### Кирилл Назаренко, Дмитрий Goblin Пучков.
Ледовый поход Балтийского флота. Кораблекрушение в море революции

Кирилл Назаренко, Дмитрий Goblin Пучков

Ледовый поход Балтийского флота. Кораблекрушение в море революции

Исследование проведено при поддержке РФФИ,

проект 19-09-00081 А «“Старое” русское морское офицерство после 1917 г.: Сплошное просопографическое исследование»

The reported study was funded by RFBR, project number 19-09-00081 A.

Рецензенты:

действительный член Академии военных наук, д. и. н. А. А. Зданович;

профессор кафедры истории Нового и Новейшего времени Санкт-Петербургского государственного университета, д. и. н. А. В. Смолин.

© ООО Издательство «Питер», 2020

© Серия «РАЗВЕДОПРОС», 2020

© Назаренко К. Б., 2020

© Дмитрий GOBLIN Пучков, предисловие, 2020

Предисловие

Наберите в интернет-поисковике «Адмирал Щастный», и вы увидите заголовки: «Первая жертва: расстрел в награду за подвиг. Почему Троцкий боялся капитана Щастного», «“Народный адмирал” Алексей Щастный: что сделал Ленин со спасителем Балтийского флота», «Слава и трагедия капитана Щастного». Если прочтете эти посты, то узнаете о засекреченных архивах, то ли о немецком, то ли об английском шпионе Троцком, который расстрелял героя-моряка и приказал похоронить его тело под полом своего кабинета… Даже претендующие на серьезность публикации полны нелепых скандальных подробностей.

Вашему вниманию предлагается книга, написанная на основании исторических источников, прежде всего, подлинного судебно-следственного дела, других архивных документов, как российских, так и британских, многочисленных газетных публикаций 1917–1918 гг., десятков воспоминаний современников. Все суждения профессора К. Б. Назаренко опираются на исторические источники.

К. Б. Назаренко удалось показать, что Алексей Михайлович Щастный не был наивным простачком, недалеким служакой, который стремился лишь к спасению кораблей флота, – он был одним из немногих морских офицеров, которые окунулись в волны политики сразу же после Февральской революции. В его судьбе переплелись интриги антисоветского подполья и британской разведки, борьба левых и правых эсеров, меньшевиков и большевиков, попытки матросских лидеров вроде П. Е. Дыбенко сыграть собственную роль. А. М. Щастный наблюдал, делал выводы и действовал. Он попытался «оседлать» матросскую стихию, направить ее в том направлении, которое считал верным – против большевиков, и потерпел крушение в политической борьбе.

Книга читается легко, даже самые сложные политические вопросы описаны ясным и простым языком.

Настоятельно рекомендую к прочтению.

Дмитрий Goblin Пучков Введение

Символической фигурой в истории русского флота XX века стал Алексей Михайлович Щастный (1881–1918), капитан 1 ранга, которого иногда называют адмиралом. Из моряков, пустившихся в 1917–1918 гг. в плавание по бурным волнам революции, лишь Павел Ефимович Дыбенко (1889–1938) может сравниться с ним по значимости. Оба моряка на короткое по историческим меркам мгновение были вознесены на вершины политической жизни России, оба прикоснулись к штурвалу государственного корабля и оба были от него отброшены. Но если П. Е. Дыбенко прожил еще двадцать лет после того, как перестал быть важной политической фигурой, то жизнь А. М. Щастного оборвалась одновременно с его падением с политического Олимпа. Оба они попытались стать политическими лидерами, опираясь на флот, и обоих на этом пути ждал крах.

Вокруг памяти о П. Е. Дыбенко и А. М. Щастном борьба продолжается до сих пор. Если в советское время революционная деятельность П. Е. Дыбенко была на слуху, то в наши дни имя вожака революционных матросов в умах большинства наших сограждан стало частью петербургской топонимики – им названы станция метро, улица и супермаркет «Мега Дыбенко». Фамилия же Щастный, практически не звучавшая до перестройки, в последнее время стала довольно широко известна и упоминается обычно в контексте спасения Балтийского флота и произвола большевиков.

Смертный приговор А. М. Щастному сразу же после вынесения вызвал шквал газетных публикаций, но он очень быстро утих – история творилась с такой скоростью, что не оставалось времени для рефлексии.

Вокруг осуждения А. М. Щастного очень быстро возник ряд антибольшевистских мифов. Получили распространение цитаты, якобы из приговора по его делу, которые ничего общего с подлинным текстом не имеют. Например, известный собиратель слухов о красном терроре С. П. Мельгунов приводит такую «цитату»: «Щасный (так! – К. Н.), совершая геройский подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против советской власти. […] 22-го мая (в действительности июня. – К. Н.) Щасный был расстрелян “за спасение Балтийского флота”»[1]. С. П. Мельгунов повторил идею, высказанную неким Ю. Г. в сентябре 1919 г. По версии Ю. Г., цитата из приговора выглядела так: «Щастный совершил геройский поступок, который сделает его популярным. Эту популярность он использует потом против Советской власти»[2]. Этот же автор впервые опубликовал сведения о том, что «Троцкий пошел вслед за судьями в совещательную комнату»[3], которые потом тиражировались бесчисленное количество раз.

В книге «Гражданская война. Боевые действия на морях, речных и озерных системах», изданной в СССР в 1926 г., фамилия А. М. Щастного еще упоминалась[4]. Затем она исчезла со страниц исторических сочинений на тридцать лет. Лишь в середине 50-х гг. Н. С. Кровяков вновь упомянул его в своей истории Ледового похода, разумеется, в негативном ключе[5]. В 1937 г. фамилия А. М. Щастного мелькнула на страницах «Правды» в юбилейной статье, посвященной участию флота в Октябре, в которой ее автор, писатель В. В. Вишневский, заметил: «На глазах у моряков повсеместно творилась контрреволюция. В штабах флота орудовали изменники типа капитана Щастного»[6]. Накануне Октябрьской революции А. М. Щастный занимал скорее нейтральную позицию, но, очевидно, память о его процессе была еще достаточно яркой, и автор фактически сделал фамилию Щастный символом офицерской контрреволюции на флоте. В официальной истории Балтийского флота, изданной в 1978 г.[7], равно как и в официальном издании, посвященном боевому пути советского ВМФ[8], его имя не упоминалось ни разу. Зато в брошюре 1976 г., посвященной Ледовому походу, вновь повторяется тезис о том, что спасти флот удалось вопреки А. М. Щастному[9]. Поскольку нестыковки этой версии были вполне очевидны, она работала скорее на поддержание образа «адмирала» как невинной жертвы, а не убеждала в его контрреволюционности.

Среди работ, затрагивавших дело А. М. Щастного, особняком стоит художественно-документальный очерк о Викторе Эдуардовиче Кингисеппе (1888–1922), принадлежащий перу Д. М. Руднева и С. И. Цыбова[10]. Его вторая глава посвящена участию эстонского большевика в следствии над бывшим наморси. Авторы были знакомы с архивно-уголовным делом А. М. Щастного, с рядом источников, хранящихся в Российском государственном архиве Военно-морского флота (далее – РГАВМФ), и с воспоминаниями современников (в частности, А. В. Луначарского) – в тексте присутствуют прямые цитаты из них или пересказ их содержания. Д. М. Руднев и С. И. Цыбов оказались несвободны от господствовавшего в 30-80-е гг. XX в. взгляда на Льва Давыдовича Троцкого (1879–1940) как на провокатора и пораженца, но это не главное. На наш взгляд, им удалось достаточно убедительно изложить версию, согласно которой А. М. Щастный, сыграв положительную роль в Ледовом походе, затем оказался одной из центральных фигур антисоветского заговора. К сожалению, их работа осталась совершенно не замеченной в историографии, поскольку была лишена научно-справочного аппарата и формально не являлась научной, хотя научной логики в ней было значительно больше, чем в иных псевдонаучных штудиях.

О А. М. Щастном продолжала помнить эмиграция. В апреле 1929 г. в газете «Шанхайская заря» увидела свет статья С. Творогина, в которой в мелодраматических тонах описывалось столкновение на суде А. М. Щастного с Л. Д. Троцким: «Щастный смертельно побледнел, но ни один мускул не дрогнул на его красивом мужественном лице»[11]. 21 июня 1930 г. в парижской газете «Последние новости»[12]

О А. М. Щастном была напечатана статья капитана 2 ранга Александра Петровича Лукина (1883–1946). В полемику с ним вступил С. И. Варшавский в газете «Возрождение»[13]. Причиной спора двух изданий стала интерпретация юридических нюансов вынесения смертного приговора, причем С. И. Варшавский уличал А. П. Лукина в незнании фактов и в преуменьшении «кровожадной» сущности «большевистского режима». В 1933 г. в Бразилии вышла статья С. Голубинцева, также посвященная А. М. Щастному[14].

Тот же А. П. Лукин запустил в оборот кафкианскую историю о расстреле А. М. Щастного китайцами и о захоронении его тела под паркетом одной из комнат здания Реввоенсовета (бывшее Александровское военное училище).

По сообщению А. П. Лукина, его сведения основаны на беседе с другим бывшим морским офицером, который слышал это от некоего Андреевского, командовавшего расстрелом. Пьяный Андреевский якобы рассказал эту историю информатору А. П. Лукина вскоре после казни А. М. Щастного[15]. Эта история получила второе дыхание в постперестроечное время. Ее с удовольствием пересказывают Б. Камов[16] и Н. А. Черкашин[17]. К сожалению, эту басню повторил и Е. Н. Шошков, наиболее серьезный биограф А. М. Щастного[18]. Он же «обратился к министру обороны Павлу Грачеву с просьбой отдать приказ об эксгумации останков Щастного с тем, чтобы он мог быть захоронен с воинскими почестями по христианскому обряду», а в 1997 г. даже были предприняты какие-то усилия в этом направлении[19].

Среди эмигрантов наиболее взвешенные суждения об А. М. Щастном высказал лейтенант Дмитрий Николаевич Федотов (Уайт) (1889–1950), посвятивший ему несколько страниц в своей работе «Рост Красной Армии»[20].

Он подтверждал (по собственным воспоминаниям) его антисоветские настроения и ставил А. М. Щастного в один ряд с лидером мятежа Минной дивизии мичманом Георгием Николаевичем Лисаневичем (1894–1938), а также с офицерами, занимавшими ответственные должности в Красной армии и перешедшими на сторону белых, – контр-адмиралом Николаем Эммануиловичем Викорстом (1873–1944), полковником Борисом Петровичем Богословским (1883–1920) и подполковником Генерального штаба Федором Евдокимовичем Махиным (1882–1945)[21]. Заметим, что Д. Н. Федотов смог подобрать удивительно характерный ряд персонажей, обстоятельства политического выбора которых в 1918 г. иллюстрировали разные политические течения среди русского офицерства.

С перестройкой ситуация в нашей стране резко изменилась. В 1990 г. по инициативе помощника начальника Управления военных трибуналов Министерства обороны полковника юстиции В. Е. Звягинцева был поставлен вопрос о возможности пересмотра «дела Щастного». В 1995 г. А. М. Щастный был официально реабилитирован. В. Е. Звягинцев, инициатор реабилитации, посвятил А. М. Щастному один из очерков книги с говорящим названием «Трибунал для флагманов» и написал большое предисловие к материалам его следственного дела[22].

В современной литературе в отношении А. М. Щастного господствует панегирический тон, самого его представляют невинной жертвой[23], а связанные с ним мифы процветают.

Согласно одному из вариантов мифа, А. М. Щастный был близок к разоблачению большевиков как германских агентов, собирающихся уничтожить Балтийский флот в угоду немцам, за что и был казнен[24]. Согласно другой версии, А. М. Щастный был расстрелян в связи с происками англичан, а большевики выступают уже как агенты Великобритании[25].

В наши дни эпизоды из жизни А. М. Щастного продолжают выдумывать и тиражировать. Вот пример свежего творчества такого рода: «Рассказывают, что однажды в разговоре с Г. Зиновьевым Щастный сказал: “А знаете, меня флот избрал диктатором Петрограда”. Трусливый Григорий изменился в лице: “Ну и что же?” – “Я, конечно, отказался”, – спокойно ответил Щастный. Перепуганный Зиновьев тут же направил шифровку в Москву»[26].

Разумеется, автор не удосужился указать, кто «рассказывает» такие увлекательные истории. Попробуйте представить, что сегодня губернатор Санкт-Петербурга услышал бы подобные слова от командующего Балтийским флотом. Какова была бы его реакция?

Материалы следственного дела А. М. Щастного, хранящиеся в Архиве ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области[27], были опубликованы частично Е. Н. Шошковым в приложениях к его работе о А. М. Щастном[28] и почти полностью в 2013 г.[29] У нас сложилось впечатление, что публикаторы 2013 г. пользовались выписками Е. Н. Шошкова, поскольку в обоих случаях встречаются аналогичные ошибки и пропуски текста.

К сожалению, публикаторы сделали свою работу не только непрофессионально, но и попросту неаккуратно. Так, в своем сборнике они расположили документы не в том порядке, в котором они хранятся в деле, с пропусками и опечатками. Некоторые из них опубликованы дважды, другие по неясным причинам опущены. Например, публикаторы решили, что в деле подшиты копии «документов Сиссона», изъятых у А. М. Щастного[30], тогда как на это ничто не указывает. Если в деле копии, то где хранятся подлинники вещественных доказательств по уголовному делу? Где им быть, как не в этом деле? Если бы в дело были подшиты копии, то на них обязательно имелась бы заверяющая надпись того сотрудника, который копировал документы. В действительности в деле подшиты именно те документы, которые были изъяты у А. М. Щастного, но сами они являются копиями фальсифицированного «оригинала». В публикации отсутствует элементарное археографическое описание публикуемых документов. Зато книга издана на прекрасной мелованной бумаге в красивом переплете.

В последние тридцать лет появилось большое количество опубликованных и неопубликованных исследовательских работ об А. М. Щастном. Характерно, что большинство авторов – военные моряки либо военные юристы. Профессиональных историков эта тема практически не заинтересовала.

Среди неопубликованных работ – монография капитана 1 ранга А. К. Буля (1926–1999), хранящаяся в РГА ВМФ[31]. Из опубликованных назовем монографию капитана 1 ранга Е. Н. Шошкова[32], коллективную работу двух полковников юстиции – В. Е. Звягинцева и А. В. Сапсая[33], главу монографин В. Е. Звягинцева[34], его же обширное предисловие к публикации дела А. М. Щастного[35]. Все эти тексты объединяет апологетика А. М. Щастного, представляемого рыцарем без страха и упрека, и довольно поверхностное (если не сказать резче) представление о политической борьбе в 1917–1918 гг.

На наш взгляд, наиболее научной из перечисленных работ является труд Е. Н. Шошкова, вероятно, в связи с тем, что научным редактором здесь выступал уважаемый военно-морской историк капитан 1 ранга В. Ю. Грибовский. Е. Н. Шошков собрал много материалов, просмотрел практически все источники, хранящиеся в РГА ВМФ, изучил историческую литературу, но, к сожалению, не поставил «дело Щастного» в контекст бурных событий весны-лета 1918 г. Кроме того, у профессионального историка вызывает удивление странная композиция работы Е. Н. Шошкова, когда сначала следует нечто вроде хронологического перечня событий, в котором даны сноски на обширные биографические справки и выписки из документов, отнесенные в конец работы. При этом научно-справочный аппарат организован так, что местами представляет собой головоломку.

В текстах В. Е. Звягинцева полностью отсутствует научно-справочный аппарат, при этом они наполнены фантастическими измышлениями: в частности, автор верит в подлинность «документов Сиссона» и считает их весомым доказательством наличия «немецко-большевистского заговора».

Известный исследователь деятельности Л. Д. Троцкого Н. А. Васецкий также коснулся биографии А. М. Щастного[36]. К сожалению, перестроечная атмосфера, связанная со сменой исторических ориентиров, не способствовала обстоятельному научному исследованию, и историк голословно заявил о том, что документы, изъятые у А. М. Щастного («документы Сиссона»), якобы исходящие от германской разведки, созданы сподвижниками Л. Д. Троцкого. «Состряпанная в окружении Троцкого ради удовлетворения его начальственных амбиций фальшивка» сыграла, по мнению Н. А. Васецкого, ключевую роль в обвинении А. М. Щастного. В общем, Н. А. Васецкий рассматривал дело Щастного как типовое: «Налицо в нем были все составные компоненты беззакония, примененные затем приспешниками Сталина. Это: 1) безосновательные обвинения в антисоветской деятельности; 2) вменение в вину составления политических манифестов; 3) подложные документы, уличающие подсудимых в связях с иностранными разведками; 4) отсутствие всякой гласности в судопроизводстве и обеспечении возможности для реальной защиты; 5) приговор к расстрелу и его немедленное приведение в исполнение»[37]. Все было бы хорошо, но только первые три вывода Н. А. Васецкого ложны полностью, четвертый – частично, и лишь пятый подтверждается фактами. Заметим также, что в монографии о Л. Д. Троцком, написанной Н. А. Васецким с симпатией к своему герою, историк вовсе опускает сюжет с судом над А. М. Щастным[38].

В наиболее спокойном тоне выдержана статья о А. М. Щастном известного американского историка А. Рабиновича, но и он отдает в ней дань расхожим представлениям о надуманности обвинений в его адрес[39].

Квинтэссенция апологетики А. М. Щастного выглядит примерно так: «Балтийский флот был спасен. Только герой Ледового похода Александр (так! – К. Н.) Михайлович Щастный, по ложному обвинению в невыполнении по сути дела преступного приказа бывшего в то время наркомом по военным и морским делам Л. Троцкого о подготовке кораблей к уничтожению в связи с создавшимися условиями на театре, был расстрелян. Так Родина отблагодарила человека, спасшего для Отечества 236 кораблей!»[40] Здесь свалены в одну кучу и ошибка в имени героя, и желание «повесить всех собак» на Л. Д. Троцкого, и большой пафос.

В современной историографии дела А. М. Щастного следует особо выделить статью историка отечественных спецслужб А. А. Здановича[41]. Приведя множество уникальных сведений, почерпнутых из архивных дел ФСБ, он высказывает предположение, что Л. Д. Троцкий оказался под сильным влиянием британского военно-морского атташе и главы шпионской сети капитана 1 ранга Фрэнсиса Ньютона Аллана Кроми (1882–1918). Последний подталкивал наркома к уничтожению Балтийского флота, тогда как А. М. Щастный сопротивлялся такому сценарию. «Можно утверждать, что британский резидент… спровоцировал уголовное преследование командующего Балтийским флотом, закончившееся расстрелом последнего»[42], – пишет А. А. Зданович. На наш взгляд, Л. Д. Троцкий был слишком крупной и самостоятельной политической фигурой, чтобы его можно было записать в чьи-то марионетки.

А. В. Шубин дал взвешенную оценку «дела А. М. Щастного», хотя, на наш взгляд, недооценил степень его вовлеченности в антисоветские конспирации[43].

Мы касались отдельных аспектов дела А. М. Щастного, прежде всего, роли и места в нем «документов Сиссона»[44], а также пытались дать краткий очерк его политической деятельности[45].

В России баталии вокруг имени А. М. Щастного в основном отшумели. Однако на Украине он остается политически актуальной фигурой. Так, улица Театральная в Житомире, на которой он родился, в 1992 г. была названа улицей Адмирала Щастного. В 2010 г. на доме его отца была установлена мемориальная доска, сохранившаяся поныне. Националисты пытались сорвать открытие мемориальной доски, заявляя, что «чествование адмирала российского имперского флота, независимо от места его рождения, является чествованием палачей украинского народа и унижением национального достоинства»[46]. Не разобравшись, они сочли «Щастного “красным” врагом и палачом, причастным к уничтожению тысяч граждан УHP»[47]. Один из инициаторов установки доски краевед Г. Мокрицкий даже был вынужден заявить, что «Щастный не просто адмирал российского флота. Не его позор, что он там служил (выделено нами. – К. Н.). Щастный – украинец по происхождению, потому что корни его рода происходят от казацкой старшины. Его предки жили и работали на Украине»[48].

Поразительно, но в наши дни на Украине А. М. Щастный считается «красным адмиралом»[49], поэтому в мае 2016 г. улицу Адмирала Щастного переименовали в улицу Дмитрия Донцова[50]. Дмитрий Иванович Донцов (1883–1973) – теоретик украинского национализма, социал-дарвинист. Именно его взгляды легли в основу идеологии Организации украинских националистов. Фигура Д. И. Донцова может считаться настоящим антиподом А. М. Щастному – Д. И. Донцов начинал как украинский социал-демократ, во время Первой мировой войны жил в Германии и отстаивал идею прогерманской Украины, во время Гражданской войны был дипломатическим представителем петлюровского правительства в Швейцарии. За профашистскую деятельность во время Великой Отечественной войны СССР пытался, но не смог добиться его выдачи у США. Д. И. Донцов умер и похоронен в Канаде.

Надо заметить, что А. М. Щастный не был абсолютно уникальной, стоящей особняком фигурой. Своеобразными «двойниками» Щастного в русском флоте можно считать контр-адмиралов Василия Михайловича Альтфатера (1883–1919) и Михаила Павловича Саблина (1869–1920). Все трое – выходцы из одной социальной группы, имевшие одинаковое образование, участники Русско-японской и Первой мировой войн, сделавшие очень похожую карьеру, но избравшие разные пути во время революции.

Во время брестских переговоров В. М. Альтфатер твердо стал на сторону Советской власти, решив для себя, что она борется за процветание и величие России. В этой связи чрезвычайно интересно суждение фактического главы германской делегации в Бресте генерала М. Гофмана: «Много пищи для размышлений я получал во время моих разговоров с адмиралом Альтфатером. Я долго беседовал с ним о былой мощи императорской русской армии и спрашивал его, как это могло случиться, чтобы революция совершенно разложила эту прежде грозную рать. “Большевистская пропаганда, – ответил мне Альтафтер, – оказала совершенно необычайное влияние на массы. Я уже вам много рассказывал об этом и, в частности, жаловался, что при защите Эзеля армия расползлась у меня под руками. Точно так же обстояли дела на всех фронтах. Я заранее вам предсказываю, что то же самое случится и с германской армией”. Я высмеял этого несчастного адмирала…»[51]. В. М. Альтфатер совершенно верно предсказал будущее. В ноябре 1918 г. М. Гофману и другим немецким генералам стало не до смеха.

Кстати, именно из примечания к этому месту мемуаров М. Гофмана пошла гулять цитата из письма В. М. Альтфатера к А. А. Иоффе, написанного во время брестских переговоров: «Я служил до сих пор только потому, что считал необходимым быть полезным России там, где могу, и так, как могу. Но я не знал вас и не верил вам. Я и теперь еще многого не понимаю в вашей политике, но я убедился… что вы любите Россию больше многих из наших. И теперь я пришел сказать вам, что я ваш»[52]. Откуда позаимствовал ее автор предисловия к мемуарам М. Гофмана комкор Роберт Петрович Эйдеман (1895–1937), остается только гадать.

В. М. Альтфатер умер от болезни сердца весной 1919 г. и стал первым советским адмиралом, которому был сооружен надгробный памятник за государственный счет.

В наши дни значительно возросла роль «любителей», не принадлежащих к академическому сообществу историков, но иногда вносящих весомый вклад в исследование тех или иных проблем. В связи с делом А. М. Щастного можно указать на блог автора, скрывшегося под псевдонимом «Комендант Чевенгурского уезда», обладающего весьма здравым и взвешенным взглядом на проблему. Он обращает внимание на важную параллель не только в истории флота, но и в биографии А. М. Щастного и М. П. Саблина: «В апреле 1918 г. Черноморский флот стоял в Севастополе и разлагался. Тоже подходили немцы. Командующий флотом адмирал М. Саблин сначала сделал жалкую попытку “спасти флот”, подняв на нем украинские (!) флаги – что, по его мнению, не позволило бы взять флот немцам, ведь Украина – дружественная им держава. Но оказалось, что немцам плевать на софистику, и тогда Саблин под негодующие крики украинских властей вывел флот в Новороссийск. Немцы потребовали отдать им флот, и тогда Ленин, не имея возможности маневрировать, прислал два приказа. Один официальный – флот отдать. Второй секретный – флот затопить. Однако Саблину флот топить не хотелось, и он начал играть на этих противоречиях, а заодно и обратился к матросам. В итоге остатки флота погрязли в непрекращающихся митингах, суть которых была в одном – топить или не топить? Дело осложняло независимое положение Кубано-Черноморской Советской республики, которая позарилась на флот и тоже топить его не хотела…»[53] В итоге М. П. Саблин оказался в белом движении на Юге России, умер от рака и был торжественно похоронен во Владимирском соборе Севастополя.

«Двойники» А. М. Щастного возникали не только в русском флоте. Британский капитан 1 ранга Ф. Кроми прожил жизнь, очень похожую на биографию нашего главного героя. Боевой моряк, не помышлявший о политической деятельности, Ф. Кроми в 1918 г. был втянут в опаснейшие политические интриги и пал их жертвой, причем вокруг смерти Ф. Кроми «накручено» ничуть не меньше мифов, чем вокруг смерти А. М. Щастного. К тому же А. М. Щастный и Ф. Кроми, несомненно, были лично знакомы, не говоря уже о том, что они происходили из схожей социальной среды, были почти ровесниками и погибли почти одновременно.

На историческую авансцену А. М. Щастного вывела революционная буря 1917 г. С сентября 1917 г., когда он впервые заявил о себе как о политическом деятеле, до расстрела в июне 1918 г. не прошло и года, но именно этот отрезок биографии нашего героя достоин пристального внимания.

Источниками данного исследования прежде всего являются делопроизводственные и судебно-следственные документы, имеющиеся в Российском государственном архиве Военно-морского флота и Архиве Управления ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

Чрезвычайно важным источником являются воспоминания. Среди них можно выделить очень точные в деталях мемуары старшего лейтенанта царского флота и советского контр-адмирала Владимира Александровича Белли (1887–1981)[54]. Он был непосредственным подчиненным А. М. Щастного по штабу флота в 1917–1918 гг., хотя и не входил в «кружок Ренгартена-Черкасского».

Сохранились воспоминания лейтенанта «старого» флота и инженер-капитана 1 ранга советского ВМФ Андрея Павловича Белоброва (1894–1981), написанные уже в 70-е гг.[55], когда у него за плечами были длительная служба в советском ВМФ, а также награждение двумя орденами Красного Знамени и орденом Отечественной войны 1-й степени. Несмотря на это, воспоминания носят выраженный антисоветский характер и явный отпечаток записей по горячим следам, сохранившимся с 1917–1918 гг. Вот несколько характерных цитат: «День Октябрьской революции… прошел у нас совершенно обычно… Никаких перемен у нас не произошло… Арест Временного правительства и переход государственной власти в руки большевиков большого впечатления на команды не произвели… Никакого подъема не произошло в настроении команд»[56]. «Существовал в это время какой-то Центробалт… Деятельность этого комитета до нас не доходила. Кто состоял в этом комитете и кто их выбирал туда, мы на [миноносце] “Гайдамаке” не знали и также не знали, что они там делают… Они писали протоколы, но постановления их до кораблей не доходили… Команды кораблей… политикой особенно не интересовались… Те, кто переживал события, ринулись в отпуск, чтобы участвовать в дележе земли»[57]. «Все и вся было попрано, чтобы во что бы то ни стало удержаться у власти, потому что секрет счастья человечества был известен одному Ленину. Он сам был в этом убежден. Однако я лично в этом не совсем уверен»[58]. «18 января 1919 г. все театры были закрыты на 2 дня в знак траура по Карлу Либкнехту и Розе Люксембург, которые были накануне убиты в Германии. Поразительное нахальство по отношению к русским, для которых их деятельность никакого значения не имела!»[59]Эти воспоминания ценны тем, что ярко отражают представления офицеров флота того времени.

Старший лейтенант дореволюционного флота и известный специалист в области морской артиллерии в советское время Георгий Николаевич Четверухин (1887–1942)[60] также лично знал А. М. Щастного и зафиксировал в своих записках важные разговоры с сослуживцами о событиях 1918 г.

Чрезвычайно ценную информацию несут дневник влиятельного офицера штаба Балтийского флота капитана 1 ранга Ивана Ивановича Ренгартена (1883–1920), а также переписка контр-адмиралов Александра Владимировича Развозова (1879–1920), князя Михаила Борисовича Черкасского (1882–1919) и Георгия (Юрия) Карловича Старка (1878–1950).

Важным и сравнительно мало используемым историческим источником о событиях 1918 г. являются газеты. В мае-июне в Советской России еще выходили газеты широкого политического спектра. Официальным органом ВЦИК были «Известия», официальными газетами РКП(б) являлись «Правда» и «Петроградская правда». Взгляды меньшевиков, «советской оппозиции», представляла «Новая жизнь», в которой впервые были опубликованы «Несвоевременные мысли» ее главного редактора М. Горького. Название газеты «Анархия» говорило само за себя. Продолжали выходить откровенно антисоветские газеты. Интересы торгово-промышленных кругов выражала «Заря России» (до весны 1918 г. – «Утро России»), орган Партии прогрессистов, издававшаяся Павлом Павловичем Рябушинским (1871–1924). К октябристам была близка петроградская газета «Вечернее слово». В частности, заметка об убийстве Моисея Марковича Володарского (1891–1918) называлась «Демагог»[61]. Были и газеты, лишенные определенного политического лица, такие как «Петроградское эхо». Отметим, что если «Правда» пренебрегала репортажем, уделяя основное внимание политическим вопросам, то такие газеты, как «Новая жизнь» или «Петроградское эхо», подробно описывали повседневные события. Опираясь на эти и другие источники, мы впервые ставим задачу научного изучения политической биографии А. М. Щастного.

Даты до 1(14) февраля 1918 г. даются по старому стилю, после этой даты – по новому. Термины «начальник морских сил Балтийского моря» (наморси) и командующий Балтийским флотом (комфлот) в делопроизводстве 1918 г. использовались как синонимы. Термин «корабль» применялся к боевым кораблям 1–2 ранга, тогда как вообще все боевые корабли именовались «судами».

Глава 1

Жизнь до политики

Отец А. М. Щастного – Михаил Михайлович (1846–1918) – происходил из казацкой старшины, которая была записана в дворянство при Екатерине II. Он родился в Житомире, окончил гимназию и Михайловское артиллерийское училище в Петербурге. Принимал участие в русско-турецкой войне 1877–1878 гг., осаждал Плевну, был награжден орденами Св. Станислава 2-й степени с мечами и Св. Анны 2-й степени с мечами[62]. Занимал ряд должностей в Киевском военном округе: правителя дел Киевского окружного артиллерийского управления, начальника Киевского окружного артиллерийского склада, помощника начальника артиллерии Киевского военного округа. С 1908 г. в отставке в чине генерал-лейтенанта. Семья жила в родовой усадьбе в Житомире, которая принадлежала еще деду М. М. Щастного[63], где он и родился. Там же родились и его дети.

Щастные принадлежали к гербу «Трубы», что было подтверждено решением Волынского дворянского депутатского собрания[64]. Следует пояснить, что в Речи Посполитой в позднем Средневековье сложилась традиция, когда несколько десятков (а иногда и сотен) дворянских семей пользовались одним гербом. Самих гербов было не так много, и каждый из них имеет собственное название. Герб «Трубы» представлял собой три охотничьих рога, расположенных в виде крюкового креста.

Для своей семьи М. М. Щастный построил каменный одноэтажный дом, а в 90-х гг. XIX в. – двухэтажный с цокольным этажом на 14 осей, сохранившийся до наших дней (современный адрес: Житомир, ул. Д. Донцова, д. 20) и считающийся памятником архитектуры[65]. В достройке этого дома отцу помогал деньгами старший сын Алексей – он передал на это 15 тыс. руб. в 1911 г., а отец подарил сыну примерно четвертую часть усадьбы в 500 кв. саж. (2268 м2)[66].

В апреле 1879 г. М. М. Щастный женился на Александре Константиновне (1851 – после 1918), дочери генерал-майора Константина Николаевича Дубленко. В этом браке родились сыновья Алексей (4 октября 1881 – 22 июня 1918), Александр (5 ноября 1883 – после июня 1918), Николай (17 ноября 1888 – до октября 1915), Георгий (8 мая 1896 – после августа 1915) и дочери: Анна (1880–1941), Мария (? – до октября 1915) и Екатерина (? – после июня 1918). Е. Н. Шошков, который глубже других исследователей разобрался в генеалогии А. М. Щастного, считал, что у него не было сестер. Его ввела в заблуждение выписка из послужного списка М. М. Щастного, копию с которой ему предоставили работники Житомирского государственного областного архива[67]. В этой выписке действительно есть сведения лишь о трех старших сыновьях М. М. Щастного. Но следует иметь в виду, что выписка сделана по сокращенному формуляру и небрежно – так, например, в ней указано, что за М. М. Щастным не числится никакой родовой или благоприобретенной недвижимости, хотя он точно был владельцем усадьбы в Житомире.

Михаил Михайлович Щастный умер 5 мая 1918 г. от разрыва сердца и похоронен 7 мая на Вильском (Русском) кладбище в Житомире.

Брат А. М. Щастного Георгий во время Первой мировой войны поступил вольноопределяющимся в 232-й Радомысльский пехотный полк 58-й пехотной дивизии. Второочередной Радомысльский полк развертывался на основе 20-го Галицкого пехотного полка 5-й пехотной дивизии, квартировавшего в Житомире (хутор Врангелевка, ныне микрорайон Богуния)[68]. Вполне понятно, что Г. М. Щастный поступил в один из ближайших к дому полков вскоре после объявления войны. Он был произведен в ефрейторы, попал в немецкий плен в августе 1915 г. в крепости Новогеоргиевск, содержался в лагере в городе Лимбург-ан-дер-Лан (ныне земля Гессен, Германия)[69]. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Другой брат, Николай, учился в 1902–1903 гг. в 4-м классе Полтавского кадетского корпуса[70]. Других сведений о нем у нас нет.

В семье А. М. Щастного кипели нешуточные страсти. Сестра Анна обладала данными оперной певицы, но по совету брата отправилась учиться в Монпелье (Франция) на медицинский факультет[71]. Вероятнее всего, этим братом был Алексей. Напомним, что до открытия в 1897 г. Женского медицинского института в Петербурге женщинам в России высшее медицинское образование было недоступно. Анна училась на врача, но посещала и занятия пением. Там она встретила студента Московской консерватории Илью Александровича Сада (1875–1912), женой которого стала в 1903 г. Сад был евреем, к тому же состоял под надзором полиции за революционную деятельность, поэтому семья Щастных отвергла дочь и порвала с ней связь. Согласно семейной легенде, М. М. Щастный написал Анне: «Я не для того прожил такую долгую жизнь, чтобы отдать любимую дочку еврею, да еще, как говорят, по матери с цыганскими кровями»[72].

На суде над А. М. Щастным присутствовала его сестра. Газета «Вечернее слово» писала, что после оглашения приговора «в рядах для публики раздается женский истерический крик. Это сестра Щастного. Сам Щастный совершенно спокоен. Спокойно обернувшись, он говорит сестре, указывая на дверь: “Выйди, там мы с тобой поговорим”»[73]. Скорее всего, это была Анна. Тем не менее А. М. Щастный не упомянул ее в своем последнем завещании.

А. М. Сац выступала как камерная певица и умерла в Москве[74]. Ее старшая дочь Наталья Ильинична Сац (1903–1993) стала первой в мире женщиной – оперным режиссером, Героем Социалистического Труда, основательницей московского Детского театра (ныне Российский академический Молодёжный театр), автором мемуаров[75]. Младшая дочь – Нина Ильинична Сац (1904–1924), поэтесса[76], была убита при невыясненных обстоятельствах в Евпатории. Возможно, она являлась подругой известного авантюриста Я. Г. Блюмкина, исполнителя убийства германского посла в Москве графа В. фон Мирбаха, позднее сотрудника ВЧК-ОГПУ, расстрелянного за связь с Л. Д. Троцким.

О других братьях и сестрах А. М. Щастного у нас сведений нет.

В 1892 г. Алексея Щастного отдали во Владимирский Киевский кадетский корпус, где он проучился четыре года. В сентябре 1896 г. он поступил в средний общий класс Морского кадетского корпуса (далее МК)[77]. Одноклассники Щастного уже проучились в корпусе один год. Зачисление в один из старших классов МК было редким, но не исключительным случаем – таким образом восполняли убыль отчисленных по разным причинам воспитанников. По существовавшим тогда правилам, абсолютное преимущество при поступлении в МК имели дети строевых флотских офицеров. Поскольку предки Щастного во флоте не служили, он был принят благодаря отличным успехам в учебе в Киевском корпусе и хорошо сданным экзаменам (средний балл 10,9 из 12).

В мае-августе 1897 г. А. М. Щастный совершил свое первое плавание на учебном судне «Моряк». Затем он плавал на крейсере «Князь Пожарский» (в 1898 и 1899 гг.), на крейсере «Вестник» и учебном судне «Верный» (в 1900 г.).

