По мнению Шпеера, решение Гитлера наказать дивизии войск СС в Венгрии, лишив их нарукавных нашивок, подтолкнуло Гиммлера на путь измены.

Через несколько часов после того как расстреляли мужа ее сестры, Ева Браун сочеталась браком с Адольфом Гитлером. Геббельс и Борман были их свидетелями. Задача обескуражила ошеломленного регистратора, которого вытащили из отряда фольксштурма. Он, в соответствии с законом нацистов, должен был спросить у обоих, Гитлера и Браун, являются ли они потомками чистых арийцев и есть ли у них наследственные болезни.

29 апреля рано утром Гитлер оставил невесту, чтобы продиктовать свою последнюю волю и завещание. В своей, как обычно, сбивчивой напыщенной речи, он объявил, что никогда не хотел войны. Ее навязало ему международное еврейство. Он назначил Деница на свое место главы рейха. Геббельс должен стать рейхсканцлером. Гауляйтер Карл Ханке, руководивший обороной Бреслау и пока не сумевший выскользнуть оттуда на легком самолете, должен был заменить Гиммлера и стать рейхсфюрером СС. Когда секретарь Гитлера Тродль Юнге закончила свою печальную миссию, она обнаружила, что детей Геббельса никто не покормил. В поисках пищи она поднялась в рейхсканцелярию и обнаружила, что там в полном разгаре дикая оргия, в которой участвовали офицеры СС и молодые женщины, которых они соблазнили обещаниями еды и выпивки.

Окружение Гитлера с волнением ожидало, когда же он покончит с собой. После казни Фегелейна у них не было шанса бежать, пока жив фюрер. Грохот сражения, которое вели остатки дивизии Nordland и французские эсэсовцы, защищая южную часть Вильгельмштрассе, нарастал все сильнее. Развалины вокзала Анхальтер и штаб-квартира гестапо на Принц-Альбрехтштрассе были уже захвачены советскими войсками. Французские эсэсовцы оказались, пожалуй, самыми опытными бойцами из тех, кто к этому времени защищал столицу рейха. Им даже удалось ненадолго задержать на своем участке продвижение советских танков, имея в своем распоряжение только фаустпатроны. Тиргартен выглядел, как поле битвы времен Первой мировой войны: деревья повалены, везде воронки от снарядов.

Две дивизии советской 3-й ударной армии переправились через Шпрее из района Моабит, чтобы захватить здание министерства внутренних дел, которое они называли «домом Гиммлера». Именно эти подразделения на рассвете 30 апреля и начали атаку рейхстага, который Сталин избрал символом взятия Берлина. Первому солдату, который поднимет над логовом врага советский флаг, было обещано звание Героя Советского Союза. Рейхстаг защищала странная смесь отрядов войск СС, гитлерюгенда и небольшое количество моряков, которых по приказу адмирала Деница все же доставили в Берлин на транспортных «юнкерсах». Самой большой угрозой для атакующих советских солдат была находящаяся за рейхстагом огромная зенитная башня. Немцы могли вести огонь из этой башни, расположенной в берлинском зоопарке, когда наступающие советские войска пересекали большое открытое пространство площади Кенигсплац, где Шпеер планировал в будущем построить «Народный дом», центр новой столицы страны – города Германиа.

Утром этого дня в бункере Гитлер опробовал ампулу с цианидом на своей любимой овчарке Блонди. Удостоверившись, что яд действует, он начал готовиться к самоубийству. Он только что узнал о смерти Муссолини и его любовницы Клары Петаччи. Их тела, изрешеченные пулями, были подвешены за ноги у бензозаправки в Милане. Пояснения были напечатаны для него на машинке особо крупным шрифтом, чтобы он мог читать без очков. (Этот листок хранится в русском архиве.) Около трех часов дня фюрер попрощался со своим окружением. Торжественность момента нарушалась звуками гулянки в рейхсканцелярии, а затем истерикой Магды Геббельс, которая не могла вынести мысли, что она теряет своего фюрера.

Наконец Гитлер удалился в гостиную со своей женой, которая оживленно вела себя за завтраком, хотя точно знала, что должно вскоре произойти. Никто не слышал звука выстрела, но после 15.15 Линге, его камердинер, вошел в комнату, за ним последовали другие. Гитлер застрелился, а Ева Гитлер приняла цианид. Их тела завернули в серые военные одеяла и подняли в сад рейхсканцелярии, где, облив бензином, подожгли согласно распоряжению Гитлера. Геббельс, Борман и генерал Кребс встали «смирно» и подняли руку в нацистском приветствии.

В тот вечер, когда советские войска с боями пробивались к рейхстагу, чтобы успеть водрузить Знамя Победы к празднику Первого мая в Москве, генерал Вейдлинг планировал прорыв на запад с максимально возможным числом солдат. Но в этот момент под огнем русской артиллерии к нему пробрался офицер СС и передал приказ явиться в рейхсканцелярию. Геббельс сообщил о смерти Гитлера и добавил, что генерал Кребс будет представителем на переговорах с советским командованием об условиях капитуляции. Кребс, который хотя и считался верным сторонником сопротивления до последнего, каждое утро теперь пытался освежить свои знания русского языка перед зеркалом для бритья. Как только была достигнута договоренность о прекращении огня в секторе 8-й гвардейской армии, Кребса провели в штаб армии. Чуйков позвонил Жукову, который немедленно прислал своего заместителя генерала Соколовского. Жукову совсем не хотелось, чтобы Чуйков, который критиковал его действия больше всех, мог заявить, что это он принял капитуляцию Берлина. Жуков затем позвонил Сталину, настояв на том, чтобы его разбудили, и сообщил, что Гитлер мертв. «Доигрался, подлец, – сказал Сталин. – Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп?» Сталин сказал Жукову, что не разрешает проводить никаких переговоров: только безоговорочная капитуляция. Кребс хотел добиться прекращения огня. Он пытался возражать, что только новое правительство гросс-адмирала Деница может предложить безоговорочную капитуляцию. Соколовский отправил Кребса назад с посланием, что если Геббельс и Борман не согласятся на безоговорочную капитуляцию до 10.15 утра, то уже утром 1 мая «они превратят Берлин в развалины». Ответа не последовало, и «шквал огня» обрушился на центр города.

Самыми стойкими защитниками правительственного квартала были иностранные подразделения войск СС – скандинавы и французы. Саперы дивизии Nordland взорвали туннель метро под Ландвер-каналом. 25 км подземных туннелей оказались затоплены. Оценка числа утонувших берлинцев колеблется от 50 человек до огромной цифры в 15 тысяч, но реальное количество жертв вряд ли значительно превышало первую цифру. Многие, чьи тела нашли плавающими под землей, были уже мертвы к тому моменту, когда вода хлынула в туннели, потому что там находились многие полевые госпитали, там же они складывали трупы умерших пациентов. К югу от Берлина около 25 тыс. солдат из остатков Девятой армии генерала Буссе, совершенно изможденные и ослабевшие от голода, вышли из окружения около Билица. Несколько тысяч гражданских бежали вместе с ними. Дивизии Венка, пробившие для них и для Потсдамского гарнизона коридор бегства, собрали все транспортные средства, чтобы отвезти их к Эльбе и избежать советского плена.

В полдень бригадефюрер Вильгельм Монке, который командовал обороной правительственного квартала, отдал приказ последнему «тигру» дивизии СС Nordland отходить. И хотя Геббельс все еще отказывался от безоговорочной капитуляции, Мартин Борман и Монке уже тайком пронесли в рейхсканцелярию гражданскую одежду и были готовы к бегству этой ночью. Они надеялись, что немецкие войска будут продолжать сдерживать Красную Армию в правительственном квартале, пока они сами будут спасаться бегством. Вечером, желающие бежать из рейхсканцелярии с нетерпением ждали, когда же Магда Геббельс отравит своих шестерых детей, а затем вместе с мужем совершит самоубийство.

В 21.30 гамбургская станция «Германское радио» проиграла траурный марш, а затем адмирал Дениц обратился к нации и сообщил о кончине Гитлера, сражавшегося «во главе своих войск». Йозеф и Магда Геббельс, как только их дети были мертвы, поднялись в сад рейхсканцелярии. Она приколола на грудь золотой значок нацистской партии, принадлежавший лично Гитлеру – его подарок. Муж и жена раскусили капсулы с цианидом одновременно. Затем один из помощников министра пропаганды произвел контрольные выстрелы, облил тела бензином и поджег.

Эта задержка привела к тому, что беглецы не смогли уйти до 11 часов вечера этой ночью, то есть задержались на два часа дольше, чем планировалось. Двумя группами они отправились по разным дорогам, чтобы переправиться через Шпрее по пути на север. Солдаты дивизии Nordland при поддержке одного «тигра» и нескольких бронемашин, попытались расчистить им путь атакой через мост Видендаммер. Красная Армия, ожидавшая прорыва, усилила этот сектор, и большинство беглецов было убито в беспорядочном ночном бою. Некоторым все же удалось прорваться в этой сумятице, в том числе Борману и Артуру Аксманну – вождю гитлерюгенда. Борман, отбившись от основной группы, похоже, натолкнулся на группу советских солдат и принял яд.

Поскольку приказ Вейдлинга о сдаче вступал в силу только в полночь, другая, еще большая группа, состоявшая из остатков 18-й моторизованной дивизии и танковой дивизии Muencheberg, пыталась прорваться на запад. Завязалось жестокое сражение около моста Шарлоттенбрюкке через реку Хафель, на пути к Шпандау. Бронемашины вновь использовали как таран против войск 47-й советской армии. Началась настоящая бойня: толпы мирных жителей и солдат бежали через мост под прикрытием огня самоходных зениток. Трудно сказать, сколько людей погибло, но до Эльбы добралась только горстка. Жуков отдал приказ осмотреть каждое тело и транспортное средство, чтобы проверить, нет ли среди убитых нацистских вождей. Но большинство тел обгорело до неузнаваемости.

2 мая на черный дымящийся город опустилось тишина, в которую трудно было поверить. Ее нарушали лишь отдаленные выстрелы эсэсовцев, совершающих самоубийство, и редкие очереди советских автоматов. В рейхсканцелярии генерал Кребс и главный адъютант Гитлера генерал Вильгельм Бургдорф застрелились, сперва упившись коньяком. Войска 5-й ударной армии заняли здание рейхсканцелярии и вывесили на нем большое красное знамя в дополнение к Знамени Победы, которое было водружено над рейхстагом.

Мирных жителей, с опаской выбиравшихся из подвалов и бомбоубежищ, городское поле битвы, усеянное трупами и булыжниками, повергло в ужас. Повсюду стояли сожженные советские танки, подбитые в ближнем бою фаустпатронами эсэсовцев-иностранцев и гитлерюгенда. Немки прикрывали лица мертвых газетами и лоскутьями одежды. Многие из них были почти детьми. Взрослые из фольксштурма сдались при первой же возможности. Советские войска продолжали подгонять пленных криками: «Давай, давай!» Всех, кто был одет в форму солдата, полицейского или пожарного, заталкивали в колонну, чтобы увести из города. Многие плакали, когда их жены, провожая, давали им одежду и еду. Они боялись, что их отправят в трудовые лагеря в Сибирь.

Берлинская операция, проходившая с 16 апреля по 2 мая, обошлась фронтам Жукова, Конева и Рокоссовского потерями в 352 423 человека, из которых около трети было убито. Первый Белорусский фронт понес самые тяжелые потери из-за безрассудства Жукова на Зееловских высотах.

Сталин, заинтересованный во всех подробностях смерти Гитлера и желая быть уверенным в том, что он действительно мертв, приказал группе из отдела СМЕРШ 3-й ударной армии провести детальное расследование. Как только они приступили к работе, бункер рейхсканцелярии был оцеплен. Не разрешили войти даже маршалу Жукову, под тем предлогом, что саперы еще не проверили помещение на наличие мин и ловушек. Команда следователей работала с каждым пленным, который был свидетелем происходивших здесь событий. Тела Йозефа и Магды Геббельс были взяты на экспертизу и вывезены из Берлина. Давление из Москвы усилилось, когда не смогли обнаружить тело Гитлера. Оперативники СМЕРШ нашли его только 5 мая, захороненного в воронке от снаряда вместе с телом Евы Браун. Останки были вывезены в строжайшей тайне. Никому в Красной Армии, включая Жукова, не разрешили узнать об этой находке.

### Глава 49
Города мертвецов
Май–август 1945 г.

«Я не могу найти достойных слов, – написал домой советский солдат из Берлина. – Пьяны все кругом. Флаги, флаги, флаги! Флаги на Унтер-ден-Линден, над рейхстагом. Белые флаги. Все вывешивают белый флаг. Они живут в руинах… Берлин распят». Советские завоеватели, похоже, верили в старую русскую поговорку: «Победителей не судят».

Многие немцы просто пытались выжить, не размышляя о событиях, которые привели их к куда большему унижению, чем поражение 1918 г. «Люди смирились с судьбой», – заметил один берлинец. Большинство приверженцев Гитлера убедили себя, что поведение советских войск доказывает, будто они были правы, стремясь уничтожить СССР. Другие же начали испытывать страшные сомнения.

Фриц Хокенйос, армейский штабной офицер при корпусе СС в Шварцвальде, размышлял в своем дневнике об ответственности за поражение Германии. «Люди не виноваты, что война проиграна. Солдаты, рабочие и крестьяне приложили сверхчеловеческие усилия и понесли сверхчеловеческие жертвы, они верили, подчинялись, работали и сражались до конца. Виноваты ли политики, партийные функционеры, экономические лидеры и фельдмаршалы? Может, они не говорили фюреру правду и вели у него за спиной собственную игру? Или же Адольф Гитлер не был тем, кем казался народу? Возможно ли, чтобы проницательность и ограниченность, ясность и неопределенность, верность и лживость, вера и разочарование уживались в одном сердце? Был ли Адольф Гитлер великим, вдохновенным вождем, которого нельзя мерить обычными мерками, или он был самозванцем, преступником, безграмотным дилетантом, сумасшедшим? Был ли он орудием Бога или дьявола? А те, кто покушался на него в июле 1944 г. – они оказались в конце концов не предателями? Вопросы, вопросы. Я не нашел ответов и успокоения».

Хотя сообщение о смерти Гитлера и не привело к немедленному прекращению войны, оно, несомненно, ускорило наступление ее конца. 2 мая войска генерала фон Фитингофа в Северной Италии и Южной Австрии сложили оружие. Английская армия поспешила занять Триест на побережье Адриатики. Партизаны Тито уже вошли в город, но их было слишком мало, чтобы повлиять на ситуацию.

Жители Праги, уверенные, что американская Третья армия генерала Паттона на подходе, подняли восстание против немцев. Чехам помогли более 20 тыс. солдат РОА Власова, которые повернули оружие против своих немецких хозяев, но американцы, на которых они так надеялись, им не помогли. Генерал Маршалл твердо отклонил очередную просьбу Черчилля о продвижении к чешской столице.

Красная Армия находилась слишком далеко, чтобы помешать действиям генерал-фельдмаршала Шернера, а они были почти такими же жестокими, как подавление варшавского восстания. То, что Власов и его войска переметнулись на другую сторону, не спасло их от возмездия. Власова предал один из его собственных офицеров, когда он пытался сбежать, укрывшись одеялом на заднем сидении автомобиля. Сталина сразу известили о поимке «изменника Родины генерала Власова» бойцами Первого Украинского фронта. Самолетом его немедленно отправили в Москву, где позднее повесили.

5 мая, после переговоров с высшими офицерами Девятой армии Симпсона, раненым из войск генерала Буссе позволили перейти Эльбу. Но гражданскому населению Симпсон отказал в этом из-за договоренности с Советским Союзом о том, что население должно оставаться в местах проживания. Вскоре полуразрушенный железнодорожный мост стали переходить также здоровые солдаты и молодые женщины, переодетые в шинели и каски вермахта. Войска США фильтровали поток людей, останавливая гражданских и арестовывая эсэсовцев. Некоторые иностранцы-эсэсовцы, особенно голландцы из дивизии Nederland («Нидерланды»), притворялись то немцами, то насильно угнанными в Германию рабочими, пытающимися вернуться домой. Советские граждане, служившие во вспомогательных войсках вермахта и боявшиеся НКВД, также пытались скрыться. Как только плацдарм, обороняемый слабыми дивизиями Венка, попал под советский артиллерийский огонь, американцы отошли, чтобы избежать жертв среди своих солдат, после чего началось повальное бегство немцев на западный берег Эльбы. Многие солдаты и гражданские силой захватывали лодки или связывали доски и бочки из-под горючего, сооружая импровизированные плоты. Некоторые пытались захватить бесхозных лошадей и заставить их плыть через реку. Многие из тех, кто пытался спастись вплавь, утонули в сильном течении. Те, кто не мог заставить себя плыть, или чувствовал, что не осталось ничего, ради чего стоит жить, просто кончали жизнь самоубийством.

Генерал Брэдли встретился с маршалом Коневым, чтобы передать ему карту с обозначением позиций каждой американской дивизии. В ответ он получил не информации о диспозиции советских войск, а только суровое предупреждение, что американцы не должны пытаться вмешиваться в Чехословакии. В Австрии СССР установил Временное правительство без всяких консультаций. Из Москвы не исходили сигналы о дружелюбии. Молотов, находившийся в Сан-Франциско на учредительной конференции ООН, шокировал Эдварда Стеттиниуса, заявив, что шестнадцать польских представителей, схваченных НКВД, несмотря на пропуска безопасности, обвиняются в убийстве 200 военнослужащих Красной Армии.

Днем 4 мая Сталин с раздражением узнал, что генерал-адмирал Ганс-Георг фон Фридебург и генерал пехоты Эберхард Кинцель прибыли в штаб Монтгомери в Люнебургской пустоши для капитуляции немецких войск в Голландии, Дании и на северо-западе Германии. Монтгомери отправил немецких представителей в Реймс для безоговорочной капитуляции в штаб-квартире Верховного командования союзников в Европе. Процедура была невероятно сложной. Штаб союзников не получил ясных политических указаний об условиях сдачи, а также об участии французов. Немцы надеялись провести переговоры о капитуляции только с западными странами.

Не желая ссориться со Сталиным, Штаб союзных войск включил в переговоры генерала Суслопарова, старшего советского офицера связи на западе. Начальник штаба Эйзенхауэра Беделл Смит мастерски провел все переговоры с немецкими представителями. 6 мая он пригрозил, что если генерал Йодль, прибывший, чтобы возглавить германскую делегацию, не подпишет общей капитуляции до полуночи, то союзники полностью перекроют проход через свою линию фронта, а это означало, что все немецкие войска по ту сторону фронта будут захвачены Красной Армией. Германская делегация возражала, что им нужно двое суток после подписания капитуляции для доведения приказа о сдаче до всех частей из-за нарушенной связи со штабами на местах. На самом деле это было предлогом выиграть время, чтобы вывести как можно больше войск на запад. Эйзенхауэр дал согласие на такую отсрочку. «Акт военной капитуляции» был подписан Йодлем и Фридебургом ранним утром 7 мая и должен был вступить в силу в одну минуту пополуночи 9 мая.

Сталин не мог допустить, чтобы окончательная церемония подписания акта капитуляции состоялась на Западе. Поэтому он настоял, чтобы немцы подписали акт о капитуляции в Берлине в одну минуту пополуночи 9 мая – в момент, когда вступала в силу капитуляция, подписанная в Реймсе. Новости о великих событиях стали известны и в США, и в Великобритании. Черчилль позвонил Сталину и сказал, что в Лондоне на празднование уже собирались толпы людей, поэтому в Англии празднование Дня Победы в Европе состоится 8 мая, как и в США. Сталин сердито возразил, что советские войска все еще сражаются. Германские войска еще держались в Восточной Пруссии, на Курляндском полуострове, в Чехословакии и многих других местах. В Югославии германские войска не сдавались еще неделю. «Поэтому, – писал Сталин, – празднование Победы не может начаться в Советском Союзе до 9 мая».

Английские войска были готовы к переброске на самолетах через Северное море. Они должны были оказать помощь норвежцам и проследить за капитуляцией 400-тысячной немецкой группировки, находившейся в этой стране – крупнейшей группировки войск вермахта на тот момент, к тому же совершенно не тронутой боями. На крайнем севере экспедиция норвежской армии при поддержке советских войск снова взяла под контроль регион Финнмарк. Рейхскомиссар Норвегии Йозеф Тербовен намеревался превратить страну в последний бастион Третьего рейха, но Дениц отозвал его в Германию и приказал генерал-полковнику Францу Беме принять командование войсками. Вечером 7 мая Беме передал по радио сообщение о капитуляции Германии. Временное норвежское правительство в Осло призвало 40 тыс. бойцов Сопротивления обеспечить безопасность в стране. Вскоре Тербовен совершил самоубийство, подорвав себя гранатой.

Незадолго до полуночи 8 мая в Берлине, в штабе Жукова в Карлсхорсте, началась церемония подписания капитуляции. По бокам советского маршала сидели главный маршал авиации Теддер, генерал Спаатс и генерал де Латр де Тассиньи. Ввели генерал-фельдмаршала Кейтеля, генерал-адмирала фон Фридебурга и генерал-полковника Ганса-Юргена Штумпфа, представлявшего люфтваффе. После подписания акта о капитуляции их немедленно вывели из помещения. Затем началось невероятное ликование. По всему городу началась стрельба – это офицеры и солдаты Красной Армии, которые запасали для этого торжественного момента водку и любые другие крепкие напитки, выпустили в воздух чуть ли не все боеприпасы, которые у них были в наличии. Во время этого импровизированного салюта Победы погибло немало людей. Женщины Берлина, хорошо понимавшие, к чему приведет такое безудержное пьянство, дрожали в ожидании.

Сталин, опасавшийся той огромной популярности, которую имел Жуков в СССР и за границей, начал придираться к нему по пустякам. Он обвинял его в том, что тот не нашел Гитлера, хотя к тому времени СМЕРШ уже идентифицировал труп. Они нашли помощницу дантиста Гитлера и заставили ее исследовать мосты на его челюсти. Жуков узнал о находке тела только через двадцать лет. Сталин также использовал эту выдуманную неясность, чтобы предположить, что Гитлер сбежал в Баварию, оккупированную американцами. Это было частью его кампании инсинуаций о секретном пакте американцев с фашистами.