6 мая 1901 г. А. М. Щастный был произведен в мичманы, будучи вторым по успеваемости в своем выпуске (из 107 человек) с награждением премией адмирала Рикорда в 300 рублей. Этот выпуск был юбилейным, поскольку МК отсчитывал свою историю от момента основания Навигацкой школы в 1701 г. Поэтому обучавшиеся в 1901 г. в трех старших классах МК, а также все служившие в нем офицеры и чиновники получили нагрудный знак в память о 200-летии корпуса, тогда как нагрудный знак для обычных выпусков был введен лишь в 1910 г. Право на этот знак задним числом получили все выпускники прежних лет.

Молодой офицер был зачислен в 5-й флотский его императорского высочества генерал-адмирала (великого князя Алексея Александровича (1850–1908). – К. Н.) экипаж. В мае-августе 1901 г. А. М. Щастный совершил плавание на канонерской лодке «Бурун» Балтийского флота, а затем был переведен на крейсер «Пластун» (август-ноябрь 1901 г.). 8 октября того же года состоялся перевод А. М. Щастного в 1-й флотский генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича экипаж. С апреля по октябрь 1902 г. Щастный плавал на том же крейсере. «Бурун» и «Пластун» занимались гидрографической съемкой.

Все это были суда, по выражению того времени, «не имевшие боевого значения», зато несшие полное парусное вооружение. «Моряк» – учебное судно специальной постройки для нужд Морского корпуса, спущенное на воду в 1891 г. «Князь Пожарский» – первоначально броненосный фрегат, позднее переклассифицированный в крейсер, был введен в строй в 1869 г. С начала 90-х гг. XIX в. использовался как учебное судно. «Бурун» – деревянно-металлическая канонерская лодка постройки 1880 г., во время службы на ней А. М. Щастного была вооружена 107-мм орудиями. «Пластун» и «Вестник» – клипера (позднее крейсера) постройки 1879–1881 гг. с нескольким 152-мм орудиями.

Несомненно, эти плавания, продолжавшиеся в общей сложности 727 дней, могли дать А. М. Щастному морской опыт, но не представление о современных боевых кораблях. Нельзя не отметить ошибочную кадровую политику руководства русского флота кануна Русско-японской войны. Оно исходило из того, что каждый флотский офицер должен быть универсальным специалистом, способным нести службу на любом корабле. Поэтому офицерский состав «перемешивали», часто переводя с корабля на корабль, а место службы не зависело от качеств офицера. Так, один из лучших в своем выпуске А. М. Щастный первые три года службы провел на устаревших или второстепенных кораблях. Осмелимся предположить, что гораздо больше пользы принесли бы отбор лучших офицеров на наиболее современные корабли и «закрепление» офицеров за своими судами, что позволило бы им хорошо изучить механизмы и личный состав. Движение в этом направлении началось только после Русско-японской войны.

Напомним, что до окончания Русско-японской войны в русском флоте как матросы, так и офицеры числились во флотских экипажах, которые были береговыми частями, а на время плавания они откомандировывались на корабли. Обычно команда одного корабля комплектовалась моряками одного экипажа, при этом каждый экипаж комплектовал одно судно 1–2 ранга и несколько мелких судов. К началу XX в. это была устаревшая система, которая заставляла смотреть на корабельную службу как на некое исключение, а на береговую – как на нормальное состояние матроса или офицера. Принадлежность к экипажу обозначалась его номером или вензелем шефа на погонах (как у матросов, так и у офицеров), а к кораблю – надписью на ленточке матросской бескозырки.

Молодой офицер впервые оказался в составе команды современного корабля лишь в январе 1903 г., когда он получил назначение на эскадренный броненосец «Севастополь». Этот корабль строился в Петербурге с 1892 по 1898 г., затем долго проходил испытания, так что официально вступил в строй лишь летом 1900 г. Броненосец был однотипным с «Полтавой» и «Петропавловском», но его машины отличались низким качеством, поэтому он не мог развить скорость, равную своим «систершипам», к тому же машины все время приходилось ремонтировать. И все же «Севастополь» по сравнению с прежними кораблями, на которых служил Щастный, представлял реальную боевую силу. Он нес классический для броненосца того времени набор из четырех 305-мм орудий в двух башнях, двенадцати 152-мм орудий в четырех башнях и двух казематах, двенадцати 47-мм и двадцати восьми 37-мм пушек, установленных открыто на палубе, и шести торпедных аппаратов. Молодому офицеру довелось прослужить на броненосце всего 3 месяца (январь-апрель 1903 г.)[78], после чего он получил перевод на канонерскую лодку «Манджур», на которой служил до начала апреля 1904 г.

«Манджур» был построен в Дании и введен в строй в 1887 г., имел водоизмещение 1,4 тыс. т, скорость 14 узлов и довольно мощное вооружение – две 203-мм, одну 152-мм и четыре 107-мм пушки, шесть мелких противоминных орудий и один торпедный аппарат. Лодка не несла брони. Подобные суда предназначались для обстрела берега и вспомогательной службы при флоте. «Манджур» охранял морские промыслы от браконьеров. С этой деятельностью связана фотография А. М. Щастного и его товарищей в костюмах коренных народов Дальнего Востока.

В начале Русско-японской войны лодка оказалась в Шанхае. Поскольку переход из Шанхая в Порт-Артур или Владивосток посчитали слишком опасным для тихоходного одиночного корабля, лодка осталась в китайском порту и была интернирована до окончания войны. Китайские власти, дружественно настроенные по отношению к России, нарушили строгость своего нейтралитета, разрешив части офицеров лодки уехать с нее в Порт-Артур по суше и там присоединиться к основным силам 1-й Тихоокеанской эскадры. Щастный в числе других перебрался в Порт-Артур и был зачислен на крейсер «Диана» вахтенным начальником. Здесь он служил с 15 апреля по 28 августа 1904 г.

«Диана» относилась к серии из трех кораблей, самым знаменитым из которых стала «Аврора». Крейсер был построен в Петербурге, вступил в строй в конце 1901 г. «Диана» предназначалась для уничтожения британской морской торговли в случае войны с «владычицей морей», но в целом оказалась неудачной (как и вся серия)[79]. «Диана» несла восемь 152-мм, двадцать четыре 75-мм орудий и шесть мелких пушек, а также три торпедных аппарата. Защитой служила лишь броневая палуба, закрывавшая котельное и машинное отделения и погреба боезапаса. «Диана» развивала скорость всего лишь 19 узлов (а по некоторым данным даже 17), что уже при вступлении корабля в строй считалось недостаточным. Экипаж состоял из 19 офицеров и 540 нижних чинов. А. М. Щастный был назначен на крейсер вахтенным начальником. Это означало, что в походе он посменно с другими вахтенными начальниками стоял вахту, являясь в это время старшим начальником на корабле и отвечая за его безопасность и исправное несение службы. В подчинении у вахтенного начальника могли находиться один-два вахтенных офицера. Несомненно, должность вахтенного начальника была важной и ответственной.

Напомним, что организация судовой службы в отечественном флоте до 1932 г. резко отличалась от современной. В наши дни экипаж корабля разделен на боевые части (штурманская, артиллерийская (ракетно-артиллерийская), минно-торпедная, связи, механическая, авиационная и радиотехническая) и службы (радиационной, химической и биологической защиты, медицинская и снабжения). Командиры боевых частей и служб являются во всех случаях начальниками своих подчиненных, одновременно выполняя обязанности старших специалистов по своей специальности. Другими словами, командир артиллерийской боевой части является одновременно старшим артиллеристом корабля и отвечает за артиллерию и боеприпасы, а также за офицеров, мичманов и матросов, их обслуживающих.

В начале XX в. экипаж корабля 1–2 ранга делился на 3–5 рот примерно равной численности, в которых состояли матросы различных специальностей. Командиром роты назначался особый офицер (лейтенант или мичман), который являлся строевым начальником для всех нижних чинов своей роты. Параллельно экипаж был разделен на вахты, в составе которых он нес службу на ходу. Кроме того, большинство матросов или офицеров отвечали за то или иное оборудование на корабле. Например, лейтенант мог быть ротным командиром, вахтенным начальником и командиром артиллерийской башни или плутонга (группы орудий). В каждой из его ипостасей он должен был командовать разными матросами, причем полную дисциплинарную власть он имел только в отношении нижних чинов своей роты. В другом случае лейтенант мог быть старшим специалистом (штурманом, артиллеристом, минером) на корабле. Тогда он не стоял вахту, но отвечал за соответствующее вооружение или оборудование в целом.

Такая организация была органична в парусном флоте, где корабельное оборудование было сравнительно простым и единообразным, а вся жизнь корабля сосредоточивалась на верхней палубе, легко обозримой из одной точки. В начале XX в. она уже не соответствовала изменившимся реалиям, но держалась по инерции во всех флотах мира.

Только инженер-механики и подчиненные им матросы обладали определенной автономией. Офицеры инженер-механики командовали кочегарами, машинистами и трюмными, которые составляли отдельную роту. Вместе со своими матросами они стояли вахту и выполняли обязанности в бою. Таким образом, лишь организация механической части на кораблях времен Русско-японской войны напоминала современную.

11 мая 1904 г. на «Диану» был назначен новый командир – капитан 2 ранга светлейший князь Александр Александрович Ливен (1860–1914), который до этого командовал канонерской лодкой «Бобр». А. А. Ливен был одним из выдающихся офицеров флота, в 1911–1914 гг. он стал начальником Морского генерального штаба. Несомненно, он проявил бы себя и во время Первой мировой войны, но в марте 1914 г. он скончался от сердечного приступа. О прозорливости А. А. Ливена свидетельствовало его высказывание: «Наши нижние чины вовсе не в наших руках, и настроение их вполне зависит от политических течений в народных массах. Они тесно связаны с толпой и резко отделены от своих начальников»[80].

Вместе с А. М. Щастным на крейсере служили еще два мичмана, его одноклассники по МК, – князь Михаил Борисович Черкасский (1882–1918) в должности ревизора и граф Архибальд Гебхардович Кейзерлинг (1882–1951) – вахтенным начальником. Последний, кстати, был родственником матери А. А. Ливена, урожденной графини Кейзерлинг.

К моменту появления А. М. Щастного на «Диане» уже погиб вице-адмирал Степан Осипович Макаров (1848–1904), и настроение офицеров и матросов в Порт-Артуре заметно упало. Во время службы на крейсере А. М. Щастный принял участие в нескольких боевых операциях: в отражении ночных атак японских миноносцев 10–11 июня и в обстреле береговых позиций японцев в бухте Тахэ 26 июня, пережил обстрелы японцами русской эскадры в гавани 25–27 июля и, наконец, участвовал в бою в Желтом море 28 июля 1904 г. В этот день А. М. Щастный заменил убитого мичмана Бориса Григорьевича Кондратьева (1884–1904) в качестве командира плутонга. Отличился и князь М. Б. Черкасский, в плутонге которого три орудия оказались заклиненными бракованными снарядами: их калибр оказался больше допустимого. Под руководством М. Б. Черкасского артиллеристы выдавили снаряды банниками с дульной части – сложная и опасная операция. Во время боя крейсер выпустил в неприятеля около 200 снарядов, получив два попадания. Было убито пять человек, еще двадцать – ранены[81].

Командир корабля А. А. Ливен писал: «Заведующий кормовым плутонгом… мичман Щастный особенно отличился. Он, по смерти заведующего средним плутонгом, принял под свое командование и этот плутонг и своей бодростью, быстрой распорядительностью, присутствием духа и полными распоряжениями выказал боевые способности, какие трудно было ожидать при его молодости. Прошу обратить особое внимание на мичмана Щастного. Это высокого качества боевой офицер, он и в обыкновенное время хорошо служил, но не всякий служащий в мирное время оказывается и в бою на высоте призвания, как он»[82].

Старший офицер крейсера капитан 2 ранга Владимир Иванович Семенов (1867–1910) вспоминал, что «мичман Щ[астный], за смертью Кондратьева вступивший в командование средней батареей, сердито размахивал грязной щеткой для подметания палубы и этим грозным оружием гнал на левый борт под прикрытие от осколков излишних добровольцев, стремившихся заменить убитых и раненых, чтобы принять личное участие в бою…»[83]

После окончания боя, ночью, А. А. Ливен попытался провести тихоходную «Диану» во Владивосток. Однако из-за неожиданно большого расхода низкокачественного угля пришлось повернуть на юг. В поисках топлива крейсер зашел во французскую базу Кванчау-Ван (ныне Quang Thang, Вьетнам), где не оказалось никаких запасов. Корабль с трудом дошел до Хайфона, где погрузили уголь, а потом до Сайгона (ныне Хошимин, Вьетнам), где предполагалось отремонтировать его и продолжить участие в войне. Однако французское правительство под давлением Японии было вынуждено интернировать крейсер 29 августа 1904 г.

Часть офицеров (отобранных по жребию) была отпущена в Россию. Среди них был и Щастный.

Двум офицерам крейсера довелось принять участие в Цусимском сражении. В. И. Семенов успел добраться до Либавы и попал на 2-ю Тихоокеанскую эскадру в качестве пассажира. Лишь спустя месяц он получил назначение в штаб эскадры. После окончания войны В. И. Семенов написал трилогию «Трагедия Цусимы», которая стала одним из двух (наряду с «Цусимой» А. С. Новикова-Прибоя) масштабных полотен, посвященных поражению русской эскадры. Граф А. Г. Кейзерлинг попал на миноносец «Быстрый», на котором также участвовал в Цусимском сражении. И В. И. Семенов, и А. Г. Кейзерлинг прошли японский плен.

А. М. Щастный и его спутники опоздали к уходу 2-й Тихоокеанской эскадры из Либавы из-за задержки парохода, на котором они плыли. Для них война закончилась. В июне 1907 г. после тщательного разбора боевых действий А. М. Щастный был награжден орденом Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом за бой в Желтом море. Напомним, что в дореволюционной России существовала стройная и логичная наградная система, в которой низшей офицерской наградой за боевой подвиг являлся орден Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, следующим был орден Св. Анны 4-й степени, который носился на рукояти холодного оружия. При этом на оружие наносилась надпись «За храбрость», а обычный серебряный офицерский темляк заменялся темляком из красной с желтыми полосками по краям анненской ленты, почему и получил жаргонное название «клюква». Полученный А. М. Щастным орден был в этой иерархии третьим снизу, что подчеркивало весомость награды – молодой офицер «перепрыгнул» через два ордена. С другой стороны, первый боевой подвиг офицера мог быть оценен и выше – орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Георгиевским оружием или даже орденом Св. Георгия 4-й степени. Бант при орденском знаке означал, что награжденный – военный, а мечи – то, что орден вручен за боевые заслуги. Поскольку орден Св. Георгия вручался исключительно за подвиги на поле боя, к нему не полагались ни мечи, ни бант.

В память о Русско-японской войне А. М. Щастный также получил серебряную медаль, которой награждались защитники Порт-Артура, тогда как все остальные участники, «находившиеся под огнем неприятеля» (включая участников Цусимского сражения), получили светло-бронзовые медали. Те же, кто в боях не участвовал, но находился на театре военных действий, удостоились темно-бронзовой медали. А. М. Щастный не имел права на бант при медали, поскольку он означал получение ранения или контузии в ходе той войны, за которую была учреждена медаль.

В 1914 г. А. М. Щастный, как и другие портартурцы, был награжден особым нагрудным знаком. История этого знака отличия была связана со скандалом и саморекламой, поскольку защитники крепости и так были удостоены серебряных медалей за Русско-японскую войну, отличавших их от других участников конфликта. Однако медали полагалось носить только при парадной форме, а нагрудных планок, заменявших награду при повседневной форме, в России в то время еще не было. Поэтому портартурцы всеми способами добивались введения для себя особого знака, который можно было бы носить постоянно. Николай II долго сопротивлялся такой инициативе, поскольку она противоречила российским наградным традициям – ведь такого знака не было даже у защитников Севастополя в Крымскую войну. Тем не менее император вынужден был в конце концов уступить и к 10-летнему юбилею начала обороны учредил желанный многими знак.

Отметим, что орден Св. Анны 3-й степени был не первой наградой молодого офицера. В 1905 г. во время визита в Россию германского императора Вильгельма II он получил прусский орден Короны 4-й степени. По существовавшему обычаю монархи во время визитов довольно широко награждали офицеров армии той страны, которая принимала высокого гостя. При этом такое же число наград примерно того же достоинства доставалось свите визитера. Орден Короны был низшим прусским орденом, аналогичным по своему положению русскому ордену Св. Станислава. Иностранные ордена было положено носить ниже всех русских наград. С началом Первой мировой войны ношение орденов стран-противников было запрещено.

В декабре 1906 г. А. М. Щастный получил орден Св. Станислава 3-й степени «за восстановление порядка в портах Балтийского моря»[84]. Вероятно, А. М. Щастный принимал участие в подавлении революционных выступлений в Кронштадте, но никаких конкретных данных об этом не сохранилось. Следует иметь в виду, что в дореволюционное время существовала практика награждения офицеров и чиновников «очередными» орденами, при которой не требовалось никаких выдающихся заслуг – следовало лишь в течение ряда лет не получать взысканий по службе. К концу 1906 г. А. М. Щастный прослужил в офицерских чинах более 5 лет, а военные представлялись к очередному ордену за 3 года службы.

Тем не менее фамилия А. М. Щастного упоминалась в связи с событиями в Кронштадте в апреле 1905 г. Тогда он был прикомандирован к коменданту крепости генерал-лейтенанту Тимофею Михайловичу Беляеву (1843–1915), который отправил его к главному командиру порта вице-адмиралу Константину Петровичу Никонову (1844–1915) с «поручением передать категорическое приказание о выдаче в тот же день к вечеру участников бунта на Павловской улице (который морское начальство считало «самой обыкновенной дракой между несколькими матросами из-за проституток». – К. Н.) с угрозой… доложить его императорскому высочеству августейшему главнокомандующему (великому князю Владимиру Александровичу (1847–1909). – К. Н.) о сопротивлении ему со стороны морского начальства. Поручение это было передано в такой грубой и ничем не вызванной форме, что… молодой лейтенант… предупредил, что он имеет поручение… передать в такой форме, за последствия которой он не отвечает»[85]. Генерал Т. М. Беляев заявил, что А. М. Щастный якобы исказил его слова и самовольно передал их главному командиру порта[86]. Учитывая отличную репутацию А. М. Щастного, в это трудно поверить. Скорее, остывший Т. М. Беляев таким образом пытался отказаться от своих слов, «переводя стрелки» на молодого офицера.

В октябре 1904 г. А. М. Щастный был зачислен в Минный офицерский класс, который окончил в апреле 1905 г. Одновременно с окончанием класса он был произведен в чин лейтенанта, стал минным офицером 2-го разряда. В кампанию 1905 г. он трижды занимал должности минного офицера на учебном судне «Европа» и дважды исполнял обязанности командира миноносцев № 216 и 217. Фактически он служил в Учебно-минном отряде, готовившем матросов-специалистов минной специальности. Следует отметить, что минная специальность в русском флоте того времени была многообразна. Она включала в себя собственно минное дело (обращение со взрывчатыми веществами, минами заграждения, боевыми частями торпед и с торпедными аппаратами), электротехнику и зарождающиеся радиодело и тральное дело. В то же время обращение с ходовыми частями торпед считалось отдельной «минно-машинной» специальностью, которая была уделом инженеров-механиков, а не строевых офицеров.

А. М. Щастный стал видным специалистом по радиоделу. Уже в январе 1907 г. он начал читать лекции «по беспроволочному телеграфу» в Минном офицерском классе. В апреле 1907 г. и в декабре 1908 г. он принял участие в IV (в Киеве) и в V (в Москве) Всероссийском электротехническом съезде в качестве представителя Морского технического комитета и Минного офицерского класса. В 1912 г. А. М. Щастный вместе с другими представителями России подписал в Лондоне Международную радиотелеграфную конвенцию[87]. В этой конвенции особое место занимают вопросы использования радио на море[88].

В феврале 1909 г. А. М. Щастный стал минным офицером 1-го разряда. В 1912 г. он был назначен постоянным членом Межведомственного радиотелеграфного комитета от Морского министерства. В это время Морское министерство было основным пользователем радиостанций в России: оно имело 52 береговые станции, не считая корабельных, тогда как в распоряжении почтово-телеграфного ведомства и Военного министерства было по 16 станций, Министерства торговли и промышленности – 9, Министерства путей сообщения – всего 3 станции[89].

В 1908–1913 гг. А. М. Щастный ездил на Каспийское море, чтобы выбрать места для береговых радиостанций на иранской территории – на острове Ашур-Адэ (крайний юго-восточный угол Каспийского моря), где находилась российская военно-морская база, и в порту Энзели, где стояли российские военные корабли. В результате было решено не строить радиостанцию на Ашур-Адэ и изменить место расположения станции в Энзели[90]. По чертежам А. М. Щастного была увеличена высота мачт канонерской лодки «Карс» для более эффективной установки радиоантенны[91]. В это же время он посетил Черное море и оказывал помощь местным специалистам в доводке радиостанций на линкорах и крейсерах[92].

В апреле 1909 г. А. М. Щастный был назначен вторым минным офицером в штаб начальника соединенных отрядов Балтийского моря. Именно так в то время именовался фактический командующий Балтийским флотом, а второй минный офицер штаба отвечал за радиотелеграфное дело на флоте. Именно А. М. Щастный впервые поставил «вопрос об организации систематической радиоразведки на Балтийском театре»[93].

В декабре 1910 г. А. М. Щастный был произведен в старшие лейтенанты, а через два с небольшим года, в апреле 1913 г., – в капитаны 2 ранга за отличие по службе. В декабре 1909 г. А. М. Щастный получил орден Св. Станислава 2-й степени, следующий по старшинству после ордена Св. Анны 3-й степени, который у него уже был. В феврале 1913 г. ему, как и всем остальным офицерам и чиновникам в империи, досталась медаль «В ознаменование 300-летней годовщины царствования дома Романовых».

В это время А. М. Щастный близко познакомился с некоторыми своими будущими сослуживцами. В частности, начальником Службы связи Балтийского моря был капитан 1 ранга, затем контр-адмирал Адриан Иванович Непенин (1871–1917), ставший осенью 1916 г. командующим флотом и взявшим А. М. Щастного в свой штаб. Начальник Службы связи отвечал, среди прочего, за береговые радиостанции флота и должен был поддерживать самый тесный контакт со вторым минным офицером штаба флота, в ведении которого были корабельная радиослужба и общие вопросы радиодела. Преемником А. М. Щастного на посту второго минного офицера был старший лейтенант И. И. Ренгартен[94], ставший во время Первой мировой войны одной из ключевых фигур в штабе флота и тесно сотрудничавший с А. М. Щастным, когда тот перешел служить в штаб в 1917 г. И. И. Ренгартен оставил уникальный дневник, который является важнейшим источником информации о становлении А. М. Щастного как политика. В январе 1914 г. А. М. Щастный получил назначение старшим офицером достраивавшегося линейного корабля «Полтава» типа «Севастополь». Это был представитель новейшего по тем временам класса дредноутов, вооруженный двенадцатью 305-мм орудиями в четырех башнях, шестнадцатью 120-мм орудиями и четырьмя торпедными аппаратами. Линкор имел солидную броневую защиту и развивал скорость до 24 узлов. Корабль был заложен в 1909 г., а окончательно введен в эксплуатацию в начале декабря 1914 г. Дальнейшая судьба «Полтавы» оказалась причудливой – в 1919 г. она получила серьезные повреждения от пожара и до 1934 г. сохранялась в надежде на восстановление то в качестве линкора, то линейного крейсера, то авианосца. В 1926 г. корабль получил имя «Михаил Фрунзе». Планы по возвращению в строй так и не были реализованы. В 1946 г. корпус линкора был разрезан на металл. В 1934 г. две артиллерийские башни с корабля были установлены у Владивостока на острове Русский, получили название Ворошиловской батареи и сейчас являются музеем. Две другие башни были использованы после Великой Отечественной войны для восстановления 30-й береговой батареи в районе Севастополя, которая существует и поныне. История башен «Полтавы» дала повод для шутки, что она стала самым длинным в мире линкором. Действительно, от острова Русский до Севастополя больше 7 тыс. км по прямой.

В 1914–1916 гг. «Полтавой» командовал капитан 1 ранга барон Владимир Евгеньевич Гревениц (1872–1916). О выдающихся морских качествах В. Е. Гревеница свидетельствует то, что под его командованием линкор «Полтава» однажды вошел в Среднюю Кронштадтскую гавань самостоятельно, без буксиров, что считалось настолько рискованным делом, что В. Е. Гревениц получил выговор от главного командира Кронштадтского порта адмирала Роберта Николаевича Вирена (1856–1917)[95]. За Русско-японскую войну В. Е. Гревениц был награжден орденами Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, Св. Станислава 2-й степени с мечами и – мечтой любого офицера – орденом Св. Георгия 4-й степени. Несомненно, что служба на новейшем линкоре и под началом такого командира, как В. Е. Гревениц, должна была многое дать А. М. Щастному как морскому офицеру. Впервые он оказался в ключевой должности старшего офицера на современном корабле, относившемся к основному, как считалось тогда, классу – линкоров.

В то же время личная жизнь барона В. Е. Гревеница могла бы стать сюжетом телесериала. В. А. Белли вспоминал: «В молодые годы он женился на особе, не подходившей для морского офицера (танцовщица Луиза Оливье. – К. Н.), и должен был уйти со службы. Он уехал за границу и сделался проводником в Международном обществе спальных вагонов. Был призван на службу в русско-японскую войну, отличился и остался на службе. После [эскадренного броненосца] “Цесаревича” он служил флагманским артиллеристом штаба командующего Балтийским флотом, командиром эскадренного миноносца “Охотник”. В это время его бросила жена. Зимуя в Петербурге на “Охотнике”, В. Е. Гревениц познакомился с вдовой княгиней Кочубей, против особняка которой стоял его миноносец у Английской набережной, и женился на ней. После “Охотника” В. Е. Гревениц командовал крейсером “Алмаз”, затем был первым командиром дредноута “Полтава”. Влюбился в Гельсингфорсе в опереточную певицу, а т[ак] к[ак] она предпочла молодого лейтенанта, то в 1916 году он покончил с собой. В. Е. Гревениц был выдающимся офицером, образованным, талантливым, исключительно приятным в обращении»[96]. В действительности Дарья Евгеньевна Кочубей (1870–1937), урожденная графиня Богарне, когда встретилась с В. Е. Гревеницем, вдовой не была. Впоследствии жизнь этой женщины сложилась так, что могла бы послужить сюжетом шпионского романа. Подлинной же причиной самоубийства барона стала растрата денег, предназначенных на покраску и мелкий ремонт «Полтавы», которые по тогдашним правилам находились в полном распоряжении командира корабля.

В воспоминаниях старшего лейтенанта Г. Н. Четверухина, который был в то время на «Полтаве» старшим артиллеристом, появляется А. М. Щастный: «В период 1915–1916 гг. в Ревеле и Гельсингфорсе среди флотских офицеров имела большой успех опереточная примадонна Наровская. Молодая, очень миловидная, она имела небольшой, но приятный голос и с особой грацией танцевала. Поклонники-офицеры подносили артистке не только цветы и коробки конфет, но меха и драгоценности. Она принимала эти знаки внимания как должное. Сильно увлекся ею и наш командир. Когда “Полтава” находилась в Ревеле или Гельсингфорсе, он стал приглашать ее к себе на корабль с ночевкой, а также на переходы между этими портами. Его действия вызвали законное возмущение кают-компании. Офицеры заявили протест старшему офицеру Щастному. Он от имени офицеров пригласил на обед в кают-компанию командира[97].

В конце обеда Щастный встал из-за стола и обратился к Гревеницу: “Владимир Евгеньевич. Все офицеры корабля считают, что в условиях военного времени боевой корабль не может служить местом свидания с женщинами, как для каждого офицера вообще, так и командира в особенности. Убедительно просим вас сделать из этого необходимые выводы”. Гревениц, опустив голову, выслушал это заявление. Затем, встав из-за стола, сказал глухим голосом: “Господа офицеры! Этого больше не будет”. И сделав общий поклон, вышел. Действительно, Наровская больше на “Полтаве” не появлялась»[98]. Заметим, что такое заявление в лицо командиру корабля требовало от старшего офицера большого гражданского мужества. Испортив отношения с командиром, А. М. Щастный мог стать объектом его мести и рисковал будущей карьерой. Другой на месте А. М. Щаст-ного мог бы постараться замять демонстрацию офицеров, но А. М. Щастный ее возглавил.

Труды А. М. Щастного по введению в строй «Полтавы» не остались незамеченными – в декабре 1914 г. он получил орден Св. Анны 2-й степени («Анна на шее») без мечей, поскольку его заслуги не были боевыми. В 1915 г., как и все офицеры Балтийского флота, А. М. Щастный стал обладателем светло-бронзовой медали «В память 200-летия Гангутской победы». В марте 1916 г. он был награжден мечами к ордену Св. Анны 2-й степени, чем подчеркивались его заслуги в поддержании боеготовности «Полтавы».

В начале октября 1916 г. А. М. Щастный был назначен командиром эсминца «Пограничник». Он был построен в 1905–1906 гг. в Або (Турку, Финляндия), к 1916 г. вооружен тремя 102-мм орудиями и тремя однотрубными торпедными аппаратами, развивал скорость до 25 узлов, экипаж состоял из 5 офицеров и 90 нижних чинов[99]. Это был устаревший корабль, заметно уступавший (особенно по скорости) новейшим эсминцам типа «Новик». Тем не менее самостоятельное командование судном 2 ранга считалось обязательной ступенью служебного роста морского офицера.

Необходимо сказать несколько слов о личной жизни нашего героя. В 1913 г. А. М. Щастный сошелся с Антониной (Ниной) Николаевной Сердюковой, урожденной Приемской (1881–1922).

А. Н. Приемская была дочерью статского советника Николая Александровича Приемского (1830–1894), чиновника Департамента неокладных сборов Министерства финансов, который происходил из обер-офицерских детей, и его жены Елизаветы Васильевны (1844–1918). Кроме Антонины у них было еще семеро детей: Клавдия (1864-?), Николай (1866–1918), Ольга, в браке Гаранская (1868–1957), Александр (1870–1941), Анна, в браке Красильникова (1873–1941), Яков (1876–1915) и Иван (1884–1941)[100].

В 1899 г. А. Н. Приемская вышла замуж за бухгалтера Госбанка Анатолия Георгиевича Сердюкова[101]. Вероятно, она довольно долго не могла получить развод, поскольку А. М. Щастный и А. Н. Сердюкова обвенчались лишь в январе 1917 г.[102] У Антонины Николаевны была дочь Галина (1913–1982), признанная А. М. Щастным. У пары родился сын Лев (1915–2002).

Позднее Галина восстановила фамилию Сердюкова. До Великой Отечественной войны она работала в Ленинграде на фабрике «Красный треугольник». В начале войны, находясь на оборонных работах под Ленинградом, она попала в плен и была отправлена в Германию. После войны жила в Риге. Выйдя замуж, приняла фамилию Каллас. Умерла в Казани[103].

Льва Щастного вырастила тетка по матери Анна Николаевна Красильникова. До Великой Отечественной войны он был рабочим на заводах Ленинграда, в 1942–1944 гг. воевал на Ленинградском фронте, в 1985 г., наряду с другими ветеранами, был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени[104]. После войны работал инженером-конструктором. Умер в Петербурге. Был женат, но детей не имел[105].

В сентябре 1915 г. А. М. Щастный написал завещание, удостоверенное старшими лейтенантами Алексеем Николаевичем Макаровым (1886–1948) и бароном Германом Эдуардовичем Зальца (1885–1946), будущим командующим эстонским флотом в 1925–1932 гг. По завещанию А. М. Щастный возвращал свою долю усадьбы отцу, с тем чтобы после смерти отца она была разделена между братьями А. М. Щастного Александром и Георгием и «дворянкой Антониной Николаевной Сердюковой» так, чтобы две доли осталась А. Н. Сердюковой, а каждому из оставшихся в живых к тому моменту братьев – по одной доле[106].

Биография А. М. Щастного до 1917 г. не выделяется на фоне биографий сотен офицеров русского флота. Его происхождение – потомственный дворянин из военной семьи – было типичным для строевого офицера флота. Сухопутный, потом Морской корпус, затем Минный офицерский класс – обычный путь получения образования. Как и многие, он честно воевал в Русско-японской и Первой мировой войнах, вносил посильный вклад в совершенствование военной техники, рос в чинах, получал награды, служил в штабах, командовал кораблем. Не случись революции, А. М. Щастный через год-два перешел бы с «Пограничника» на крейсер или линкор, стал бы капитаном 1 ранга. К середине 20-х гг. он имел бы все шансы стать адмиралом, в конце 30-х гг. выйти в отставку по предельному возрасту и тихо доживать свой век в родовой усадьбе в Житомире. Современный читатель, ценящий комфорт, вероятно, предпочел бы этот вариант судьбы нашего героя.

Но революция перевернула и бешено ускорила жизнь страны. Она трагически сократила годы жизни А. М. Щастного, но подарила ему политическую биографию и широкую известность.

Глава 2

Политическая школа

К концу 1916 г. среди флотских офицеров, служивших преимущественно в Морском генеральном штабе (МГШ), сложилась группа, имевшая вкус к политической деятельности. Недоброжелатели иронически прозвали их «младотурками Генерального штаба». Сам термин «младотурки» возник в европейской печати еще в первой половине XIX в. как аналогия с младочехами, младогерманцами и тому подобными политическими течениями. Под младотурками поначалу понимали вообще всех сторонников европеизации Османской империи, а в XX в. этот термин закрепился за офицерами, совершившими «младотурецкую революцию» 1908 г. В переносном смысле младотурками называли бесцеремонных и бескомпромиссных реформаторов, отличающихся сплоченностью, энергией, пренебрежением к авторитетам.

Общественная активность части офицеров флота возникла как попытка найти ответы на вопросы, порожденные проигранной Русско-японской войной. Как писал капитан 2 ранга Гаральд Карлович Граф (1885–1966), «не дожидаясь почина свыше, они проявляли свою инициативу, создав Санкт-Петербургский морской кружок для научной разработки военно-морских вопросов. На его собрания собирались самые выдающиеся офицеры. Среди них были – кн[язь] А. А. Ливен, А. А. Эбергард, А. И. Русин, Н. О. фон Эссен, А. Н. Щеглов, В. К. Пилкин, Е. А. Беренс, гр[аф] А. П. Капнист, М. М. Римский-Корсаков, М. А. Кедров, А. В. Развозов, М. К. Бахирев, П. В. Гельмерсен, В. М. Альтфатер, А. В. Немитц, А. Д. Бубнов, А. В. Колчак, кн[язь] М. Б. Черкасский, Б. И. [фон] Бок, В. И. Руднев, Н. М. Григоров, А. И. Непенин, М. И. Никольский и много других. Председателем кружка был А. В. Колчак. На собраниях обсуждались и вопросы реорганизации управления флотом и постройки новых кораблей. Высшее начальство, узнав про эти собрания, сначала косилось на них, так как это было необычным явлением во флоте, но участие в кружке видных офицеров заставило его прислушиваться к ним. Впоследствии почти все эти офицеры выдвинулись в первые ряды и явились воссоздателями флота»[107]. В этой цитате смешаны несколько временных пластов. Например, известно, что А. В. Колчак не был руководителем этого кружка, он выдвинулся позднее. Но характерно широко распространившееся после Цусимы сознание, что спасение флота – дело самих офицеров флота, а не высшего начальства. От подобной установки было легко перейти и к рассуждениям о политике.

Если до Первой мировой войны «младотурки» скорее симпатизировали Германии из-за бурного развития ее флота, то во время войны флотское офицерство искренне переместилось на антантофильские позиции. Были, правда, единичные исключения: например, в марте 1915 г. лейтенант барон Борис Николаевич Гойнинген-Гюне (1883–1918) был отчислен из школы юнг и направлен в состав действующей армии. Причиной тому стали «нетактичные разговоры с юнгами и любовь ко всему германскому»[108].

О внутриполитических взглядах морских офицеров времен Первой мировой войны ярко свидетельствует рассуждение из записки 1906 г. офицера МГШ Михаила Михайловича Римского-Корсакова (1872–1950), впоследствии капитана 1 ранга[109]. Записка была посвящена подготовке к будущей войне с Японией, но попутно автор замечал: «Что будет происходить внутри нашего отечества, нас (военных. – К. Н.) не касается, и мы не можем и не имеем права входить в обсуждение этого. Будет ли образовано думское министерство с представителями крайней левой, центра или правой во главе; будет ли введена военная диктатура; произойдут ли внутренние события еще большей важности – это все равно, и задача, которая должна быть возложена на военную силу, остается все та же – обеспечить целость и независимость нашего отечества (курсив Римского-Корсакова. – К. Н.). Пусть внутренние события развертываются в нашем отечестве естественным ходом, пусть люди, призванные заниматься внутренней политикой, пытаются направлять эти события, но деятельность их должна быть гарантирована от внешних давлений и вмешательств и независимость государства должна быть сохранена»[110]. Понятно, что фразой о «внутренних событиях еще большей важности» М. М. Римский-Корсаков признавал возможность и допустимость установления в России республики, а дальнейшими рассуждениями авансом оправдывал офицеров, которые останутся на службе Российской республики. При этом подразумевалось, что положение офицерского корпуса останется неизменным – что в монархии, что в республике.

На наш взгляд, это рассуждение – один из ключей к пониманию того, как вообще морские генштабисты и морские офицеры делали свой политический выбор в «эпоху войн и революций». Разумеется, офицеры, рассуждавшие о политике во время Первой мировой войны, и в страшном сне не могли увидеть той политической реальности, которая сложилась в нашей стране после Февраля 1917 г. Очевидно, что свержение монархии они представляли себе в лучшем случае по португальскому образцу. В октябре 1910 г. в революции в этой стране принимали активное участие моряки, два боевых корабля даже обстреливали королевский дворец. Юный король Мануэл II (1889–1932) был свергнут. При этом матросы остались в подчинении офицеров, никаких эксцессов не было[111]. Не прошло и года, как Учредительное собрание выработало новую конституцию Португалии, и жизнь вошла в привычное русло. Другое дело, что португальская революция 1910 г. не разрешила кризиса, в котором находилась страна, но об этом флотские офицеры не задумывались, надо полагать, и в самой Португалии, а не то что в России.

Важно отметить, что «младотурки» МГШ отличались особым единством взглядов на решение военно-морских (а возможно, и политических) проблем, так что мнение, высказанное одним из них, можно с большой долей уверенности распространить и на других[112].

В историографии высказывались предположения, что такие офицеры, как редактор «Морского сборника» капитан 2 ранга Константин Георгиевич Житков (1883–1920), сотрудники штаба Балтийского флота капитан 1 ранга князь М. Б. Черкасский, капитаны 2 ранга И. И. Ренгартен и Федор Юльевич Довконт (1884–1960) и некоторые другие, составляли тесный кружок, имевший свои взгляды на политическую ситуацию в стране. Вероятно, к этому кружку был близок и А. М. Щастный.

До Февральской революции их политические симпатии склонялись к октябристам. Характерно, что политическая программа кружка Черкасского – Ренгартена заключалась в создании правительства, ответственного перед специально созданным представительным органом, образованным из слияния существовавшей Думы с Государственным советом, то есть перед более правым органом, чем была IV Дума сама по себе[113].

«Младотурки» активно интриговали в высших сферах. В октябре – начале ноября 1916 г. осуществлялась придворная интрига с целью провести морского министра адмирала Ивана Константиновича Григоровича (1853–1930) в премьеры[114], однако она не увенчалась успехом, и правительство (в ноябре-декабре 1916 г.) возглавил Александр Федорович Трепов (1862–1928)[115]. Одновременно развивалась успешная интрига с целью сделать командующим Балтийским флотом вице-адмирала А. И. Непенина. Главным ее двигателем был капитан 1 ранга В. М. Альтфатер, занимавший должность начальника Военно-морского управления при главнокомандующем армиями Северного фронта, которому в оперативном отношении подчинялся Балтийский флот. Тогдашний командующий адмирал Василий Александрович Канин (1962–1927) не устраивал «младотурок» как неэнергичный.

6 сентября 1916 г. вице-адмирал А. И. Непенин стал командующим Балтийским флотом. От предшественника ему достался начальник штаба флота контр-адмирал Николай Митрофанович Григоров (1873–1944), который, очевидно, полностью устраивал А. И. Непенина. Вторым лицом в штабе флота уже в это время был князь М. Б. Черкасский (флаг-офицер по оперативной части), полностью поддерживавший А. И. Непенина, так же как и члены его кружка.

А. И. Непенин, несомненно, знал А. М. Щастного. В 1903–1904 гг. они вместе служили на канонерской лодке «Манджур». В 1911–1916 гг. А. И. Непенин был начальником Службы связи Балтийского моря, в то время как А. М. Щастный в 1909–1914 гг. был вторым минным офицером (отвечавшим за радиотелеграфное дело) в штабе флота. Несомненно, А. М. Щастный должен был тесно соприкасаться с А. И. Непениным по службе в 1911–1913 гг. Учитывая выдающиеся достоинства А. М. Щастного как офицера, А. И. Непенин не мог не обратить на него внимание.

Вероятно, у А. И. Непенина были планы переместить А. М. Щастного в штаб флота. Неслучайно 2 марта 1917 г.

А. М. Щастный был назначен офицером для поручений штаба. Февральская революция уже началась, и 4 марта около 13 часов 40 минут А. И. Непенин был убит в воротах Свеаборгского порта (ныне угол ул. Сатамакату и ул. Катаяноканлайтури в Хельсинки). Это событие обросло множеством слухов и домыслов. Остается до конца не ясным, было это убийство случайным или требование расстрела адмирала выдвинул матросско-солдатский митинг[116]. На короткое время офицеры штаба флота были арестованы матросами. В общей сложности в Гельсингфорсе было убито 37 флотских офицеров, а еще один был тяжело ранен и умер летом 1918 г.[117] Несомненно, самосуды произвели сильнейшее впечатление, прежде всего потому, что боевые потери Балтийского флота к этому времени не превышали 100 офицеров.

Наиболее поразительным событием 4 марта стало избрание матросами нового командующего флотом – вице-адмирала Андрея Семеновича Максимова (1866–1951), ранее занимавшего должность командующего минной обороной Балтийского моря. Это избрание было утверждено Временным правительством. Через несколько дней в отставку ушел Н. М. Григоров. Короткое время начальником штаба флота был контр-адмирал Дмитрий Николаевич Вердеревский (1873–1947), а в мае исполняющим обязанности начальника штаба флота был назначен князь М. Б. Черкасский.

М. Б. Черкасский был выдающимся военно-морским специалистом. В частности, летом 1917 г. он совместно с Ф. Ю. Довконтом и Александром Дмитриевичем Бубновым (1883–1963) задумал монографию о морской тактике, которая фактически должна была стать боевым уставом флота. В ней М. Б. Черкасский брал на себя разделы об управлении в бою и о бое на подготовленной позиции, а совместно с товарищами составлял предисловие, раздел о терминологии, о составе маневренных групп, о развертывании флота, о походных порядках, а также занимался практическими задачами[118]. А. Д. Бубнов уже работал над этой темой[119], а задуманную монографию написал один, находясь в эмиграции в Югославии и преподавая в местной Морской академии[120]. Широкому кругу любителей истории А. Д. Бубнов известен как автор воспоминаний о Первой мировой войне[121].

В конце мая 1917 г. А. М. Щастный стал флаг-капитаном по распорядительной части штаба Балтийского флота, в июле его произвели в чин капитана 1 ранга[122]. Отметим, что назначение А. М. Щастного флаг-капитаном совпало с назначением М. Б. Черкасского начальником штаба флота. Это лишний раз показывает, что они принадлежали к одной команде.

Поскольку Временное правительство подозревало А. С. Максимова в нелояльности и в том, что он из-за своей близости к матросам может возглавить антиправительственное выступление, то 1 июня его со скандалом сняли с поста командующего, который занял контр-адмирал Д. Н. Вердеревский. В защиту Максимова энергично высказывались матросы, и лишь его собственное согласие со снятием с поста позволило замять скандал.

В свою очередь, Д. Н. Вердеревский был снят с поста командующего 5 июля 1917 г. за разглашение перед Центробалтом приказа помощника морского министра Бориса Петровича Дудорова (1882–1965) направить в Петроград корабли для поддержки Временного правительства и топить корабли, самовольно идущие в столицу. Д. Н. Вердеревский был отдан под суд, однако во время Корниловского мятежа, 30 августа, его не только освободили из-под ареста, но и назначили морским министром. Этот кульбит был частью маневра А. Ф. Керенского влево, с целью привлечь к себе рядовых моряков в процессе борьбы с Лавром Георгиевичем Корниловым (1870–1918).

7 июля командующим Балтийским флотом вместо Д. Н. Вердеревского был назначен капитан 1 ранга А. В. Развозов, произведенный в контр-адмиралы лишь 10 дней спустя. Таким образом, еще при Временном правительстве для офицеров, не имевших адмиральского чина, открылась дорога к высшим командным постам на флоте, что было абсолютно исключено до Февральской революции.

Мы полагаем, что эти бурные события стали важнейшей политической школой для А. М. Щастного. Из них он мог сделать однозначные выводы: матросы Балтийского флота стали реальной политической силой, правительство с ними считается, действия в согласии с матросскими выборными органами (прежде всего с Центробалтом) в конечном счете ведут к успеху даже в том случае, если вызывают временные репрессии со стороны правительства. Временное правительство крайне слабо, не может последовательно проводить в жизнь собственные решения и «спускает с рук» неповиновение себе. Единственный способ проводить в жизнь те или иные решения – делать это в согласии с Центробалтом (как действовал Д. Н. Вердеревский).

В мае 1917 г. И. И. Ренгартен, один из близких к А. М. Щастному офицеров штаба флота, попытался организовать Союз воинов-республиканцев, который стоял в целом на правоэсеровских позициях, признавая лозунги демократической республики, раздела земли между крестьянами, но заявляя о необходимости довести войну до победного конца. Позднее И. И. Ренгартен и старший лейтенант Владимир Николаевич Демчинский (1875 – после 1924) были выдвинуты кандидатами в депутаты Учредительного собрания от «Группы офицеров армии и флота»[123]. Они едва набрали 2 тыс. голосов, а список большевиков (Владимир Ильич Ленин (1870–1924) и Павел Ефимович Дыбенко (1889–1938)) собрал 60 тыс. голосов[124]. Кроме этих двух списков, в выборах участвовал список партии эсеров-интернационалистов (Прош Перчевич Прошьян (1883–1918) и матрос Павел Игнатьевич Шишко (1893–1941)), список партии эсеров (участник Свеаборгского восстания 1906 г. подполковник артиллерии Сергей Анатольевич Цион (1874–1947) и министр земледелия Семен Леонтьевич Маслов (1873–1938)) и список группы беспартийных избирателей (народоволец Герман Александрович Лопатин (1845–1918)). Фактически на выборах произошло столкновение большевиков с народниками разных оттенков, в котором большевики одержали убедительную победу. Опыт деятельности Союза воинов-республиканцев и выборы в Учредительное собрание должны были убедить А. М. Щастного в бесперспективности создания легальных политических организаций и попытки открытого выступления против большевиков, поскольку матросская масса их очевидно поддерживала.

Во время Корниловского мятежа на линкоре «Петропавловск» матросы расстреляли четверых офицеров – лейтенанта Бориса Петровича Тизенко (1890–1917), мичманов Дмитрия Михайловича Кандыбу (1896–1917), Михаила Евгеньевича Кондратьева (1896–1917) и Кирилла Дмитриевича Михайлова (1895–1917), после того как они отказались дать подписку о том, что не поддерживают выступление Корнилова и готовы подчиняться ЦИК Советов. На вопрос, будут ли они подчиняться командующему флотом, если тот перейдет на сторону Корнилова, офицеры (с оговорками) ответили «да», что категорически не устроило матросов[125].

Этот эпизод должен был склонить А. М. Щастного к выводу, что открытое выступление против настроений матросской массы в тогдашних условиях не приведет ни к чему, кроме быстрого конца.

После провала попытки установления военной диктатуры Л. Г. Корнилова, 1 сентября 1917 г. Россия была провозглашена республикой. Вечером 3 сентября на заседании Центробалта «Щастный сообщает о получении из Петрограда известий, что Россия объявлена демократической республикой. Щастный хочет поднять на мачте красный флаг и сигнал. (Аплодисменты)»[126]. Имелось в виду, что он предлагал поднять красные стеньговые флаги днем и красные топовые огни ночью.

В этой ситуации А. М. Щастный чутко уловил настроение матросов, что свидетельствует о его недюжинных политических способностях. Заметим, что поступок А. М. Щастного был нетипичным для флотских офицеров этого времени, которые в большинстве своем лишь пассивно наблюдали за событиями.

Во время Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде А. М. Щастный вновь проявил неординарные для строевого офицера качества политического аналитика. Вечером 24 октября 1917 г., вернувшись из Петрограда, он передал офицерам штаба Балтфлота, что, по его сведениям, «в столице кризис власти, причем конъюнктура складывается в пользу большевиков»[127]. Характерно, что именно он был послан в Петроград, чтобы разведать политическую обстановку. Также симптоматично, что А. М. Щастный дал абсолютно верный прогноз развития событий в столице, хотя он мог наблюдать их лишь до своего отъезда в Гельсингфорс, то есть до раннего утра 24 октября. А ведь восстание приняло решительный характер лишь с вечера этого дня, когда В. И. Ленин пришел в Смольный!

25 октября 1917 г. начальник оперативного отдела штаба командующего флотом Балтийского моря капитан 1 ранга И. И. Ренгартен записал в дневнике: «15 час[ов]. Меня призвал [контр-адмирал князь М. Б.] Черкасский, у него сидел “хитрейший из хитрейших” – А. М. Щастный»[128]. Затем следует рассказ о том, что начальник штаба командующего Северным фронтом Сергей Георгиевич Лукирский (1875–1938) прислал шифрованную телеграмму с требованием посылки войск и артиллерии в Петроград на помощь Временному правительству. В штабе Балтийского флота были не расположены «защищать Керенского и его правительство», поэтому Ренгартен предложил ответить, что приказание «исполнено быть не может». На это «оба мужа (Черкасский и Щастный. – К. Н.) обозвали меня “простецом”»[129] и предложили ответить, что телеграмму не удалось расшифровать и что за перепиской штаба установлен контроль со стороны Центробалта. Далее на страницах дневника Ренгартен заметил, что фактически Центробалт еще не контролировал переписку штаба, такой контроль был установлен лишь 26 октября.

Этот лживый ответ надежно «прикрывал» командование флотом на случай возможной победы Временного правительства – его было бы невозможно обвинить в невыполнении приказания. Следует подчеркнуть, что такой стиль поведения – сознательный отказ от выполнения приказов, прикрытый глубоко продуманным ложным объяснением, – нетипичен для кадрового офицера. В этой ситуации И. И. Ренгартен выступает как офицер, тогда как А. М. Щастный и М. Б. Черкасский – как политические деятели, ведущие собственную игру.

Мнение окружающих о «хитрости» Щастного подтверждают и показания бывшего главного комиссара Балтийского флота Евгения Семеновича Блохина (1892 – после 1924), данные 5 июня 1918 г.: «…я всегда докладывал, что он такой хитрый, что в его душу не влезешь»[130]. В. А. Белли, который осенью 1917 – весной 1918 г. был непосредственным подчиненным А. М. Щастного по штабу флота, писал о нем: «Это был, несомненно, человек большого ума, благородства, широко образованный, с большой волей и энергией, большой русский патриот. Наряду со всеми этими качествами – с немалой хитрецой»[131].

Значительно позднее, уже после вынесения смертного приговора, газеты писали: «Капитан Щастный пользовался во флоте репутацией твердого человека, выносливого по натуре и очень работоспособного… Во время революции он выдвинулся, главным образом, потому, что отличался крепкими нервами и здравым смыслом»[132].

А. М. Щастный, несомненно, обладал актерскими данными. По воспоминаниям старшего офицера крейсера «Диана» В. И. Семенова, во время японской бомбардировки Порт-Артура 25 июля необходимо было удержать матросов в нижних помещениях крейсера, и «мне в голову приходит счастливая идея, и вот – в шпилевом отделении, по условиям данного момента наиболее прикрытом, – устраивается литературное утро. Мичман Щ[астный], талантливый чтец, своим искусством доставивший команде в тоскливые дни осады немало светлых минут, садится читать “Сорочинскую ярмарку”. Известие распространяется по крейсеру; верхняя палуба быстро пустеет, и скоро через фор-люк начинают доноситься взрывы дружного смеха, так странно звучащие среди резкого металлического лязга рвущихся снарядов неприятеля и глухого гула ответных выстрелов с нашей стороны… Я спускался туда раза два-три, и по чести скажу – у них было превесело!»[133]

События января-мая 1918 г. показали, что А. М. Щастный хорошо усвоил уроки, преподнесенные ему жизнью в 1916 и особенно в 1917 г. Он сделал абсолютно верный вывод о том, что вести собственную политическую игру на флоте можно, только потакая матросским настроениям, и что при известной ловкости эта игра может быть успешной.

Глава 3

За кулисами

Роль Октября 1917 г. в жизни России и мира очевидна, но в рамках нашей темы этот рубеж важен еще и тем, что начиная именно с этого момента сам А. М. Щастный отсчитывал время, когда он «непрерывно и непосредственно состоял при управлении Балтийским флотом»[134], несмотря на то что в дневнике И. И. Ренгартена – нашем главном источнике информации о закулисной деятельности в штабе флота – А. М. Щастный упоминается сравнительно редко.

После победы Октябрьской революции Совнарком оказывался, по сути, должником военных моряков, сыгравших важнейшую роль в вооруженном восстании в Петрограде и в установлении Советской власти на местах[135]. Реальная власть в Гельсингфорсе (главной базе Балтийского флота, где зимовали его основные силы) перешла к Центробалту, а командующий флотом и его штаб постепенно оказались не у дел.

В профессиональном руководстве флота начался разброд. 19 ноября на совещании штабных офицеров было решено не признавать Совнарком, но оставаться на своих местах до открытия Учредительного собрания, которое ожидалось 28 ноября[136]. Новое совещание 20 ноября решило все же признать назначенного Советской властью капитана 1 ранга Модеста Васильевича Иванова (1875–1942) морским министром (в действительности он был назначен лишь одним из членов Военно-морской коллегии). В тот же день на заседании Центробалта состоялось формальное и неискреннее примирение А. В. Развозова и М. В. Иванова.

В течение ноября Центробалт и Военно-морская коллегия делали упорные попытки «навести мосты» между революционным и «старым» руководством флота. Однако у нас складывается представление, что к концу ноября П. Е. Дыбенко и непосредственно поддерживавшая его группа настолько уверились в собственных силах и возможностях, что «торг» с прежними руководителями флота сочли ненужным. Они решили ограничиться «наймом» некоторого количества технических руководителей из старых специалистов, полностью взяв руководство в свои руки[137].

Такой поворот событий поначалу вызвал бурный протест офицеров. 4 декабря на собрании офицеров в Гельсингфорсе «голосами всех против 2-х принята резолюция, от которой товарищи (то есть большевики и сочувствующие им. – К. Н.) пришли в ужас»[138]. На другой же день начался разброд и шатание. Кают-компании (то есть офицерские коллективы) ряда кораблей заявили об отказе поддержать резолюцию протеста против коллективного руководства.

Нам кажется не случайным, что в разгар этого кризиса, 7 декабря, А. В. Развозов был снят с поста командующего флотом и уволен в отставку[139], а на флоте введено коллегиальное управление.

В итоге 17 декабря офицеры приняли резолюцию об отказе от единой позиции и о предоставлении каждому офицеру права самостоятельно решать вопрос об отношении к новым порядкам на флоте. Власть на флоте перешла к оперативному отделу Центробалта, при котором в качестве военного специалиста оказался капитан 1 ранга Александр Антонович Ружек (1877–1930)[140]. Штаб в прежнем составе (за исключением немногих ушедших офицеров) продолжал свою работу[141].

В конце декабря 1917 – начале января 1918 г. политическое влияние матросов и их лидера П. Е. Дыбенко достигло пика. По его инициативе и под его непосредственным руководством было разогнано Учредительное собрание. Матросы не стеснялись прямо нарушать или по-своему исполнять распоряжения В. И. Ленина, в то же время П. Е. Дыбенко все больше стремился к собственному единовластию в морском ведомстве и к игнорированию демократических флотских органов[142].

9 декабря 1917 г. А. М. Щастный был назван флаг-капитаном по оперативной части. В тот день на заседании Центробалта он оглашал «Временное положение о технической деятельности Центробалта»[143].

В. А. Белли вспоминал: «Роль начальника штаба стал при нем (А. А. Ружеке. – К. Н.) исполнять А. М. Щастный, но я забыл, какую официальную должность он занимал, или, вернее сказать, как эта должность называлась. Оперативный отдел и главные специалисты бывшего штаба остались на своих местах и были органами управления флотом вместе с начальником военного отдела Центробалта»[144]. Тогда В. А. Белли был начальником офицерского отделения Распорядительной части штаба флота, являлся близким сотрудником А. М. Щастного и хорошо знал, о чем пишет. Таким образом, А. М. Щастный занял положение второго по статусу профессионального моряка в Балтийском флоте.

В январе 1918 г. упоминается, что А. М. Щастный занимает пост первого помощника начальника военного отдела Центробалта А. А. Ружека. 13 января 1918 г. он делал в Центробалте доклад о демобилизации запасных и объяснял новым членам Центробалта, что побудило принять решение о переходе флота на вольный найм[145]. 17 января Щастный докладывал о событиях гражданской войны в Финляндии[146]. 22 февраля он «объяснял ход действия германского наступления» и зачитывал радиограммы, полученные от СНК и верховного главнокомандующего[147], в том числе, вероятно, и декрет «Социалистическое отечество в опасности». Фактически уже в середине января А. М. Щастный, оттеснив А. А. Ружека, оказался главным военно-морским специалистом, взаимодействующим с Центробалтом. Какими мотивами руководствовался А. М. Щастный в это время? Точно мы этого никогда не узнаем, но определенные предположения высказать можно.

В мемуарах В. А. Белли мы находим такую характеристику: «Он (Щастный. – К. Н.) был никаким революционером и службу во вновь образованном Красном флоте считал, должно быть, необходимой в целях спасения от гибели, от развала или от захвата самостоятельной Финляндией наших кораблей, то есть той материальной части флота, которая могла в будущем еще понадобиться России. Я делаю такой вывод, вспоминая сказанную мне однажды Алексеем Михайловичем [Щастным] знаменательную фразу. Это было близко к весне 1918 года. Мы вместе вышли с [флагманского судна] “Кречета” в город [Гельсингфорс]. В контексте с каким-то разговором я сказал: “Положительно невозможно становится работать”, – и на это получил совершенно для меня убедительный ответ: “Наш долг – доставить корабли в Кронштадт, а дальше каждый может поступать так, как он хочет (выделено нами. – К. Н.)”.»

Заметим, что подобную установку разделяли далеко не все офицеры. Многие из «команды» А. В. Развозова остались в Гельсингфорсе – К. В. Шевелев, Л. В. Сахаров, И. И. Ренгартен, М. Б. Черкасский, Ю. К. Старк, Ф. Ф. Довконт и другие. Особенно велик был соблазн остаться у офицеров финляндского и прибалтийского происхождения. Но были и противоположные случаи. Например, капитан 2 ранга граф А. Г. Кейзерлинг, командир эсминца «Десна», прекрасно проявил себя во время Ледового перехода: «по собственной инициативе для устранения беспорядка, получившегося при первом серьезном заторе у [навигационного] знака Таммио, [А. Г. Кейзерлинг] перешел на ледорез “Черноморский” № 2, на котором начал энергично распоряжаться очередью вывода кораблей, и, когда “Черноморский” № 2 вышел временно из строя из-за неисправности машин, уже по приказанию командования флота перешел на ледокол “Ермак”, получивший назначение комендантом торосов от знака Таммио до мигалки Альватинеми, на котором продолжал свою в высшей степени полезную деятельность»[148]. И это несмотря на то, что семья А. Г. Кейзерлинга находилась на территории оккупированной немцами Прибалтики, а сам он не скрывал своих антисоветских взглядов. Тем не менее он покинул Красный флот лишь в июле 1918 г. и перебрался в Ригу. В 1919 г. граф некоторое время командовал кавалерийским эскадроном Балтийского ландвера, а затем пошел на службу независимой Латвии, став основателем ее флота, во главе которого стоял в 1924–1931 гг.

Далее В. А. Белли пишет: «Другой интересный разговор происходил в штабной столовой на “Кречете”. Мы были втроем: А. М. Щастный, я и сравнительно молодой мичман (в действительности лейтенант. – К. Н.), фамилию которого я забыл, кажется это был Щавел] Щавлович] Мудрох. Так вот, последний начал восхвалять белогвардейское движение в Финляндии. Я возразил, сказав, что для России более выгодна красная Финляндия, чем белая, ибо после совершившейся у нас революции белая Финляндия была бы нашим отчаянным врагом. А. М. Щастный посмотрел мне в упор в глаза и сказал: “Вы совершенно правы”»[149]. Этот рассказ В. А. Белли был бы простым и понятным, если бы не ремарка «посмотрел мне в упор в глаза», которая намекает на какой-то скрытый смысл фразы А. М. Щастного.

Впрочем, такое отношение к гражданской войне в Финляндии не являлось признаком революционных симпатий – оно было достаточно широко распространено и среди тех, кто стоял во главе белого движения в России. Контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин (1869–1950) записал в дневнике в январе 1919 г.: «Юденич сказал: “Когда здесь (в Финляндии. – К. Н.) дрались красные с белыми, мое сердце было на стороне красных”»[150].

В РГА ВМФ сохранились наброски неопубликованной газетной статьи о А. М. Щастном под названием «24-й час пробил. Щастный расстрелян», подписанной «Бывший сослуживец»[151]. Возможно, автором этого текста был И. И. Ренгартен. В статье делается попытка дать характеристику политическим взглядам А. М. Щастного: «По всем органическим вопросам русской действительности А. М. [Щастный] имел определенные и твердо обоснованные взгляды. Он не был квасным патриотом (выделено нами. – К. Н.), но верил в Россию, в ее неисчерпаемые творческие силы. […] В самые безотрадные, безнадежные, казалось, дни жизни России и флота, когда мир еще не был заключен, а матросы и солдаты […] бросали фронт […], А. М. Щастный на уныние и сетования пишущего эти строки спокойно высказывал уверенность в грядущем возрождении обновленной России, не бросая камнем в рядовых (выделено нами. – К. Н.) виновников разрухи. А. М. [Щастный] находил естественным весь ход революционного движения – стремление солдат и матросов уйти в свои родные избы и поля. “Народ, – говорил А. М. [Щастный], – сначала должен устроить свои домашние дела, свою личную жизнь, пришедшую в хаотическое состояние. Поверьте, что когда это будет сделано, хотя бы вчерне, сам народ, без всякого понуждения, начнет железною рукою строить государственную жизнь (выделено нами. – К. Н.). Здоровый инстинкт народа найдет лучшие формы государственного устройства России, необходимые для охраны домашнего очага, для мощи и успешной эволюции России” […] Во всех его суждениях было много теплоты и живой веры в тот народ, который пугал русскую интеллигенцию разнузданностью своих страстей. Этот подлинный народ, за исключением, конечно, отдельных личностей (выделено нами. – К. Н.), никогда не вызывал в покойном Щастном злых чувств брезгливости или презрения. Думаем, что именно это отношение к себе, к своим винам и почувствовала матросская среда, избирая Щастного главным начальником. Только глубокая уверенность в том, что положение России еще не безнадежно, что русской народной душе еще доступно понимание необходимости возрождения России (выделено нами. – К. Н.), дали А. М. Щастному силу и возможность среди совершенно исключительных препятствий оставить после своей ужасной, поистине безвременной кончины, тот живой по себе памятник, который мы видим в лице сотен еще сохранивших боеспособность кораблей Русского Балтийского флота, стоящих в гаванях Кронштадта и заполнивших, почти до самого Шлиссельбурга, Неву»[152].

Если учесть, что статья, очевидно, предназначалась для публикации в легальной печати в Советской России вскоре после расстрела А. М. Щастного, становится понятно, что автор должен был прибегать к эзопову языку. Фразу о том, что А. М. Щастный не был квасным патриотом, следует понимать так, что он не был черносотенцем. В то же время он готов был простить лишь «рядовых виновников разрухи», а не главных ответственных лиц. «Отдельные лица» из числа «народа» все же вызывали в нем чувство «брезгливости или презрения». В будущем А. М. Щастный считал неизбежным «железною рукою строить государственную жизнь», то есть прибегнуть к диктатуре, что позволит добиться «возрождения России». В принципе, с таким набором идей можно было бы искренне поддержать Советскую власть, которая как раз весной 1918 г. перешла к попытке «железною рукою строить государственную жизнь».

Например, капитан 1 ранга М. В. Иванов, произведенный в контр-адмиралы 1-м Всероссийским съездом военного флота и ставший членом ВМК, в декабре 1917 г. опубликовал письмо в гельсингфорсских газетах, в котором так писал о своем политическом выборе: «Получая многочисленные письма разного содержания, до приговоров к смерти включительно, и не имея времени и возможности ответить, считаю своим долгом пояснить ту цель, почему я вошел в коллегиальное морское министерство… Во время моего командования бригадой [крейсеров] не было ни одного случая оскорбления офицеров со стороны команд. Командиры были тоже выборные, и матросы с офицерами жили дружно. Но я ясно видел, что офицерство, отставая в политической жизни, все более и более обособляется и теряет связь с командою, то есть с народом. Мое мнение, что виною этому была безусловная рознь между штабом командующего флотом и высшей демократической организацией во флоте, то есть центральным комитетом Балтийского флота. Во время жгучих моментов (выступления Корнилова, отделения Финляндии и др.) голоса командующего флотом и его штаба не было слышно. Положение офицерства становилось критическим. Оно было в тупике… Вы спросите, почему я вступил в коллегию морского министерства[?].

Я отвечу вам точно: “Я надеялся и надеюсь найти общий язык между матросами и офицерами для создания будущего, может быть, национального флота”… (многоточие в оригинале. – К. Н.). Большинство из вас пишет, что мое имя будет прибито к позорному столбу истории… Я отвечаю: “Пусть будет прибито, но пусть также будет в будущем существовать национальный флот, как военный, так и коммерческий”»[153]. Таким образом, М. В. Иванов пришел к консенсусу с большевиками на почве поддержания «национального флота».

Однако А. М. Щастный твердо стоял на антисоветских позициях. Об этом можно судить по ряду фактов.

Лейтенант Д. Н. Федотов спустя много лет написал: «Автор хорошо помнит разговор со Щастным в начале 1918 года на льду гавани Гельсингфорса, когда судьба Балтийского флота висела на волоске и опасность попадания военных кораблей в немецкие руки была велика: “Большевики – немецкие агенты, они собираются попытаться передать флот противнику, чтобы он мог использовать его против союзников. Должно случиться что-то, чтобы остановить их… (многоточие Федотова. – К. Н.) Балтийский флот сделал большевистскую революцию возможной, Балтийский флот приведет большевистскую власть к ее концу”. Такова была суть его высказываний»[154]. Мы полагаем, что этот пассаж Д. Н. Федотова мог быть сочинен им – ни один другой мемуарист не передает настолько откровенные высказывания А. М. Щастного, который, по общему мнению, был скрытным и осторожным человеком. Нам не известно ничего, что свидетельствовало бы об особо доверительных отношениях Д. Н. Федотова и А. М. Щастного. Однако мемуарист, излагая позицию А. М. Щастного, мог быть прав по сути. Подчеркнем особо, что полный аналог фразы А. М. Щастного в пересказе Д. Н. Федотова об установлении и свержении Совесткой власти силами Балтфлота прозвучал из уст матроса-эсера в мае 1918 г.: «3-й съезд Балтийского] фл[ота] имеет историческое значение, Балт[ийский] фл[от] поставил Советскую власть, и он ее должен убрать, потому что настало время»[155].

А. М. Щастный оставался своим для М. Б. Черкасского, А. В. Развозова и других сослуживцев по штабу флота, заявивших о непризнании Советской власти в декабре и марте 1918 г. Вечером 2 апреля 1918 г. в Гельсингфорсе А. М. Щастный показывал князю М. Б. Черкасскому «документы, касающиеся [Октябрьского] переворота и последующих за ним дней»[156]. Как мы увидим дальше, это были «документы Сиссона», «доказывавшие», что большевики – германские агенты. Вероятно, «бывший сослуживец» под ответственными за разруху лицами имел в виду именно большевиков, которые, получается, как раз и были теми представителями народа, которые вызывали у А. М. Щастного чувство «брезгливости или презрения».

Можно предположить, что семье А. М. Щастного были свойственны дворянские предрассудки, в частности антисемитизм, – судить об этом можно по реакции М. М. Щастного на брак его старшей дочери и по тому, что сам А. М. Щастный не включил Анну в свое последнее завещание, даже несмотря на то что она была единственной его родственницей, присутствовавшей на суде над ним. Вероятно, антисемитские чувства должны были подогревать антибольшевистский настрой А. М. Щастного. Это было особенно важно, поскольку еврей Л. Д. Троцкий сначала подписал «предательский» Брестский мир, а потом оказался руководителем флота, отдающим «предательские», по мнению части офицеров, приказы.

Несомненно, А. М. Щастный разделял антисоветские симпатии офицеров штаба, среди которых он был своим, но характерно, что он не выступал активно на их совещаниях и не попал в данном контексте на страницы дневника И. И. Ренгартена – нашего главного источника информации о положении дел в штабе Балтфлота во второй половине 1917 г.

На наш взгляд, ключевым моментом в формировании позиции А. М. Щастного было отношение к войне. Для подавляющей части офицерства (и интеллигенции, из среды которой происходило большинство офицеров) необходимость войны до победного конца рука об руку с союзниками по Антанте в 1917 г. не вызывала сомнений. Эта позиция была глубоко ошибочна, поскольку она исходила из непонимания глубины страданий народа и степени напряжения российской экономики. Она преувеличивала негативные последствия временной и частичной потери геополитических позиций в результате отказа от войны до победного конца. Постулат о необходимости продолжения войны неизбежно влек за собой требование поддержания боеспособности (а следовательно, дисциплины) вооруженных сил. Это требование логически перетекало в лозунг «восстановления порядка» в стране в целом. При этом теоретически носители такого комплекса идей могли признавать необходимость раздела земли между крестьянами, примером чему служила программа Союза воинов-республиканцев. Этот набор политических идей был характерен для широкой антисоветской коалиции, которая начала складываться еще весной 1917 г. и в полной мере выступила на политической сцене во время Гражданской войны. Главными «грехами» большевиков, с их точки зрения, были стремление к «предательскому» миру и «разрушение порядка». Разумеется, под «порядком» противники большевиков понимали не просто упорядоченность государственных институтов – ведь когда большевики начали «наводить порядок», это не оправдало их в глазах противников. Под «порядком» антисоветские силы понимали буржуазные порядки, а любые формы социализма воспринимались ими как «анархия». Ближайшей целью этих сил выступало «наведение порядка» (то есть свержение большевиков) и возобновление войны с Германией.

В январе 1918 г. в Финляндии началась гражданская война. Первые столкновения красных и белых финнов произошли 9 января в районе Гельсингфорсского вокзала. Уже 10 января подготовка белой гвардии к боевым действиям стала очевидной, из Выборга сообщали: «По всей Финляндии, в особенности, где есть русские гарнизоны, настроение тревожное. Отовсюду получаем известия о предполагаемом нападении белой гвардии. Некоторые из наших бывших офицеров принимают активное участие по организации белой гвардии, на границах Швеции снимают наши посты. По полученным только что сообщениям около Торнео сняли наш пост и контрабандой провозят оружие в Финляндию… Почти все население на стороне белой гвардии, кроме, понятно, рабочих. Некоторые из бедных крестьян из-за куска хлеба поступают в ряды белой гвардии»[157].13 января началось белое восстание в Николайштадте (Васа) с нападения на части русской армии и флота[158]. Заметим, что белые финны одинаково жестоко относились ко всем русским – и к солдатам с матросами, и к офицерам. Наиболее одиозным проявлением белого террора по отношению к русским стала «Выборгская резня» 29 апреля 1918 г., жертвами которой стали около 400 человек.

Среди флотских офицеров лишь единицы перешли на сторону белофиннов. Наиболее яркой фигурой из них был Ирье (Георгий) Абелевич Роос (1891–1926), окончивший МК во втором, ускоренном выпуске 1914 г. Во время Первой мировой войны он заслужил орден Св. Георгия 4-й степени, что свидетельствует о несомненной личной храбрости. Будучи финским шведом, он принял активное участие в гражданской войне в Финляндии и отличился крайней грубостью по отношению к своим бывшим сослуживцам при захвате оставшихся в Гельсингфорсе русских кораблей. По воспоминаниям лейтенанта Льва Викторовича Камчатова (1889 – после 1923), «корабли, бывшие под коммерческим флагом, стал обходить лейтенант Роос (русского флота, георгиевский кавалер), сопровождаемый сильным нарядом белой гвардии с пулеметами, который требовал оставления судов экипажами не более чем в получасовой срок, заявляя, что суда реквизируются финским правительством за долги царской казны Финляндии. В случае отказа он требовал передачи корабля в пятиминутный срок, угрожая применить оружие. Сколько нам впоследствии ни приходилось встречаться с морскими офицерами, перешедшими на службу окраинных государств, мы никогда не видели подобного возмутительного отношения к своим недавним сослуживцам и к частям того флота, на котором еще столь недавно этот офицер заслужил высшую награду – Георгиевский крест»[159]. Разумеется, среди матросов и речи не было о переходе на сторону белых финнов.