Желание политических перемен в рядах Красной Армии сделало советское руководство очень подозрительным. Солдаты и офицеры стали открыто критиковать коммунистическую систему. Советские власти также боялись внешнего влияния, после того как их солдаты увидели намного лучшие условия жизни в Германии. СМЕРШ снова ссылался на угрозу «декабристских» настроений – так называлось движение молодых офицеров, которые вернулись из Парижа после поражения Наполеона и считали, что Россия была политически примитивной. «Против таких настроений должна вестись безжалостная борьба», – таким был вывод в докладе СМЕРШ. Резко возросло количество арестов за «систематические антисоветские разговоры и террористические намерения». В тот победный год, когда сражения продолжались всего чуть более четырех месяцев, 135 056 офицеров и солдат Красной Армии и 273 высших офицера были арестованы за «антисоветские выступления». В самом Советском Союзе повсюду работали информаторы, а НКВД вновь, как и раньше, арестовывало на рассвете.

Количество заключенных в ГУЛАГе и численность так называемых трудовых батальонов выросли до наивысших значений за время своего существования. В число вновь осужденных входили как гражданские лица, так и, по различным оценкам, почти три миллиона бывших солдат Красной Армии, осужденных за сотрудничество с немцами и службу в вермахте в качестве бойцов вспомогательных войск или просто за то, что сдались в плен. Большое количество заключенных, включая одиннадцать генералов, были расстреляны после жестоких допросов в фильтрационных центрах СМЕРШ и НКВД. Брошенные неумелыми или испуганными командирами в 1941 г., советские солдаты голодали в неописуемых ужасах немецких лагерей. Теперь к ним относились как к «предателям Родины», потому что они не покончили с собой. Те, кто пережил этот второй этап наказания, оставались запятнанными до конца своей жизни и не могли заниматься ничем другим, кроме самого простого физического труда. Даже в 1998 г., через много лет после падения коммунизма, официальные анкеты продолжали требовать от тех, кто их заполнял, подробностей о любом члене семьи, который побывал в немецком плену. Кровавые бунты в лагерях ГУЛАГа в послевоенные годы почти всегда возглавляли бывшие солдаты и офицеры Красной Армии.

Тот ужасный хаос, который нацисты принесли на европейский континент, лучше всего можно было понять, увидев сотни тысяч перемещенных лиц. «Сегодня на дорогах Германии, – писал Годфри Бланден, – вся история Европы или даже мира». Миллионы рабочих, насильно согнанных в рейх из Франции, Италии, Нидерландов, Центральной Европы, Балкан и более всего – из Советского Союза, начали свой путь домой пешком. «Идет старая женщина, – писал Василий Гроссман, – она идет из Берлина, на ее голове платок. Она выглядит точно так, как если бы она шла в паломничество – паломничество по просторам России. На плече у нее зонт. На ручке зонта висит огромная алюминиевая кастрюля».

Бланден наткнулся на группу молодых американских пленных, дошедших до крайней степени истощения: с «ксилофоновыми ребрами», запавшими щеками, тощими шеями и «тонкими руками». Они «впали в легкую истерику» от радости встречи с кем-то, кто говорит по-английски. «Некоторые из пленных американцев, которых я встретил этим утром, показались мне самыми жалкими из тех, кого я когда-либо встречал. Они попали в Европу только в прошлом декабре, сразу оказались на передовой и попали под каток немецкого контрнаступления в Арденнах. С того времени, как их взяли в плен, они перемещались почти постоянно с одного места в другое. Они рассказывали о своих товарищах, забитых немецкими охранниками палками до смерти просто за то, что вышли из строя, чтобы подобрать свеклу на поле. Их было особенно жалко, потому что они были просто хорошими парнями, призванными из хороших семей в хорошей стране, не знавших ничего о Европе, они не были такими жестокими, как австралийцы, или такими хитрыми, как французы, или такими непоколебимо упрямыми, как англичане. Они просто не понимали, что творится вокруг».

Среди перемещенных лиц было много бывших военнопленных, которые были ожесточены отношением к ним и жаждали отомстить немцам. Свободно перемещаясь, грабя и насилуя, они распространяли хаос и страх. Начальники военной полиции издавали приказы о том, чтобы правосудие чинилось на месте. «Тех, кого изобличают как убийц и насильников – расстреливают», – записал один английский солдат. Тем не менее, немецкие граждане, которые обращались к оккупационным властям с жалобами на воровство продуктов принудительно завезенными в Германию рабочими, встречали мало сочувствия. Мало кто из немцев сострадательно относился к ним, когда у власти были нацисты.

Для Черчилля одной из самых насущных проблем в этот первый послевоенный период была проблема Польши. Отсутствие премьер-министра на похоронах Рузвельта удивило и поразило людей по обе стороны Атлантики. Несомненно, как бы он позже ни хвастал их дружбой, политика Рузвельта по умиротворению Сталина его серьезно разочаровала. Вначале Черчилль надеялся, что Гарри Трумэн, новый президент, будет готов занять гораздо более жесткую линию по отношению к Сталину, в основном под влиянием Аверелла Гарримана.

Внезапное заявление Рузвельта в Ялте о том, что он собирается вывести американские войска из Европы как можно быстрее, встревожило Черчилля. Одна Англия была слишком слаба, чтобы противостоять и мощи Красной Армии, и угрозе местных коммунистов, на руку которым играло разорение Европы. Черчилль ужасался сообщениям о советском возмездии и репрессиях за «железным занавесом», как он его уже назвал, используя, к сожалению, термин, придуманный Геббельсом.

Не прошло и недели после капитуляции Германии, как Черчилль созвал своих начальников штабов. Он поразил их вопросом: можно ли отбросить Красную Армию назад, чтобы обеспечить «справедливость для Польши»? «Это наступление, – сказал он, – должно состояться 1 июля, до того, как военная мощь союзников на Западном фронте будет ослаблена демобилизацией и переброской соединений на Дальний Восток».

Хотя планирование возможной операции «Немыслимое» проходило в большой тайне, один из «кротов» Берии на Уайтхолле передал подробности в Москву. Самой взрывоопасной была подробность об указаниях для Монтгомери о сборе вооружений сдавшихся немцев, чтобы, если понадобится, вооружить вновь сформированные части вермахта для участия в этом безумном предприятии. Неудивительно, что Советы почувствовали, что сбываются их худшие подозрения.

Создатели этого плана тщательно проработали сценарий, хотя он во многом основывался на допущениях. Они абсолютно неправильно представляли реакцию английских войск, полагая, что те будут выполнять такой приказ. Это было совсем не так. Подавляющее большинство английских военнослужащих хотело поскорее вернуться домой. А после всего, что они слышали о колоссальных советских жертвах, которые избавили их от огромных собственных потерь, даже предположение о возможности войны со своим союзником было для них недопустимым. Разработчики плана делали также маловероятное допущение, что американцы будут готовы присоединиться к затее Черчилля.

К счастью, главные выводы их доклада были очевидны. Это был очень «опасный» проект и, даже если бы Красная Армия была вынуждена отойти после первых успехов англичан, конфликт стал бы долгим и дорогим. «Идея, безусловно, фантастичная, а шансы на успех – ровно никаких», – записал в своем дневнике фельдмаршал Брук. «Выводы этой проработки, – добавил он позже, – выявили, что лучшее, на что мы могли надеяться, это отодвинуть русских назад примерно до той линии, которой достигли немцы. А что потом? Мы должны будем оставаться мобилизованными неизвестно сколько, чтобы сдерживать их там?» Вторая мировая война в Европе началась из-за Польши, и идея о Третьей мировой войне по тому же сценарию представляла собой ужасающее повторение.

31 мая Брук, Портал и Каннингем вновь обсуждали «немыслимую войну» против СССР. Они еще раз пришли к убеждению, что она абсолютно «немыслима». Они были единодушны, когда докладывали об этом Черчиллю. Трумэн также оказался равнодушным к предложению оттеснить назад Красную Армию и использовать это в качестве козыря на переговорах. Он даже не был готов оставить американские войска в тех районах Германии и Чехословакии, которые должны быть переданы СССР, как предусматривалось Консультативной комиссией по Европе. Трумэн неожиданно занял примиренческую позицию в отношении Советского Союза под влиянием Джозефа Дэвиса, бывшего посла США в Москве и поклонника Сталина. Дэвис был свидетелем судебного фарса 1930-х годов в Москве и не видел ничего подозрительного в смехотворных признаниях, выбитых из обвиняемых.

Премьер-министр вынужден был признать свое поражение, но вскоре он вернулся к начальникам штабов и попросил их изучить план обороны Британских островов на случай советской оккупации Нидерландов и Франции. К этому времени он был измучен избирательной кампанией и его реакция становилась все менее адекватной. Он даже пугал избирателей, что при будущем лейбористском правительстве в Англии появится гестапо. Голосование состоялось 5 июля, но так как бюллетени в вооруженных силах нужно было собирать по всему миру, результаты стали известны только через три недели. Наряду с проблемой Польши, Черчилль был также раздражен поспешным решением де Голля отправить войска в Сирию, где возникло серьезное сопротивление восстановлению французского колониального правления. В этот период де Голль переживал приступ англо– и американофобии, к большому огорчению министра иностранных дел Жоржа Бидо. Де Голль все еще возмущался тем, что Большая тройка не пригласила его в Ялту, и понимал, что его снова собираются проигнорировать на предстоящей конференции в Потсдаме.

Трумэн, по совету не только Джозефа Дэвиса, но и Гарримана, решил, что только дружеский подход к Сталину может помочь решению вопросов. Гарри Гопкинс, которому Советы доверяли больше других представителей Запада, был отправлен в Москву для организации «новой Ялты». Будучи серьезно больным, Гопкинс принял предложение, и в результате нескольких встреч со Сталиным, в конце мая—начале июня, разногласия по составу польского правительства были урегулированы на условиях Сталина.

Проблема Польши с этих пор стала позорным фактом тайной сдачи храброго союзника, бессовестно пожертвованного на алтарь «реальполитик». «Через несколько дней, – записал Брук в своем дневнике 2 июля, – мы официально признаем Варшавское правительство и ликвидируем Лондонское. Польские вооруженные силы, таким образом, представляют собой серьезную головоломку, для решения которой министерство иностранных дел сделало очень мало, несмотря на повторяющиеся с мая призывы к решению этого вопроса». На следующий день он интересовался, «как это воспримут польские вооруженные силы». Недавно он разговаривал с генералом Андерсом, до его возращения в Польский корпус в Италии. Андерс дал ясно понять Бруку, что хотел бы пробиться с боями в Польше, если будет такая возможность.

5 июля и США, и Англия признали польское правительство, которое согласилось включить в свой состав несколько поляков-некоммунистов. Тем не менее шестнадцать человек, арестованных НКВД, должны были предстать перед судом по громкому обвинению в убийстве 200 военнослужащих Красной Армии. И чтобы умиротворить Сталина, английское правительство сделало постыдный жест, решив исключить польские войска из своего парада Победы.

16 июля, за день до начала Потсдамской конференции, впервые встретились Трумэн и Черчилль. Трумэн был сердечен, но насторожен, так как Дэвис предупредил, что Черчилль все еще хочет втянуть его в войну с Советским Союзом. В тот день Сталин прибыл в Берлин из Москвы в своем спецпоезде. Более 19 тыс. человек из состава войск НКВД были направлены Берией для охраны пути его следования, а семь полков НКВД и 900 телохранителей обеспечивали безопасность в Потсдаме. Особые меры предосторожности были приняты на территории Польши. Со станции Сталин и Жуков отправились на место своего временного проживания в бывший дом генерала Людендорфа. Все было тщательно подготовлено только что произведенным в маршалы Берией.