19 января (стар, ст.) пленарное заседание Центрального комитета Балтийского флота, местного флотского комитета, матросской фракции Исполнительного комитета совместно с судовыми и ротными комитетами флота рассмотрело ситуацию в Финляндии. Доклад об обстановке от имени Военного отдела Центробалта делал А. М. Щастный. В газетном отчете он назван «Счастным» – это означает, что его фамилия еще не была широко известна[160]. То было первое его публичное выступление, отраженное в прессе.

А. М. Щастный сообщил, что в ночь на 13 января Центробалт, заслушав представителей «высшей финляндской демократии» (красных) и финского Сената (белых), принял решение не вмешиваться в назревающий гражданский конфликт. 15 января Военный отдел Центробалта констатировал, что «фактически [белое] Финляндское правительство становилось в положение войны с Россией. Действиями белой гвардии был брошен вызов [русским] войскам и флоту»[161]. Однако в русских войсках царили демобилизационные настроения: «Части, стоящие в Таммерфорсе, отказались идти в Николайстадт на поддержку окруженного и забираемого в плен гарнизона и морских частей… 17-го января… выяснилось положение наших сухопутных войск, которые не могли бы выдержать, за своей малочисленностью, натиска белой гвардии»[162]. Поэтому «Центробалт принял политику выжидательную и постановил держаться политики самообороны, о чем было разослано воззвание по всем частям. Военным Отделом Центробалта, ввиду острого момента, принят ряд экстренных мер для ограждения судов от внезапных нападений и покушений, которые будут проводиться в жизнь флота. В свою очередь, Военный Отдел Центробалта рекомендует командам бдительность, строгую выдержку, энергичное сопротивление в случае нападения»[163].

В первые недели конфликта казалось, что красные финны имеют перевес и одержат победу, – поначалу под их контролем оказалась территория Южной Финляндии, хотя и небольшая по площади, но на которой проживало ¾ населения страны. Следует подчеркнуть, что в случае победы красных финнов в гражданской войне вопрос об эвакуации Балтийского флота из Финляндии, очевидно, не встал бы и Гельсингфорс продолжал бы оставаться его главной базой. Если бы русские войска решительно поддержали красных финнов, то, вероятно, смогли бы победить уже в феврале 1918 г. Однако большинство русских частей заняло нейтральную позицию либо расходилось, бросая оружие[164]. К тому же среди красных финнов существовало опасение, что активное участие русских в гражданской войне в Финляндии на стороне красных даст белым пропагандистские козыри и позволит утверждать, что они борются с иноземным игом.

Как раз в январе – феврале 1918 г. развернулось серьезное противостояние между Центробалтом и центральным руководством морского ведомства, фактическим главой которого был П. Е. Дыбенко. В его адрес сыпались обвинения в недемократичности и высокомерии. 15 января Центробалт даже вынес постановление об отзыве П. Е. Дыбенко[165]. Сам нарком был озабочен прежде всего вопросами снабжения флота и борьбой с внутренней контрреволюцией. Например, выступая 19 января (стар, ст.) на пленарном заседании Центробалта и судовых комитетов, он говорил об успешной борьбе с оренбургскими казаками Александра Ильича Дутова (1879–1921), донскими казаками Алексея Максимовича Каледина (1861–1918) и украинской Радой. Относительно немцев П. Е. Дыбенко был настроен оптимистично: «Совет Народных Комиссаров добивался немедленного освобождения оккупированных территорий войсками немцев, для свободного самоопределения народов без давления германского оружия. Если этого не будет, мы мира не заключим, но фронт распустим и заменим социалистической гвардией»[166]. П. Е. Дыбенко удалось восстановить доверие моряков к себе, решение Центробалта о лишении его полномочий от 15 января было отменено[167].

22 января 1918 г. в своей докладной записке в ВМК Николай Федорович Измайлов (1891–1971) и Е. С. Блохин писали о необходимости создания Совета комиссаров Балтийского флота, члены которого были бы назначены, а не избраны[168]. В Центробалте это вызвало бурю. 30 января 1918 г. было опубликовано «Временное положение о комиссарах Морского комиссариата»[169], которое вводило назначение комиссаров вместо выборных матросских органов. Уговорить Центробалт подчиниться этому решению было совсем непросто. Через день, 14 февраля (нов. ст.), И. И. Ренгартен записал в дневнике: «1200. Левушка [Сахаров] сообщил, что сегодня Центробалт должен сам себя распустить – совсем, во главе флота остается Комиссар (Измайлов) с 5 помощниками. 1800. Центробалт не захотел распускаться и арестовал Измайлова и (сторонника единовластия) Блохина»[170]. Эта информация полностью соответствует действительности[171]. 18 и 19 февраля Центробалт вновь обсуждал вопрос о принципиальной допустимости назначения комиссаров, причем к этому моменту несколько комиссаров уже были назначены «от т. Дыбенко». Произошел раскол на практически равные группировки сторонников признания комиссаров и выступавших за сохранение выборного начала. Особенно выделялся оратор-анархист матрос Петр Маркович Скурихин (1895 – после 1936?), который говорил: «Не нужно падать духом. Нам нужно подняться, довольно нам дышать и кричать замогильным голосом, нам нужно сказать громко и звучно, чтобы [не было] никакого посягательства на избирательные права. Мы – члены [ЦКБФ], здесь сидящие, – должны громко сказать: пусть нам не назначают людей сверху. Наша идея – выдвигать управителей снизу […] Я предлагаю объявить по флоту, что нам дают кнуты; народные комиссары нам не доверяют сформирование нового флота, так пусть же они это скажут открыто»[172]. Сопротивление Центробалта распоряжениям из Петрограда вскоре привело к ликвидации этого органа.

Кризис удалось разрешить только после того, как приехавшая в Гельсингфорс Александра Михайловна Коллонтай (1872–1952) 19 февраля заявила, что комиссары назначаются лишь на переходный период от нового флота к старому, а дальше снова будут действовать выборные органы[173].

22 февраля появился приказ о вступлении в управление Балтийским флотом главного комиссара Н. Ф. Измайлова и начальника военно-морского отдела А. А. Ружека[174]. 4 марта Центробалт был объявлен несуществующим[175], хотя еще 1 марта в своем воззвании к морякам отвергал возможность сложения полномочий[176]. При Н. Ф. Измайлове и А. А. Ружеке был создан Совет комиссаров Балтийского флота (Совкомбалт), тем не менее он состоял из выборных комиссаров, как и Центробалт, но в отличие от последних, после выборов они утверждались СНК[177]. Таким образом, полную отмену выборов комиссаров провести в жизнь не удалось. Забегая вперед, заметим, что окончательный роспуск Совкомбалта произошел лишь в декабре 1918 г., когда на его место пришел полностью назначаемый сверху Реввоенсовет флота.

Несомненно, А. М. Щастный, наблюдавший процесс борьбы моряков в защиту своих выборных органов, должен был сделать вывод о том, что матросы продолжают оставаться реальной политической силой.

Вопрос о войне обострился после того, как 18 февраля немцы перешли в наступление. 23 февраля состоялось заседание ЦК РСДРП(б), на котором было принято решение о заключении мира на немецких условиях. На следующий день в Гельсингфорсе состоялось пленарное заседание местного совдепа, гарнизонного солдатского комитета, местного флотского комитета и представителей судовых команд, на котором рассматривался вопрос о войне и мире. «Дыбенко в своей речи выражал протест против заключения мира, сепаратного, похабного, совершенно закабаляющего Россию на долгие годы в лапы хищнической Германии. Народ[ный] Ком[иссар] призывал всех присоединиться к протесту и напрячь все силы, создать революционные добровольческие отряды к отражению врага. “Или умрем с честью, или победим”, – сказал в конце своей речи Дыбенко»[178]. Выступавший вторым левый эсер матрос П. И. Шишко поддержал лозунг «ни мира, ни войны»: «Пусть немец идет куда хочет (то есть наступает, оккупируя территорию России. – К. Н.), революция на Западе спасет нас; но пусть наша социалистическая революция останется чистой и незапятнанной»[179]. Однако основная масса солдат и матросов выступила за немедленный мир. В резолюции, принятой 157 голосами против 18 при 30 воздержавшихся, говорилось: «Не являясь принципиальными сторонниками сепаратного мира, мы, при создавшейся обстановке политической и народно-хозяйственной жизни страны, считаем действия Совета Народных Комиссаров по направлению к заключению мира правильными»[180].

Однако немецкое наступление продолжалось. В этих условиях П. Е. Дыбенко во главе крупного отряда моряков-добровольцев отправляется на фронт. Кроме необходимости остановить немцев, для него было важным доказать собственную состоятельность, поддержать свой авторитет. 2–5 марта 1918 г. в боях к западу от Нарвы матросский отряд П. Е. Дыбенко потерпел поражение[181]. Это поражение было не только личным фиаско его предводителя (исключенного из партии большевиков 15 марта), но и сильнейшим ударом по идее революционной армии, построенной на началах добровольности и выборности командного состава. Руководство Советской России, прежде всего В. И. Ленин, повернуло на путь строительства более-менее традиционной регулярной армии, с назначаемым командным составом и с широким использованием военных специалистов[182]. Л. Д. Троцкий стал наркомом по военным делам (с 14 марта) и по морским делам (с 6 апреля), а в роли главного флотского военспеца при нем оказался контр-адмирал В. М. Альтфатер[183].

3 марта 1918 г. был подписан Брестский мир. IV Чрезвычайный съезд Советов ратифицировал договор 16 марта, германский император Вильгельм II сделал это 26 марта, после чего он окончательно вступил в силу. Этот «похабный» мир содержал 5-ю статью, в которой о флоте говорилось: «Свои военные суда Россия либо переведет в русские порты и оставит там до заключения всеобщего мира, либо немедленно разоружит… В Балтийском море и в подвластных России частях Черного моря немедленно должно начаться удаление минных заграждений… Для выработки более точных постановлений… будут созданы смешанные комиссии»[184].

Еще накануне подписания Брестского договора, 2 марта, Морской генеральный штаб дал военному отделу Центробалта директиву, которая предписывала перевести в Кронштадт по крайней мере линейные корабли и крейсера, подготовить к уничтожению все без исключения корабли, создать «надежную секретную организацию», которая могла бы уничтожить корабли в случае необходимости[185]. Через несколько дней Совкомбалт дал распоряжение о подготовке судов к уничтожению[186], а 1-й бригаде линкоров, включавшей новейшие корабли, – о выходе в Кронштадт утром 7 марта[187].

Заключение мира дало надежду на то, что российский флот останется в Финляндии (по меньшей мере, до весны). Тем не менее директиву МГШ от 2 марта никто не отменял. 6 марта на пленарном собрании судовых и ротных комитетов была принята резолюция поручить организацию эвакуации Совету комиссаров флота[188]. Однако, видимо, коллективное руководство не смогло решить стоящих перед флотом сложнейших задач. Первый эшелон кораблей (новейшие линкоры и три крейсера) вышли в Кронштадт 12 марта по распоряжению члена ВМК прапорщика по морской части Сергея Евгеньевича Сакса (1889 – после 1954)[189]. Переход был успешно завершен через 5 дней[190]. Заметим, что уход новейших кораблей рассматривался частью моряков как не слишком достойный поступок, обрекавший почти на верную гибель всех оставшихся. Распространилось неверие в возможность вывести малые корабли и подводные лодки. Об этом говорили 6 марта на пленарном собрании судовых и ротных комитетов[191].

У нас нет сведений о том, что конкретно делал А. М. Щастный в конце января – начале марта 1918 г. Большинство офицеров «плыло по течению». Нам трудно поверить, что А. М. Щастный оставался пассивным наблюдателем происходящего. В эти дни он подписывался флаг-капитаном по распорядительной части Штаба морских сил Балтийского моря[192].

В день ухода линкоров из Гельсингфорса, 12 марта 1918 г., к командованию флотом вернулся контр-адмирал А. В. Развозов. Воспоминания В. А. Белли позволяют установить, как происходила смена власти на Балтийском флоте. «Как-то ближе к весне на “Кречете” собрались представители судовых комитетов, в речах которых звучали такие фразы: “Довольно нам товарища Ружека, давайте нам адмирала Развозова”. Фразу подлинно такую произнес старшина-электрик Е. [Л.] Дужек, входивший вместе с Е. С. Блохиным в управление флотом от Центробалта, эсер по партийной принадлежности. Собрание действительно постановило пригласить А. В. Развозова командовать флотом, с отменой должности начальника военного отдела Центробалта и с освобождением А. А. Ружека от его обязанностей»[193]. Отметим, что Ефим Леонтьевич Дужек был комиссаром Минной дивизии, которая, как мы увидим позднее, играла существенную политическую роль в антибольшевистской деятельности. Г. К. Граф утверждает, что именно благодаря матросам Минной дивизии «было собрано общее собрание представителей всех судовых команд и членов Центробалта, которое постановило просить адмирала Развозова вернуться»[194].

А. В. Развозов вступил в исполнение обязанностей командующего флотом, приведя с собой свою команду офицеров штаба, которые работали с ним в июле – декабре 1917 г. Очевидно, что описанное В. А. Белли собрание происходило 10–11 марта 1918 г., когда моряки осознали серьезную опасность немецкого наступления, неустойчивое положение русского флота в Финляндии и перспективу вступления в переговоры с немцами ради спасения флота. Было очевидно, что с «комитетами» немцы переговоры вести не будут. В начале апреля М. Б. Черкасский в письме к А. В. Развозову отмечал: «Команда вообще глухо волнуется неизвестностью, кого будут вешать [немцы] за все прежнее»[195], – опасения матросов перед немцами, в глубокой контрреволюционности которых не было сомнений, способствовали сплочению личного состава флота.

Аналогично обстояли дела на Черноморском флоте. Когда он оказался «приперт к стенке» в Новороссийске в мае 1918 г., «общее настроение широких масс в начале не было подавленным или инертным – наоборот, замечалось охлаждение к пресловутым “комитетчикам” и “выборному началу”, перед лицом неизбежной гибели, массы, наученные горьким опытом предыдущего периода, жаждали твердой власти и порядка»[196].

Вообще матросы уже в феврале 1918 г. почувствовали, что к ним относятся как к одному из главных символов революции. Команда миноносца «Счастливый» заявила: «Генералом Щербачевым и его сподвижниками, дезертирующими русскими офицерами и [лицами], руководящими контрреволюционным движением буржуазии, постановлено платить 1000 р[уб.] тому лицу, которое выдаст матроса, или тому, которое доставит сведения, что им убит матрос. Итак, товарищи, голова матроса оценена слишком дешево. Мы, команда миноносца “Счастливого”… в свою очередь, заявляем, что за одного расстрелянного матроса будем брать и расстреливать по 50 чел. указанных офицеров или просто их хозяев-буржуев»[197]. Имелся в виду начальник штаба (фактический командующий) Румынского фронта генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев (1857–1932), который сразу же после Октябрьской революции отказался признавать Советскую власть и, опираясь на румынские войска и украинских националистов, подавлял большевистское движение на фронте. 13 января 1918 г. он был объявлен СНК вне закона.

Сохранился черновик заявления А. В. Развозова с формулировкой условий, на которых он готов принять командование: «… я принимаю на себя всю ответственность, но для этого все должны мне верить и на меня [должна быть] возложена вся полнота власти, без этих двух условий работа невозможна. Должность моя должна быть утверждена правительством, потому что разговаривать с немцами может только законное правомочное лицо, кроме того, Совет [Народных] Комиссаров должен дать гарантии, что он обеспечит Б[алтийский] фл[от] продовольствием, материалами и деньгами. Без этого я тоже не могу принять должность. Я написал здесь копию документа об этом и прошу, чтобы этот документ был принят и утвержден Сов[етом] Нар[одных] Комиссаров] в самом непродолжительном времени. При теперешнем тяжелом времени, когда, с одной стороны, у Або предполагается высадка немцев, с другой стороны, в Финляндии идет гражданская война, то я не знаю, с кем мне придется разговаривать, моей единственной задачей будет спасти флот, может быть мне придется переговаривать с немцами, может быть с [финской] белой гвардией, может быть с [финской] красной [гвардией], но разговаривать придется потому, что реальной силы мы больше не представляем. В серьезные минуты нет времени собирать митинги и опрашивать всех мнений о правильности всех мер, в такие минуты я буду решать все сам и при помощи комиссаров осведомлять команды. Я уверен, что некоторые меры, которые я вынужден буду предпринять, будут неприятны командам…»[198]. К сожалению, один листок из трех (исписанный с двух сторон) этого письма не сохранился, поэтому невозможно судить о том, что еще написал А. В. Развозов. Однако сохранилась последняя строчка этого текста: «Советской власти я всегда не признавал и даже в свое время (7 декабря 1917 г. – К Я.) из-за этого ушел с поста команд [ующего] флотом»[199].

В краткий период командования А. В. Развозова флотом была издана «Инструкция комиссару при старшем начальнике флота в Кронштадте»[200], подписанная командующим и новым главным комиссаром Е. С. Блохиным. Согласно инструкции, комиссар при старшем начальнике в Кронштадте не избирался, а назначался «главным командованием Балтийского флота» (то есть командующим и главным комиссаром) и нес перед ним ответственность. Ключевым пунктом инструкции был пятый: «Комиссар следит, чтобы распоряжения Главного Командования беспрекословно на местах исполнялись. Комиссар оказывает всеми мерами, вплоть до чрезвычайных, указанных в декрете СНК, полное содействие Начальнику в поддержании порядка в командах флота и боевой готовности судов флота и не допускает никаких дезорганизованных выступлений (выделенное вписано от руки. – К. Н.)»[201]. Очевидно, что издание этой инструкции было связано с началом перебазирования флота в Кронштадт. Она была призвана вывести старшего морского начальника в Кронштадте из-под влияния местных комитетов. Несомненно, что вся инструкция была пронизана духом восстановления единоначалия. В ней, правда, был четвертый пункт: «Комиссар наблюдает, чтобы управление флотом протекало в полном согласии с идеей народовластия, которое без особо уважительных причин, непосредственно вредящих боевой мощи и целости флота, не должно нарушаться»[202], но мы полагаем, что этот пункт носил формальный характер, тем более что он все же допускал нарушение «идеи народовластия».

Практически сразу же после возвращения к командованию флотом А. В. Развозов был обвинен в том, что пытался вступить в переговоры с белофиннами. Как писал М. Б. Черкасский, «небезызвестный Измайлов сагитировал против Вас (письмо адресовано А. В. Развозову. – К. Н.) и у красногвардейцев, провоцируя [и обвиняя Вас в том, что Вы имели] намерения о переговорах с Маннергеймом относительно пребывания судов [русского] в[оенного] флота в Финляндии»[203]. Надо отметить, что Н. Ф. Измайлов для офицеров штаба флота был одним из самых ненавистных комиссаров. И. И. Ренгартен назвал его «это злое животное»[204], Г. К. Граф – «наглый и глупый комиссар»[205]. На наш взгляд, такие характеристики свидетельствуют о самостоятельности И. Ф. Измайлова и его способности проводить в жизнь свое мнение.

По воспоминаниям старшего лейтенанта Г. И. Четверухина (со слов контр-адмирала Сергея Валерьяновича Зарубаева (1877–1921)): «По заявлению Раскольникова, на его вопрос, считает ли Развозов для себя обязательными директивы Совнаркома, тот якобы ответил, что не считает до тех пор, пока правительство не будет избрано Учредительным собранием. Это и послужило причиной немедленного увольнения комфлота со службы»[206]. На наш взгляд, подобный диалог был вполне возможен, поскольку после Октябрьской революции штаб Балтийского флота во главе с А. В. Развозовым выработал политическую платформу – выжидать Учредительного собрания, которому и подчиниться, а до тех пор терпеть правительство большевиков и сохранять флот. Факт такого разговора подтверждает Г. К. Граф[207].

Ю. К. Старк свидетельствовал, что к обвинениям А. В. Развозова причастен Федор Федорович Раскольников (1892–1939)[208]. Вероятно, А. В. Развозова подозревали в том, что он пытался зондировать почву в руководстве финских белых сил о возможности русскому флоту остаться в Гельсингфорсе в случае его взятия белыми. Очевидно, что для сторонников Советской власти подобная перспектива была абсолютно неприемлема – было ясно, что флот (даже если финны будут соблюдать договоренности и в будущем вернут его России) будет возвращен отнюдь не сторонникам большевиков, а какому-нибудь «национальному», то есть белому, правительству. Судьба революционных матросов, попавших в руки белых финнов, была бы самой печальной. Вероятно, А. В. Развозов не верил в возможность перехода в Кронштадт во льдах, поэтому видел перед собой лишь две возможности – уничтожить флот или договориться с белыми финнами о его сохранении. Британский военно-морской агент (атташе) капитан 1 ранга Ф. Н. А. Кроми, который работал в тесном контакте с русским морским командованием, считал, что только А. В. Развозов способен уничтожить флот в случае необходимости[209]. Подробнее об этом мы расскажем далее.

Вечером 19 марта или в ночь на 20 марта А. В. Развозов был снят с поста командующего флотом и арестован приехавшим в Гельсингфорс Ф. Ф. Раскольниковым. В тот же день был издан приказ ВМК о его отстранении от должности и увольнении со службы «за нежелание считать для себя обязательными декреты Совета Народных Комиссаров и за отказ подчиняться Коллегии Морского комиссариата»[210].

По словам Г. К. Графа, «Раскольников сейчас же заставил Центробалт собрать новое общее собрание, в котором приняли участие только команды, настроенные против адмирала [Развозова], и вооруженная охрана Центробалта. Уже при одном ее давлении могло быть вынесено какое угодно постановление. Новая резолюция гласила о смещении адмирала Развозова и о передаче всей власти Центробалту»[211]. Мы считаем недостоверным утверждение о наличии какой-то «гвардии» Центробалта, которая могла заставить матросов делать что угодно. Лучше сказать, что далеко не все команды флота поддерживали возвращение А. В. Развозова в качестве полновластного командующего, памятуя о его четкой позиции по отношению к Октябрьской революции. К тому же другие источники не подтверждают возрождение Центробалта 20 марта 1918 г.

В тот момент предполагалось, что арест А. В. Развозова будет иметь для него самые неприятные последствия. По некоторым сведениям, 27 марта СНК сформировал специальную следственную комиссию по обвинению адмирала в государственной измене[212]. 29 марта 1918 г. М. Б. Черкасский писал А. В. Развозову: «Вы пишете, что г[осподи]н [В. М.] Альтфатер будет чинить следствие. Тоже следователь! Но, во всяком случае, мы с [К. В.] Шевелевым набросали для Вас и для каждого из нас маленький списочек главнейших поступков и идей, Вами совершенных или высказанных. Это поможет нам всем на следствии показывать совершенно тождественно. Кроме того, я приложу к этому списку еще сводки Сл[ужбы] Связи за эти дни и копии кое-каких бумаг. Все это пришлю Вам в ближайшие дни»[213]. 3 апреля М. Б. Черкасский переслал А. В. Развозову составленные им и К. В. Шевелевым «заметки о поступках и мыслях за 8 дней Вашего вторичного командования. Сбоку этих заметок мы по памяти восстановили перечни всех мер, проводившихся в жизнь или только намеченных, который, вероятно, будет Вами еще дополнен. Цель этих заметок – основа показаний для нас всех троих, на случай следствия, причем [К. В.] Шевелев и я ни в какие подробности вдаваться не будем, придерживаясь исключительно заметок. Тогда весь следственный материал получит, во-первых, единообразие, а во-вторых, освещение фактов, данное только Вами». Считается, что К. В. Шевелев подал в отставку 12 января 1918 г., но данное письмо свидетельствует, что А. В. Развозов привлекал его к работе в штабе флота во время своего восьмидневного командования. Вероятно, князь М. Б. Черкасский занимал при А. В. Развозове должность начальника штаба (как это и было в июле – ноябре 1917 г.), а К. В. Шевелев стал флаг-капитаном по оперативной части – вторым лицом в штабе.

Беспокойство за судьбу А. В. Развозова испытывали и представители матросов. Ю. К. Старк писал А. В. Развозову 29 марта 1918 г.: «Комиссары Балтийского] фл[ота] послали [В. И.] Ленину бумагу, полностью оправдывающую тебя, в ней говорится, что они все время работали в контакте с тобой, все твои распоряжения были с их ведома, никаких контрреволюционных действий с твоей стороны не было. Во всем виновато вмешательство центральной власти в дела Б [алтайского] фл[ота]. Верховная Морская Коллегия не отвечает своему назначению, а в частности просят убрать [Ф. Ф.] Раскольникова»[214].

Сам А. М. Щастный о своем приходе к власти во флоте вспоминал: «Явочным порядком, после ухода Развозова и Черкасского, я как старший из строевых чинов штаба вступил в исполнение должности наморси по указанию члена Коллегии Раскольникова впредь до окончательного решения вопроса о наморен Совнаркомом»[215].

В прекращении преследования А. В. Развозова ключевую роль сыграл его преемник А. М. Щастный. В. А. Белли вспоминал: «Благодаря талантам и связям А. М. Щастного он (Развозов. – К. Н.) очень скоро (23 марта. – К. Н.) был освобожден, но больше к командованию флотом отношения не имел. Была образована должность начальника Морских сил Балтийского моря, как это было раньше до войны, и на нее был назначен А. М. Щастный. Одновременно были сформированы Совет флагманов и Совет комиссаров, как тогда шутили – верхняя и нижняя палаты командования флотом»[216]. Последняя фраза исключительно точна – те же слова написал князь М. Б. Черкасский в своем письме А. В. Развозову от 3 апреля 1918 г.: «Получается двухпалатная система, Нижнаяя Пал[ата] – Сов[ет] Флагм[анов] и Верхняя – Сов[ет] Комис[аров], А. М. [Щастный] – конституционный монарх»[217].

Уточним, что Совет флагманов впервые упоминается в докладе А. М. Щастного на пленарном заседание Центробалта и других флотских комитетов 19 января 1918 г. Тогда А. М. Щастный сказал, что 15 января 1918 г. Военный отдел Центробалта и «собрание флагманов» решили держаться выжидательной политики в финляндской гражданской войне[218]. Тем не менее В. А. Белли может быть прав в том смысле, что во второй половине марта Совет флагманов стал постоянно действующим учреждением.

На допросе 8 июня 1918 г. А. М. Щастный заявил, что после того как он вступил в исполнение обязанностей командующего флотом, он, «с согласия главного комиссара и Совета комиссаров, установил в качестве постоянного учреждения Совет флагманов»[219]. Таким образом, речь идет отнюдь не об избрании А. М. Щастного Советом флагманов, но напротив, об учреждении им этого органа. Мы полагаем, что версия о выборах командующего флотом на Совете флагманов закрепилась после издания первого систематического исследования истории Гражданской войны на море[220]. В нем бросается в глаза ряд несостыковок – вовсе не упоминается о кратком командовании флотом А. В. Развозова, а выборы А. М. Щастного датированы временем после 24 марта (даты утверждения положения о Совете флагманов). Поэтому следует признать крайне сомнительным приводимый здесь же рассказ о том, что в Совете флагманов «при тайной баллотировке голоса разделились поровну между двумя выставленными кандидатами и, после категорического отказа одного из кандидатов (не названного по имени. – К. Н.), другой кандидат – бывший Начальник штаба Щастный – согласился принять должность и в таковую вступил»[221]. Видимо, в данном случае мы имеем дело со слухами, ходившими в офицерской среде. Кроме того, версия избрания А. М. Щастного удачно снимала вопрос о том, кто его назначил и кто, в свете позднейшего осуждения А. М. Щастного, должен за это назначение отвечать.

В том же исследовании приводится факт «попытки представителей консорциума финских банков… предложивших купить часть русских судов для Финляндии»[222]. В принципе, это было возможно, но поскольку такое предложение не упоминается в источниках, его надо также признать сомнительным. Однако важно, что преувеличенное внимание к теме «продажи» флота вообще было характерно для общественных настроений того времени. Обвинения в «продаже» или «полупродаже» – было и такое словечко – политические противники бросали друг другу на каждом шагу.

28 марта гельсингфорсская газета «Русский голос» писала: «В настоящее время во главе флота стоит флаг-капитан по распорядительной части Щастный, назначенный временно исполняющим должность начальника морских сил Балтийского флота. Как мы слышали, при начальнике морских сил ныне функционируют два учреждения: “Совет флагманов” и “Совет комиссаров”, которые сливаются в пленарное собрание для разрешения наиболее важных вопросов. Слухи о назначении Вердеревского [командующим флотом], по-видимому, отпадают ввиду его отказа принять предложенный пост»[223]. Спустя три дня та же газета сообщала: «Приказом по флоту Совет комиссаров Балтийского флота объявил, что командование флотом вверяется Начальнику Морских Сил при участии Главного комиссара и Совета комиссаров флота. Временно исполняет обязанности Начальника Морских Сил капитан 1 ранга Щастный. Измайлов, бывший главным комиссаром флота, по постановлению совета комиссаров флота отстранен от должности и в данное время уже уехал из Гельсингфорса. На его место главным комиссаром Балтийского флота избран матрос Блохин. Блохин в настоящее время уехал в Москву, чтобы провести в Совете Народных Комиссаров необходимые для воссоздания боеспособности флота реформы. Совет комиссаров флота пополнен новыми комиссарами, делегированными судами, базирующимися на Гельсингфорс»[224].

Рассматривая ситуацию с управлением флотом в целом, А. М. Щастный пришел к выводу, что «за время существования Центробалта параллельно ему был исполнительным органом на флоте командующий флотом и его штаб, что вызывало на практике одни сплошные трения. С переходом от Центробалта к Совету комиссаров в конце января – начале февраля эти трения сильно сократились, потому что комиссары непосредственно стали у деловой работы в штабе и видели всегда перед глазами основания для тех или иных принимаемых решений. К этому времени… комиссары поселились окончательно на “Кречете” в своем главном составе, и постепенно наладилась совместная работа. К моменту назначения Развозова наморси уже выкристаллизовались служебные отношения между командным составом флота на “Кречете” с комиссарами. Развозов работал вместе с ними, и я продолжал»[225]. Комиссары Совкомбалта во многом утратили связь с кораблями и перестали «держать руку на пульсе» флота. Это не было следствием каких-либо действий А. М. Щастного, но создавало условия для того, чтобы он «подмял» под себя Совкомбалт.

Вероятно, сразу после освобождения из-под ареста А. В. Развозов уехал из Гельсингфорса в Петроград, а его жена Мария Александровна (урожденная баронесса фон дер Остен-Дризен (1887–1963)) осталась в Гельсингфорсе. Во всяком случае, он оказался в Петрограде не позднее 29 марта 1918 г.[226]

Обратим внимание на то, что Советская власть отказалась от преследования А. В. Развозова, и могло сложиться представление, что большую роль в этом сыграло заявление Совета комиссаров. Мы полагаем, что в действительности «дело Развозова» не получило хода из-за неразберихи, связанной с «междуцарствием» в морском ведомстве между П. Е. Дыбенко и Л. Д. Троцким, с переездом правительства в Москву, с необходимостью увода кораблей из Гельсингфорса и с тем, что все внимание СНК было обращено на урегулирование отношений с немцами. Однако для А. М. Щастного безнаказанность А. В. Развозова могла стать еще одним политическим уроком, который показывал, что Советская власть не осмелится тронуть человека, поддержанного личным составом флота.

20 марта МГШ переслал в Гельсингфорс директиву, в которой прямо заявлялось, что флоту не ставятся оперативные задачи ввиду его «полного боевого бессилия». От командования требовалось сохранение материальной части, для чего было необходимо немедленно перевести в Кронштадт корабли, способные двигаться во льду, а остальные перевести после начала навигации. Третий пункт директивы предписывал «подготовиться к тому, чтобы в случае захвата баз флота неприятелем в руки последнего не попали бы корабли, ценные предметы материальной части и припасы в целом виде. Организация, которая должна получить задание уничтожения, должна быть, однако, создана так, чтобы не могло произойти преждевременного уничтожения флота под влиянием панического настроения каких-нибудь отдельных групп или лиц»[227]. Так впервые была поставлена задача подготовить флот к уничтожению. В 1918 г. такая задача будет ставиться еще несколько раз, и это станет источником тяжелых переживаний для моряков. Понятно, что часть директивы об уничтожении кораблей врезалась в память современников. Г. Н. Четверухин позднее вспоминал, что 20 марта С. В. Зарубаев «огласил директиву Морского генерального штаба о мероприятиях по сохранению флота… оговаривалась и возможность уничтожения флота в случае попытки неприятеля нарушить мирный договор, но так, чтобы это не могло произойти преждевременно»[228].

Подготовка к взрыву кораблей была проведена, о чем вспоминал в мае 1918 г. главный комиссар флота Е. С. Блохин[229]. Важными событиями марта 1918 г. на Балтийском флоте стали уход с поста главного комиссара флота Н. Ф. Измайлова (в мае 1918 г. он будет назначен комиссаром Главного морского хозяйственного управления) и избрание на эту должность Е. С. Блохина.

Замена Н. Ф. Измайлова на Е. С. Блохина была отражением политических процессов на флоте. После Октября наиболее активные сторонники Советов, прежде всего большевики, быстро оказались на различных руководящих постах, на фронте, разъехались по стране в роли агитаторов. Кроме того, дискуссия о Брестском мире в определенной степени подняла престиж противников мира – левых эсеров и анархистов. Н. Ф. Измайлов был большевиком, тогда как о политической принадлежности Е. С. Блохина сведения разнятся. В историографии утвердилось мнение, что он был анархистом[230], однако во время допроса по делу А. М. Щастного Е. С. Блохин заявил, что «принадлежал к партии с[оциалистов]-р[еволюционеров]»[231].

Н. Ф. Измайлов, несомненно, был значительно более жестким и решительным человеком, способным пойти на конфликт с наморен и установить над ним реальный контроль. Позднее Н. Ф. Измайлов вступит в конфликт с Ф. Ф. Раскольниковым в пору его командования Волжской военной флотилией (весной 1919 г.), считая неприемлемым большое влияние на дела со стороны Ларисы Михайловны Рейснер (1895–1926), занимавшей пост секретаря командующего флотилией, но одновременно являвшейся его женой[232].

Е. С. Блохин, как мы увидим, подпал под обаяние А. М. Щастного и фактически не выполнял комиссарских обязанностей по контролю над командным составом. Уход И. Ф. Измайлова, вероятно, был предопределен его конфликтом с Центробалтом и закреплением за ним в глазах матросов репутации сторонника более жесткой вертикали власти, борьбы с «комитетами».

11 апреля в интервью Бюро печати Л. Д. Троцкий сказал: «В качестве начальника Балтийского флота на правах командующего флотом назначен моряк Щастный, снабженный самыми широкими полномочиями. Главным комиссаром назначен тов. Блохин. Оба они уравнены в правах, но с тем естественным разграничением функций, что в области оперативной, боевой, чисто командной, Щастный пользуется тою же самостоятельностью, какою старший комиссар пользуется в области политического руководства флотом. Сами матросы экипажа [кораблей] настаивали на необходимости приглашения специалиста и вручения ему самых широких полномочий. Это отнюдь не следует понимать в том смысле, что матросы Балтийского флота “разочаровываются” в режиме Советской демократии. Нисколько. Мне приходилось за последнее время принимать несколько делегаций из Балтийского флота, и из бесед с ними я убедился, что наши моряки по-прежнему занимают непримиримую революционную позицию, и все они, при малейшей попытке контрреволюционного переворота, подымутся как один человек. Но в то же самое время опыт демократического самоуправления показал нам необходимость на исполнительные функции ставить людей со специальными знаниями, со специальным опытом, предоставляя этим лицам известные полномочия… Полномочия означают, разумеется, и прямую ответственность. Самым опасным во всяком деле, а особенно в военном, является раздробление ответственности – оно подрывает дисциплину как наверху, так и внизу»[233].

В таких условиях А. М. Щастный возглавил флот.

Глава 4

Ледовый поход

А. М. Щастный стал командующим флотом в момент упадка влияния выборных органов в вооруженных силах Советской России и начала постепенного перехода к централизации и руководству сверху. Он оказался у истоков регулярного Красного флота наряду с другими «старыми» офицерами – контр-адмиралом В. М. Альтфатером и вице-адмиралом М. П. Саблиным, который в это же время стал командующим красным Черноморским флотом. Казалось бы, поворот к единоначалию должен был привести А. М. Щастного, М. П. Саблина и других офицеров к мысли о поддержке Советской власти, которая обратилась к превращению «хаоса» в «порядок», но этого не произошло.