Позднее в этот день Трумэн получил радиограмму: «Дети благополучно родились». Испытательный взрыв атомной бомбы в пустыне недалеко от Лос-Аламоса был произведен в 5.30 утра. Черчилль, когда ему сообщили об этом, ликовал – впервые с тех пор как его вынудили признать, что об операции «Немыслимое» не может быть и речи. Фельдмаршал Брук был «совершенно ошарашен видом премьер-министра», и тем, как его «совершенно занесло» от этой новости. С точки зрения Черчилля, «теперь нет необходимости русским вступать в японскую войну. Чтобы решить вопрос, достаточно новой бомбы». Он, казалось, не понял, что американцы после всех своих просьб к Сталину вступить в войну против Японии, пообещав ему богатую поживу на Дальнем Востоке, сейчас не могут отменить приглашение.

Брук рассказывал о том, что было ближе всего сердцу премьер-министра, перефразируя его слова: «Более того, сейчас в наших руках есть нечто такое, что изменит баланс в отношении с русскими! Секрет этой бомбы и возможность ее использовать полностью изменят дипломатическое равновесие, которое было смещено после поражения Германии. Сейчас у нас есть новая ценность, которая восстановит нашу позицию, – (выдвигая вперед подбородок и хмурясь), – теперь мы можем сказать: если вы будете продолжать делать то или это, мы можем стереть Москву, затем Сталинград, затем Киев, затем Куйбышев, Харьков, Севастополь и так далее, и так далее».

Черчилль, безусловно, был настроен воинственно, что проистекало из неспособности Англии что-либо изменить в польском вопросе и в то же время из открывшихся возможностей применения нового оружия. В ходе конференции стремление Сталина расширить советское влияние во всех направлениях стало чересчур явным. Он проявил интерес к итальянским колониям в Африке и предложил союзникам сместить Франко. У Черчилля могли бы возникнуть еще более сильные страхи, если бы он услышал обмен мнениями между Авереллом Гарриманом и Сталиным во время перерыва: «Вам должно быть очень приятно, – сказал Гарриман, завязывая беседу, – находиться сейчас в Берлине после всего, что перенесла ваша страна». Советский лидер пристально взглянул на него и ответил: «Царь Александр дошел до Парижа».

И это было не совсем шутка. Задолго до фантазий Черчилля об операции «Немыслимое» на заседании Политбюро в 1944 г. было решено, как рассказывал позднее генерал Штеменко сыну Берии, отдать приказ Ставке разработать план вторжения во Францию и Италию. Наступление Красной Армии должно было сопровождаться захватом власти местными компартиями. Вдобавок Штеменко пояснил, что «была предусмотрена высадка в Норвегии, а также захват проливов (отделяющих Данию). Для реализации этих планов был предусмотрен внушительный бюджет. Предполагалось, что американцы оставят Европу, поверженную в хаос, в то время как Англия и Франция будут парализованы своими колониальными проблемами. У СССР было 400 хорошо подготовленных дивизий, готовых к тигриному прыжку. Просчитали, что вся операция займет не более месяца. Все эти планы были отброшены, когда Сталин узнал (от Берии), что у американцев есть атомная бомба и что она запущена в массовое производство». Сталин будто бы сказал Берии, что «если бы был жив Рузвельт, нам бы это удалось». Возможно, это и было основной причиной, по которой Сталин считал, что Рузвельт был тайно убит.

Черчилль не получил существенной поддержки от Трумэна. Новый президент был очарован и напуган советским диктатором-манипулятором, который в ответ испытывал к нему только презрение. Момент самых близких отношений премьер-министра с Трумэном наступил, когда они обсуждали, как президент скажет Сталину об атомной бомбе. Но Сталин уже дважды обсудил с Берией, как реагировать на сообщение этой новости. 17 июля Берия представил ему подробности успешного испытания, полученные от его разведчиков в проекте «Манхэттен». И, когда Трумэн доверительным тоном сказал Сталину о бомбе, Сталин едва отреагировал. Сразу после этого он немедленно вызвал Молотова и Берию и, «посмеиваясь», описал сцену. «Черчилль стоял возле двери и сверлил меня глазами, а Трумэн в своей лицемерной манере рассказывал безразличным тоном о случившемся». Они еще больше развеселились, когда прослушали запись с микрофонов НКВД: Черчилль спросил Трумэна, как советский лидер воспринял новость, а Трумэн ответил, что «Сталин, очевидно, ничего не понял».

26 июля пленарная сессия в Потсдаме была отложена. За день до этого Черчилль вернулся в Лондон с Энтони Иденом и Клементом Эттли на объявление результатов выборов. Отбывая, Черчилль оказался в странном положении: Сталин уверял его, что он должен был победить социалистов.

Премьер-министр получал предупреждения, что все может пойти и не в его пользу в основном из-за голосования в вооруженных силах, которые хотели расстаться с прошлым: как с суровыми тридцатыми, так и собственно с годами войны. За несколько недель до этого, на одном из обедов в Лондоне, когда Черчилль говорил об избирательной кампании, вернувшийся из Бирмы генерал Слим сказал ему: «Но, господин премьер-министр, я знаю одно: моя армия за вас не проголосует».

Для большинства солдат и сержантов военная иерархия слишком напоминала классовую систему. Армейский капитан, спросивший своего сержанта, за кого тот будет голосовать, получил ответ: «За социалистов, сэр, потому что мне надоело получать приказы от проклятых офицеров». Когда голоса были подсчитаны, стало ясно, что вооруженные силы проголосовали преимущественно за Лейбористскую партию и за перемены. Самой большой ошибкой Черчилля было то, что ни во время войны, ни во время избирательной кампании он не выразил желания осуществить социальные реформы.

Несмотря на свою нелюбовь к Черчиллю, Сталин был искренне поражен результатом выборов, когда новость о его сокрушительном поражении дошла до Потсдама. Он просто не мог представить, как кто-либо с таким статусом мог быть не избранным во власть. Парламентская демократия, с его точки зрения, определенно была опасно нестабильным способом управления государством. Он ясно осознал, что при другом режиме, кроме его собственного, он был бы отстранен за свои катастрофические ошибки при немецком вторжении.

Клемент Эттли, новый премьер-министр, и Эрнест Бевин, который стал министром иностранных дел после Идена, теперь заняли места представителей Англии на конференции. Не по своей вине они не смогли никак повлиять на ход дискуссии. Джеймс Ф. Бирнс, новый госсекретарь США, согласился признать западную границу Польши по линии Одер–Нейсе, и они последовали его примеру. Сталин получил все, что хотел на Потсдамской конференции, хотя и вынужден был отказаться от вторжения в Западную Европу из страха перед атомной бомбой.

Возвращение военнопленных, о котором договорились в Ялте, вскоре оказалось большой проблемой для союзников. И американская контрразведка, и английская контрразведка в действующей армии не могли выявить военных преступников и даже национальность тех, кого они допрашивали, так как многие выходцы из Восточной Европы и СССР прикидывались немцами, чтобы остаться на Западе.

Самое крупное смешение национальностей имело место в провинции Каринтия на юго-востоке Австрии. Когда части английского V корпуса достигли прекрасной долины реки Дравы, они увидели, что там разбили лагерь тысячи людей. Там были хорваты, словенцы, сербы-четники и большая часть Казацкого корпуса. Эти бывшие югославы бежали от мести Тито, победившего в жестокой гражданской войне. Казаки под командованием немцев играли главную роль в кровопролитной войне против партизан.

Аппетит Тито по расширению территории Югославии был не меньше, чем у Сталина. Он надеялся захватить Истрию, Триест и даже часть Каринтии. Часть его партизан достигла ее столицы, Клагенфурта, раньше англичан. Они терроризировали местные деревни и угрожали толпам военных беженцев. Английские офицеры, у которых не было четких указаний сверху, оказались лицом к лицу с хаосом, под угрозой все возрастающего нашествия сил Тито на Австрию. Англичанам же было дано неприятное задание – вернуть советских граждан частям Красной Армии через границу на восток.

Казаки были хорошо известны совершенными ими зверствами. Даже Геббельс был шокирован докладом об их действиях в Югославии и Северной Италии. С ними были женщины и дети, а также белогвардейцы, живущие на Западе после победы большевиков в 1921 г. Двое из них были наиболее известными: казачий атаман генерал Петр Краснов, офицер, который пытался быть благородным, насколько это было возможно во время Гражданской войны, и генерал Андрей Шкуро – жестокий психопат. А поскольку было невозможно отделить плохих от хороших, офицеры штаба английского V корпуса приказали передать их всех Красной Армии. Казаки знали, что такое месть Сталина, и английские солдаты загоняли их в транспорт силой. И хотя они все восхищались Красной Армией, большинство военнослужащих, задействованных в этой принудительной репатриации, испытывали отвращение к тому, что были вынуждены делать и находились на грани мятежа.

В то же время английские войска определенно избегали конфронтации с войсками Тито, которые становились все более агрессивными. Никто не хотел умирать, когда война уже закончилась. Штаб V корпуса под давлением необходимости разрешить опасную ситуацию как можно скорее приказал передать всех югославов, сотрудничавших с немцами, правительству Тито. Опять же, среди них были и виновные в военных преступлениях, особенно хорватские усташи, и менее виновные. Английским офицерам и солдатам было противно прибегать к обману, чтобы отправить четников, бывших союзников, преданных ради Тито, через границы в Югославию. Большинство из них, вероятно, было убито тут же на месте. Падение Германии спровоцировало самый ужасный виток массовых убийств партизанами Тито в гражданской войне. В 2009 г. словенская комиссия по тайным захоронениям обнаружила 600 общих могил, в которых, по ее оценке, находились тела более 100 тыс. жертв.

Месть и этнические чистки были не менее жестокими в Северной и Центральной Европе. У многих немцев слухи, будто территория страны восточнее Одера: Восточная Пруссия, Силезия, Померания, – будет отдана Польше, порождали самые большие страхи. Когда закончились бои, около миллиона беженцев вернулись в свои брошенные дома только для того, чтобы узнать, что их вновь собираются изгнать.

Как и планировал Сталин, повсюду начались этнические чистки, в которых месть стояла, пожалуй, на самом первом месте. Войска Первой и Второй армий Войска Польского выгнали немцев из их домов и оттеснили за Одер. Первыми должны были уйти те, кто жил на территории Польши до 1944 г. Некоторые жили там поколениями, другие – фольксдойче – поселились здесь благодаря нацистским этническим чисткам в 1940 г. Затолкав людей в вагоны для скота, их отправили на запад, разворовав по пути их скудное имущество. Такая же судьба ждала тех, кто оставался или вернулся в Померанию и Силезию, оказавшиеся теперь в составе Польши. В Восточной Пруссии осталось только 193 тыс. немцев из 2200 тыс.

Во время высылки с польской территории около 200 тыс. немцев содержались в трудовых лагерях и, по разным оценкам, около 30 тыс. из них умерли. Оставшиеся были отправлены в трудовые лагеря в СССР. Чехи тоже выдворили около трех миллионов немцев, в основном из Судетской области. В процессе выселения было убито 30 000 человек и 5558 покончили жизнь самоубийством. Женщины с детьми иногда должны были пройти сотни километров, чтобы найти кров в Германии.

Трудно представить, чтобы такая жестокая война могла закончиться без жестокой мести. Массовые насилия, как писал польский поэт Чеслав Милош, уничтожили как идею всеобщего гуманизма, так и всякое представление о естественной справедливости. «Убийство стало обыденным во время войны, – писал Милош, – и даже считалось законным, если совершалось ради сопротивления. Воровство стало тоже обычным делом, как вероломство и мошенничество. Люди научились спать при звуках, которые раньше разбудили бы всю округу: треск пулеметной стрельбы, крики умирающего, ругательства полицейского, уводящего соседей». По этим причинам, поясняет Милош, «человек с Востока не мог воспринимать американцев или других жителей Запада серьезно». Поскольку они не прошли через такие события, то не могли понять, что это означает и не могли представить, как все произошло.