Став фактическим командующим флотом 20 марта 1918 г., А. М. Щастный, тем не менее, сохранял видимость полновластия коллегиальных органов. В историографии существует версия назначения А. М. Щастного командующим флотом, согласно которой он был избран командующим Советом флагманов (то есть органом, состоящим из высокопоставленных офицеров) и лишь затем получил утверждение от центральной Советской власти[234]. В 20-е гг. высказывалось мнение, что в марте 1918 г. нового командующего флотом избрал Совкомбалт[235]. О выборах командующего пишет и Г. Н. Четверухин[236]. На суде А. М. Щастный планировал задать вопрос комиссарам Е. А. Блохину и Е. Л. Дужеку: «Отказывался ли я от назначения в должности наморен 20–25 марта[?]; Не устраивал ли специально в верхней рубке “Кречета” заседание Сов[ет] к[омисса]ров, где приводились все доводы против [моего] назначения[?]; Ditto (то же самое (лат.). – К. Н.) в Совете флагманов[?]»[237]. Очевидно, А. М. Щастный предполагал, что на все эти вопросы будут даны положительные ответы, которые подтвердят, что он отказывался от назначения командующим флотом, приводил доводы в пользу своего отказа на Совете комиссаров и Совете флагманов.

Однако то была тонкая политическая игра. Мы уже писали о том, что об избрании А. М. Щастного на Совете флагманов не могло быть и речи. 29 марта 1918 г. М. Б. Черкасский писал А. В. Развозову: «Морские дела идут в прежнем духе, если не считать создания постоянного совета флагманов – вершителя судеб флота и А. М. Щастного – главного распорядителя. Таким образом, и коллегия налицо, и А. М. [Щастный] ни за что не ответственен, т[ак] к[ак] в совете не состоит. Хорошо ли это? Думаю, хуже не будет, но удивляюсь, как “г[оспо]да”, ратуя о единовластии, сами участвуют в коллегии. А. М. [Щастный] – другое дело, здесь хитро устроенное сохранение “невинности” (выделено нами. – К. Н.)»[238] Подчеркнем, что слово «невинность» взял в кавычки сам М. Б. Черкасский. Под «господами» М. Б. Черкасский понимал флагманов Балтийского флота, отношения с которыми у него и А. В. Развозова были в значительной мере испорчены в связи с многочисленными колебаниями адмиралов вокруг признания результатов Октябрьской революции и форм реагирования на приход к власти большевиков.

В том же письме М. Б. Черкасский четко сформулировал свое отношение к событиям: «Наши 8 дней вторичной службы флоту вполне излечили меня от угрызений совести, я вижу, что я пока для флота непригоден»[239]. Таким образом, М. Б. Черкасский в отличие от А. М. Щастного не желал маневрировать. Последний же маневрировал удивительно искусно.

3 апреля 1918 г. М. Б. Черкасский писал А. В. Развозову: «А. М. [Щастный] после Вашего ухода (с поста командующего флотом 20 марта. – К. Н.) считал, что время для единовластия еще не настало и что в такое время и офицерам (большинству) и командам решительно все равно, какая будет власть, лишь бы кормили и платили деньги. Ввиду этого, а также необходимости какой-либо организации власти для спасения остатков флота, А. М. [Щастный] решил привлечь к управлению флагманов, чтобы через них привлечь постепенно к работе и офицерство. Для этого был создан Совет флагманов, разрабатывающий все вопросы жизненного обихода (штаты, контракты офицеров и команды и проч.) Эти проекты обсуждаются затем в Сов[ете] комиссаров и после этого проводятся в жизнь А. М. [Щастным], который, собственно говоря, вертит Сов[етом [ком[иссаров] как хочет (выделено нами. – К. Н.)… Оф[ицерст]во ко всему безучастно и после нескольких крикливых фраз по адресу А. М. [Щастного] – теперь перед ним “Жужу на задних лапках”»[240]. М. Б. Черкасский имел в виду цитату из басни И. А. Крылова «Две собаки»: «“Чем служишь! Вот прекрасно! ” / С насмешкой отвечал Жужу: / “На задних лапках я хожу”». Последняя фраза указывает на то, что далеко не все шло гладко в отношениях А. М. Щастного с офицерами флота. Вероятно, часть их воспринимала его как выскочку, а может быть, и как карьериста-приспособленца, прислуживающего Советской власти. Осенью 1917 г. А. М. Щастный был одним из самых младших капитанов 1 ранга русского флота (на 25 октября 1917 г. он занимал 242-е место в списке по старшинству из 255 капитанов 1 ранга)[241].

Сам А. М. Щастный во время следствия заявил: «Около 30 марта (опечатка или оговорка, правильно – 20 марта. – К. Н.) вечером в Гельсингфорсе на посыльном судне “Кречет” ко мне в каюту вошел Ф. Ф. Раскольников, приехавший из Петрограда, и сообщил, что им получен приказ Коллегии народных комиссаров об отчислении от должности начальника морских сил А. В. Развозова, а потому до распоряжения Совнаркома о его замене в должность наморси должен вступить я как старший из членов штаба и знакомый со всеми условиями пребывания флота в Гельсингфорсе. Ночью того же дня Развозов после пленарного заседания представителей судовых команд на Гельсингфорсском рейде был по их постановлению арестован, и я фактически вступил в исполнение обязанностей наморси»[242].

На кораблях офицеры почувствовали оживление работы штаба: «В это время мы стали получать указания от Штаба Флота о подготовке к выходу в море, затем получили указание о том, что мы включены в состав 2-го эшелона кораблей», – вспоминал лейтенант А. П. Белобров, который был лично знаком с А. М. Щастным по линкору «Полтава»[243].

29 марта было введено «Временное положение об управлении Балтийским флотом», отменившее коллективное руководство им. Документ был подготовлен контр-адмиралом В. М. Альтфатером[244]. Положение предусматривало должности начальника морских сил Балтийского моря и главного комиссара при нем, которые «избираются» Коллегией НКМД и утверждаются СНК. Слово «избираются» в этом контексте следует понимать как «выбираются из пригодных кандидатов», «предлагаются», здесь не шла речь о какой-либо демократической процедуре. Начальник морских сил, согласно положению, наделялся правами главнокомандующего (с очевидной отсылкой к дореволюционной трактовке этого понятия – права главнокомандующего были подробно разработаны в соответствующих нормативных актах царского времени), он нес полную ответственность за оперативную деятельность и боевую подготовку флота, имел право единолично назначать своих помощников. С главным комиссаром он должен был согласовывать мероприятия в отношении береговых морских частей и приморских крепостей, хозяйственные мероприятия. Кроме того, командующий по согласованию с главным комиссаром имел право «вступать в переговоры с германским командованием и финляндским правительством», руководствуясь при этом особой инструкцией, которая так и не была издана. Главный комиссар назначался ответственным руководителем «в отношении политической и общественной деятельности». В отношении прав штаба флота временное положение от 29 марта 1918 г. прямо ссылалось на дореволюционное положение о штабе командующего флотом Балтийского моря. Совет флагманов и Совет комиссаров объявлялись совещательными органами[245].

Таким образом, для А. М. Щастного отпала формальная необходимость согласовывать свои действия с Советом флагманов и Совкомбалтом. Однако реальная ситуация, очевидно, требовала поддержания впечатления, что Совет флагманов и особенно Совкомбалт продолжают играть важную роль. А. М. Щастному это удалось, причем демонстративное (хотя во многом и фиктивное) участие этих органов в управлении флотом не ставилось ему в вину на суде, хотя и являлось формальным нарушением «Временного положения об управлении Балтийским флотом».

Кстати, во время суда А. М. Щастного обвиняли также в публичной критике этого положения за недемократичность! Представители офицерства, оставшиеся в Красном флоте, казалось бы, должны были стремиться к восстановлению привычной дисциплины и ликвидации всяких «демократических» учреждений и порядков, поэтому такая критика из уст А. М. Щастного должна быть признана лицемерной политической игрой на стихийно-демократических чувствах моряков. Критика А. М. Щастным положения об управлении флотом нашла отражение в приговоре, где утверждалось, что он «вел контрреволюционную агитацию […] <…> ссылаясь на якобы антидемократичность утвержденного СНК и ЦИК Положения об управлении флотом»[246].

Совкомбалт в это время находился в напряженных отношениях с центральной властью. В бумаге, посланной Совкомбалтом в СНК с целью оправдать А. В. Развозова, говорилось (в пересказе Ю. К. Старка) о том, что «во всем виновато вмешательство центральной власти в дела Б [алтайского] фл[ота]. Верховная Морская Коллегия не отвечает своему назначению, а в частности просят убрать Раскольникова»[247].

Следует отметить, что в марте 1918 г. Ф. Ф. Раскольников радикально испортил отношения с комиссарами Балтийского флота – лидерами матросской массы. Вероятно, причиной этого была его роль в снятии А. В. Развозова. Еще в июле 1918 г. члены Совкомбалта припоминали «неправильность действий в увольнении тов. Развозова членом верховной Морской Коллегии тов. Раскольниковым и происходящее из-за этого поднятие недовольства среди матросов»[248]. Требования «убрать» Ф. Ф. Раскольникова из руководства флотом балтийские моряки выдвигали вплоть до лета 1918 г.

А. М. Щастный был утвержден командующим флотом постановлением Совнаркома 5 апреля 1918 г., вечером 6 апреля из Москвы в Петроград пришла телеграмма И. И. Вахрамеева об этом решении и о том, что Е. С. Блохин в качестве комиссара флота не утвержден по технической причине – потому что «представления о нем не сделано»[249]. Ближайшим помощником А. М. Щастного по командованию флотом стал начальник штаба флота капитан 2 ранга Михаил Александрович Петров (1885–1938)[250]. Он работал в штабе и при А. А. Ружеке, 17 февраля он назван флаг-капитаном штаба флота[251]. В 20-е гг. М. А. Петров претендовал на роль главного теоретика Красного флота, пытаясь поддерживать то направление военно-морской мысли, которое господствовало в России в период между Русско-японской и Первой мировой войнами, и отстаивая строительство линейных кораблей и линейных крейсеров. После 1930 г. эти идеи были признаны вредными, но затем, во второй половине 30-х гг., к ним снова вернулись. Впрочем, это совсем другая история.

3 апреля 1917 г. на полуострове Гангэ (Ханко) высадились первые части германских войск, что привело к перелому в финляндской гражданской войне и остро поставило вопрос о необходимости вывода русского флота из финских баз для его спасения. Четыре русские подводные лодки, стоявшие там, были взорваны своими экипажами.

На другой день англичане уничтожили в Гельсингфорсе семь своих подводных лодок и три транспорта. Видимо, к этому времени следует отнести попытки командира британской подводной флотилии и по совместительству военно-морского агента (атташе) капитана 1 ранга Ф. Кроми подтолкнуть российское командование к уничтожению и русских кораблей. Более подробно мы расскажем об этом в главе, специально посвященной роли британской разведки. Пока же отметим, что Ф. Кроми не верил в возможность вывода эсминцев и подводных лодок в Кронштадт через льды и стремился убедить русское командование в необходимости уничтожить эти корабли в Гельсингфорсе, по примеру англичан.

Корабли Балтийского флота в Гельсингфорсе были подготовлены не только к переходу в Кронштадт, но и к уничтожению. Среди вопросов, которые А. М. Щастный планировал задать на суде свидетелям, был вопрос, адресованный комиссару Е. Л. Дужеку: «Указывалось ли мною, что с приходом [эсминцев] “Новиков” в Кр[оншта]дт и Петроград нужно отставить готовность ко взрыву их; и я такого приказания не отдал, считая положение невыясненным[?]»[252]Очевидно, подразумевался ответ, что А. М. Щастный не отменил готовность кораблей к взрыву после завершения Ледового перехода, что являлось подтверждением факта их минирования в Гельсингфорсе. В первые дни апреля М. Б. Черкасский писал А. В. Развозову: «…я боюсь, что могут быть и преждевременные взрывы, и несвоевременное бегство»[253]. К счастью, до взрывов дело не дошло благодаря энергии матросов, офицеров и А. М. Щастного, которые смогли буквально вытащить корабли из Гельсингфорса.

Командование флота приняло меры по борьбе с паникой. Так, 4 апреля А. М. Щастный приказывает «для прекращения дезорганизованной стрельбы в районе расположения судов флота в Гельсингфорсе… сдать на судах все револьверные и ружейные патроны, а также орудийные унитарные патроны и заряды в судовые погреба»[254]. Для борьбы с самовольным уходом с кораблей было запрещено удовлетворять уезжающих «как всякими видами денежного довольствия, так и обмундированием, включая также и выдачу литеров на проезд по железным дорогам»[255]. Г. К. Граф в своих мемуарах не мог не выпустить в советское руководство «парфянскую стрелу», отметив, что «инструкции Москвы были все время двусмысленны и сбивчивы: то они говорили о переводе флота в Кронштадт, то об оставлении в Гельсингфорсе, а то – о подготовке к уничтожению. Это наводило на мысль, что на советское правительство кем-то оказывается давление»[256]. Г. К. Граф был не единственным, кто об этом писал. В. А. Белли вспоминал: «Мне говорил лично А. М. Щастный о существовании двух противоречивых приказаний. В. И. Ленин приказывал флот увести в Кронштадт и Петроград, а Л. Д. Троцкий отдал приказание флот оставить в Гельсингфорсе как источник поддержки финляндских революционных сил, то есть красной Финляндии. Я сам этих документов не видел и говорю лишь со слов А. М. Щастного»[257]. В. А. Белли искал доказательства наличия противоречивых инструкций и приводил следующий аргумент в пользу их существования: «Если бы не существовало два фактически противоречивых приказаний Ленина и Троцкого об оставлении флота в Финляндии или об его уходе, то А. М. Щастный не мог бы сообщить о них на собрании Совета флагманов и Совета комиссаров… Я был участником этого совещания и потому знаю, что было единодушно высказано пожелание флот из финляндских вод увести, о чем был подписан соответствующий протокол. Так было положено принципиальное начало для Ледового перехода»[258].

При добросовестном анализе документов в контексте обстановки ощущения «сбивчивости и противоречивости» инструкций не возникает. Нам также не известно никаких распоряжений В. И. Ленина, отданных непосредственно флоту в феврале – апреле 1918 г. Сама по себе концепция противопоставления «хороших» приказаний В. И. Ленина «плохим» распоряжениям Л. Д. Троцкого возникла значительно позднее, во второй половине 20-х гг., после того как Л. Д. Троцкий стал, по остроумному выражению его биографа И. Дойчера, из «вооруженного пророка» «разоруженным пророком», а вскоре и «изгнанным пророком»[259].

Вероятно, и Г. К. Граф, и В. А. Белли передают слухи и домыслы, когда каждый из офицеров «мнил себя стратегом» и не скупился на глобальные выводы и глубокие умозаключения, фактически не владея ситуацией. Слова В. А. Белли о том, что он услышал о противоречивости инструкций от А. М. Щастного, наводят на мысль, что последний систематически обрабатывал свое окружение, дискредитируя центральные органы Советской власти. Далее мы еще приведем примеры его деятельности на этом поприще.

Что касается принятия решения о Ледовом походе на Совете флагманов, то оно могло лишь подтвердить уже фактически проводившиеся мероприятия, поскольку Совет флагманов начал действовать лишь в 20-х числах марта, тогда как первый эшелон кораблей ушел из Гельсингфорса раньше. Несомненно, в Совете флагманов могли обсуждаться вопросы, связанные с походом. Нельзя исключать и того, что А. М. Щастный, пользуясь Советом флагманов как прикрытием, решил на всякий случай подкрепить решение об уходе из Гельсингфорса еще и постановлением этого органа.

5 апреля 1918 г. под руководством А. М. Щастного проходит заключение Гангэудского соглашения с немцами. Соглашение предусматривало передачу немцам в неповрежденном виде береговых сооружений, сохранение на русских кораблях в зоне немецкой оккупации только небольших охранных команд, снятие замков и прицелов с орудий на этих кораблях. Охранные команды немцы обещали со временем отправить в Россию. Заметим, что формально в соглашении не содержалось обязательства немцев передать остающиеся корабли России, но в то же время подразумевалось, что они не будут немедленно захвачены немцами – на кораблях сохранялся «русский военный флаг». С немецкой стороны соглашение подписал командующей немецким отрядом в финских водах контр-адмирал Хуго Карл Август Мойрер (1869–1960). В русских источниках он именуется то Мейрером, то Маурером. Судьба сыграла с ним злую шутку. Если 5 апреля немецкий адмирал подписывал нечто вроде капитуляции русского Балтийского флота, то спустя полгода он был назначен уполномоченным немецкого морского командования по уточнению условий капитуляции немецкого флота перед англичанами[260].

Из шести членов русской делегации в Ганга четверо были задержаны немцами под предлогом того, что «немедленное возвращение всех членов комиссии в Гельсингфорс по военным соображениям не представляется возможным», фактически они стали заложниками[261]. Отпустили капитана 1 ранга Петра Алексеевича Новопашенного (1881–1950) и комиссара Е. Л. Дужека, а задержали капитана 1 ранга Павла Васильевича Гельмерсена (1880–1953), лейтенанта Михаила Михайловича Комелова (1890 – после 1931), гардемарина Павла Александровича Бородаевского (1898–1920) и комиссара Александра Григорьевича Григорьева. П. В. Гельмерсен и М. М. Комелов возвратились в Петроград через Ревель только 3 мая 1918 г.[262] Когда возвратились П. А. Бородаевский и А. Г. Григорьев, мы не знаем.

Несомненно, в тех условиях Гангэудское соглашение было единственно возможным выходом, а наморен имел полное право его заключить в соответствии со статьей 10-й «Временного положения об управлении Балтийским флотом» от 29 марта 1918 г.

Забегая вперед, отметим, что немцы сравнительно честно соблюдали Гангэудское соглашение, выпустив из Гельсингфорса ряд русских кораблей после занятия города их войсками. В частности, в мае 1918 г. из Гельсингфорса и Котки в Кронштадт перешли 39 судов, в конце апреля из Выборга – 4 судна. Немцы даже разрешили вывезти из Гельсингфорса те снаряды и взрывчатку, которые хранились на бывших немецких пароходах, захваченных Россией во время войны и подлежавших возврату Германии в соответствии с Брестским договором[263]. Очевидно, что немцы могли легко присвоить себе эти боеприпасы вместе с пароходами, которые подлежали возвращению их германским владельцам, но не сделали этого. 7 мая в Кронштадт пришли ранее задержанные немцами 6 эсминцев, 2 транспорта и посыльное судно[264].

Другое дело, что белофинны не считали себя связанным этим соглашением, захватывали русские суда, особенно под торговым флагом или под флагом Красного креста, а немцы не препятствовали им. Однако и финнам пришлось расстаться с некоторыми русскими судами: например, в течение 1918 г. они вернули Советской России заградитель «Шексна» и 4 парохода[265].

Нервного настроения в Гельсингфорсе добавляли прокламации, появлявшиеся в городе, в которых от имени немецкого командования морякам угрожали смертной казнью за попытку уничтожения кораблей. Ходили слухи, что они разбрасываются с аэропланов[266], но скорее всего, то была провокация белофинского подполья. 6 апреля в гельсингфорсских газетах за подписями А. М. Щастного и Е. Л. Блохина появилось разъяснение о том, что между Россией и Германией сохраняется мир и что командование флотом объясняет «распространение воззвания недостойным желанием неизвестных злонамеренных лиц нарушить состояние мира»[267].

7 апреля в Гельсингфорс была передана телеграмма из МГШ, в которой начальник морских сил ставился в известность о требовании МИД Германии вывести русские морские силы из финских вод до 12 апреля либо разоружить остающиеся суда[268]. Гангэудское соглашение предвосхитило это требование. МГШ одновременно просил СНК войти в сношения с немецким правительством, чтобы предупредить его, что из-за сложной ледовой обстановки требование вывода судов к 12 апреля может быть не выполнено[269]. 10 апреля соответствующая нота была направлена правительству Германии[270].

9 апреля в «Известиях» было опубликовано большое интервью, которое Л. Д. Троцкий дал представителю Бюро печати. Значительная его часть была посвящена флоту. Нарком заявил: «В самом тяжелом положении – это очевидно всем – оказался наш Балтийский флот. Германское наступления на Финляндию вырвало у этого флота Гельсингфорсскую базу»[271]. На вопрос, «посягают ли немцы на прямое уничтожение флота», Л. Д. Троцкий ответил: «Я не считаю возможным гадать по этому поводу. Но по прямому смыслу Брест-Литовского договора мы имеем право оставить наши суда в Финляндских портах до того момента, пока море покрыто ледяным покровом… Мы обязаны были лишь довести экипаж военных кораблей до необходимого минимума, что и было сделано… Но я не хотел бы этим сказать, что положения [Брестского мирного] трактата при нынешних условиях могут определять всю судьбу флота. На самом деле судьба Балтийского флота теснейшим образом связана с судьбой Курляндии, Эстляндии, Лифляндии и Финляндии. А судьба этих областей и стран в свою очередь находится в глубочайшей зависимости от всего хода европейской, и в частности, германской политики в ближайший период»[272].

11 апреля третий эшелон кораблей флота покинул Гельсингфорс. С ним шел флагманский «Кречет» с А. М. Щастным. Несмотря на его уход из Финляндии, вокруг личности командующего флотом распространялись нелепые слухи. Так, 12 апреля гельсингфорсский «Русский голос» поместил такую заметку: «Кап[итан] Щастный освобожден советом народных комиссаров от исполнения обязанностей командующего морскими силами Балтийского флота. Ему поручено оставаться в Гельсингфорсе и иметь наблюдение за разоружением не покинувших гельсингфорсской гавани русских судов и за сохранением целости русского военного имущества. Временно командующим Балтийским флотом назначен моряк военного флота бывший кап[итан] 1 ранга Зарубаев»[273].

12 апреля немецкие войска взяли столицу Финляндии, вслед за ними в город вступили белые финны.

Для организации эвакуации и сохранения оставшихся в Финляндии русских кораблей, торговых судов и другого имущества 8 апреля 1918 г. контр-адмирал Александр Павлович Зеленой (1872–1922) был назначен старшим морским начальником русских морских сил в водах Финляндии с правами командующего флотом. При нем состоял комиссаром Борис Алексеевич Жемчужин (1896–1918)[274]. Флагманским судном назначался старый крейсер «Память Азова»[275]. А. П. Зеленой участвовал в Брестских переговорах в качестве эксперта[276], что было признаком большой лояльности к большевикам, поскольку, например, капитан 2 ранга Лев Валерьянович Сахаров (1884–1939), которому это предлагали, отказался[277].

12 апреля в соответствии с Гангэудским соглашением над всеми оставшимися в Гельсингфорсе русскими боевыми кораблями были подняты Андреевские флаги, над восемью судами флотилии Красного креста – прусские торговые флаги, флаги Красного креста и датские флаги (в знак покровительства над ними датского Красного креста), над 36 судами Тральной артели – русские торговые флаги (трехцветные), а захваченные во время войны русским флотом немецкие пароходы стояли вовсе без флагов[278]. Как уже говорилось выше, эти оттенки были продиктованы Гангэудским соглашением и впоследствии имели влияние на судьбу судов и их команд.

12 мая Л. Д. Троцкий передал в МГШ разрешение командующему Балтийским флотом совместно с главным комиссаром вступить в переговоры с белыми финнами с целью «сохранения в неприкосновенности судов, имущества и запасов флота». При этом запрещалось делать какие-либо заявления, которые могли бы быть поняты как признание белофинского правительства. На другой день А. П. Зеленой заключил соглашение с белофинским правительством, которое гарантировало неприкосновенность русским невооруженным транспортным судам, направляемым в Гельсингфорс для эвакуации российских подданных[279].

Положение этой миссии и вообще русских в Финляндии сразу же стало очень тяжелым. Обычным делом стал захват русских судов, избиения моряков и гражданских лиц, заключение их в тюрьмы и концлагеря, лишение продовольственного пайка. Газеты Петрограда в апреле – августе 1918 г. регулярно помещали заметки о белом терроре в соседней стране.

А. П. Зеленой почти ежедневно получал подобные рапорты: «Довожу до сведении Штаба, что вчера, 28 апреля, около 12 часов дня во время стоянки у борта крейсера “Память Азова” вверенный мне ледокол захвачен вооруженной финской белой гвардией со всем судовым имуществом и инвентарем. Команда ледокола в числе 15 человек с вещами высажена на борт крейсера “Память Азова”»[280]. В другом рапорте сообщалось: «Отношение штаба белой гвардии к русскому населению в Финляндии очень плохое, причем все русскоподданные подразделены на поляков, латышей, украинцев и великороссов. Все нападки финского штаба обращены на великороссов или “русскоподданных”, как они их называют»[281].

Среди жертв белофинского террора оказался и комиссар Б. А. Жемчужин. 8 мая его схватили на территории Свеаборгского порта, на другой день предали военному суду по обвинению в антифинской агитации и расстреляли. А. П. Зеленой протестовал перед Финляндским сенатом – высшим государственным органом страны, но безрезультатно. Очевидно, что расстрел Б. А. Жемчужина был грубейшим нарушением общепринятых норм взаимоотношений между государствами, но у Советской России не оказалось в этой ситуации рычагов воздействия на белофинское правительство. На протест А. П. Зеленого контр-адмирал Людольф Ведекинд фон Услар (1867–1939), сменивший А. Мойрера в качестве командующего немецкими морскими силами в Финляндии, цинично ответил: «комиссар Жемчужин приговорен одним из финских военных судов к смертной казни, каковая и совершена над ним 9 мая. Имеющаяся у меня выборка из актов указывает, что Жемчужин уличен в заблуждении (так! – К. Н.) финского населения и германских солдат, таким образом, он поставил себя вне той защиты, которая гарантирована русским судам и командам гангэудским договором и международным правом. Вследствие этого означенное происшествие является исключительно русско-финским делом»[282]. А. М. Щастный предложил в ответ выселить финских подданных из Петрограда[283]. Но в тогдашних политических условиях это была не только бессмысленная, но и вредная мера – ведь в Петрограде оставались к этому времени преимущественно красные финны и их выдворение из Советской России означало бы для них гибель, а для Советской власти – потерю сторонников.

Еще одна проблема заключалась в том, что еще в конце 1917 г. был создан Народный военно-промышленный комитет (Вопром), целью которого было спасение имущества морского ведомства в Петрограде, Кронштадте и других местах в случае их захвата немцами путем передачи имущества специальной организации – Морскому отделу Центропрома, которая носила «частно-общественный правовой характер»[284], формально являясь кооперативной организацией[285]. По существовавшим в то время международным нормам частное имущество не могло быть объявлено военным трофеем. В Финляндии представителем Народно-промышленного комитета был контр-адмирал Ю. К. Старк. В рамках этой организации была создана «Трудовая артель работающих по делу траления мин» (Тралартель), которая должна была на коммерческих началах заниматься ликвидацией минных заграждений. Все береговое имущество флота, а также большое число тральщиков были формально выведены из состава военного флота, переданы Тралартели и подняли торговый флаг[286]. Но по Гангэудскому соглашению неприкосновенными должны были остаться лишь корабли под военным флагом, а коммерческие суда были в большинстве своем захвачены финнами, заявлявшими, что они имеют полное право на национализацию имущества на своей территории. Не избежали этой участи и тральщики Тралартели, с которых была грубо изгнана русская команда[287].

И все же большинство боевых кораблей флота смогло уйти из Гельсингфорса. А. М. Щастный сыграл важную роль в организации легендарного Ледового похода Балтийского флота. Как охарактеризовал его один из участников, «великий, небывалый переход в истории народов и нашей России в частности; грустное и печальное зрелище»[288]. Положение флота осложнил захват финнами почти всех ледоколов. Два лучших ледокола были потеряны первыми: «Тармо» был захвачен 21 марта, а «Волынец» (бывший «Царь Михаил Федорович») – 23 (по другим данным, 29) марта 1918 г. Ходили слухи, что они были захвачены собственными командами, перешедшими на сторону немцев, хотя достоверно известно, что захватившие их финны не входили в состав экипажа, а проникли на суда под видом пассажиров. Действия захватчиков поддержали лишь немногие члены команд ледоколов[289]. Еще один мощный ледокол – «Сампо» был захвачен еще в январе. В распоряжении Балтийского флота остался единственный мощный ледокол «Ермак», который находился в Кронштадте и не мог пройти в Гельсингфорс из-за обстрела с острова Лавенсари 29 марта 1918 г., а затем с ледокола «Тармо» 31 марта. Это вынудило «Ермак» вернуться в Кронштадт. Попытка пройти в Гельсингфорс под прикрытием крейсера «Баян» не удалась. Лишь 5 апреля «Ермак» смог выйти в Гельсингфорс под прикрытием броненосного крейсера «Рюрик»[290].

0 движении третьего эшелона, с которым шел А. М. Щастный, вспоминал старший лейтенант Николай Николаевич Струйский (1885–1935): «Первая партия мелких судов, имея в голове ледокол, отправилась с флагманским штурманом [Н. Н.] Крыжановским в Кронштадт, а я был вызван в штаб флота и назначен флагманским штурманом вместо него, так как [Н. Н.] Крыжановский получил новое назначение. Это было 8-10 апреля. Передо мной стояла задача вывода более сотни судов шхерами без единой вехи и со слабыми ледокольными средствами. Первая партия с [Н. Н.] Крыжановским пошла 18-ти футовым фарватером, почему и суда, сидевшие глубже 18 футов, были обречены на оставление в руках белофиннов. Среди этих судов были: яхты “Штандарт” и “Полярная звезда”, на которых размещался Центробалт, мастерская “Ангара” и посыльное судно “Кречет” со штабом командующего. После переговоров с Центробалтом мной была выяснена возможность вывода и этих судов, но другим фарватером, которым не пользовались из-за его трудности и малой обследованности. Однако операция удалась. Я шел на головном “Кречете”, и за нами [шли] вышеперечисленные суда, на которые удалось для проводки найти сведущих людей. Переход всей массы судов сопровождался большими трудностями и совершен был в 10–12 суток. В результате было выведено из Гельсингфорса около 160 судов без потерь и лишь с некоторыми повреждениями из-за передвижки льдов»[291].

Сохранилась фотография, запечатлевшая А. М. Щастного на мостике флагманского «Кречета» во время Ледового перехода. На одном из экземпляров этого фото, хранящегося в Центральном военно-морском музее, можно прочитать надпись, сделанную командиром «Кречета» старшим лейтенантом Владимиром Николаевичем Янковичем (1888–1965): «Идем освобождать караван в 15 кораблей: 4 [сторожевых корабля типа] “Копчика”, [транспорт] “Альфа” с [эсминцем] “Бурным” [на буксире], [транспорт] “Невод” с [транспортом] “Якорем” [на буксире], [транспорт] “Припять”, [транспорт] “Ловать”, [транспорт] “Волга” с [эсминцем “Капитаном] Изыльметьевым” [на буксире], [транспорт] “Рцы” с [эсминцем] “Финном” [на буксире]. 16 апреля 1918 г. 10–11 ч[асов]. Весь поход на мостике. Начальник] морск[их] сил А. М. Щастный и командир “Кречета” В. Янкович».

У кораблей, как и у людей, бывают удивительные биографии. Посыльное судно «Кречет», флагман Балтийского флота, стало сценой, на которой развертывались многие события политической биографии А. М. Щастного. Поэтому оно достойно нескольких слов. «Кречет» был построен в 1889 г. в Англии как товарно-пассажирский пароход под именем «Polaris» и принадлежал финскому судовладельцу. Он был довольно большим – грузоподъемность 2,2 тыс. регистровых тонн, скорость 13,5 узла. Пароход имел ледовый класс, позволявший движение в битом льду – это очень пригодилось в Ледовом походе.

В мае 1915 г. пароход был мобилизован в качестве транспорта и получил название «У», которое читалось названием буквы по военно-морскому своду сигналов – «Ухо». В августе 1915 г. его переклассифицировали в посыльное судно и дали имя «Кречет». На нем было достаточно кают для размещения штаба флота – пароход был рассчитан на 265 пассажиров, из них 80 располагались в комфортных каютах 1-го класса. После Ледового похода в ответ на конфискацию финнами русских торговых судов «Кречет» был объявлен собственностью Советской России.

Штаб Балтийского флота оставался на «Кречете» и во время Гражданской войны. Лишь в 1926 г. корабль был исключен из состава РККФ и передан Совторгфлоту. В межвоенный период «Кречет» служил на Черном море (1927–1931 гг.), затем оказался на Дальнем Востоке, был приписан к Владивостокскому порту. Летом 1941 г. он был отправлен в Гонконг на капитальный ремонт – видимо, предполагалось, что англичане смогут хорошо отремонтировать судно своей постройки. В декабре 1941 г. пароход оказался на линии противостояния англичан и японских войск, осадивших город. 14 декабря японская артиллерия с близкого расстояния прямой наводкой обстреляла «Кречет». После нескольких десятков прямых попаданий снарядов судно загорелось и затонуло. Экипаж благополучно перебрался на своих плавсредствах на берег. После взятия Гонконга японцами экипаж смог вернуться на родину лишь в начале 1943 г. По поводу гибели «Кречета» советское правительство заявило Японии протест. В конце 40-х гг. при расчистке акватории Гонконга пароход подняли и разделали на металл[292].

Возвращаясь к Ледовому походу: не принижая роли А. М. Щастного и офицеров, следует подчеркнуть, что Ледовый поход не мог бы состояться без доброй воли матросов. Важно, что если старая сухопутная армия к этому времени уже не существовала, то матросы сохранили достаточно хорошую способность к самоорганизации и мобилизации в критических обстоятельствах. Если бы матросы пали духом, им проще было бы уехать из Гельсингфорса по суше, что было возможно до 8–9 апреля, поскольку сохранялось железнодорожное сообщение с Петроградом. Однако этот путь выбрало меньшинство. Команды третьего эшелона флота предпочли совершить исключительное усилие и довели свои корабли до Кронштадта. Переход в таких сложных ледовых условиях, при недостатке ледоколов, ранее считался невозможным.

Как матросы, так и офицеры вели себя по-разному. Так, капитан 2 ранга Георгий Михайлович Палицын (1879–1919), командир 2-го дивизиона подводных лодок, отказался вести свой дивизион из Гельсингфорса в Петроград, оскорбив при этом начальника Дивизии подводных лодок капитана 2 ранга Василия Федотовича Дудкина (1881–1925). Однако Г. М. Палицын не остался в Финляндии, а приехал поездом в Петроград, явился в дивизион и заявил, что он продолжает быть его командиром, отказавшись сдавать дела вновь назначенному командиру дивизиона капитану 2 ранга Константину Евгеньевичу Введенскому (1885 – после 1927)[293]. Однако большинство офицеров осталось на кораблях и внесло свою лепту в спасение флота.

В результате от захвата немцами и финнами было спасено 236 кораблей и судов, включая 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев, 12 подводных лодок. Из них 3 линкора и 11 эсминцев позднее внесли свой вклад в победу в Великой Отечественной войне.

Переход был завершен ко 2 мая. Этот эпизод биографии А. М. Щастного положительно оценивался всеми авторами независимо от их политической ориентации. Даже в том случае, когда фамилия самого А. М. Щастного вовсе не упоминалась, а руководство переходом приписывалось Центробалту (уже не существовавшему), сам Ледовый переход признавался подвигом[294].

Время было такое, что спасшийся от гибели флот встречали без фанфар. «Петроградская Правда» сухо отметила: «Кронштадт, 22 апреля. Под флагом начальника морских сил прибыли из Биорке 67 судов русского флота в полной исправности. В числе этих судов находятся линейные корабли, крейсера, эскадренные миноносцы, подводные лодки, тральщики, заградители, сторожевые суда, вспомогательные суда, транспорты, пароходы, буксиры, катера, ледоколы и шкуны»[295].

С декабря 1917 по март 1918 г. матросский состав Балтийского флота значительно изменился. К началу марта с флота были официально демобилизованы моряки срока службы 1910 г. и старше, а флот был переведен на вольный найм[296]. Значительное число моряков, активно поддерживавших Октябрьскую революцию и Советскую власть, добровольно ушло с флота в составе бесчисленных матросских отрядов, направившихся во все концы страны для поддержания завоеваний революции. Численность личного состава Балтийского флота сократилась с ноября 1917 по июнь 1918 г. с 80 до 15 тыс. человек[297], причем основное сокращение пришлось на период до Ледового похода. Таким образом, с флота ушли самые активные сторонники большевиков и наиболее недовольные своим положением матросы, призванные из запаса в начале Первой мировой войны. Оставшийся личный состав был значительно более склонен к сотрудничеству с офицерами, чем раньше.

Немаловажным фактором удержания личного состава на флоте стало значительно увеличившееся жалованье. Увеличение происходило в несколько приемов в феврале – мае 1918 г., при этом каждый раз повышение происходило задним числом – с начала февраля. Таким образом, после каждого увеличения жалованья моряки получали значительную доплату за истекший с начала февраля период. Особенно почувствовали это низкооплачиваемые категории, прежде всего матросы. Достаточно сказать, что молодые матросы (низшая категория) получали 300 руб. в месяц, что в довоенных ценах составляло не менее 35 руб. ежемесячно – в полтора раза больше средней довоенной зарплаты русского рабочего! Самые высокооплачиваемые матросы получали до 535 руб. ежемесячно (ок. 65 руб. в довоенных ценах). Но и офицеры не были обделены. Они получали от 600 до 950 руб. (75-120 руб. в довоенных ценах), что было заметно ниже их окладов в довоенное время, но больше, чем они получали в 1917 г., поскольку старые оклады «съела» инфляция[298]. Кроме того, действовал ряд надбавок и доплат. Например, лейтенант А. П. Белобров вспоминал, что после Ледового похода получил (за первую половину 1918 г.) сразу 5500 руб.[299]

Даже на процессе А. М. Щастного нарком по морским делам Л. Д. Троцкий начал свою обвинительную речь с высокой оценки Ледового похода: «Щастный обратил на себя внимание руководящих советских кругов тем, что очень удачно совершил операцию вывода Балтийского флота из Гельсингфорса перед занятием его немцами и белогвардейцами. Флот был в целости приведен им в Кронштадт»[300].