«Если мы американцы, – писала Анна Аппельбаум, – мы думаем, что война – это что-то такое, что началось в Перл-Харборе в 1941 г. и закончилось атомной бомбой в 1945 г. Если мы англичане, мы помним бомбардировки 1940 г. и освобождение Бельзена. Если мы французы, мы помним Виши и Сопротивление. Если мы голландцы, мы думаем об Анне Франк. Даже если мы немцы, мы знаем только часть истории».

### Глава 50
Атомные бомбы и разгром Японии
Май–сентябрь 1945 г.

К моменту капитуляции Германии в мае 1945 г. японские армии в Китае получили приказ из Токио начать отход к восточному побережью. Националистические войска Чан Кайши были сильно потрепаны в ходе японского наступления «Ити-Го», и командование националистов испытывало чувство глубокого разочарования в США из-за того, что те не обратили внимания на предупреждения о надвигающемся наступлении японской армии.

Заменивший Стилуэлла генерал Альберт Ведемейер начал программу перевооружения и подготовки тридцати девяти китайских дивизий. Он заставил Чан Кайши сконцентрировать лучшие силы на юге у границ Индокитая. Американский план состоял в том, чтобы отрезать пути отступления японских войск из Юго-Восточной Азии. Чан Кайши же хотел снова занять сельскохозяйственные районы на севере Китая, чтобы иметь возможность прокормить свои войска и голодающее население районов, находившихся под контролем националистов, но Ведемейер пригрозил приостановить всю американскую помощь в случае отказа. Чан Кайши знал, что коммунисты уже двинулись на юг, заполняя вакуум, образовавшийся в результате японского отступления. Вмешательство генерала Ведемейера способствовало поражению националистов в будущей гражданской войне, но в то время в Вашингтоне полагали, что сопротивление японцев будет продолжаться и в 1946 г.

Представитель Рузвельта в Китае, непредсказуемый Патрик Дж. Хэрли, начал переговоры между коммунистами и националистами в ноябре 1944 г. Переговоры закончились провалом в феврале следующего года, во многом из-за того, что Чан Кайши был не готов делить власть, а коммунисты были не готовы подчинить ему свою армию. В то время, когда Гоминьдан был расколот на либералов и реакционеров, Чан Кайши пообещал провести решительные реформы весной 1945 г., но единственными изменениями, претворенными в жизнь, были те, которые должны были удовлетворить американцев. В прошлом великий реформатор, теперь он поддерживал «старую гвардию», в результате чего коррупция продолжалась практически беспрепятственно. Тот, кто открыто жаловался, рисковал привлечь к себе внимание жестокой тайной полиции.

Чунцин – столица националистов – был местом демонстрации глубокой пропасти между богатым меньшинством и нищим большинством, страдающим от неимоверной инфляции. Находившимся здесь американским военнослужащим город явно нравился. «Притон в полумиле от штаба армии США предоставлял поддельное виски и настоящих проституток», – писал Теодор Уайт. «Джип-девочки» открыто разъезжали с американскими военными по улицам на виду у возмущенных горожан. В деревне принудительный набор солдат, за который платили вознаграждение бандам вербовщиков, вызывал растущее недовольство крестьян. Не забирали в армию только тех, кто был в состоянии дать большую взятку, а налог на зерно не позволял продавать выращенный урожай. Коммунисты, штаб которых находился в Яньани, тоже ввели налог на зерно, поэтому впечатление об идиллической жизни крестьянства под их властью, которое они хотели произвести, едва ли могло быть дальше от истины. Торговля опиумом, которая пополняла военную казну Мао Цзэдуна, привела к очень высокому уровню инфляции, почти соизмеримому с ее уровнем в районах, находившихся под контролем националистов. А с любым, кто протестовал или критиковал председателя Мао, поступали как с врагом народа.

Бои между коммунистами и националистами уже начались в провинции Хэнань, а также в Шанхае и его окрестностях. Несмотря на высокую концентрацию японских войск в районе Шанхая, коммунисты и националисты вели подпольную войну друг с другом, считая, что контроль над большим портом и финансовой столицей страны будет иметь решающее значение после ухода оккупантов.

Несмотря на неизбежность поражения Японии, зверства по отношению к китайскому населению, особенно к женщинам, продолжались в районах, все еще удерживаемых почти миллионной японской армией. Как и на других оккупированных территориях – таких, как Новая Гвинея и Филиппины, испытывающие недостаток продовольствия японские солдаты рассматривали местных жителей как источник питания. Один японский солдат, Масае Эномото, позже признался в изнасиловании, убийстве и съедении китаянки. «Я выбирал те части тела, где было много мяса», – признавался он впоследствии. Это мясо он разделил с товарищами. Он описывал его как «вкусное и нежное. Думаю, оно было вкуснее свинины». Его командир даже не порицал его, когда узнал о происхождении их кушанья.

Союзникам уже было известно и о других ужасах. В 1938 г. «подразделение 731», созданное для ведения биологической войны, было развернуто под патронажем Квантунской армии в районе Харбина на территории Маньчжурии. Этот огромный комплекс, которым руководил генерал Сиро Иcии, в то время имел штат из 3000 ученых и врачей из университетов и медицинских учебных заведений Японии, и 20 тыс. человек вспомогательного персонала. Они готовили бактериологическое оружие со штаммами черной оспы, тифа, сибирской язвы, холеры и испытывали его более чем на 3 тыс. заключенных-китайцев. Они проводили эксперименты над своими жертвами, которых называли «марута», или «дрова», используя сибирскую язву, горчичный газ и обморожения. Эти человеческие подопытные «морские свинки» состояли из арестованных кэмпэйтай (японской военной полицией) китайцев, около 600 из которых ежегодно отправляли в эту часть.

В 1939 г. во время боев на Халхин-Голе против войск генерала Жукова, сотрудники «подразделения 731» попытались заразить возбудителем брюшного тифа реки в округе, но последствия этой акции не были тогда задокументированы. В 1940 и 1941 гг. над Центральным Китаем разбрасывали с самолета рисовую и хлопковую шелуху, зараженную черной оспой. В марте 1942 г. Императорская армия планировала использовать зараженных оспой блох против американских и филиппинских защитников полуострова Батаан, но те сдались прежде, чем все было подготовлено к началу операции. А позднее в том же году в провинции Чжэцзян, в ответ на первую американскую бомбардировку Японии, были распылены возбудители тифа, оспы и холеры. По разным оценкам, в этом районе погибло 1700 японских солдат и сотни китайцев.

Целый батальон этих биологических войск был направлен в Сайпан перед высадкой американцев, но большинство военнослужащих батальона были эвакуированы еще до высадки американцев и утонули, когда американская подводная лодка потопила корабль, на котором их эвакуировали. У японского командования существовали и планы бомбить Австралию и Индию биологическим оружием. Документы об этих планах попали в руки американских морских пехотинцев на аттоле Кваджалейн, но самим планам не суждено было сбыться. Японцы хотели заразить остров Лусон на Филиппинах холерой перед вторжением американцев, но и это не было осуществлено.

Императорские ВМС на базах Трук и Рабаул экспериментировали на пленных, в основном американских пилотах, переливая им кровь больных малярией. Других убивали в ходе экспериментов с различными смертельными инъекциями. Даже в апреле 1945 г. приблизительно на сотне австралийских военнопленных, больных и здоровых, проводились эксперименты с неизвестными инъекциями. В Маньчжурии 1485 американских, английских, австралийских и новозеландских военнопленных, содержавшихся в Мукдене, были использованы для различных экспериментов с патогенными микробами.

Пожалуй, самым шокирующим эпизодом во всей истории «подразделения 731» было согласие Макартура (после капитуляции Японии) предоставить всем, кто был связан с этими экспериментами, включая генерала Исии, иммунитет от преследования. Это соглашение позволило американцам получить все накопленные при проведении опытов данные. Даже когда Макартур узнал, что пленных союзников убивали в ходе опытов, он приказал прекратить все уголовные дела. Требования СССР предать Исии и его персонал Международному Токийскому трибуналу были решительно отклонены.

Лишь несколько врачей, которые применяли наркоз, а затем проводили хирургические эксперименты над пленными американцами из экипажей бомбардировщиков, понесли наказание, но они не имели отношения к «подразделению 731». Другие японские военные врачи выполняли вивисекции сотен китайских пленных без наркоза в многочисленных госпиталях, но им не было предъявлено обвинений. Врачи японской медслужбы не проявляли уважения к человеческой жизни, так как сознательно исполняли приказы по избавлению от собственных «вышедших из строя солдат, которые не могли бы восстановиться… поскольку они были бесполезны для императора». Они также обучали японских солдат, как совершить самоубийство, чтобы не попасть в плен.

К концу сражения на Окинаве американское командование на Тихом океане решило пересмотреть свои планы относительно следующей фазы войны – вторжения на Японские острова. Непрестанные атаки камикадзе и отказ японцев сдаваться в плен в сочетании с пониманием того, что у японской армии есть в наличии определенные средства ведения биологической войны, заставили командование американских вооруженных сил серьезно задуматься. Еще в начале 1944 г. КНШ США разработал и утвердил план вторжения в Японию. Члены комитета предполагали, что операция «Олимпик» по овладению южным островом Кюсю обойдется в 100 тыс. жертв, а операция «Коронет» по вторжению на главный остров страны Хонсю, которую планировали провести в марте 1946 г., – в 250 тысяч. Адмирал Кинг и генерал Арнольд предпочитали бомбить Японские острова и начать блокаду страны, чтобы уморить ее голодом. Макартур и командование сухопутных войск США жаловались, что это займет годы и вызовет ненужные страдания. Это означало бы также смерть от голода большинства пленных союзников и заключенных японских трудовых лагерей. Пример того, как бомбардировки Германии не принесли победы в войне, также сыграл определенную роль в этих дебатах. В конце концов армия убедила флот в целесообразности вторжения на Японские острова.

Императорская армия была готова сражаться до конца, частью из-за надуманных страхов о коммунистическом восстании, частью из самурайской гордости. Ее командиры понимали, что никогда не смогут согласиться на капитуляцию, потому что «Наставления военнослужащим» генерала Тодзио гласили: «Не стоит жить в позоре, в плену. Умри, чтобы не понести бесчестья». Гражданских политиков из «партии мира», которые хотели переговоров, арестовали бы и даже убили, если бы не неуверенность самого императора относительно дальнейших действий. Бывший премьер-министр принц Фумимаро Коноэ позже отмечал, что «армия вырыла пещеры в горах и намеревалась сражаться, используя любую нору или камень в горах». Японская армия также намеревалась сделать все, чтобы мирное население погибло вместе с ней. Был сформирован корпус «сражающихся патриотических граждан», многие из членов которого были вооружены только бамбуковыми пиками. У других к телу были примотаны гранаты, которые они должны были взорвать, бросившись под танки. Даже молодых женщин заставляли жертвовать собой.

Японское командование отвергало идею безоговорочной капитуляции, поскольку было уверено, что победившая сторона тут же низложит императора. И хотя подавляющее большинство американского общества хотело именно этого, госдепартамент и Комитет начальников штабов пришли к мысли сохранить его как конституционного монарха, а условия капитуляции смягчить. Потсдамская декларация, опубликованная 26 июля, не упоминала об императоре, чтобы избежать политической реакции в США. Правительство Японии обратилось к Советскому правительству, надеясь на его посредничество в мирных переговорах. Японцы не знали, что Сталин уже согласился перебросить войска на Дальний Восток для вторжения в Маньчжурию.

Успешное испытание первой атомной бомбы в июле, казалось, представило американцам верный способ запугать японцев, заставить их капитулировать и таким образом избежать всех ужасов вторжения на Японские острова. После тщательного изучения вопроса и серьезных споров, Токио и древняя столица Японии Киото в качестве целей были отклонены. Хиросима, которая не была так сильно разрушена, как другие города, бомбардировщиками генерала Кертиса Ле Мэя, была выбрана в качестве первой жертвы, а Нагасаки – следующей, если японцы не согласятся принять условия капитуляции.

Утром 6 августа три «суперкрепости» Б-29 появились в небе над Хиросимой. Два самолета имели кинокамеры и научное оборудование для записи последствий бомбардировки. Третий – Enola Gay – открыл бомбовый люк в 8.15 утра, и менее чем через минуту большая часть города Хиросима исчезла в ослепительном свете. Около 100 тыс. человек погибли сразу, а еще многие тысячи умерли позже от радиоактивного заражения, ожогов и шока. Администрация президента Трумэна в Вашингтоне выступила с заявлением, в котором предупредила японцев, что, если капитуляция не произойдет немедленно, «они могут ожидать испепеляющего огненного дождя, подобного которому Земля еще не знала».

Через два дня Красная Армия двинулись через границы Маньчжурии. Сталин не собирался упускать обещанные ему территории. 9 августа, не дождавшись ответа из Токио, американцы сбросили вторую атомную бомбу на Нагасаки, уничтожив 35 тыс. человек. Император был потрясен ужасным концом погибших и запросил всю возможную информацию. Очевидно, без атомных бомб он бы не проявил той твердой решимости окончить войну, которую продемонстрировал позже.

Постоянные бомбардировки Токио зажигательными бомбами и решение сбросить атомные бомбы были вызваны стремлением американцев «покончить с этим делом как можно быстрее». Но угроза самоубийственного, в стиле камикадзе, сопротивления японской армии и населения – возможно, с применением биологического оружия – грозила намного более жестокими сражениями, чем битва за Окинаву. Из расчета, что примерно четверть населения Окинавы погибла в боях за остров, подобный масштаб жертв среди мирного населения на главных островах Японии во много раз превзошел бы число погибших от атомных бомб. Другие соображения, в том числе желание продемонстрировать мощь США Советскому Союзу, безжалостно насаждавшему в то время свою волю в Центральной Европе, играли значительную, но не решающую роль.

Действительно, некоторые гражданские руководители Японии желали переговоров, но их основное требование – оставить Корею и Маньчжурию за Японией – было неприемлемо для союзников. Даже эта мирная фракция японского правительства отказывалась принять всякое упоминание о вине Японии за развязывание войны или о международных трибуналах за преступления, совершенные Императорской армией, начиная с вторжения на китайскую территорию в 1931 г.

За несколько часов до того, как вторая атомная бомба упала на Нагасаки, Высший военный совет собрался, чтобы рассмотреть вопрос о принятии требований Потсдамской декларации. Представители Императорского Генштаба все еще категорически возражали. Вечером 9 августа, сразу же после того, как вторая атомная бомба была сброшена на Нагасаки, император снова созвал членов Высшего военного совета. Он сказал, что следует принять требования союзников при условии сохранения императорского дома и его преемственности. Эти условия были переданы в Вашингтон на следующий день. При обсуждении в Белом доме были высказаны различные мнения. Некоторые, включая Джеймса Бернса, выступали против любых изменений. Стимсон, военный министр, более аргументировано возражал, что только авторитет императора может убедить японские вооруженные силы капитулировать. Это избавит американцев от множества кровопролитных сражений и оставит меньше времени советским армиям для продвижения в регионе.

Американский ответ, в котором снова подчеркивалось, что японцам будет позволено выбрать желательную для них форму правления, попал в Токио через японское посольство в Швейцарии. Военное руководство Японии все еще отказывалось признать поражение. Пока американские бомбардировщики по приказу Трумэна продолжали налеты без использования атомных бомб, споры продолжались еще несколько дней. 14 августа в конце концов вмешался император и заявил о своем решении принять условия Потсдамской декларации. Министры и генералы плакали. Он также заявил, что запишет радиообращение к нации, что было беспрецедентным событием.

В ту ночь армейские офицеры предприняли попытку государственного переворота, чтобы предотвратить обращение императора к народу. Убедив солдат 2-го Императорского гвардейского полка присоединиться к ним, они хитростью проникли в императорский дворец, чтобы уничтожить записанное обращение императора, объявляющее о капитуляции страны. Император и маркиз Кидо, министр-хранитель печати, смогли укрыться во дворце. Мятежники ничего не нашли, и когда прибыли верные императору войска, у майора Кэндзи Хатанаки, главного зачинщика мятежа, не было иного выбора, кроме как совершить самоубийство. Другие руководители неудавшегося переворота сделали то же самое.

В полдень 15 августа все радиостанции Японии передали в записи обращение императора, призывавшее все войска сдаться, потому что военная обстановка развивалась «не обязательно в пользу Японии». Офицеры и солдаты слушали его слова по радио со слезами на глазах. Многие стояли на коленях, кланяясь в направлении, откуда исходил голос божественного микадо – голос, которого они никогда раньше не слышали. Некоторые пилоты отправились в последний полет, чтобы совершить акт «героического самопожертвования». Большинство из них были перехвачены и сбиты американскими истребителями. Самовосприятие расы Ямато имело много схожих черт с самовосприятием Herrenvolk – расы господ у нацистов. Демонстрируя отношение, напоминающее немецкую армию после Первой мировой войны, многие японские солдаты продолжали убеждать себя, что «Япония проиграла войну, но не проиграла ни одной битвы».

30 августа американские войска высадились в Йокогаме, чтобы начать оккупацию Японии. За десять последующих дней в Йокогаме и соседнем регионе Канагава было зарегистрировано 1336 случаев изнасилования. Австралийские солдаты также совершили много изнасилований в районе Хиросимы. Японские власти ожидали этого. 21 августа, за девять дней до прибытия союзных войск, японское правительство собрало заседание министров для учреждения Ассоциации отдыха и развлечений, чтобы обеспечить завоевателям женщин для утех. Местным чиновникам и начальникам полиции было приказано организовать общенациональную сеть военных борделей со штатом из профессиональных проституток, а также гейш и других молодых женщин. За этим крылось намерение сократить количество изнасилований. Первый бордель открылся в предместье Токио 27 августа, за ним последовали еще сотни. Одним из борделей управляла любовница генерала Сиро Исии, командира «подразделения 731». К концу года, с применением различных методов убеждения, для утех завоевателей было набрано около 20 тыс. молодых японок.

Формальная капитуляция Японии произошла только 2 сентября. Генерал Макартур в сопровождении адмирала Нимица принял ее за столом на палубе линкора Missuri, стоявшего на якоре в Токийском заливе у Йокогамы. За подписанием капитуляции среди многих военных на палубе также наблюдали два сильно изможденных человека, только что освобожденных из японского плена: генерал Персиваль, проводивший сдачу англичан в Сингапуре, и генерал Уэйнрайт – американский командующий войсками на острове Коррехидор.

Хотя к 15 августа сражения во всем Тихом океане и Юго-Восточной Азии прекратились, война в Маньчжурии продолжалась до дня, предшествовавшего церемонии в Токийском заливе. 9 августа три советских фронта численностью 1 669 500 солдат и офицеров под общим командованием маршала Василевского вторглись на территорию Северного Китая и Маньчжурии. На крайнем правом фланге монгольский кавкорпус пересек пустыню Гоби и хребет Большой Хинган. Выбранный для начала операции момент и стремительность наступления Красной Армии застали японцев врасплох. Их войска, несмотря на почти миллионную численность, потерпели вскоре полное поражение. Многие погибли, сражаясь до конца, многие совершили самоубийство, 674 тыс. сдались в плен.

Их судьба в трудовых лагерях Сибири и Магадана была тяжелой. Выжила из них только половина. Семьи японских колонистов, брошенные армией, также пострадали. Матери с маленькими детьми на спинах пытались укрыться в горах. Из 220 тыс. поселенцев около 80 тыс. умерли. Некоторые были убиты китайцами, а около 67 тыс. умерли от голода или покончили с собой. Только 140 тыс. выживших смогли вернуться в Японию. Их судьба в некотором смысле была похожа на судьбу немецких колонистов в Польше.

В бывшем марионеточном королевстве Маньчжоу-го бойцы Красной Армии беспрепятственно насиловали японок. Большой группе женщин японские офицеры объявили, что война проиграна, и посоветовали держаться вместе. Почти тысяча этих женщин набилась в ангары на аэродроме Бейань. «С того момента начался ад, – записала сирота по имени Рейко Есида. – Русские солдаты пришли и сказали нашим руководителям, что им нужно обеспечить женщин в качестве трофея… Каждый день приходили русские солдаты и забирали около десяти девушек. Девушки возвращались утром. Некоторые из женщин совершали самоубийства… Русские солдаты сказали нам, что если женщины не будут выходить, весь ангар будет сожжен дотла со всеми нами. Поэтому некоторые женщины, в основном одинокие, поднялись и пошли. В то время я не понимала, что происходит с этими женщинами, но я хорошо помню, что женщины с детьми предлагали молиться за тех, кто пошел, в благодарность за их жертву». Японские военные медсестры в госпиталях страдали так же, как и гражданские. Семьдесят пять медсестер, служивших в военном госпитале в Сун У, бойцы Красной Армии использовали в качестве женщин для утех.

С более сложной задачей столкнулись войска Красной Армии при захвате Курильских островов. Плохо подготовленные к морской десантной операции, они потеряли много людей при высадке и в первых боях на берегу. У Сталина также были планы по оккупации главного северного острова Хоккайдо, но Трумэн бесцеремонно отверг такое предложение.

Советское вторжение в Маньчжурию и северный Китай радостно приветствовали сторонники Мао Цзэдуна. Но когда колонна Красной Армии вошла на территорию провинции Чахар (ныне часть Внутренней Монголии) и ее стали приветствовать бойцы коммунистической Восьмой армии, советские войска приняли их за бандитов (из-за потрепанной одежды и плохого вооружения) и разоружили. Но вскоре ситуация радикально изменилась. Хотя Сталин и признавал официально правительство Чан Кайши, советские войска позволили китайским коммунистам забрать все винтовки и пулеметы, захваченные у японской армии. Войска Мао, как и боялся Чан Кайши, вскоре стали грозной, хорошо вооруженной армией.

Генерал Ведемейер, получив указания из Вашингтона помогать националистам в восстановлении контроля над страной, предоставил американские транспортные самолеты для переброски некоторых частей в города Центрального и Восточного Китая. Чан Кайши особенно стремился восстановить свою столицу в Нанкине. Он понимал, что должен опередить коммунистов и овладеть как можно большей территорией. Но самыми главными врагами националистов были они сами, когда речь шла о привлечении симпатий народных масс. Их командиров не интересовала деревня. В городах, ранее оккупированных японцами, они часто вели себя не лучше – грабили и отбирали что хотели. А вновь введенные деньги националистов порождали неконтролируемую инфляцию.