После похода флотское офицерство почти боготворило А. М. Щастного. В. А. Белли писал: «Хочу лишь с особой силой подчеркнуть роль в этом переходе А. М. Щастного. С присущей ему энергией он лично руководил движением отряда кораблей, провел вместе с М. А. Петровым большое время на мостике “Кречета”, непосредственно давая указания об оказании помощи тому или иному малому кораблю, в том числе и самим “Кречетом”, который был ледорезным пароходом. Немало труда положил А. М. Щастный и на подготовку кораблей, особенно малых, к уходу из Гельсингфорса. Всюду не хватало ни офицеров, ни матросов…. Надо было иметь много мужества и умения личного состава, особенно малых кораблей, в сущности, совершенно беспомощных среди льдов, да еще с их тонкой бортовой обшивкой, которую любая льдина могла легко пробить. Но победа была одержана. Корабли были спасены от захвата»[301]. Отметим, что В. А. Белли проделал Ледовый поход как раз на «Кречете».

Подчеркивая роль личности А. М. Щастного, обратим внимание на то, что в сентябре 1918 г., когда в Баку вошли турки, аналогичной А. М. Щастному фигуры не нашлось и суда Каспийской флотилии достались туркам и азербайджанцам, хотя возможность ухода была не только в Астрахань (занятую советскими силами), но и в оккупированный британцами Энзели, и в Красноводск, уже контролировавшийся правоэсеровским Закаспийским временным правительством.

Ледовый поход, несомненно, сплотил оставшийся матросский и офицерский состав, хотя и не привел к забвению былой розни между матросами и офицерами. Части офицерства во главе со А. М. Щастным в определенной степени удалось восстановить авторитет в глазах матросов и доказать, что они являются незаменимыми специалистами, без которых гибель флота станет неизбежной.

Глава 5

Россия в тисках: Германия

А. М. Щастный пришел в Кронштадт на своем флагмане, посыльном судне «Кречет», 19 апреля 1918 г.[302] С этой даты начинается последний период его жизни и политической деятельности.

Май и июнь 1918 г. выдались такими богатыми на события, что диву даешься. В единый клубок переплелись: еще продолжающаяся Первая мировая война; германская, австро-венгерская и турецкая интервенция на территории бывшей Российской империи; начало английской и японской интервенции в России в Мурманске и Владивостоке соответственно; мятеж Чехословацкого корпуса, с которого отсчитывается начало полномасштабной гражданской войны; борьба новоявленных независимых государств вроде Финляндии или Азербайджана за территориальное расширение за счет России. К этому надо прибавить затопление части Черноморского флота и сдачу другой его части немцам, а также многочисленные заговоры и операции английской и французской разведок на территории России. Разрастался конфликт в коалиции большевиков и левых эсеров, окончившийся левоэсеровским мятежом в начале июля, велась борьба внутри самой РКП(б), где «левые коммунисты» не примирились с Брестским миром и началом строительства государственного аппарата более-менее традиционными методами. Все это было помножено на чудовищные слухи, в которых предвещались самые фантастические события – от провозглашения великого князя Михаила Александровича императором в Киеве до полной оккупации России Германией, от объявления большевиков германскими агентами до обвинения их в предательстве идеалов революции. Не только у обывателей, но и у людей, опытных в политике, ум заходил за разум.

Непосредственно в конце апреля – начале мая 1918 г. на политическом горизонте в очередной раз сгустились тучи.

Вызывал глубочайшее беспокойство захват немцами Крыма. 22 апреля на полуостров вторглись войска Украинской народной республики, вслед за ними шли немцы, которые 26 апреля разоружили украинские войска. 1 мая немцы вошли в Севастополь. Главные силы Черноморского флота ушли в Новороссийск из-под носа у немецких войск 29 апреля – 1 мая 1918 г. При этом в самом Черноморском флоте произошел раскол, поскольку часть кораблей ушла из Севастополя под красными флагами еще 29 апреля, а часть во главе с контр-адмиралом Михаилом Павловичем Саблиным (1869–1920) попыталась остаться, подняв украинские флаги. Когда оказалось, что немцы не признают никакого украинского флота, эти корабли также ушли в Новороссийск. Оккупация немецкими войсками Крыма была явным нарушением Брестского договора, по которому Крым признавался частью России. Впоследствии выяснилось, что это было единственное столь крупное нарушение договора со стороны Германии, но современники этого не знали и ждали новых захватов. Прежде всего, казалось, что под ударом немцев находится Петроград. Действительно, каким бы безумием это ни выглядело, но немецкое командование, которое должно было все свое внимание уделить Западному фронту, где решалась судьба войны, до начала сентября 1918 г. разрабатывало планы наступления на Петроград![303]

Другим опасным для Советской России событием стал военный переворот в Киеве 28–30 апреля, в результате которого немцы разогнали Центральную раду и сделали гетманом генерал-лейтенанта русской армии Павла Петровича Скоропадского (1873–1945). Гетман немедленно отменил все социалистические реформы Центральной рады – восьмичасовой рабочий день, право на забастовки, раздел земли между крестьянами, запретил социалистические партии. Это вызвало прилив энтузиазма в антисоветских кругах, которые понадеялись на то, что из Киева начнется возрождение старых порядков на всей территории бывшей империи. В газетах печатали слухи о том, что в церквах Киева оглашается манифест великого князя Михаила Александровича, в котором он именуется императором российским и гетманом украинским[304]. Напомним, что в апреле – мае 1918 г. казалось, что гражданская война на территории РСФСР почти утихла. После гибели Л. Г. Корнилова и поражения казачьих атаманов А. М. Каледина и А. И. Дутова почти не осталось крупных очагов антисоветской вооруженной борьбы. В этих условиях гетманская Украина стала магнитом, притягивавшим антисоветские силы. Появились планы повторения киевского сценария в Москве или Петрограде. Большевики вполне осознавали эту опасность, о чем прямо говорится в докладе В. И. Ленина на объединенном заседании ВЦИК и Московского совета 14 мая[305].

Третий грозный процесс шел на Севере. С 1 марта в Мурманске фактически началась британская интервенция, поначалу незначительными силами. В последних числах апреля белые финны пытались взять Печенгу на побережье Северного Ледовитого океана, но 3 мая были выбиты оттуда небольшим отрядом из красногвардейцев, красных матросов и британских морских пехотинцев, который был перевезен на место и высажен с британского броненосного крейсера «Кокрейн» (Cochrane)[306]. Эти события были описаны гардемарином Сергеем Адамовичем Колбасьевым (1898–1938) в его автобиографической повести «Центромурцы»[307]. К концу апреля англичане сформировали бронепоезд, который помог отпугнуть белых финнов от линии Мурманской железной дороги. Эти события подпитали восприятие англичан как «честных союзников», желающих блага России и защищающих ее от немецких прихвостней. Советское правительство пыталось лавировать между Германией и странами Антанты, используя их противоречия, в частности, в мае 1918 г. считая присутствие английских сил на Севере допустимым. Однако в Лондоне уже побеждало мнение о необходимости вооруженной борьбы с большевиками, что вылилось в полномасштабное вторжение в начале августа 1918 г.[308] В этой связи нельзя не процитировать немецкого генерала Р. фон дер Гольца, командовавшего немецкими войсками в Финляндии весной 1918 г.: «Англичане взяли под контроль незамерзающее мурманское побережье и Мурманскую железную дорогу. Оттуда они могли бы оказывать давление на Петербург, свергнув там власть большевиков и получив в свое распоряжение русский флот в Кронштадте, все еще находившийся под контролем старорежимных царских офицеров и занимавший достаточно самостоятельную позицию по отношению к петербургским властителям…»[309]

Мурманский сценарий повторялся на Дальнем Востоке. 4 апреля во Владивостоке высадился японский десант под предлогом защиты жизни и собственности японских граждан. Вслед за японцами высадились англичане[310].

Только учитывая все эти события, можно правильно понять и оценить действия А. М. Щастного и других исторических деятелей, которые появляются на страницах этого исследования.

Сразу же после прихода в Кронштадт А. М. Щастный поехал в Москву, а 21 апреля уже вернулся в Петроград, где встречался с начальником Минной дивизии капитаном 1 ранга Анатолием Петровичем Екимовым (1879 – после 1924)[311]. Газетные публикации подтверждают его пребывание в столице 20 или 21 апреля[312]. «С его (А. М. Щастного. – К. Н.) участием состоялось совещание, на котором, между прочим, рассматривался вопрос о морских агентах за границей»[313]. Во время этой поездки А. М. Щастный должен был впервые встретиться с Л. Д. Троцким. Вполне вероятно, что при встрече они обсуждали возможность перевода части эсминцев на Ладогу.

Вторично А. М. Щастный выехал в Москву 23 апреля – этим числом датирован приказ о временной передаче должности наморен М. А. Петрову[314]. В Москве А. М. Щастный пробыл четыре-пять дней. Он участвовал в заседаниях Высшего военного совета (ВВС) вместе с генерал-лейтенантом Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем (1870–1956), Иваром Тенисовичем Смилгой (1892–1937) и Шварцем[315]. Возможно, это был генерал-лейтенант Алексей Владимирович Шварц (1874–1953), военный руководитель Петроградского боевого участка, но нельзя исключать, что это был полковник Николай Николаевич Шварц (1882–1944), в то время – фактический руководитель советской военной разведки. Учитывая, что И. Т. Смилга в начале 1918 г. был советским представителем в красной Финляндии, кажется логичным присутствие на заседании ВВС лиц, отвечавших за оборону страны на морской и сухопутной границе с Финляндией и знавших положение в этой стране. Характерно, что вторая поездка А. М. Щастного не нашла отражения на страницах газет – видимо, она была предпринята с сохранением секретности.

25 апреля А. М. Щастный представил в ВВС стратегические наброски под названием «Ориентировка в отношении немцев» и «Ориентировка в отношении старофиннов»[316]. Формально первый из документов содержит два варианта «решения» – А и Б, но фактически «решение А» является первой, а «решение Б» – второй частью единого документа, которые логически связаны между собой. В «решении А» констатируется, что потеря позиции Ревель – Гельсингфорс лишает флот возможности оказать успешное сопротивление немцам. Кроме того, указывалось на длительное отсутствие боевой подготовки, недостаток доверия между офицерами и матросами и желание мира среди личного состава. А. М. Щастный подчеркивал, что флот представляет собой «громадную материальную ценность», поэтому необходимо его сохранить как реальную силу на случай будущего мира, как средство борьбы с немцами после поражения немецкого флота от англичан, как гарантию возвращения части бассейна Балтийского моря. «Решение Б» посвящено действиям, которые нужно предпринять в случае, если «будет решено защищать Петроград от немцев». А. М. Щастный предлагал издать манифест о том, «что нам [для отступления] хода [дальше] нет, что мы должны умирать на указанных гранях и рубежах государства», при этом «правительство должно быть уверено, что [этот] призыв найдет живейший отклик в народе и встретит стремление всех борцов без различия партий и организаций встать на защиту государства». Кроме того, следовало создать полевую армию, достаточную для обороны фортов Ино и Красная Горка, выставить минные и сетевые заграждения на морском театре, отказаться от запрета плавания наших кораблей в Финском заливе (предусмотренного Брестским миром), вывести на позиции подводные лодки. В отношении белых финнов («старофиннов», как называл их А. М. Щастный) предполагалось вступить в переговоры, чтобы выяснить их намерения, а также договориться с немцами о том, что Россия будет защищаться от вторжения белофиннов независимо от отношений с немцами. Эти идеи не встретили возражений со стороны ВВС и Л. Д. Троцкого.

ВВС был удовлетворен докладом А. М. Щастного и предписал ему немедленно вступить в переговоры с немцами и белофиннами о демаркационной линии в Финском заливе, причем ее начертание отдавалось на усмотрение наморси. Следовало выработать инструкцию по соблюдению демаркационной линии и докладывать о переговорах в ВВС. В случае отказа немцев и финнов установить такую линию наморси следовало «принять надлежащие меры сторожевого охранения флота, усилив их необходимыми и возможными техническим средствами»[317]. Таким образом, решение ВВС цитировало пункт 3 «решения Б», предложенного А. М. Щастным.

По поводу договоренности с немцами А. М. Щастный был настроен пессимистически. Во время суда он записал: «Я высказал Троцкому свое мнение, что Гер[манское] Мор[ское] К[омандова]ние вряд ли пойдет на установку демаркац[ионной] линии – он только младший флагман»[318] – имелось в виду, что старший немецкий морской начальник в Финляндии не имеет должной власти для того, чтобы договариваться с русскими. Надо отметить, что 30 апреля контр-адмирал А. Мойрер был сменен на этом посту контр-адмиралом Л. фон Усларом. Очевидно, что во время совещания в ВВС 21 апреля речь шла об А. Мойрере, но к моменту суда над А. М. Щастным эти две фигуры могли быть спутаны. Впрочем, кто именно командовал немецкими силами в Финляндии, в этом контексте было неважно. Каким бы ни было личное мнение А. М. Щастного, он получил предельно ясную инструкцию.

На заседании ВВС также обсуждался вопрос об уничтожении судов флота в случае немецкого наступления[319]. В частности, тогда А. М. Щастный бросил фразу о том, что вследствие деморализации команд флот представляет собой «железный лом»[320].

Вернувшись в Петроград не позднее 28 апреля, А. М. Щастный послал радиограмму А. П. Зеленому в Гельсингфорс, уполномочивающую его вступить в переговоры с немцами и белофиннами об установлении в Финском заливе временной демаркационной линии. Предлагалось собрать трехстороннюю комиссию в Ревеле или в Нарве, которые имели исправное телеграфное сообщение с Петроградом[321].

Никакого ответа А. М. Щастный не получил. А. П. Зеленому посылали радиограммы 29 апреля и 1 мая (дважды) с просьбой о срочном ответе. Только после этого была получена ответная радиограмма: «Указанный вопрос возбуждать по обстоятельствам момента крайне нежелательно. Не представляется возможным убедительно для местных органов мотивировать необходимость [установления демаркационной линии]»[322]. 2 мая А. М. Щастный подтвердил необходимость вступить в контакт с немцами и белофиннами по вопросу о демаркационной линии. 3 мая A. П. Зеленой ответил, что поскольку получено повторное приказание, оно будет выполнено и об исполнении доложено[323]. Через два дня он донес, что предложения переданы финляндскому Сенату, ответа нет[324].

За десять дней А. М. Щастный ни разу не докладывал о положении с демаркационной линией в Москву. Это вызвало вполне понятное раздражение Л. Д. Троцкого. 7 мая Ф. Ф. Раскольников по его распоряжению запросил B. М. Альтфатера (находившегося в Петрограде) о том, «какие шаги предприняты нашим командованием и получен ли соответствующий ответ от немцев. Если в течение сегодняшнего дня от Щастного и главного комиссара [Е. С. Блохина] не будет получен ответ, то это будет рассматриваться как государственная измена с их стороны»[325].

8 или 9 мая Л. Д. Троцкий обратился по телеграфу напрямую к Е. С. Блохину. Он указывал на недопустимость задержки информации о демаркационной линии: «Вы поставлены советской властью [на] крайне ответственный пост для надзора за поведением всего личного состава, в частности лиц командного состава. Это есть главная ваша обязанность… Именем советской власти приказываю вам представить в 24 часа точные и ясные объяснения по поводу ваших действий, и в частности ответить на следующий вопрос: 1. Почему вы не сообщили нам о нарушении дисциплины Зеленым и Жемчужиным? 2. Что предпринято вами в отношении названных лиц?»[326].

Ответ Е. С. Блохина просто поразителен. Такую телеграмму мог бы послать любой «бывший» чиновник: «До настоящего момента с роспуском старого флота по декрету от 29 января и образованием нового Красного Рабоче-Крестьянского флота, со стороны высшего Правления флотом Верховной морской коллегии, одинаково как и Вами, каких-либо норм организации вообще, в частности норм правопорядка и дисциплины на флоте, преподано не было, а следовательно, понятие о дисциплине, желательное для всех, не могло быть установлено и проведено в жизнь лично мною»[327]. Далее Е. С. Блохин оправдывал А. П. Зеленого и Б. А. Жемчужина, поскольку немецкое командование крайне ограничило их возможности даже по связи с советским командованием.

9 мая А. М. Щастный наконец доложил наркому о получении радиограммы от А. П. Зеленого, «что ответа по поводу демаркационной линии он еще не имеет, но словесно [приказание о вступлении в переговоры относительно демаркационной линии] исполнил, просил [немцев и финнов] ускорить [решение вопроса]»[328].

Еще через два дня А. М. Щастный и Е. С. Блохин доложили в Москву, что предложения по установлению демаркационной линии, врученные германскому командованию, остаются без ответа. Они констатировали, что считают «настоящее положение достаточно неустойчивым», и просили их уведомить не менее чем за двое суток о возможных осложнениях в отношениях с немцами, чтобы успеть подготовить флот к боевым действиям[329].

В общем, за период с 28 апреля по 11 мая выяснилось, что немцы и финны не собираются устанавливать демаркационную линию в Финском заливе, вероятно, поскольку это позволило бы Красному флоту покидать гавани и выходить в свои территориальные воды, скажем, для боевой подготовки. До тех пор пока демаркационная линия не была установлена, продолжала действовать 5-я статья Брестского мира в ее буквальном понимании, запрещавшая российскому флоту покидать свои базы. Как раз в эти дни в Гельсингфорсе белофиннами был расстрелян комиссар при старшем русском морском начальнике в водах Финляндии Б. А. Жемчужин, а комиссар по району г. Або матрос Николай Кузьмич Козлов (?—1918) был найден мертвым на железнодорожных путях – вероятно, он также был убит белофиннами.

Очевидно, Л. Д. Троцкий принял эти факты во внимание, поскольку больше вопрос о демаркационной линии в его переговорах с А. М. Щастным не поднимался.

Позднее действия А. П. Зеленого в Гельсингфорсе по установлению демаркационной линии были окончательно признаны правильными.

Тем не менее Революционный трибунал, осудивший А. М. Щастного, в особом постановлении указал «привлечь к ответственности за преступления по должности… военного моряка Зеленого»[330].

Несмотря на это постановление, бывший контр-адмирал в январе 1919 г. был назначен командующим морскими силами Балтийского моря и оставался на этом посту до августа 1920 г. Именно он руководил боевыми действиями красного Балтийского флота против англичан летом 1919 г. После Гражданской войны А. П. Зеленой был уполномоченным морского ведомства при советском представительстве в Финляндии и военно-морским атташе в Финляндии (апрель-ноябрь 1921 г.). Умер от болезни в Петрограде 4 сентября 1922 г. и был похоронен в Александро-Невской лавре.

Одним из ключевых вопросов, связанных с безопасностью флота и Петрограда, был вопрос о принадлежности форта Ино. Форт был построен перед Первой мировой войной на Карельском перешейке, в районе современного пос. Молодежное и назывался Николаевским. Вместе с фортом Алексеевским (Красная Горка) на южном берегу Финского залива Ино должен был полностью перекрыть доступ вражеским кораблям к Кронштадту. Для этого он был вооружен восемью 305-мм и восемью 254-мм орудиями, не считая артиллерии среднего и малого калибров. По своей огневой мощи он соответствовал одному-двум линейным кораблям, а по живучести значительно превосходил любой корабль. Слабым местом форта была оборона с сухопутной стороны. По опыту Первой мировой войны, чтобы действительно защитить форт с суши, надо было удерживать противника в 15–20 км от него. Разумеется, построить оборонительные сооружения такого масштаба было бы слишком дорогим удовольствием, поэтому при строительстве форта сухопутные укрепления разместили в 1–3 км от береговых батарей. Важнейшей юридической проблемой, вставшей после признания независимости Финляндии, стал факт нахождения форта на ее территории.

В договоре Советской России с красным финским правительством от 1 марта 1918 г. было установлено, что форт остается в руках России «для защиты совместных интересов социалистических республик»[331]. Форт был усилен советскими войсками еще 13 апреля по приказу военного руководителя обороны Петрограда генерал-лейтенанта А. В. Шварца[332], поскольку возникли слухи о немецком десанте в Койвисто (ныне Приморск) и о приближении немецкой эскадры.

После победы белых в Гражданской войне в Финляндии 24 апреля 1918 г. к форту подошел крупный отряд белофиннов, которые потребовали сдать его[333]. Представители коллективного руководства кронштадтских моряков и старший морской начальник в Кронштадте С. В. Зарубаев в тот же день распорядились о выдвижении для поддержки Ино в случае возможного штурма линкора «Республика» и о сформировании сухопутного отряда для усиления обороны форта[334]. Комендант Кронштадтской крепости капитан гвардейской артиллерии Константин Михайлович Артамонов (1892–1937), фактически руководивший гарнизоном форта, с самого начала не питал иллюзий по поводу боеспособности и дисциплины его войск, поэтому предполагал взорвать форт в случае серьезной угрозы[335].

Как раз во время пребывания А. М. Щастного в Москве С. В. Зарубаев телеграфировал ему о сложившейся ситуации. В Петроград поздним вечером 25 апреля был передан ответ Л. Д. Троцкого: «Дать приказ гарнизону Ино взорвать укрепления. Помочь ему с [линейного] корабля “Республика”. Принять на борт гарнизон Ино, если возможно. Морского боя не принимать и вернуться в Кронштадт»[336]. Подобную телеграмму послал и А. М. Щастный, из Петрограда в Кронштадт ушла телеграмма начальника оперативного отдела штаба морских сил Балтийского моря М. А. Петрова: «Мною получено следующее приказание из Москвы от наморси, которое передаю: “По приказанию Совнаркома сообщите немедленно коменданту Ино и линейному кораблю (“Республика”. – К. Н.): исчерпать все возможное для улаживания мирным путем. Если станет ясно, что придется все-таки принять агрессивные меры, то до принятия таковых сообщить срочно по юзу наморси, который доложит их Совнаркому, и только с его разрешения можно будет открыть огонь. Совнарком не хочет из-за Ино вступать в возможное враждебное действие с немцами”. Дальше передаю от своего имени как заместителя наморси: если же все попытки окончить инцидент мирным путем ни к чему не приведут и по причинам технического свойства невозможно будет получить своевременно ответ из Москвы, то, если есть время, запросите меня, а если и на это времени не будет, то примите сами то или иное решение сообразно обстановке. Приказание наморси прошу передать командиру “Республики” и коменданту Ино»[337]. 26 апреля последовало приказание А. М. Щастного взорвать форт[338]. Когда выяснилось, что обстановка не такая угрожающая, А. М. Щастный 28 апреля дал конкретные указания по подготовке форта к взрыву, а до этого момента распорядился оборонять его, «дабы он никоим образом в целом виде [не] перешел бы в руки белогвардейцев и немцев»[339].

В Петрограде на ситуацию смотрели несколько иначе. Советское руководство города, прежде всего Григорий Евсеевич Зиновьев (1883–1936), категорически отвергало возможность временной сдачи Петрограда немцам, которая, как один из возможных вариантов развития событий, допускалась в Москве. Г. Е. Зиновьев был готов пойти на разрыв Брестского договора ради обороны Петрограда, а центральное советское руководство – нет[340]. При этом Г. Е. Зиновьев и Военный комиссариат Петроградской коммуны во главе с Борисом Павловичем Позерном (1882–1938) пытались построить на месте части Красной Армии, которые были бы подконтрольны скорее Петроградской коммуне, чем московскому руководству. Вопрос об Ино очень сильно волновал петроградцев. Об этом свидетельствует речь Г. Е. Зиновьева на первомайской демонстрации, где он особо похвалил моряков, которые, «несмотря на создавшуюся панику, вызванную слухами о появлении 20 тыс. немцев под фортом Ино, явились по первому зову и твердо заявили о своем желании отстоять форт»[341].

24 апреля военрук Петроградского участка генерал-лейтенант А. В. Шварц дал предписание: «… форт Ино не может быть оставлен. Его надлежит защищать всеми средствами от всяких нападений»[342]. На наш взгляд, решительный тон А. В. Шварца, требовавшего оборонять Ино всеми средствами, рискуя ввязаться в новый конфликт с немцами, отражает позицию петроградского руководства.

В Москве в отношении судьбы форта Ино разногласий не было. Предполагалось не допускать в него немцев и финнов, а в случае серьезной угрозы с их стороны взорвать форт, не вступая в боевые действия. В любом случае вступать в боевые действия из-за форта считали возможным только после глубокого раздумья. В Петрограде же смотрели на дело по-другому и были готовы оборонять форт, невзирая на опасность подорвать хрупкий мир с Германией, поскольку считали форт важнейшим оборонительным рубежом на северных подступах к Петрограду.

К началу мая поражение красной Финляндии стало очевидным. 10 мая красное правительство эвакуировалось из Выборга, а 14 мая последние остатки финской красной гвардии перешли границу России на Карельском перешейке[343]. Фактическое окончание гражданской войны в Финляндии позволило белым финнам вплотную заняться фортом Ино. В результате форт был взорван по распоряжению его коменданта К. М. Артамонова 14 мая 1918 г. в 23 часа 30 минут.[344] Небезынтересна мотивировка этого поступка в докладе коменданта Военному отделу Кронштадтского Совета: «Я полагал, что бесконечные уступки, делаемые германскому правительству, приучают его к мысли, что в России не осталось людей, способных причинить ему реальные неприятности, а потому считал своим долгом, как русского гражданина, использовать случай доказать противное»[345]. Такая формулировка была бы уместна, если бы К. М. Артамонову было приказано сдать форт финнам или немцам. Ему же давались указания либо оборонять форт (А. В. Шварц), либо не допускать финнов и немцев на его территорию и в крайнем случае взорвать укрепление (СНК, Л. Д. Троцкий, А. М. Щастный). Применительно к форту Ино о «бесконечных уступках» немцам говорить не приходилось. Фраза из рапорта К. М. Артамонова выглядит крикливой политической демонстрацией. Она может быть понята лишь в контексте слухов, ходивших в Петрограде, о дополнительных уступках, которые требуют немцы от Советского правительства.

Военный руководитель Петроградского участка А. В. Шварц оценил действия К. М. Артамонова как самочинные[346]. Таким образом, он продолжал считать свое распоряжение об обороне форта верным. Было назначено следствие, закончившееся официальным признанием правильности действий коменданта. При этом кронштадтское начальство – старший морской начальник в Кронштадте С. В. Зарубаев и военный отдел Кронштадтского Совета – с самого начала считали действия коменданта абсолютно правильными[347].

Во время следствия А. М. Щастный, отвечая на вопрос Л. Д. Троцкого, заявил, что считает действия К. М. Артамонова неправильными, поскольку он должен был поставить в известность его как командующего флотом, но как начальник он берет на себя ответственность за все произошедшее. Сопоставляя распоряжения А. М. Щаст-ного и его слова на следствии, остается сделать вывод, что он не считал положение форта Ино 14 мая безвыходным и, вероятно, полагал его оборону возможной, то есть солидаризовался с А. В. Шварцем.

Нельзя не признать, что попытка оборонять форт Ино была сомнительной с военной точки зрения (из-за низких боевых качеств и малочисленности его гарнизона, а также в связи со слабостью сухопутных укреплений) и крайне опасной политически, поскольку давала немцам повод заявить о нарушении советской стороной статьи Брестского договора о выводе войск с территории Финляндии, поскольку форт несомненно был на ней расположен.

С другой стороны, как мы покажем далее, на время вскоре после 12 мая 1918 г. нелегальная организация, возглавляемая британским военно-морским атташе Ф. Кроми, планировала взрыв лучших кораблей Балтийского флота[348]. Нельзя исключать, что взрыв форта Ино 14 мая произошел по инициативе той же организации. Эта версия нуждается в дальнейшей разработке.

Немцы в Гельсингфорсе заявили А. П. Зеленому о том, что установить демаркационную линию в Финском заливе можно будет лишь после передачи Ино финляндским войскам[349]. Советское командование узнало об этом как раз в день взрыва форта, 14 мая. О важности форта для немцев и белофиннов свидетельствует факт размещения на развалинах форта немецкого подразделения[350]. Однако уничтожение артиллерии форта делало его неопасным для Красного флота и Петрограда.

Взрыв Ино пытались связать с именем А. М. Щастного. 29 мая произошло чрезвычайное заседание Петроградского совета с участием всей красноармейской конференции, конференции Первого городского района, Центрального бюро профессиональных союзов, представителей Минной дивизии, находящейся на Неве, представителей фабрично-заводских комитетов и других организаций. Оно было в значительной степени посвящено аресту А. М. Щастного. Г. Е. Зиновьев заметил, что «адмирал Щастный был арестован за невыполнение приказа. По его настоянию был взорван форт Ино»[351]. Эта фраза показывает, насколько Г. Е. Зиновьев был раздражен взрывом форта. Он приписал его А. М. Щастному в качестве его главного преступления, за которое тот был справедливо арестован. При этом во время следствия и суда взрыв Ино А. М. Щастному в вину не ставился, а сам он на следствии намекал на то, что считает взрыв преждевременным.

Судьба территории форта не была еще решена окончательно. 27 мая газеты опубликовали ноту наркома иностранных дел Георгия Васильевича Чичерина (1872–1936) о том, «что предлагаемый германским правительством и сообщенный народному комиссару по иностранным делам через германского дипломатического представителя графа Мирбаха базис для урегулирования отношений к нынешнему финляндскому правительству, а именно: уступка Финляндией Российской республике форта Ино и [поселка] Райвола (ныне Рощино. – К. Н.), с обязательством для Российской республики не укреплять этих мест и уступка Российской республикой Финляндии западной полосы Мурмана с выходом в море, – приемлем для российского правительства»[352]. Во время встречи с Г. В. Чичериным «граф Мирбах… заявил, что он со своей стороны примет все меры к тому, чтобы воздействовать на [финское] правительство Свинхувуда с целью ускорить созыв русско-финляндской мирной конференции»[353].

Переход территории форта Ино и Райволы в руки РСФСР позволял бы контролировать северный берег восточной части Финского залива и избежать слишком близкого расположения единственной военно-морской базы на Балтике – Кронштадта – к государственной границе. Этим планам не суждено было сбыться. Граница по реке Сестре осталась нерушимой до 1939 г.

Тревога по поводу возможного немецкого наступления не утихала в руководстве Советской России до августа 1918 г. Чрезвычайно болезненно был воспринят немецкий ультиматум, предъявленный 6 и 10 июня, требовавший возвращения Черноморского флота из Новороссийска в Севастополь и угрожавший новым наступлением. 10 июня было принято решение затопить флот, и в Новороссийск были отправлены знаменитые телеграммы – открытая, с приказом сдаться немцам, и шифрованная – с приказом потопить корабли. Открытая телеграмма была напечатана во многих газетах и вызвала очередной приступ истерики по поводу желания большевиков передать флот немцам[354].

Убийство левыми эсерами немецкого посла в Москве графа В. фон Мирбаха 6 июля в очередной раз осложнило советско-германские отношения. Как раз к этой дате немецким командованием был разработан план операции «Шлюссштайн», предусматривавший овладение Кронштадтом внезапным ударом с моря силами эскадры из 4 линкоров и нескольких мелких судов. Одновременно на Петроград должны были наступать сухопутные войска. 11–12 августа совещание представителей германской армии и флота в Ковно (Каунас) предложило оккупировать Петроград и наступать вдоль Мурманской железной дороги против войск Антанты на Мурмане. При этом, по мнению немцев, следовало «обеспечить восстановление в России прежних порядков, если необходимо, то посредством реставрации монархии». Предполагалось выделить для наступления пять дивизий. Подготовка операции должна была завершиться к 24 августа[355].

Высадка английских войск в Архангельске и начало полномасштабной интервенции на Севере оживили советско-германские контакты, поскольку теплилась надежда на то, что удастся дать отпор англичанам руками немцев или, во всяком случае, сковать английские силы в районе Архангельска с помощью Германии.

Советская сторона предпринимала меры для защиты и от немцев. 9 августа командование Балтийского флота получило директиву непосредственно от В. И. Ленина немедленно выставить дополнительные минные заграждения в Финском заливе[356]. Эта операция была выполнена 10–14 августа. Она явно нарушала Брестский договор, против чего протестовали Германия и Финляндия. Г. В. Чичерин отрицал факт выставления мин[357].

18 августа немцы начали сосредоточивать силы флота для проведения операции «Шлюссштайн» – отряд крейсеров и миноносцев перешел в Либаву, а затем в Койвисто. В эти дни в Берлине проходили советско-немецкие переговоры. На них немцы предлагали «мирную» оккупацию Петрограда, но советские представители категорически отказались от такого плана. Переговоры завершились 27 августа подписанием Добавочного советско-германского договора и секретных нот к нему. Подписание дополнительного договора, казалось, разрядило обстановку, но ранение В. И. Ленина 30 августа подвигло немецкое командование вернуться к плану «Шлюссштайн» на случай смены власти в Москве[358]. Советское морское командование продолжало готовиться к возможной «закупорке фарватеров» вплоть до середины сентября[359]. Лишь 27 сентября немецкое верховное командование объявило: «Операция “Шлюссштайн” в обозримом будущем не состоится. Подготовка [к ней] может быть прекращена»[360]. Уже 18 октября советское морское командование поставило вопрос об отказе от консервации кораблей Балтийского флота ввиду возможных изменений обстановки в связи с поражением Германии в войне[361].

Остается только поражаться, в каких эмпиреях витало немецкое руководство в июле – августе 1918 г. На Западном фронте в это время провалилось германское наступление на реке Марна 15–17 июля, которое стало последним наступлением немцев в Первой мировой войне. 18 июля союзники нанесли контрудар. 8 августа наступил «черный день германской армии» – она потерпела психологически переломное поражение под Амьеном. 14 августа государственный совет Германии принял решение приступить к мирным переговорам с Антантой. 26 сентября союзники перешли в общее наступление. Немецкое командование было вынуждено расформировывать пехотные дивизии из-за отсутствия пополнений[362]. При этом на территории бывшей Российской империи немцы не только продолжали держать оккупационные войска, но и планировали новые операции! Закономерный конец этого трагифарса наступил 9 ноября 1918 г., с началом революции в Германии.

Глава 6

Россия в тисках: «союзники»

В судьбе А. М. Щастного свою роль сыграла и британская разведка. В наши дни исследователям стали доступны британские архивные фонды, появилось достаточно англоязычных и русскоязычных публикаций на тему работы британской разведки в Петрограде в 1918 г.[363] Возглавлял ее такой яркий человек, как капитан 1 ранга (captain) Ф. Кроми.

Ф. Кроми был одним из первых британских подводников. В сентябре 1915 г. в качестве командира подводной лодки он прошел через Датские проливы и действовал в Балтийском море, базируясь на русские порты. Его главным успехом стало потопление немецкого легкого крейсера «Ундине» («Undine») 7 ноября 1915 г., за что Ф. Кроми получил русский орден Св. Георгия IV степени и британский орден «Выдающейся службы» («The Distinguished Service Order»).

Ф. Кроми стал командиром британской подводной флотилии на Балтике в 1915 г. Он законно гордился деятельностью своей флотилии, которая потопила или повредила четыре немецких боевых корабля, тогда как русские подводники на Балтике не добились ни одного попадания в боевые корабли противника. В феврале 1918 г. контр-адмирал В. М. Альтфатер, «один из членов русской мирной делегации в Брест-Литовске», сообщил Ф. Кроми о своей приватной беседе с немецким адмиралом Альбертом Хопманом (Albert Hopman) (1865–1942), в которой тот сказал, что «английская флотилия причиняет серьезное беспокойство немцам на Балтике и что они организовали и постоянно держат в море специальный отряд для борьбы с ней»[364].

Говоря о Ф. Кроми, отметим его свободное владение русским языком, ораторские способности и обаяние. Он, несомненно, отличался склонностью к жизни на широкую ногу и к авантюрам. Ходили слухи о его многочисленных связях с дамами высшего света, в частности с фрейлиной княжной Софьей Андреевной Гагариной (1892–1979).

Ф. Кроми мог выступать и перед матросами. 2 января (стар, ст.) 1918 г. он появился на заседании Центробалта, заверив собравшихся в том, что Англия «всегда согласна вести дружбу, не касаясь политики, а в случае продолжения войны она всегда готова оказать помощь русскому флоту»[365]. Ф. Кроми не только выступал на заседаниях. В январе он вел тайные переговоры с Центробалтом о возможности «финансирования его (Балтийского флота. – К. Н.) британским правительством, что явилось бы гарантией сохранения союзнического контроля над ним»[366]. К сожалению, А. Рабинович не конкретизирует этот сюжет, и нам довольно трудно представить себе автономно действующий Балтийский флот, финансируемый из Лондона. В любом случае его контакты с Центробалтом были довольно тесными[367]. Ф. Кроми не стеснялся выступать на митингах перед русскими матросами, пытался активно влиять на их политические взгляды[368].