Коммунисты были гораздо умнее. Они понимали, что источник власти находится в деревне, поскольку тот, кто будет контролировать поставки продовольствия в грядущей гражданской войне, в конечном итоге будет контролировать все. Их более лояльное отношение к крестьянству позволило мобилизовать массы на поддержку своего курса, что было нетрудно, так как поддержка националистов ослабевала с приближением поражения Японии. В Коммунистическую партию массово вступала молодежь, особенно студенты.

Китайские коммунисты, хоть и продолжали преследовать «врагов народа», очень искусно скрывали тоталитарный характер своего будущего режима от иностранцев, посещавших их столицу Яньань. Американская журналистка Агнес Смедли, преданная попутчица коммунистов, в прошлом агент Коминтерна, была «глубоко, непоколебимо убеждена», что их принципы «являются принципами, которые смогут направить и спасти Китай, которые дадут величайший толчок освобождению всех покоренных азиатских народов и вызовут к жизни новое гуманное общество. Эта убежденность моего ума и сердца дает мне величайшее чувство уверенности».

Смедли, Теодор Уайт и другие влиятельные американские писатели не могли представить, что Мао Цзэдун превратится в тирана гораздо хуже, чем Чан Кайши. Культ личности, «большой скачок», жестокие безумства «культурной революции» и семьдесят миллионов жертв режима, который во многих отношениях был хуже, чем сталинизм, – все это было за пределами их воображения.

Из-за подавляющего превосходства на море и в воздухе авиации и ВМС США крупные силы японцев оказались отрезанными в Кантоне, Гонконге, Шанхае, Ухане, Пекине, Тяньцзине и в более мелких городах восточного Китая. Англичане не собирались отказываться от своих прав на Гонконг и передать его, как обещали раньше, китайским националистам. Американцы пытались давить на Черчилля, но так как они пообещали Сталину Южный Сахалин, Курилы и некоторые части Маньчжурии, которая была частью Китая, то он не видел причин уступать. Но Лондон понимал, что должен действовать быстро, так как в материковом Китае находились американские войска, а флот США контролировал Южно-Китайское море. Ведемейер, который совсем не симпатизировал британцам, отказался разрешить Управлению стратегических операций развернуть в этом регионе свою деятельность. Группа, направленная националистами, проникла в Гонконг, чтобы захватить его после ухода японцев, а коммунистическая Колонна Восточной реки уже давно вела здесь активные действия. Англичане прекрасно понимали, что без войск на месте событий они никогда не вернут свою колонию.

В начале августа стало понятно, что их единственная надежда – Королевские ВМС. Так родилась идея операции «Этельред». 15 августа, сразу после объявления о капитуляции Японии, находившейся в то время в Сиднее Одиннадцатой эскадре авианосцев под командованием контр-адмирала Сесила Харкорта было приказано на полном ходу двигаться к Гонконгу. Английский Тихоокеанский флот находился под командованием американцев, поэтому Эттли, новый премьер-министр, понимал, что обязан запросить разрешение у президента Трумэна, что он и сделал тремя днями позже. В тот же день министр иностранных дел Эрнст Бевин направил радиограмму Чан Кайши, объясняя, что поскольку японцы заставили англичан сдать Гонконг, то он, как солдат, должен понять, что принятие капитуляции японцев самими англичанами – дело чести.

Чан Кайши не уступил и обратился к США. Трумэн не был таким ярым противником колониализма, как Рузвельт, и считал Англию более важным союзником, чем китайцев. Генерал Макартур также поддержал английские требования. Ведемейер был резко против, но он не успел передислоцировать китайские дивизии. Несмотря на отказ Трумэна помочь Китаю вернуть Гонконг, Чан Кайши все же направил свои Первую и Тринадцатую армии в Квантунскую область, для того чтобы оказать давление на японскую армию. Несмотря ни на что, Чан Кайши все же не хотел выступать против англичан и американцев, чья помощь ему понадобится в предстоящей гражданской войне. Партизанские отряды коммунистов попытались разоружить части японской армии в Кантоне и Гонконге, но и они не планировали вступать в бой с англичанами. Они только хотели, чтобы Гонконг не захватили националисты.

Эскадра Харкорта вошла в бухту Виктория 30 августа. Королевская морская пехота и одетые в синие бушлаты матросы, красуясь, промаршировали по улицам Гонконга, стараясь, как было приказано, «показать себя», чтобы компенсировать потерю престижа Англии за три с половиной года до этого. Временная администрация и губернатор из бывших британских чиновников, проведший все эти годы в японском плену, уже сделали первые шаги по созданию основ будущей администрации. Все это произошло с согласия японских офицеров, для которых гораздо предпочтительнее было сдаться англичанам, а не китайским националистам или коммунистам.

Подпольная гражданская война в Шанхае между коммунистами и националистами временно прекратилась 19 августа, когда в город прибыли первые корабли Седьмого флота США под командованием адмирала Кинкейда. Груженый запасами продовольствия, приготовленными для войск вторжения в Японию, американский флот был радостно встречен голодающим населением Шанхая. Война и рожденные ею новые слова были неизвестны пленным из числа союзников. «Что такое джип?» – спрашивал один бывший британский чиновник, проведший всю войну в японском плену в Шанхае.

Солдаты и офицеры союзников, оказавшиеся в японском плену, были первыми на очереди в деле получения помощи после капитуляции Японии. Иногда помощь приходила быстро, иногда бывшие пленные ожидали ее неделями. Некоторых узников японских лагерей охрана даже успела расстрелять, и это уже после капитуляции. В тюрьме Чанги, в пригороде Сингапура, пленные с презрением наблюдали, как японская охрана вдруг начала отдавать им честь и предлагать воду. Самолеты союзников сбрасывали на парашютах запасы продовольствия на обнаруженные лагеря. Там, где было возможно, на парашютах даже десантировались бригады медиков для оказания первой помощи пленным, которые встречали их со слезами радости, не веря, что их страдания закончились. Большинство из них были ходячими скелетами, другие настолько ослаблены болезнями, что не могли даже стоять.

Из 132 134 военнопленных союзников, попавших в руки японцев, умерли 35 756 – уровень смертности составил 27 процентов. Гораздо большее число погибших от плохого обращения было среди тех, кого японцы обрекли на рабский труд. Женщины разных национальностей, которых японцы заставляли заниматься проституцией, страдали от тяжелых психологических расстройств до конца своей жизни. Неизвестно, сколькие покончили жизнь самоубийством, понимая, что никогда не смогут вернуться домой после всех обрушившихся на них унижений.

Многих пленных союзников, попавших в руки к японцам, ожидала особенно горькая судьба. Генерал Макартур поручил австралийцам не самую приятную задачу зачистки Новой Гвинеи и Борнео от оставшихся очагов японского сопротивления. Из докладов, полученных позднее властями США и австралийским отделом по расследованию военных преступлений, стало понятно, что «широко распространенная практика каннибализма среди японских солдат в Азиатско-Тихоокеанском регионе была не просто отдельными случаями, совершенными отдельными людьми или небольшими группами, находящимися в экстремальных условиях. Показания свидетелей подтверждают, что каннибализм был систематической и организованной военной стратегией».

Практика использования пленных как «человеческого скота» возникла не из-за падения дисциплины. К этому обычно подстрекали офицеры. Кроме местного населения, жертвами каннибализма были солдаты-папуасы, австралийцы, американцы, индийцы, которые отказались вступить в Индийскую национальную армию. В конце войны японцы, захватившие в плен индийцев, держали их живыми, чтобы убить, как скот, и съесть одного за другим. Даже бесчеловечный нацистский «план голодомора» на Востоке (в Советском Союзе) никогда не опускался до такого. Из-за того, что эта тема была такой болезненной для семей солдат, погибших на Тихом океане, союзники не разглашали информацию, и каннибализм так и не фигурировал среди совершенных преступлений на заседаниях Токийского трибунала в 1946 г.

Война в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане вызвала чудовищные разрушения. Китай лежал в руинах, с разрушенным сельским хозяйством, и теперь население ожидала гражданская война, которая будет продолжаться до 1949 г. Погибло более двадцати миллионов его граждан. Недавно китайские историки увеличили эту цифру до пятидесяти миллионов. От пятидесяти до девяноста миллионов превратились в беженцев и остались без крова и семьи, к которой можно было вернуться. Такие шокирующие масштабы горя почти затмевали то, что произошло в Европе, разрываемой политическим противостоянием.

С августа 1945 г. простых итальянских солдат советские власти стали отправлять назад в Италию. Группы коммунистов, размахивая красными флагами, собирались на станциях, встречая возвращающиеся домой поезда. Они были возмущены, когда увидели, что на вагонах осво-божденные пленные написали: «Долой коммунизм». На станции завязалась драка. Коммунистическая пресса называла «фашистами» всех, кто критиковал условия в советских лагерях или говорил, что СССР не был раем для рабочих. Пальмиро Тольятти, лидер ИКП, умолял своих советских хозяев задержать возвращение итальянских военнопленных до окончания выборов и референдума 2 июня 1946 г. Первые из них попали в Италию в начале июля.

В Польше продолжались репрессии против антикоммунистов. Очень хорошим показателем целей НКВД был тот факт, что генерал Николай Селивановский получил пятнадцать полков войск безопасности для Польши, тогда как генерал Серов в Германии – только десять. Селивановский получил от Берии приказ «объединить свои обязанности представителя НКВД в Польше с обязанностями советника польского министерства общественной безопасности». Сталинское личное видение «свободной и независимой Польши», которую он пообещал в Ялте, проистекало не только из его ненависти к полякам. Еще не оправившись от впечатления, как близок к поражению был Советский Союз в 1941 г., он хотел иметь коммунистические государства-сателлиты в качестве буфера. В этой великой войне Сталина от поражения спасло только то, что девять миллионов советских солдат, не говоря уже о восемнадцати миллионах человек мирного населения, положили свою жизнь на алтарь Победы.

Наиболее пострадавшими во Второй мировой войне были народы, которые оказались между тоталитарными жерновами, и «погибшие в результате столкновения двух систем». Начиная с 1939 г., четырнадцать миллионов человек погибли в Украине, Белоруссии, Польше, в Прибалтике и на Балканах. Подавляющее большинство из 5,4 миллионов евреев, убитых фашистами в эрзац-победе Гитлера над еврейским народом, происходили из этих регионов.

Вторая мировая война с ее глобальными последствиями была самой большой рукотворной катастрофой в истории человечества. Число погибших – шестьдесят ли это миллионов или семьдесят – лежат за пределами нашего понимания. Само количество шокирует, как интуитивно понимал Василий Гроссман. В его понимании, обязанностью выживших является постараться мысленно увидеть миллионы призраков из общих могил как отдельных людей, а не безымянных представителей надуманных категорий, потому что именно такая дегуманизация была целью преступников, развязавших эту войну.

Кроме погибших, были бесчисленные другие, изувеченные психологически и физически. В Советском Союзе безногих «самоваров» убирали с улиц. Такой судьбы, подразумевавшей и потерю «мужских достоинств», больше смерти боялись все солдаты Красной Армии. Инвалиды являлись неудобным напоминанием, что существует промежуточное чистилище между героически погибшими и героически выжившими, проходящими парадом, с наградами, каждую годовщину Победы.