Длительное пребывание в России не мешало ему передавать своему начальству самые дикие слухи о происходящих событиях. Так, вскоре после Февральской революции он сообщил, что главный командир Кронштадтского порта и губернатор Кронштадта адмирал Роберт Николаевич Вирен (1856–1917) был разрублен на мелкие куски и сожжен в деревянном ящике на площади, его жена убита, дочь совершила самоубийство, а сын лейтенант был застрелен революционерами[369]. В действительности Р. Н. Вирен был застрелен матросами и похоронен на Немецком кладбище в Кронштадте, его вдова Надежда Францевна (1860–1950) пережила мужа на 33 года, долгую жизнь прожили и его дети: Надежда (1885–1971), старший лейтенант Николай (1886–1943), мичман Георгий (1895 – после 1974) и мичман военного времени Алексей (1897–1975). Заметим, что отечественные любители смаковать ужасы революции 1917 г. пока еще не взяли на вооружение историю об аутодафе над Р. Н. Виреном – вероятно, из-за плохого знания исторических источников.

С 10 января 1918 г. (нов. ст.) Ф. Кроми становится британским военно-морским атташе[370]. С этого же времени он возглавляет британскую разведку в России. После отъезда послов стран Антанты из Петрограда в Вологду в феврале 1918 г. Ф. Кроми становится старшим дипломатическим чиновником Великобритании в северной столице. Необходимо отметить, что целью британской разведки в России в конце 1917 – начале 1918 г. было оказание помощи в борьбе против немцев любому правительству, в том числе и большевикам. До подписания Брестского договора и британское правительство, и его разведывательные органы в России в этом вопросе были единодушны.

С марта 1918 г. в Лондоне начали постепенно приходить к мысли, что снова втянуть Россию в войну с Германией и Австро-Венгрией можно, если свергнуть большевиков. 15 марта на совещании премьер-министров Италии, Франции и Великобритании было принято решение о вмешательстве союзников в русские дела. При этом высшие руководители Британской империи до смешного не разбирались в ситуации в России. Министр без портфеля (бывший первый лорд Адмиралтейства) Эдвард Карсон (1854–1935) спросил как-то весной 1918 г.: «Может мне кто-нибудь объяснить разницу между марксималистом и большевиком?»[371] Он сконструировал новое политическое течение, скрестив марксистов и эсеров-максималистов.

После Бреста британские руководители записали В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого в германские агенты. Подобное объяснение позволяло не вдаваться в детали социально-экономического и политического развития России и приписывать все не устраивавшие британских политиков события злой воле отдельных лиц. Подобные приемы они применяли и в собственной стране. Так, во время Первой мировой войны британская разведка сфабриковала как минимум одно шпионское дело, когда члены ирландской партии «Шинн Фейн», борцы за независимость острова, были представлены в качестве прямых немецких агентов. 17 мая 1918 г. 73 лидера «Шинн Фейн» были арестованы.

Одним из организаторов «германского заговора в Ирландии» был контр-адмирал Уильям Р. Холл (1870–1943)[372], руководитель британской морской разведывательной службы, непосредственный начальник Ф. Кроми. Далее мы коснемся фальсифицированных «документов Сиссона», которые «доказывали» связь между немецким руководством и большевиками.

Знакомство А. М. Щастного с Ф. Кроми, вероятно, состоялось не позднее лета 1917 г., однако начало тесных контактов между ними следует отнести лишь к марту 1918 г., когда А. М. Щастный стал командующим флотом. Они были связаны с решением судьбы русского флота в Финляндии. Ф. Кроми не верил в возможность Ледового похода, поэтому он отдал приказ уничтожить британские подводные лодки и три транспорта в Гельсингфорсе[373]. Моряки Балтийского флота и А. М. Щастный доказали, что Ф. Кроми ошибался и переход кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт во льдах возможен.

По словам известного мемуариста капитана 1 ранга Г. К. Графа, «когда в апреле 1918 года вопрос о переходе флота из Гельсингфорса в Кронштадт сильно обострился ввиду занятия германцами Финляндии, англичане проявили самый живейший интерес к его судьбе. Морской агент кэптен Кроми несколько раз ездил в Гельсингфорс, чтобы добиться от капитана 1 ранга А. М. Щастного потопления флота. Это требование было мотивировано боязнью, что корабли достанутся немцам. Одновременно Кроми вел переговоры и с тайной организацией морских офицеров, имевшей целью уничтожение флота, если бы оправдались слухи о передаче его немцам согласно секретным пунктам Брест-Литовского договора… Все старания Кроми ни к чему не привели. А. М. Щастный определенно заявил, что он во чтобы то ни стало переведет флот в Кронштадт. Офицерская организация тоже отказалась без явных доказательств топить свои корабли. Вопреки заверениям англичан, что немцы обязательно заберут и используют флот, он спокойно перешел в Кронштадт. Оказалось, что насчет его Германия не имела никаких домогательств»[374]. Характерно, что для Г. К. Графа, как и для многих других, не подлежал сомнению факт наличия секретных статей Брестского мира. Люди начала XX в. (впрочем, как и наши современники) настолько привыкли к тайной дипломатии, что не допускали мысли о том, что мирный договор между Советской Россией и Германией может быть полностью опубликован немедленно после его подписания.

Ф. Кроми был настроен крайне решительно: еще в ноябре 1917 г. им был разработан план атаки английскими подводными лодками русских кораблей, если те попытаются выйти из Гельсингфорса, чтобы сдаться немцам[375].

В записках, которые А. М. Щастный вел во время суда, довольно много места уделено вопросу о контактах с Ф. Кроми в связи с подготовкой кораблей к взрыву. К сожалению, заметки А. М. Щастного выполнены в телеграфном стиле, отрывочно, к тому же они не всегда поддаются прочтению из-за крайне неразборчивого почерка. Знак вопроса в круглых скобках означает, что мы не уверены в чтении предшествующего ему слова. В квадратных скобках даны слова, восстановленные нами по смыслу.

Таблица 1. Расшифрованные записки А. М. Щастного[376] во время суда

В любом случае заметки А. М. Щастного подтверждают контакты Ф. Кроми с русским командованием и подробное обсуждение с ним вопроса об уничтожении русских кораблей в Гельсингфорсе. На наш взгляд, эти контакты нельзя ставить в вину ни Ф. Кроми, ни А. М. Щастному.

Оба они в данном случае выполняли свой долг: в интересах Британии было ни в коем случае не допустить перехода русских кораблей в руки немцев, в интересах России было попытаться вывести флот в Кронштадт и уничтожать корабли только в случае полной невозможности их спасения. В предложении англичанами для этой цели взрывчатки и оплаты услуг русских подрывников не следует видеть признаки мирового заговора. В британском флоте того времени в максимальной степени сохранились традиции, связанные с денежными наградами, – они выплачивались командам за потопление вражеских кораблей, выдающиеся адмиралы получили крупные денежные награды после окончания войны. Судя по фразе А. М. Щастного о том, что Ф. Кроми «обращался ко мне непосредственно с [момента] моего вступления в должность», их контакты начались в двадцатых числах марта. Также они могли иметь место между 3 и 10 апреля – в эти дни Ф. Кроми точно был в Гельсингфорсе и уехал в Петроград поездом[377]. Наморси подозревал англичан в ведении двойной игры и требовал от Ф. Кроми официального подтверждения выплаты компенсации за уничтоженные русские корабли в качестве базы для дальнейших переговоров. На это британский атташе не согласился, и переговоры были прерваны.

А. А. Зданович высказывает предположение, что А. М. Щастный узнал о попытках Ф. Кроми назначить денежные выплаты за взрыв судов только на суде, в июне 1918 г.[378]В действительности они вели разговоры об этом еще в Гельсингфорсе в конце марта – начале апреля. Для А. М. Щастного стремление Ф. Кроми уничтожить Балтийский флот не было секретом.

Мы полагаем, что с точки зрения Ф. Кроми существовала разница между А. В. Развозовым и А. М. Щастным. В апреле 1918 г. он докладывал руководителю британской морской разведки контр-адмиралу У. Холлу: «… я считаю флот в Кронштадте в небезопасном положении [по отношению к немцам], но о его уничтожении не может быть и речи, если Развозов не вступит в свою должность снова»[379]. В то время во главе флота стоял А. М. Щастный. Получается, что Ф. Кроми был уверен в том, что А. В. Развозов будет взрывать флот, а А. М. Щастный – нет. Вероятно, что к этому выводу он пришел, основываясь на контактах с обоими русскими моряками в Гельсингфорсе. Возможно, что А. В. Развозов перед Ледовым походом относился к возможности вывода кораблей в Кронштадт пессимистически, тогда как А. М. Щастный считал это вполне вероятным. Сам Ф. Кроми, очевидно, не верил, что получится вывести в Кронштадт подводные лодки, поэтому и утопил свои корабли. Русские подводники, неожиданно для англичанина, довели до Петрограда 12 подводных лодок![380] Сохранились свидетельства о существовании «организации контрадмирала А. В. Развозова», которая готовилась взрывать корабли Балтийского флота. Связь ее с Ф. Кроми осуществлял лейтенант Юлий Витальевич Пуаре (1894–1931)[381]. Мы полагаем, что деятельность «организации Развозова» относится к периоду до Ледового похода.

Вопрос о контактах русских офицеров с иностранными разведками весной 1918 г. достаточно сложен. В письме Ю. К. Старка к А. В. Развозову от 29 марта 1918 г. есть фраза: «Дорогой Саша. Спасибо за присланные деньги, но только, кажется, нам их зря платят, потому что делать что-нибудь здесь очень трудно, ну да это ты и сам знаешь. Мне кажется, что пока Шейман у власти, толку никакого не выйдет, впрочем, Черкасский сведения собирает»[382].

В. А. Белли, возглавлявший офицерское отделение Распорядительной части штаба флота, то есть отвечавший за учет офицерских чинов, вспоминал, что, «начиная с акта расформирования старого флота (декрет о создании Красного Флота 29 января 1918 г. – К. Н.), офицеры стали постепенно уходить со службы. Некоторые принципиально не хотели служить в Красном флоте. Сразу же ушел в отставку контр-адмирал Ю. К. Старк. Делалось это очень просто. В моем отделении уходящему со службы выдавалась бумажка, удостоверяющая его уход, на основании которой в городе выдавался гражданский паспорт»[383]. И. И. Ренгартен упомянул в дневнике о том, что Ю. К. Старк с группой офицеров подал в отставку еще 7 (20) декабря 1917 г.[384] Правда, официально Ю. К. Старк был уволен в отставку 3 апреля 1918 г.[385]

Учитывая фразу о «сведениях», которые собирает М. Б. Черкасский, и о том, что руководит этим делом Шейман (неустановленное лицо), мы полагаем, что Ю. К. Старк пишет о своей нелегальной деятельности по сбору сведений о флоте. М. Б. Черкасский упоминает «сведения по минной и механической частям», которые он должен переслать А. В. Развозову в Петроград с оказией (29 марта 1918 г.)[386], и о том, что их принес ему капитан 2 ранга барон Рудольф Романович Мирбах (1882–1965) в первых числах апреля[387]. Скорее всего, здесь речь идет о контактах с иностранной разведкой, вероятно английской.

В апреле – мае 1918 г. в Петрограде была создана организация «ОК», получившая свое имя то ли по первым буквам фамилии одного из ее организаторов, старшего лейтенант русского флота Рогнара Ансельмовича Окерлунда (1883–1919), то ли от американского междометия «ОК», означающего «все хорошо». Агентами этой организации стали практически все сотрудники русской дореволюционной морской разведки во главе со своим начальником капитаном 2 ранга Виктором Андреевичем Виноградовым (1879–1918), который действовал в непосредственном подчинении Ф. Кроми. Организация была раскрыта случайно, после возвращения из Скандинавии агента старой русской морской контрразведки, действовавшего под псевдонимом Ланко, который в октябре 1918 года предоставил ВЧК информацию о ее шпионской деятельности. Результатом стало так называемое дело Генмора, расследовавшееся ВЧК в конце 1918 – начале 1919 г. «Член ВЦИК В. Э. Кингисепп, состоявший в распоряжении ВЧК и ознакомившийся с материалами следствия по “делу Генмора”, писал в итоговой докладной записке, что “Регистрационная служба в совокупности с Морским контролем Генмора является филиальным отделением Английского Морского Генштаба”»[388].

Важно отметить, что в первое время после Бреста сотрудники британской разведки в России продолжали идти прежним курсом – они пытались организовать сотрудничество с большевиками ради возвращения России в число стран, воюющих против Германии. Это было связано с техническими трудностями передачи новых указаний, с инерцией в их деятельности, а также с тем, что, возможно, глава английской шпионской сети в России Роберт Локкарт (1887–1970) в известной мере подпал под обаяние таких харизматичных лидеров, как В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий.

Р. Бэйнтон сообщает, что 12 мая Ф. Кроми вместе с Р. Локкартом беседовал с Л. Д. Троцким в Москве. Англичанин записал в дневнике: «Пошли с Кроми, чтобы повидаться с Троцким по вопросу о флоте. Троцкий сказал, что война [с немцами] неизбежна. Поэтому я спросил, примет ли он вмешательство союзников. Он ответил, что уже просил союзников представить их предложения. Затем я сказал, что если союзники согласятся на это, я попрошу у него полчаса, чтобы обсудить ситуацию. Он сказал: “Если союзники согласятся, я дам Вам не полчаса, а целый день”»[389].

Сохранилась шифровка Р. Локкарта о его совместном с Ф. Кроми посещении Л. Д. Троцкого 15 мая. Судя по ее содержанию, это та самая встреча, которая была датирована Р. Бэйнтоном 12 мая. Р. Локкарт сообщал, что встреча была специально посвящена вопросу об уничтожении Балтийского флота. Нарком сказал англичанам, что для этого назначены люди, которым определена денежная награда. По мнению Р. Локкарта, Л. Д. Троцкий был больше склонен договориться с союзниками об их интервенции, чем В. И. Ленин, при этом британец считал, что В. И. Ленин более «сильный человек» (в политическом смысле). О плохом состоянии связи у английских разведчиков свидетельствует тот факт, что эта шифровка была отправлена 18 мая, а получена и расшифрована лишь 25-го[390]. Остальное содержание беседы не противоречит данным Р. Бэйнтона.

О двух майских встречах Ф. Кроми с руководством Советской России по вопросу об уничтожении Балтийского и Черноморского флотов пишет М. Уилсон[391]. По данным Р. Бэйнтона, Ф. Кроми дважды посещал Москву между 15 и 23 мая[392], при этом вопрос об уничтожении Балтийского и Черноморского флотов поднимался в контексте возможного немецкого наступления, а целью этой акции было не дать немцам возможности захватить корабли. О встрече с Ф. Кроми вспоминал Л. Д. Троцкий во время следствия по делу А. М. Щастного: «Морскими специалистами, в частности английским морским офицером, имя которого я сейчас позабыл, но могу восстановить через Альтфатера… обращалось мое внимание на то, что в случае нападения на флот могут вызвать заранее такое паническое настроение в командах, что эти последние физически помешают предназначенным для этого лицам взорвать корабли»[393]. В. М. Альтфатер пояснил: «Фамилия английского офицера, упомянутого в показании Л. Троцкого, – комендэр[394] Cromie. Он английский морской агент»[395]. Из слов Л. Д. Троцкого следует, что Ф. Кроми выступал даже в роли консультанта советского наркома по вопросу об уничтожении кораблей.

В своих показаниях на суде по делу А. М. Щастного Л. Д. Троцкий вспоминал, что распространялись слухи, «будто морской комиссариат в угоду немцам и во исполнение какого-то тайного пункта Брестского договора хочет погубить Балтийский флот. Слухи, распространяемые контрреволюционерами, были настолько злостными, что в морской комиссариат являлись представители английского морского ведомства с тревожными вопросами, принимаются ли меры, чтобы флот, в случае опасности, был взорван. Представители английского адмиралтейства предлагали даже деньги чинам ударной команды, которые будут выплачены после [взрыва людям, которые] могут [постра] дать при взрыве. Такое предложение, разумеется, было отвергнуто»[396]. Корреспондент другой газеты успел записать, что «к одному из членов морской коллегии дважды являлись представители английского адмиралтейства, которые настойчиво спрашивали, приняты ли меры к уничтожению флота на случай захвата его германцами»[397].

Подчеркнем, что эти цитаты были напечатаны в газетах 21 июня 1918 г., то есть никакой тайны из своих контактов с англичанами Л. Д. Троцкий не делал. Позднее, в несколько отредактированном Л. Д. Троцким варианте, эти показания были повторены, причем он указал, что англичане также приходили к Е. А. Беренсу и В. М. Альтфатеру, которые «хорошо осведомлены о личности английских офицеров»[398]. Также он добавил, что предложение англичан о выплате денег натолкнуло его на мысль о «вопросе, о котором мы, в суматохе и в сутолоке событий, не подумали до тех пор: именно об обеспечении семейств тех моряков, которые подвергнут себя грозной опасности»[399].

Согласно отчету Р. Локкарта, во время одной из его встреч с В. И. Лениным в Москве речь шла о том, что большевики будут сражаться, если немцы захотят восстановить в России буржуазное правительство, и будут отступать до Волги и Урала, но они будут сражаться на своих условиях и не станут марионетками союзников. В. И. Ленин заявил, что если союзники поймут это, это может дать возможность для сотрудничества. Однако он закончил тем, что, по его мнению, британское правительство никогда не будет смотреть на вещи под таким углом зрения, поскольку это реакционное правительство и оно будет взаимодействовать с русскими реакционерами, а не с революционерами[400]. Остается заметить, что в этом вопросе В. И. Ленин оказался в очередной раз прав.

В апреле – мае 1918 г. Ф. Кроми участвовал в антигерманской пропаганде среди моряков Кронштадта, чтобы они уничтожили флот, если это будет нужно[401]. Предоставим слово самому Ф. Кроми. В апреле 1918 г. он докладывал руководителю морской разведки адмиралу У. Р. Холлу: «… я считаю флот в Кронштадте в небезопасном положении [по отношению к немцам], но о его уничтожении не может быть и речи, если Развозов не вступит в свою должность снова»[402]. В конце месяца он писал: «… я надеюсь (хотя и слабо) на покупку некоторых чрезвычайных происшествий в Кронштадте»[403]. Это несомненно свидетельствует о прямом финансировании Ф. Кроми нелегальной организации в Кронштадте. Упоминание о пропаганде наводит на мысль о том, что одним из ее инструментов могло быть распространение среди моряков «документов Сиссона», о чем мы подробнее расскажем далее.

Недавно А. А. Зданович опубликовал сведения о том, что после Ледового похода Ф. Кроми удалось создать организацию для уничтожения кораблей, во главе которой стоял капитан 2 ранга В. А. Виноградов. Его ближайшими помощниками являлись подводники капитан 1 ранга Аполлинарий Николаевич Никифораки (1880–1928) и капитан 2 ранга Николай Константинович Нордштейн (1884–1936). В организацию входили десятки офицеров, в том числе старший лейтенант Борис Александрович Иванов (1884 – после 1920), который должен был организовать взрыв одного из эсминцев, стоявших у Балтийского завода, а передать ему взрывное устройство должен был мичман Яков Евгеньевич Бунимович (1892 – после 1921). «За каждый корабль назначалась определенная сумма в зависимости от его важности. В среднем выделялось от 12 до 14 тыс. рублей. Часть их (6–7 тыс.) разрешалось получить до завершения операции и потратить на личные нужды привлеченных к делу моряков»[404]. В сущности, это были не такие уж большие суммы – с учетом инфляции в переводе на современные деньги по золотому курсу на один корабль приходилось не более 4,3 млн руб. В какой-то момент В. А. Виноградов решил организовать взрыв кораблей, не дожидаясь прихода немцев, однако вынужден был срочно покинуть Петроград, «не передав деньги и не сделав соответствующих распоряжений хранителю взрывных устройств»[405].

Мы полагаем, что операцию В. А. Виноградова можно датировать, опираясь на рассказ капитана 2 ранга Георгия Ермолаевича Чаплина (1886–1950). В воспоминаниях он описывает свою встречу с Ф. Кроми и представителями британской, французской и американской военных миссий в английском посольстве. Там Г. Е. Чаплин узнал, что союзники получили документы, которые доказывают, что большевики собираются «передать немцам ряд лучших судов нашего флота»[406] и захватить Печенгу. Также «союзные представители окончательно разочаровались в возможности создания “народной армии”, возглавляемой тогда генералом [А. В.] Шварцем»[407]. Последнее указание позволяет датировать эту встречу временем вскоре после 12 мая, поскольку именно в тот день на совещании военных специалистов и руководства Петроградской коммуны выяснилось, что Г. Е. Зиновьев не собирается идти на поводу у офицеров и создавать «национальную армию» без комиссаров. Подробнее об этом совещании мы расскажем далее. Г. Е. Чаплину было «предложено взорвать теперь же все лучшие суда нашего флота»[408]. По его словам, он отказался это сделать[409]. Вероятно, тогда Ф. Кроми решил дать команду на взрыв через В. А. Виноградова. Но и эта операция сорвалась.

Отметим, что форт Ино был взорван его комендантом капитаном К. М. Артамоновым 14 мая без согласования с командованием флота и Петроградского района. Нельзя исключать, что взрыв форта был частью английского плана уничтожения Балтийского флота. Даже если это было и так, взрыв Ино оказался в интересах России и не нанес вреда нашей стране. Несомненно, британцы не «клали все яйца в одну корзину». Параллельно с переговорами с Советским правительством они готовили собственный плацдарм в России – в Мурманске. К началу 1918 г. там уже находились британские корабли, а их командование вступило в контакт с Мурманским советом. 6 марта 1918 г. первый небольшой отряд британской морской пехоты высадился в Мурманске. Чтобы укрепить этот плацдарм, в Мурманск следовало направить «патриотически» настроенных русских, готовых, в случае чего, сражаться вместе с англичанами. В Петрограде была развернута «вербовка на Мурман», как это называлось. Одним из прикрытий этой деятельности была Русско-английская судостроительная и судоремонтная компания. Как пишет историк И. С. Ратьковский, «из других фигурантов дела [организации военно-морского врача В. П. Ковалевского] отметим генерал-майора [флота] А. Н. Рыкова и контр-адмирала М. М. Веселкина. Оба известные морские офицеры, члены “Русско-Мурманского ремонтного и судостроительного товарищества”. Последняя организация в числе прочих дел также занималась наймом и отправкой людей в Мурманск к англичанам… они “посылали своих людей на Север и вместе с англо-французами вырабатывали план оккупации Северной области”»[410].

Организация В. П. Ковалевского первоначально была одной из частей более масштабной структуры, во главе которой стоял Г. Е. Чаплин. Почти всю Первую мировую войну он провел в качестве офицера связи на британских подводных лодках и был близко знаком с Ф. Кроми. Кроме «вербовки на Мурман», организация Г. Е. Чаплина вербовала людей на судах флота для их возможного уничтожения в случае прихода немцев, а также, вероятно, собирала военные силы в Петрограде на случай антисоветского восстания. Сотрудничество Г. Е. Чаплина и Ф. Кроми началось сразу после Ледового похода, то есть в конце апреля 1917 г.[411] В конце мая русский офицер получил документы на имя британского капитана 2 ранга (коммандера) Томсона и выехал в Вологду, а затем в Архангельск. Г. Е. Чаплин сыграл исключительно важную роль в облегчении захвата Архангельска англичанами в начале августе 1918 г.[412]

Кроме В. П. Ковалевского, сотрудником Г. Е. Чаплина был генерал-лейтенант Александр Владимирович Геруа (1870 – после 1944)[413], служивший в это время в РККА, в штабе Петроградского участка.

Вероятно, Ф. Кроми не забывал и о личных коммерческих интересах: его современный британский биограф считает «Русско-Мурманское ремонтное и судостроительное товарищество» коммерческим проектом, через который «прокручивались» серьезные финансовые средства[414]. Мы полагаем, что одним из направлений деятельности этого товарищества мог быть вывод под британскую юрисдикцию средств тех русских капиталистов, которые хотели спасти их от национализации, а также «спасение» британских капиталов. Как отмечает Р. Бэйнтон, «с самого начала революции в марте 1917 г. Кроми стал надежным каналом для хранения денег и ценностей британских граждан [в России]»[415].

От своего руководства Ф. Кроми получал очень большие ассигнования. В частности, только 11 мая 1918 г. он получил 1,5 млн руб.[416] Это, конечно, были не довоенные деньги, но даже с учетом инфляции они стоили не меньше 200 тыс. довоенных золотых рублей или около 500 млн современных российских рублей (при пересчете по цене золота).

Весной 1918 г. в Петрограде действовало множество тайных антисоветских организаций, которые занимались накоплением сил и поиском денег. Владимир Иванович Игнатьев (1887–1937), руководитель одной из них, вспоминал, что «денежные средства решили брать от центральной военной организации… и кроме того у союзников… Обязательным условием признавалась помощь союзников вооруженной силой через высадку десантов, так как расшатанность дисциплины, по мнению военных, не обеспечивала возможности создания надежного военного кадра без иностранной помощи… раздобыл первую сумму, очень небольшую… из английского источника»[417].

В конце мая Ф. Кроми контактировал с британским армейским капитаном Макгратом, который приехал из Мурманска, куда он прибыл с генералом Фредериком Пулом (Poole, Frederick) (1869–1936)[418]. По словам британского консула в Архангельске Дугласа Янга (Young, Douglas) (1882–1967), «его миссией было не что иное, как организация в Архангельске восстания антибольшевистских элементов с активной поддержкой русских офицеров старого режима, свержение советской власти, а затем приглашение союзных войск»[419]. Макграт действовал в тесном контакте с Г. Е. Чаплиным[420].

Вопрос о конкретных задачах, решаемых Ф. Кроми весной – летом 1918 г., не так прост, поскольку они не оставались неизменными. Если ранней весной его приоритетом, вероятно, была борьба против захвата русских кораблей немцами, то к маю приоритеты изменились.

К этому времени на Западном фронте сложилось довольно тяжелое для Антанты положение. Немцы нанесли тактически успешные удары в Пикардии (21 марта – 4 апреля) и во Фландрии (9-30 апреля)[421]. Инициатива продолжала оставаться в руках Германии, поскольку ей удалось нанести еще один удар – на реке Эн (27 мая – 13 июня), а затем на реке Марне (15–17 июля). Американские войска пока только сосредоточивались во Франции, но в боях не участвовали. Лишь 18 июля союзникам удалось перейти в контрнаступление[422].

Для командования Антанты в этих условиях было бы абсолютно логичным предпринять меры по отвлечению немецких сил от Западного фронта, оно было вынуждено либо активизировать действия на второстепенных театрах, либо перебрасывать с них войска во Францию. На Салоникском фронте произошло наступление на реке Скра (29–31 мая), итальянцы готовили наступление, но их опередили войска Австро-Венгрии (битва на реке Пьяве 15–23 июня), из Палестины британские войска были переброшены во Францию. Абсолютно логичным было бы попытаться отвлечь часть немецких войск в Россию.

В рамках этой логики, на наш взгляд, лежал план использования Чехословацкого корпуса против немцев и большевиков (или против большевиков и немцев) в России, который позволял не терять 2–3 месяца на его перевозку из Владивостока во Францию. Напомним, что в мае 1918 г. произошло втягивание Чехословацкого корпуса в его знаменитый мятеж, положивший начало полномасштабной гражданской войне в России. При этом рядовым чешским легионерам казалось, что восстание было спонтанным, спровоцированным рядом распоряжений советских властей, в частности о разоружении корпуса. Но в действительности уже в конце апреля в командовании корпуса сложилось ядро энергичных офицеров, считавших обоснованным, в том числе по идеологическим причинам, участие корпуса в антисоветской борьбе в России[423]. Отметим, что сразу же после начала чехословацкого мятежа (25 мая), уже 1–2 июня, пресса стран Антанты начала ратовать за широкомасштабную интервенцию в России[424].

Точно так же логично было бы спровоцировать антигерманские восстания в западных областях России, в частности в Петрограде. При этом судьба самого города, разумеется, не принималась во внимание – главным было, чтобы немцы бросили в Россию как можно больше войск, облегчив тем самым положение войск Антанты на Западном фронте.

В конце мая среди антисоветского подполья активизируются настроения в пользу интервенции. Так, между 20 и 27 мая была принята резолюция 8-го Совета партии (правых) эсеров, призывавшая к интервенции[425].

Мы полагаем, что уже в мае главной целью Ф. Кроми и других британских разведчиков России стало провоцирование восстаний под антигерманскими (и, разумеется, антибольшевистскими) лозунгами и подготовка собственной интервенции. Пропаганда идеи о тесной связи немцев и большевиков полностью отвечала этой цели. Отметим, что позиция французского руководства относительно использования Чехословацкого корпуса могла быть иной. По некоторым сведениям, французы до июня 1918 г. вполне искренне хотели перебросить корпус на Западный фронт[426].

Напомним, что у Антанты уже был опыт операций по втягиванию в войну нейтральных стран с использованием любых средств. Например, в июле 1916 – июне 1917 г. Греция была «принуждена к войне» на стороне Антанты с использованием таких методов, как блокада, захват греческого военного флота, установление контроля за государственными учреждениями, помощь Элефтериосу Венизелосу (1864–1936) в мятеже против законного правительства, принуждение к отречению короля Константина I, клеветническая кампания против королевы Софии (прусской принцессы, сестры императора Вильгельма II). В этой операции заметную роль сыграл капитан 2 ранга французского флота Анри де Вертамон (1871–1963), который осенью 1918 г. будет заочно осужден советским судом по «делу Локкарта»[427].

Характерно, что в шифровке от 25 мая Р. Локкарт передавал свое мнение о необходимости скорейшей интервенции союзников и о том, что в этом случае «абсолютно необходимой» мерой станет уничтожение Балтийского флота, причем Ф. Кроми самостоятельно договорился о мерах по уничтожению кораблей – очевидно, со своей агентурой. Однако, по мнению Ф. Кроми (в передаче Р. Локкарта), его договоренности сохранят свою силу лишь на недолгое время[428]. Очевидно, британский разведчик предпринял еще одну попытку организовать взрывы, либо он сохранил старые контакты с завербованными им людьми помимо В. А. Виноградова. Нам представляется важной мысль Р. Локкарта о неизбежности уничтожения Балтийского флота силами заговорщиков, связанных с британской разведкой, в случае союзнической интервенции. Нельзя исключать, что таким образом британцы хотели облегчить себе захват Петрограда, не надеясь на переход флота на их сторону, поскольку оценивали позицию матросов как пробольшевистскую. Таким образом, морские офицеры, втянутые в организацию Ф. Кроми, оказывались в роли предателей национальных интересов, поскольку должны были уничтожить свой флот в угоду англичанам.

По сведениям современного биографа Ф. Кроми Р. Бэйнтона, в его отчетах руководству был перерыв с 17 мая по 26 июля 1918 г. Возможно, отчеты Ф. Кроми за этот период по тем или иным причинам остаются секретными. Исследователям доступен лишь один его отчет за этот промежуток времени – от 24 июня 1918 г. В нем Ф. Кроми сообщает, что не считает вероятным наступление немцев или финнов на Петроград до тех пор, пока англичане остаются в Мурманске и не начали продвижение на юг. В то же время он полагал, что немцы планируют подчинить Россию исподволь, в частности овладеть Балтийским флотом через матросов-эстонцев. К этому времени Ф. Кроми становится горячим сторонником интервенции и приводит в качестве аргументов мнение своего «главного агента Vinegradeff» (капитана 2 ранга В. А. Виноградова) и свое собственное видение ситуации[429]. В донесении не упоминается ни об аресте А. М. Щастного, ни о подавлении мятежа Минной дивизии. Мы полагаем, что об этом можно было и не докладывать шифрованными сообщениями, поскольку в газетах информации было предостаточно. На наш взгляд, решительная агитация В. А. Виноградова и Ф. Кроми в пользу интервенции была связана с крушением надежд на самостоятельный успех антибольшевистских сил в Петрограде. Донесение Ф. Кроми заканчивается такими словами: «Россия ожидает вмешательства на севере (эта идея не распространялась моими сотрудниками[, а выношена самими русскими]) и строит на этом свои надежды… Масштабная интервенция – это единственное, что спасет ситуацию и Россию, и я повторяю, что на [вооруженную] силу, собранную здесь, нельзя полагаться, если каждая ее часть не будет усилена, по крайней мере, 25 % союзных войск»[430]. Ф. Кроми опасался того, что антисоветское подполье в случае отсутствия военного вмешательства Антанты переориентируется на Германию[431]. Основания для этого были: о колебаниях в кругах антисоветских заговорщиков писал, в частности, В. И. Игнатьев[432].

В июле Ф. Кроми активно занимался созданием нелегальной организации. Это подтверждает его письмо в конце месяца контр-адмиралу У. Холлу: «Я взял на себя слишком много, но я думаю, у меня достаточно много друзей, даже если дело дойдет до побега»[433].

В начале августа к Ф. Кроми явился человек, назвавший себя Sabir. Следует иметь в виду, что, несмотря на свободное владение Ф. Кроми русским языком, в его донесениях русские имена и географические названия искажены самым причудливым образом. Например, фамилия Виноградов передана им как Vinegradeff, Петрозаводск – как Pavodsk и т. д. Поэтому мы не удивимся, если на поверку Сабир окажется, скажем, Сапфиром. Очевидно, что это подпольная кличка.

Сабир заявил Ф. Кроми, что «он был лейтенантом Балтийского флота при главнокомандующем адмирале Shastny (Щастном. – К. Н.), которого Троцкий казнил как контрреволюционера в предыдущем месяце… Сабир сказал, что сейчас он командир Минной дивизии»[434]. На наш взгляд, единственным человеком, который мог представиться Сабиром, был Г. Н. Лисаневич. То, что он назвал себя командиром Минной дивизии, надо понимать так, что он был ее неформальным лидером. Действительный командир Минной дивизии Анатолий Петрович Екимов (1879 – после 1924) был капитаном 1 ранга и никак не мог представиться лейтенантом. К тому же Ф. Кроми лично знал многих офицеров Минной дивизии, поскольку на ее базе, транспорте «Либава», летом 1917 г. жили британские офицеры-подводники[435]. Г. Н. Лисаневич был мичманом, но британцы переводили этот чин как «sub-lieutenant», поскольку чин «midshipman» в их флоте офицерским не считался.

Сабир и Ф. Кроми обсуждали вопрос о взрыве Финляндского железнодорожного моста[436] на случай наступления немцев из Финляндии. Сабир был настолько важной фигурой в глазах Ф. Кроми, что он пытался организовать встречу с ним генерала Николая Николаевича Юденича (1862–1933), скрывавшегося в Петрограде[437]. Вместе с Сабиром с Ф. Кроми встречался некто Steckelman, которого известный историк спецслужб А. А. Зданович отождествляет с сотрудником ВЧК А. Б. Штегельманом (Энгельгардтом)[438]. Steckelman убеждал Ф. Кроми, что в его распоряжении 60 тыс. белогвардейцев и большие связи на железных дорогах[439] и что его организация может обеспечить быструю переброску английских войск с Кольского полуострова в Петроград[440]. А. А. Зданович полагает, что через Штегельмана-Энгельгардта к Ф. Кроми уже «подбиралась» ВЧК, но это не отменяет факта его контактов с Г. Н. Лисаневичем.

Следует отметить, что практически единственным источником сведений о встречах с Сабиром является написанный по памяти в ноябре 1918 г. доклад одного из подчиненных Ф. Кроми, Херолда Тревенена Холла, который до этого пережил штурм английского посольства чекистами и два с лишним месяца заключения в Петропавловской крепости. Кем был X. Т. Холл, неясно – то ли «сотрудником резидентуры британской политической разведки»[441], то ли британским коммерсантом, случайно втянутым в деятельность спецслужб[442].

Возможно, встреча Ф. Кроми с Сабиром-Лисаневичем произошла значительно раньше, еще в конце мая – июне 1918 г., а X. Т. Холл просто не знал о ней. Упоминание в разговоре об А. М. Щастном как о бывшем командующем флотом было возможно с момента его ареста (27 мая).

В своем рапорте X. Т. Холл сообщает, что во время своего пребывания в Петропавловской крепости в сентябре – ноябре 1918 г. он сидел вместе с Сабиром, который позднее был выпущен. Поэтому он делает вывод о работе Сабира на ВЧК. Такое предположение мы не считаем вероятным, поскольку если Сабир и Г. Н. Лисаневич одно и то же лицо, то его вербовка чекистами до подавления мятежа Минной дивизии была, очевидно, невозможна. Между этим событием и описываемой X. Т. Холлом встречей Сабира с Ф. Кроми в июле прошло слишком мало времени. К тому же непонятны мотивы Г. Н. Лисаневича для перехода на сторону ВЧК. Если Сабир-Лисаневич был арестован в сентябре 1918 г., то что мешало судить его вместе с другими участниками мятежа Минной дивизии?