Окутанная ореолом войны справедливой, Вторая мировая повлияла на последующие поколения намного сильнее, чем любая другая война в истории. Она вызывает смешанные чувства, потому что никогда не сможет соответствовать этому образу. Ведь половина Европы была принесена в жертву ненасытному Сталину, чтобы спасти вторую половину. И хотя она закончилась сокрушительным поражением немецких нацистов и японских милитаристов, победа явно не смогла обеспечить мира на земле. Сначала были скрытые гражданские войны по всей Европе и Азии, начавшиеся в 1945 г. Затем была «холодная война», начавшаяся из-за сталинского обращения с Польшей и странами Центральной Европы. Были антиколониальные конфликты в Юго-Восточной Азии и Африке на фоне «холодной войны». Нельзя забывать и о том, что череда конфликтов на Ближнем Востоке началась с массовой еврейской иммиграции в Палестину, последовавшей за освобождением нацистских концлагерей.

Некоторые жалуются, что Вторая мировая война почти через семьдесят лет после окончания все еще оказывает огромное влияние на людей. О ней выходит непропорционально большое количество книг, фильмов и пьес, а музеи продолжают массово плодить индустрию памяти. Это явление не должно вызывать удивления хотя бы потому, что природа зла, очевидно, остается бесконечно притягательной. Моральный выбор является основополагающим элементом в человеческой драме, потому что составляет саму суть гуманизма.

Никакой другой период в истории человечества не дает такого богатого источника для изучения проблемы выбора, индивидуальных и массовых трагедий, несовершенства политики, идеологического лицемерия, эгоизма командиров, предательства, порочности, самопожертвования, невероятного садизма и непредсказуемого сопереживания. Если говорить коротко, то Вторая мировая война отрицает обобщение людей и вместе с тем их разделение на категории, против чего так страстно возражал Гроссман.

Но существует реальная опасность того, что Вторая мировая война становится мерилом также современной истории и сегодняшних конфликтов. В кризисные моменты и журналисты, и политики инстинктивно начинают искать параллели со Второй мировой войной как для того чтобы драматизировать серьезность положения, так и в попытках походить на Рузвельта или Черчилля. Сравнивать трагедию 11 сентября с Перл-Харбором или искать сходство Насера и Саддама Хусейна с Гитлером – значит не только проводить неверные исторические параллели. Такие сравнения опасно обманчивы и порождают риск неправильных стратегических ответов. Лидеры демократических стран могут стать пленниками собственной риторики, как это свойственно диктаторам.

Когда мы говорим о невероятном масштабе Второй мировой войны и количестве ее жертв, мы пытаемся воспринять все цифры национальных и этнических трагедий. Однако это мешает нам увидеть то, как Вторая мировая война невообразимо изменила жизни всех людей на земле. Совсем немногие прошли такой жизненный путь, как молодой кореец Ян Кен Чжон, который был вынужден служить в Императорской армии, в Красной Армии и в вермахте. Множество других человеческих историй во время Второй мировой войны не менее поразительны по-другому и по другим причинам.

Примечателен короткий абзац в докладе французской полиции безопасности DST, сделанный в июне 1945 г. В нем сообщалось, что в Париже обнаружена жена одного немецкого бауэра. Она прибыла в Париж на поезде, доставившем на родину депортированных немцами во время войны французов. Стало известно, что у нее была тайная любовная связь с французским военнопленным, приписанным к их ферме в Германии, в то время как ее муж воевал на Восточном фронте. Она так полюбила этого врага своей страны, что последовала за ним в Париж, где ее и задержала полиция. Других подробностей не приводилось.

Эти несколько строк порождают огромное количество вопросов. Оказалось бы напрасным ее долгое путешествие, даже если бы ее не задержала полиция? Может быть, ее любовник дал ей неправильный адрес, потому что уже был женат? А, может быть, он вернулся домой и узнал, как случалось со многими, что в его отсутствие жена родила ребенка от немецкого солдата? Конечно, это очень небольшая трагедия, по сравнению со всем тем, что случалось на Востоке Европы. Но она остается горьким напоминанием о том, что последствия решений политических лидеров, таких как Гитлер и Сталин, разрывали на части всю определенность традиционной ткани существования людей.

### Карты крупнейших сражений Второй мировой войны

### Фотографии

Японские солдаты закалывают штыками китайских военнопленных в Нанкине

Японская артиллерия на конной тяге в Южном Китае

Геббельс и Геринг

Варшава, август 1939 г.

Нарвик, апрель 1940 г.

Экипаж французского танка В1 сдается в плен

Дюнкерк, спасение выживших с эсминца Bourrasque

Взятие в плен членов экипажа немецкого самолета, сентябрь 1940 г.

Ганс Франк – генерал-губернатор оккупированной Польши и польское духовенство

Немецкие парашютисты, Крит

Экипаж британского бронетранспортера в Сирии, июнь 1941 г.

Украинская деревня в огне, июль 1941 г.

Контратака советских войск под Москвой, декабрь 1941 г.

Перл-Харбор, 7 декабря 1941 г.

Гитлер объявляет войну Соединенным Штатам Америки, 11 декабря 1941 г.

Контрнаступление советских войск под Москвой

Немецкие интенданты, декабрь 1941 г.

Советская медсестра

Последствия голода: три сравнительных фото Нины Петровой в Ленинграде, май 1941 г., май 1942 г., октябрь 1942 г.

Эвакуация из Ленинграда по «Дороге жизни» через Ладожское озеро

Роммель в Северной Африке

Японское наступление в Бирме, солдаты служат опорой для моста

Победа японцев на острове Коррехидор, 6 мая 1942 г.

Немецкие офицеры на отдыхе в Париже

Немецкая пехота в Сталинграде

Американские морские пехотинцы атакуют атолл Тарава, 19 ноября 1943 г.

Корабль королевских ВМС в составе арктического конвоя, ноябрь 1943 г.

Военнопленный перед казнью в лагере

Мобилизация советской военной промышленности

Отряд японской кавалерии в Китае

Гамбург после авианалета союзников в июле 1943 г.

Генералиссимус и мадам Чан Кайши вместе с генералом Стилвеллом

Макартур, Рузвельт и Нимиц в Перл-Харборе, 26 июля 1944 г.

Высадка американских войск на остров Бугенвиль, 6 апреля 1944 г.

Палубный истребитель «Хеллкэт» рухнул на палубу авианосца

Немецкий военнопленный в Париже, 26 августа 1944 г.

Участники Варшавского восстания с носилками

Медслужба в разгар бомбардировки Берлина

Черчилль в Афинах с архиепископом Дамаскином, декабрь 1944 г.

Британские войска оккупируют Афины

«Красный пляж» на острове Иводзима, февраль 1945 г.

Филиппинские женщины, спасенные во время битвы за Манилу, февраль 1945 г.

Советские солдаты в горящем немецком городке

Мирные жители у входа в бункер зенитной башни в Берлине

Советская регулировщица на дороге к Берлину

Гражданское население расчищает завалы в Дрездене, февраль 1945 г.

Транспортный самолет С-46 заходит на посадку в Куньмине

Японские пилоты-камикадзе позируют для мемориального фото

Мраморная галерея в разрушенном здании Рейхсканцелярии

Раненые немцы в Берлине, 2 мая 1945 г.

Капитуляция Японии на борту линкора Missouiri, 2 сентября 1945 г.

Бездомное население острова Окинава

### Оглавление

- Предисловие
- Глава 1 Начало войны Июнь–август 1939 г.
- Глава 2 Полное уничтожение Польши Сентябрь–декабрь 1939 г.
- Глава 3 От «Странной войны» до блицкрига Сентябрь 1939–март 1940 гг.
- Глава 4 Дракон и Восходящее Солнце 1937–1940 гг.
- Глава 5 Норвегия и Дания Январь–май 1940 г.
- Глава 6 Наступление на западе Май 1940 г.
- Глава 7 Падение Франции Май–июнь 1940 г.
- Глава 8 Oперация «Морской лев» и Битва за Британию Июнь–ноябрь 1940 г.
- Глава 9 Последствия Июнь 1940–февраль 1941 гг.
- Глава 10 Балканская война Гитлера Март–май 1941 г.
- Глава 11 Африка и Атлантика Февраль–июнь 1941 г.
- Глава 12 «Барбаросса» Апрель–сентябрь 1941 г.
- Глава 13 Расовая война Июнь–сентябрь 1941 г.
- Глава 14 Союзники Июнь–декабрь 1941 г.
- Глава 15 Битва за Москву Сентябрь–декабрь 1941 г.
- Глава 16 Перл-Харбор Сентябрь 1941–апрель 1942 гг.
- Глава 17 Китай и Филиппины Ноябрь 194–апрель 1942 гг.
- Глава 18 Война по всему миру Декабрь 1941–январь 1942 гг.
- Глава 19 Ванзее и архипелаг СС Июль 1941–январь 1943 гг.
- Глава 20 Японская оккупация и битва за Мидуэй Февраль–июнь 1942 г.
- Глава 21 Поражение в пустыне Март–сентябрь 1942 г.
- Глава 22 Операция «Блау» – продолжение плана «Барбаросса» Май–август 1942 г.
- Глава 23 Ответные удары на Тихом океане Июль 1942–январь 1943 гг.
- Глава 24 Сталинград Август–сентябрь 1942 г.
- Глава 25 Эль-Аламейн и операция «Факел» Октябрь–ноябрь 1942 г.
- Глава 26 Юг России и Тунис Ноябрь 1942–февраль 1943 гг.
- Глава 27 Касабланка, Харьков и Тунис Декабрь 1942–май 1943 гг.
- Глава 28 Европа за колючей проволокой 1942–1943 гг.
- Глава 29 Битва за Атлантику и стратегические бомбардировки 1942–1943 гг.
- Глава 30 Тихоокеанский регион, Китай и Бирма Март–декабрь 1943 г.
- Глава 31 Курская битва Апрель–август 1943 г.
- Глава 32 От Сицилии до Италии Май–сентябрь 1943 г.
- Глава 33 Украина и Тегеранская конференция Сентябрь–декабрь 1943 г.
- Глава 34 Холокост: трагедия евреев Европы 1942–1944 гг.
- Глава 35 Италия – жесткое подбрюшье Европы Октябрь 1943–март 1944 гг.
- Глава 36 Советское весеннее наступление Январь–апрель 1944 г.
- Глава 37 Тихий океан, Китай и Бирма 1944 г.
- Глава 38 Весна надежд Май–июнь 1944 г.
- Глава 39 Операция «Багратион» и Нормандия Июнь–август 1944 г.
- Глава 40 Берлин, Варшава и Париж Июль–октябрь 1944 г.
- Глава 41 Наступление «Ити-Го» и сражение в заливе Лейте Июль–октябрь 1944 г.
- Глава 42 Несбывшиеся надежды Сентябрь–декабрь 1944 г.
- Глава 43 Арденны и Афины Ноябрь 1944–январь 1945 гг.
- Глава 44 От Вислы до Одера Январь–февраль 1945 г.
- Глава 45 Филиппины, Иводзима, Окинава. Налеты на Токио Ноябрь 1944–июнь 1945 гг.
- Глава 46 Ялта, Дрезден, Кенигсберг Февраль–апрель 1945 г.
- Глава 47 Американцы на Эльбе Февраль–апрель 1945 г.
- Глава 48 Берлинская операция Апрель–май 1945 г.
- Глава 49 Города мертвецов Май–август 1945 г.
- Глава 50 Атомные бомбы и разгром Японии Май–сентябрь 1945 г.
- Карты крупнейших сражений Второй мировой войны
- Фотографии

  Взято из Флибусты, flibusta.net