Мы полагаем, что X. Т. Холл сознательно педалировал тему провокации в отношении Ф. Кроми со стороны ВЧК, чтобы по возможности обелить его образ, который к середине ноября 1918 г. уже стал чрезвычайно значимым для британской антисоветской пропаганды. Описание штурма посольства и гибели Ф. Кроми в отчете X. Т. Холла настолько отличается от показаний других свидетелей-англичан, что возникает уверенность в том, что X. Т. Холл стремился подкрепить легенду, а не фиксировал факты. Высокопоставленные британские разведчики давно намекали на это обстоятельство. В изданных в 1930 г. воспоминаниях С. Хор, описывая гибель Ф. Кроми, замечает, что не сомневается в героической гибели британского офицера на своем посту, а перед этим пересказывает слова одного из свидетелей, утверждавшего, что в руках у Ф. Кроми не было оружия[443]. Эта заключительная фраза намекает знающим об истинном развитии событий на то, что красивая история о перестрелке Ф. Кроми с чекистами была вымышленной. Мы полагаем вероятным, что X. Т. Холл выдумал встречу с Сабиром в Петропавловской крепости, чтобы представить его агентом ВЧК.

О степени влияния Ф. Кроми на флотские круги, в частности Минную дивизию, свидетельствует его донесение от 8 августа: «Я отказался от предложения [использования] эсминцев на Ладожском озере, так как мы не сможем предоставить им какую-либо базу, если мы не вторгнемся на территорию Финляндии, и [нам] будет трудно снабжать их. Если небольшая база может быть организована в Perchguba (Пергуба на Онежском озере. – К. Н.) или Brukoba (?), недалеко от станции Медвежья [Гора], я могу организовать небольшие военно-морские силы на Онежском озере. В настоящее время я на связи с 12-узловыми моторными бронекатерами с запасом керосина на 80 часов [хода]… Они будут поддерживать связь с Гиллеспи (С. Рейли. – К. Н.) в Вологде и готовы отправиться куда угодно. Есть также четыре 25-узловых бензиновых катера, но достаточного количества бензина нет. Оба типа [судов] несут 75-мм орудие и по одному [пулемету] максиму. Я пытаюсь поднять [на восстание] вооруженные буксиры для той же цели… Пожалуйста, сообщите мне, если хотите поддержки с моря на реке и озере, с указанием предлагаемых баз и подробных планов»[444]. Поясним, что в тот момент силы, предназначенные для Онежской флотилии, фактически находились в Петрограде и передислоцировались в Петрозаводск только к октябрю 1918 г.[445]

Ф. Кроми находился в контакте с офицерами Селигеро-Волжской флотилии, формировавшейся в то же время. По свидетельству служившего на флотилии гардемарина Павла Васильевича Репина (1898 – после 1933), «англичане даже выдали [командиру флотилии старшему лейтенанту] Билибину деньги для перевода флотилии [из Осташкова] в Котлас. После переговоров с англичанами Билибин, возвращавшийся из Петрограда, был арестован…. Вообще, надо сознаться, дело нашей флотилии не из блестящих, наши руководители оказались далеко не на высоте своего положения»[446].

Последнее замечание П. В. Репина весьма важно. Руководства многочисленных нелегальных антисоветских организаций в Петрограде и его окрестностях весной-летом 1918 г. отчаянно враждовали друг с другом, боролись за финансирование со стороны иностранных разведок и русских капиталистов, колебались между «союзнической» и «германской» ориентацией и постоянно интриговали друг против друга. В результате большой потенциал антисоветских сил оказался распыленным, а их деятельность – малоэффективной. Недавно подробный анализ этой деятельности проделал К. А. Тарасов, который пришел к таким же выводам[447].

Ф. Кроми также испытывал разочарование в своих русских союзниках: «Русский понимает только большую палку и большую угрозу, все остальное воспринимается как слабость. Нельзя забывать, что речь идет не о европейце, а о хитром и жестоком дикаре, который достаточно покорен только тогда, когда у вас в руке палка»[448].

Деятельность Ф. Кроми была прервана 31 августа 1918 г., когда чекисты, расследующие «заговор послов», попытались совершить обыск в английском посольстве в Петрограде. Возникла перестрелка, случайной жертвой которой стал Ф. Кроми. Трое свидетелей-англичан, не имевших отношения к разведке, единодушно утверждали, что не видели у него в руках оружия, а сам он был поражен в затылок. Даже X. Т. Холл в своем рапорте не описывает саму сцену перестрелки и не утверждает прямо, что Ф. Кроми стрелял. Красивая история о том, как он отстреливался из двух пистолетов от чекистов, пытающихся тараном выбить дверь посольства, была от начала и до конца сочинена Сиднеем Рейли (1873–1925), который не присутствовал при этом[449].

Ф. Кроми был похоронен на Смоленском лютеранском кладбище 6 сентября 1918 г.[450], причем участники похорон отмечали, что моряки с трех эсминцев, стоявших на Неве у Николаевского моста, отдавали честь его катафалку[451]. В настоящее время могила утрачена, но существует кенотаф на британском военном кладбище в Архангельске[452].

Версия геройской гибели Ф. Кроми более чем устроила британские власти и общественное мнение. Она была раскручена пропагандой. Учитывая его безупречную боевую репутацию, погибший разведчик был идеальной фигурой для «ритуального жертвоприношения», которое должно было убедить рядовых англичан в том, что большевики поставили себя вне рамок цивилизации. Уинстон Черчилль (1874–1965), который занимал тогда пост министра вооружений, направил в адрес британского правительства специальный меморандум с предложением «несмотря на сильную занятость многими другими вопросами составить персональный список лиц, ответственных за убийство Кроми, и объявить им о неизбежном возмездии со стороны Великобритании, сколько бы времени оно ни потребовало»[453]. Так родилась идея персональных санкций со стороны Запада!

Ф. Кроми был посмертно награжден орденом Бани 3-й степени (The Most Honourable Order of the Bath, Companion). В то время выше ордена Бани в наградной иерархии стояли только одностепенные ордена, предназначенные для высших государственных сановников, так что награда Ф. Кроми была исключительной для офицера его ранга. До сих пор он остается единственным британским военно-морским атташе, погибшим при исполнении служебных обязанностей.

В Советской России версия о выстрелах со стороны Ф. Кроми также оказалась удобной, поскольку позволяла обойти вниманием тот факт, что во время обыска в здании посольства не было найдено никаких серьезно компрометирующих заговорщиков документов. Ни один из арестованных в посольстве перед судом не предстал. Таким образом, налет на посольство оказался бесполезным.

Белые не забыли Ф. Кроми. В армии Н. Н. Юденича в честь него был назван английский танк МК V «Капитан Кроми», экипаж которого состоял из морских офицеров.

Из отрывочных сведений о деятельности Ф. Кроми складывается впечатление, что он вовлек в нелегальную организацию значительное число влиятельных офицеров с кораблей, стоявших на Неве, а также некоторое количество офицеров с кораблей, стоявших в Кронштадте. Первоначально его целью было гарантировать уничтожение Балтийского флота в случае захвата Петрограда немцами. В этом направлении он активно действовал по меньшей мере до середины мая. С этой же целью он встречался в мае с Л. Д. Троцким. Это направление деятельности Ф. Кроми полностью соответствовало задаче борьбы против немцев на территории России и не было направлено прямо против Советского правительства. Однако распоряжение о превентивном взрыве кораблей в середине мая, не вызванное прямой угрозой немецкого вторжения, должно было принести явный ущерб России и являлось актом, враждебным по отношению к нашей стране, не говоря уже о подготовке взрыва кораблей, приуроченного к вторжению союзников.

С апреля деятельность Ф. Кроми приобретает антисоветский характер, он создает тайные организации, призванные либо совершить восстание в Петрограде, либо облегчить интервенцию англичан. Несомненно, очертить полный круг морских офицеров, вовлеченных в антисоветские заговоры, практически невозможно, однако можно смело считать, что Ф. Кроми в определенной степени контролировал Балтийский флот. Смерть английского атташе и раскрытие «заговора послов» нанесли удар британской разведке, но не уничтожили ее сеть в Советской России.

Учитывая личное знакомство А. М. Щастного и Ф. Кроми, мы склонны предполагать, что их контакты не ограничивались обсуждением возможности подрыва кораблей в Гельсингфорсе. Отношение Ф. Кроми к А. М. Щастному было, видимо, достаточно критическим, а сам А. М. Щастный был осторожным человеком и ни в коей мере не являлся марионеткой британского атташе. Поэтому утверждению А. М. Щастного на суде, что он не встречался с Ф. Кроми в Петрограде, можно верить – он просил задать Е. А. Беренсу вопрос: «Передал ли я ему, чтобы Cromie не искал встречи со мною[?]»[454] Однако отсутствие личных встреч не означает отсутствия контактов.

Деятельность английской разведки и нелегальных белогвардейских организаций так беспокоила командование Красного флота, что командующий Балтийским флотом контр-адмирал А. П. Зеленой в августе 1919 г. обратился в ВЧК с просьбой организовать Особый отдел Балтийского флота, «так как Петроградская ЧК была перегружена своими делами и не уделяла морякам должного внимания». Однако ВЧК этого не сделала. Тогда Реввоенсовет Балтийского флота в октябре 1919 года своим решением образовал Особый отдел при Реввоенсовете флота[455].

Идея подготовить «морской заговор» в Петрограде не угасла и в дальнейшем. Так, в октябре 1919 г. белым командованием «было принято предложение адм[ирала] Бахирева захватить все морские силы, находящиеся на Неве; для чего у него хватает сил… Они достигают до 600 человек, но… при малом даже успехе число это в течение нескольких часов увеличится в 6–7 раз… 85 % из командного состава Красной армии присоединятся к нам и увлекут с собой свои части»[456]. Один из заговорщиков «…вовлек в организацию… бывшего мичмана Н. Э. Рейтера»[457], который предложил использовать морскую радиостанцию, где он служил, для связи со штабом Н. Н. Юденича в Нарве. «Для этого он… разработал два шифра… удалось провести три сеанса связи»[458]. Результатом этого заговора стало дело английского разведчика Пола Дюкса (1889–1967), которое вела Петроградская ЧК в ноябре 1919 – январе 1920 г.[459]

Однако в итоге, как заметил А. В. Ганин, «получается, что в тайной войне в Петрограде, где не существовало никаких правил, большевики с помощью чекистов, даже не вникая в истинную подоплеку событий и реальные действия подполья, полностью переиграли своих противников в лице антибольшевистски настроенных бывших офицеров и содействовавших им представителей иностранных держав»[460].

Глава 7

Мятеж Минной дивизии

Минная дивизия сыграла в судьбе А. М. Щастного значительную роль. Организация легких сил Балтийского флота в это время была сложной и постороннему человеку совершенно непонятной. В то время в газетах она называлась то «Минными дивизионами», то «Минной командой», то «Минными отрядами», то «Минной эскадрой». Ее моряков иногда именовали «минерами», что неверно по сути.

Согласно «Временному боевому расписанию флота Балтийского моря» от 16 мая 1918 г.[461], в Кронштадте находились:

• 1-я бригада линейных кораблей (4 новейших дредноута);

• 2-я бригада линейных кораблей (2 устаревших линкора – «Республика» (бывший «Император Павел I»), «Андрей Первозванный» и броненосный крейсер «Рюрик»);

• резервный отряд (устаревший линкор «Гражданин» (бывший «Цесаревич») и 4 крейсера);

• отряд заградителей (7 минных заградителей);

• отдельный дивизион миноносцев (4 устаревших эсминца);

• отдельный дивизион сторожевых миноносцев (6 устаревших миноносцев);

• отдельный дивизион подводных лодок (6 единиц);

• отряд тральщиков (10 единиц);

• охрана водного района (5 сторожевых судов, 5 ледоколов, 2 буксира, 2 транспорта);

• суда, «сданные к порту», и плавучие средства порта.

В Петрограде находились подчиненные непосредственно флоту на Неве ниже мостов:

• бригада крейсеров (4 единицы);

• резервный дивизион подводных лодок (13 единиц);

• отряд транспортов (52 единицы);

• отдельные суда (минный заградитель, 6 транспортов, 3 тральщика, ледокол и пароход);

на Неве выше мостов (выше Николаевского моста):

• дивизион строящихся миноносцев (8 новейших эсминцев, развитие типа «Новик», не имели вооружения, были небоеспособны, хотя некоторые могли идти своим ходом);

• дивизион ремонтирующихся миноносцев (8 единиц);

• резервный дивизион сторожевых миноносцев (18 устаревших миноносцев);

• достраивающиеся корабли (2 крейсера, 3 посыльных судна);

• плавучие средства Петроградского порта (15 буксиров, спасательное судно, транспорт и др.).

Морские силы Невы и Ладожского озера (стояли на Неве выше Литейного моста):

• Минная дивизия (14 эсминцев новейшего типа «Новик», сведенных в 4 дивизиона, 3 вспомогательных судна);

• охрана восточной и средней части Невы (3 канонерские лодки, 5 устаревших миноносцев, несколько моторных бронекатеров, вспомогательные суда).

Кроме того, имелся незначительный отряд Онежского озера и силы Шлиссельбургской базы.

Таким образом, формально в Минную дивизию входили 14 эсминцев (правда, новейшего типа), но фактически на Неве выше мостов стояло еще более 40 боевых кораблей, из которых боевой ценностью обладали по меньшей мере 18 миноносцев «резервного дивизиона сторожевых миноносцев», 3 канонерские лодки и 5 миноносцев из «охраны восточной и средней части Невы», если не считать строящиеся и ремонтирующиеся корабли. Для внешнего наблюдателя вся масса кораблей, стоявших на Неве и растянувшихся от Николаевского моста до Усть-Ижоры, воспринималась как «Минная дивизия». Для простоты и мы будем называть Минной дивизией все корабли, стоявшие на Неве. Численность матросов кораблей, стоявших на Неве, определить довольно трудно. Полагаем, что только на обладавших боевой ценностью кораблях служило не менее 1,5 тыс. человек.

Необходимо пояснить, что в то время русские эсминцы делились на два больших подкласса – построенные по образцу эсминца «Новик» (введен в строй в 1913 г.) и построенные ранее. «Новики» резко превосходили своих предшественников по размерам, вооружению и скорости и представляли собой гораздо большую ценность, чем старые эсминцы. Машины «Новиков» работали на нефти, тогда как старые миноносцы использовали уголь. «Новики» участвовали в Великой Отечественной войне, а эсминцы более старых типов пошли на металлолом вскоре после окончания Гражданской войны.

Почему же на Неве оказалось такое количество боевых кораблей? На то были две причины. Первая заключалась в том, что Ладожское озеро после отделения Финляндии перестало быть внутренним водоемом. Возникла опасность появления там финской флотилии. Совет флагманов и Совет комиссаров Балтийского флота, рассматривая военное положение, допускал появление на Ладоге даже финских подводных лодок[462]. В связи с этим Шлиссельбургская крепость была включена в состав морских крепостей и получила несколько морских орудий для обороны истока Невы. Для действий на Ладоге в конце апреля 1918 г. было решено перевести на озеро некоторое количество эсминцев. Кроме того, стоявшие на Неве корабли могли оказать помощь в обороне речного рубежа в случае вторжения немецко-финских войск.

Вторая причина заключалась в опасениях, что немцы внезапным ударом с моря захватят Кронштадт, а может быть, комбинированным ударом с суши и с моря овладеют еще и Петроградом. Тогда часть кораблей Балтийского флота можно было бы спасти от захвата или уничтожения, уведя в Ладожское озеро. Понятно, что на Неву можно было ввести лишь эсминцы. Глубоко сидящие в воде крейсера, не говоря уже о линкорах, не могли подняться по Неве выше Николаевского моста.

Идея перевода части эсминцев в Ладожское озеро принадлежала самому А. М. Щастному[463], который донес ее до Л. Д. Троцкого во время поездки в Москву 20 апреля. Сохранилась телеграмма Л. Д. Троцкого, одобряющая эту инициативу[464]. 21 апреля соответствующее приказание было отдано А. М. Щастным капитану 1 ранга А. П. Екимову, начальнику Минной дивизии, при их личной встрече на «Кречете»[465].

А. П. Екимов докладывал, что он сразу же столкнулся с трудностями при разводке мостов, поскольку мосты еще не были приведены в порядок после ледохода. В частности, так называемые ящики, то есть полости для опускания противовесов при разводке мостов, были забиты льдом. Было принято решение вести эсминцы так, чтобы они за одну ночь могли миновать все мосты. Это объяснялось сложными условиями швартовки между Николаевским и Литейным мостами, в центре города. По причине мелководья кораблям пришлось бы швартоваться не к набережным, а к баржам, поставленным вдоль них не менее чем в три ряда. 28 апреля эсминцы прошли Николаевский мост, но Дворцовый оказался неисправен. Проводку осложняло то, что эсминцы не могли идти своим ходом – не было нефти, а буксиры не имели опыта проводки таких длинных кораблей через мосты. Дворцовый мост удалось развести лишь в ночь на 9 мая, причем его успели миновать всего два эсминца. Его развели снова в ночь на 13 мая – но слишком поздно, Троицкий и Литейный мосты уже были сведены. Наконец, в ночь на 14 мая мосты развели моряки, взявшие дело в свои руки[466]. Тогда удалось провести 11 эсминцев («Десна», «Самсон», «Победитель», «Забияка», «Орфей», «Константин», «Свобода», «Изяслав», «Гавриил», «Гайдамак» и «Финн») через все мосты и ошвартовать их у Обуховского завода. На следующую ночь удалось провести через Николаевский мост эсминцы «Лейтенант Ильин» и «Капитан Изыльметьев». Дворцовый мост опять не был разведен, поэтому они остались стоять ниже него[467].

Из Москвы пытались поторопить проводку эсминцев. 14 мая указание об этом прислал военный руководитель ВВС М. Д. Бонч-Бруевич[468].

Позднее А. М. Щастному было предъявлено обвинение в том, что он намеренно задерживал Минную дивизию в Петрограде с целью обратить ее моряков против Советской власти. Он же оправдывался, что причины задержки эсминцев были объективными: прежде всего, отсутствие нефти, не позволявшее им идти своим ходом, нежелание петроградских властей организовать разводку мостов, нежелание команд буксиров работать должным образом и т. д. На следствии А. М. Щастный утверждал, что на Страстной неделе (между 29 апреля и 4 мая) ходил к невским порогам и убедился в невозможности проводки «Новиков» через них буксирами[469]. Однако еще до ареста А. М. Щастного высказывались подозрения, что эти затруднения созданы искусственно.

Сохранилась длинная телеграмма С. Е. Сакса Л. Д. Троцкому от 17 мая 1918 г. В ней говорится о том, что 8 мая А. М. Щастный и Глакомбалт отдали приказ о передаче военного имущества для нужд народного хозяйства и транспорта в распоряжение НПК. В том числе «из плавучих средств Петроградского порта были отданы этому комитету три лучших буксира, из плавучих средств Кронштадта тоже три лучших буксира и от действующего флота один буксир. В настоящее время, при необходимости выводить [эсминцы] “Новики” в Ладожское озеро мы столкнулись с фактом абсолютного отсутствия плавучих средств, что ставит порт, на обязанности которого лежит выполнение этой задачи, в безвыходное положение. В настоящее время… обвинение по-видимому ложится на порт. Со своей стороны должен заметить, что такое обвинение на данный случай безусловно несправедливо, и больше всего усматриваю в деятельности Щастного и Глакомбалта некоторую непредусмотрительность и нераспорядительность, ибо раньше всего им надлежало обеспокоиться о том, чтобы миноносцам была предоставлена возможность перейти в Ладожское озеро»[470]. Под Глакомбалтом подразумевалось главное командование Балтийского флота, состоявшее из Совета комиссаров (Совкомбалта) и Совета флагманов.

Далее в той же телеграмме говорится: «Попутно с этим должен сообщить, что Петроградской коммуной безусловно принимались самые срочные меры к разводке мостов, почему и с этой стороны искать виноватого безусловно не приходится среди членов Народной коммуны, а лишь в среде командования флотом, которое желает найти оправдание своей нераспорядительности, подыскивая виновных то в порту, то в Коммуне»[471].

С. Е. Сакс признавал наличие в порту «разрухи», необходимость наведения в нем порядка и предлагал назначить командиром порта капитана 2 ранга Романа Эрнестовича фон Липгардта (1880–1942). На этой почве произошло столкновение С. Е. Сакса с А. М. Щастным, который прочил на пост командира порта капитана 1 ранга Дмитрия Петровича Руденского (1882–1952). Конфликт приобрел неожиданную остроту, хотя, казалось бы, речь шла о выборе между двумя одинаково «старорежимными» офицерами. Правда, в будущем их пути радикально разойдутся – Р. Э. фон Липгардт прослужит всю Гражданскую войну в РККФ и умрет в блокадном Ленинграде, а Д. П. Руденский станет начальником штаба белой флотилии Северного Ледовитого океана и окончит свои дни под Парижем, но в мае 1918 г. никто еще не знал, как сложатся их судьбы.

Телеграмма С. Е. Сакса содержит ключевую фразу: «Хотя Петроградский [порт] и подчинен наморси, но принимая во внимание некоторую неясность и неопределенность в поведении его, считаю [необходимым] в данное время назначение командира порта провести помимо наморси. Относительно политического комиссара считаю долгом указать на [И. Д.] Сладкова, как стоящего на платформе Советской власти и партийного большевика»[472].

Обратим внимание на то, что С. Е. Сакс обвиняет А. М. Щастного не в контрреволюционной деятельности, а лишь в нераспорядительности и желании «перевести стрелки» на Петроградскую коммуну и Петроградский военный порт. Но какие-то смутные подозрения в отношении А. М. Щастного у С. Е. Сакса 17 мая уже были. В то же время с его стороны нет и речи об огульном недоверии к офицерам, и на должность командира порта предлагается один из них.

20 мая выходит приказ за подписями наморси А. М. Щастного и комиссара Андрея Степановича Штарева (1887–1942) (временно замещавшего заболевшего Е. С. Блохина) о назначении командиром порта Д. П. Руденского. Е. С. Сакс отреагировал на это новой телеграммой Л. Д. Троцкому, в которой заявлял, что «каждый, кто знает его, безусловно может предсказать если не разруху в порту, то во всяком случае злоупотребления, которые выльются раньше всего в таких фактах, какие наблюдались со стороны наморси в момент передачи порта в его ведение и при соприкасании с портом Народно-Промышленного комитета». Имелось в виду, что новый командир порта будет продолжать передачу ценного имущества в руки НПК, пренебрегая нуждами флота. Кроме того, Е. С. Сакс принципиально воспротивился назначению комиссаров порта приказом наморси, на что А. М. Щастный, по его мнению, не имел права. Назначение второго комиссара – кроме Ивана Давыдовича Сладкова (1889/1890-1922) еще и Петра Петровича Суркова – С. Е. Сакс считал нецелесообразным, поскольку «наличие же двух комиссаров безусловно будет сбивать с толку в вопросах взаимоотношения [между ними]»[473].

Отношения С. Е. Сакса и А. М. Щастного в результате этого конфликта были испорчены. В своих заметках, озаглавленных «Мотивы ухода», являющихся сводкой его претензий к руководству НКМД, наморси писал: «Сакс в роли жандарма. Не бдит и не вызывает, а ведет закулисную игру… Дискредитирование Д. П. Руденского – как командира Петроградского порта и желание провести Липгарта (так. – К. Н.)… Сакс считает его безусловно соответствующим своему посту. Желание назначить к[омисса]ра Сладкова от коллегии»[474].

Сейчас вряд ли возможно до конца разобраться в том, почему Минная дивизия задержалась в Петрограде. Трудно сказать, какие препоны были следствием общей нечеткости работы органов управления в Советской России того времени, а какие – результатом целенаправленных действий тех или иных лиц. Вероятно, в какой-то мере сюда мог примешиваться и корыстный интерес: передача ценного военного имущества в НПК была, в сущности, аналогом приватизации, о которой наши современники имеют отличное представление. Официальной мотивацией передачи ценностей НПК была попытка защитить их от конфискации немцами в случае их прихода в Петроград, точно так же как это было и на территории Финляндии несколькими месяцами раньше. А. М. Щастный оправдывал задержку исключительно отсутствием нефти в Петрограде, что делало невозможным движение «Новиков» своим ходом[475]. Однако практика показала, что эсминцы вполне можно было передвигать по Неве с помощью буксиров, работавших на угле. Кроме того, 23 июня, во время подавления мятежа Минной дивизии, некоторые эсминцы не только пытались отойти от причала своим ходом, но и прошли по Неве несколько километров[476], то есть какое-то количество нефти на них было. Возникает вопрос: если А. М. Щастный считал угрозу оккупации Петрограда немцами реальной, то, казалось бы, следовало выводить эсминцы в Ладожское озеро любыми средствами, не дожидаясь нефти. Однако этого факта, на наш взгляд, мало, чтобы считать безусловно доказанным сознательную задержку А. М. Щастным эсминцев на Неве. В любом случае результат был налицо – Минная дивизия застряла на Неве до августа 1918 г., а часть ее судов зимовала на реке.

В. А. Белли признавал, что «миноносцы оказались расставленными вверх по Неве так, чтобы в случае успеха матросы могли объединиться с недовольной частью рабочих заводов»[477]. Действительно, в Петрограде в апреле – июне 1918 г. значительно обострилось недовольство рабочих. Причинами стали нарастающий кризис с сырьем и топливом, приводивший к закрытию предприятий, и, главное, тяжелейшее положение с продовольствием. С 29 апреля 1918 г. обычный продовольственный паек в Петрограде был уменьшен до ⅛ фунта (51 г) хлеба в день[478]. Правда, 1 мая он был повышен до ¼ фунта (102 г)[479]. Безусловно, петроградец 1918 г. питался несравненно лучше ленинградца декабря 1941 г. за счет существования черного рынка, позволявшего покупать продукты, хотя и по очень высоким ценам. В 1918 г. существовала возможность свободно уехать из города, чем многие и воспользовались. Тем не менее продовольственное положение города было очень сложным.

Главной причиной хлебного кризиса стало прекращение подвоза хлеба с Украины и Северного Кавказа. Украина была оккупирована Германией и Австро-Венгрией, а путь на Северный Кавказ был затруднен антисоветским восстанием донских казаков во главе с генерал-лейтенантом Петром Николаевичем Красновым (1869–1947).

Центральное советское правительство было вынуждено принимать чрезвычайные меры. 9 мая выходит декрет, подтверждающий государственную монополию хлебной торговли (введенную Временным правительством) и запрещающий частную торговлю хлебом. 13 мая 1918 г. декретом ВЦИК и СНК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими» были установлены основные положения продовольственной диктатуры. Ее цель заключалась в централизованной заготовке и распределении продовольствия, подавлении сопротивления кулаков и борьбе с мешочничеством.

Часть городского населения, в том числе и некоторые рабочие, считала необходимым восстановить свободу торговли хлебом, которая якобы могла коренным образом улучшить продовольственное положение горожан. Мешочников они считали своими спасителями, а не врагами справедливого распределения хлеба. Вопрос о необходимости борьбы с мешочничеством и посылки в деревню вооруженных отрядов для сбора хлеба вызывали бурные споры на митингах. Например, 27 мая 1918 г. на Обуховском заводе «был поставлен на обсуждение вопрос о посылке в деревни отрядов для отобрания у крестьян хлеба. Присутствовавший на собрании член Петр[оградского] Совета старался убедить аудиторию, что правительство не имеет целью внести вражду в среду рабочих и крестьян, что оно намерено бороться только с кулаками и деревенскими богатеями и всегда будет стоять на страже интересов беднейшего крестьянства. От дальнейшей защиты этой позиции ему пришлось отказаться вследствие негодующих протестов рабочих… В результате постановлено: отрядов в деревню не посылать… и вследствие недоверия страны к Советской власти – подоходного налога не вносить»[480].

По словам одного из лидеров народных социалистов В. И. Игнатьева, именно он добился принятия на митинге такой резолюции: «Вскоре представилась возможность испробовать наше влияние на Обуховских рабочих и матросов Минной дивизии, – на завод должны были прибыть представители Петроградского губисполкома для агитации по созданию продотрядов… Своей речью я сорвал посылку продотряда, а матросы насильно удалили с собрания представителя губисполкома»[481].

Недовольство петроградских рабочих пытались использовать меньшевики, уже находившиеся в это время в оппозиции большевикам, на полулегальном положении. В феврале 1918 г. они создали Чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов Петрограда (ЧСУФЗП)[482], которое должно было стать альтернативой Советам и помочь аккумулировать недовольство рабочих. Главными лозунгами ЧСУФЗП стал созыв Учредительного собрания и восстановление свободы торговли. Еще больше накалило обстановку приближение выборов в Петроградский Совет, назначенных на 16 июня. Оппозиционные партии, прежде всего меньшевики, рассчитывали значительно усилить свои позиции в этом органе.

Добавляло поводов для недовольства закрытие властями газет, агитировавших против Советской власти. В частности, 10–13 мая были закрыты кадетские газеты «Наш век» и «Современное слово», меньшевистский «Новый луч», эсеровская «Земля и воля»[483]. Правда, закрытые газеты в те месяцы спокойно продолжали выходить, сменив название. Лишь после объявления красного террора в сентябре 1918 г. газеты закрылись окончательно.

Обуховский завод оказался в силу ряда обстоятельств одним из центров недовольства и местом активных действий ЧСУФЗП. Одной из важных причин его оппозиционности к Советской власти было то, что завод был до революции казенным. На таких предприятиях условия труда и материальное положение рабочих были заметно лучше, чем на частных предприятиях. Кроме того, часть рабочих имела при заводе домики и огороды. Именно эти рабочие остались на заводе после значительного сокращения, произошедшего весной 1918 г. из-за прекращения военных заказов.

8 мая на заводе прошел митинг под антибольшевистскими лозунгами, аналогичный митинг состоялся и на Путиловском заводе. Масла в огонь подлил инцидент 9 мая в Колпино, на Ижорском заводе, где красноармейцы разогнали стихийный митинг, собравшийся по причине недостатка хлеба. В результате, при не до конца выясненных обстоятельствах, был убит один рабочий, шесть гражданских лиц были ранены пулями, а три красноармейца получили ножевые ранения[484]. Слухи раздули этот инцидент чуть ли не во второе Кровавое воскресенье. «Колпинские расстрелы» широко обсуждались на митингах в мае 1918 г. 2 июля ЧСУФЗП пыталось организовать общегородскую забастовку протеста. Она не приобрела общегородского размаха, но в ней участвовало до 20 тыс. человек[485].

Минная дивизия оказалась в это время на Неве в непосредственной близости от Обуховского завода и политического центра города – Смольного. Ее матросы имели собственное лицо, если не политическое, то психологическое. Служба на сравнительно небольших кораблях, ведших активные боевые действия, значительно сильнее сплачивала команды, чем служба на линкорах или крейсерах, которые к тому же большую часть Первой мировой войны простояли на якоре. Скажем, четыре новейших дредноута Балтийского флота за всю войну не сделали ни одного боевого выстрела. Морякам Минной дивизии была присуща меньшая революционность в 1917 г., чем их «братишкам» с линкоров[486]. Мичман Георгий Андреевич Деньер (1897–1921) писал матери из Шлиссельбурга в начале августа 1918 г., что на сторожевом судне «Куница», где он служил, «как и на всех маленьких кораблях, дисциплина существует, комитетов нет… собраний не бывает никогда, приказания исполняются. Могу обрадовать, что это на всех мелких судах, а на Минной дивизии так и гораздо лучше»[487].

В то же время матросы Минной дивизии отличались лихостью, иногда переходящей в полную разнузданность. Перед уходом из Гельсингфорса они разграбили здание таможни. Правда, по утверждению комиссара дивизии Е. Л. Дужека, в разграблении принимали участие команды лишь трех миноносцев[488]. Во время следствия по делу А. М. Щастного Е. С. Блохин показал, что «перед самым уходом они устроили дебош в Гельсингфорсе, разграбив таможню, второй раз [провинились] в Петрограде, стащив муку из Смольного»[489]. Подробности последнего инцидента нам неизвестны, но он упоминается современниками, в том числе и самим А. М. Щастным[490].

Признаки недовольства Советской властью со стороны моряков Минной дивизии можно было заметить уже 1 мая 1918 г. Газета «Петроградское эхо» так описывала первомайские торжества: «Стройными колоннами дефилируют команды… Во главе их идет представитель высшего морского офицерства, который отдает приказ “направо”, и матросы, как один человек, становятся лицом к комиссарской трибуне… По всей длине реки вытянулась наша Балтийская эскадра, расцветившаяся массой разноцветных сигнальных флажков. Картина была действительно внушительная: морские громады, чередующиеся с мелкими судами. На фоне Невы, покрытой идущим ладожским льдом, [зрелище] заставляло обращать на себя внимание. Матросские отряды стоявших на рейде (то есть на реке. – К. Н.)кораблей не приняли участия в шествии. При этом матросы заявляли, что они “держат нейтралитет”, так как еще совершенно не знакомы ни с Петроградским советом, ни с петроградским гарнизоном (выд. нами. – К. Н.)»[491].

На политическую авансцену Минная дивизия вышла 10 мая. В этот день на эсминце «Победитель» было собрано пленарное заседание делегатов дивизии для обсуждения вопроса о ее переброске на Ладожское озеро. Председательствовал на собрании председатель судового комитета «Победителя» Михаил Иванович Уманский. Собрание продолжалось и 11 мая. Прения приняли общеполитический характер, в них участвовали также офицеры, что было совершенно необычно для матросских митингов[492]. 10 или 11 мая единогласно, при трех воздержавшихся, была принята скандальная резолюция. Вопрос о дате ее принятия достаточно сложен, а свидетельства современников противоречивы. Председательствовавший на собрании М. И. Уманский указывает на 11 мая, тогда как комиссар Павел Филиппович Гуркало свидетельствует, что уже в 18 часов 10 мая текст резолюции обсуждался в Адмиралтействе Ф. Ф. Раскольниковым и С. Е. Саксом[493].

Резолюция гласила: «Ввиду угрожающего положения в Петроградском округе, а вместе с ним и флоту от вражеского нашествия, [Минная дивизия] постановила:

1. Петроградскую коммуну ввиду ее полной неспособности и несостоятельности предпринять что-либо для спасения родины и Петрограда распустить.

2. Всю власть по обороне и управлению Петроградским округом вручить морской диктатуре Балтийского флота.

3. Немедленно войти в тесную связь со всеми рабочими Петрограда и демобилизованными солдатами и офицерами армии на предмет взаимной поддержки и организации реальной силы для обороны Петрограда.

4. Просим командование флотом собрать пленарное заседание всех судовых комитетов, командиров, флагманов и комиссаров флота сегодня к 4-м часам дня[494] на [флагманском судне] “Кречете”»[495].

Эту резолюцию поддержали 14 эсминцев: «Боевой», «Внимательный», «Внушительный», «Десна», «Забияка», «Изяслав», «Инженер-механик Дмитриев», «Инженер-механик Зверев», «Капитан Изыльметьев», «Лейтенант Ильин», «Победитель», «Свобода», «Уссуриец» и «Финн», в тот же день к ней присоединились эсминец «Капитан Миклухо-Маклай» и линкор «Полтава»[496].16 мая резолюцию поддержала команда крейсера «Олег»[497]. Мичман Г. И. Лисаневич, матрос-машинист 2-й статьи Феодосий Ульянович Засимук (? – после 1918) и еще один матрос были отправлены собранием «в г. Кронштадт, на большие суда, с просьбой присоединиться к нашей резолюции»[498]. М. И. Уманский отнес резолюцию на «Кречет» и отдал ее Кузьме Давидовичу Гржибовскому для передачи Е. С. Блохину[499].

Следует особенно подчеркнуть, что лидерами этого выступления и инициаторами принятия резолюции были Г. Н. Лисаневич и Ф. У. Засимук. Г. Н. Лисаневич родился в семье генерала от кавалерии, крупного коннозаводчика. Окончил МК в ноябре 1914 г. – это был ускоренный выпуск, при нормальных условиях Г. Н. Лисаневич и его однокашники должны были стать офицерами летом 1915 г. Он служил на Балтике, принимал участие в Ледовом походе. В мае 1918 г. он стал временно исполняющим обязанности командира эсминца «Капитан Изыльметьев». Его младший брат Михаил (1896?-1917) окончил МК в 1916 г. и погиб в сентябре 1917 г. на подорвавшемся на мине в Ирбенском проливе эсминце «Охотник». О втором брате, Александре, известно лишь то, что он оказался в эмиграции. Третий брат, Борис (1905–1985), успел поучаствовать в Гражданской войне на стороне белых кадетом Одесского корпуса, покинул СССР в 1924 г., был танцором труппы Дягилева, в конце концов стал основателем туристической отрасли в Непале и близким другом непальского короля Трибхувана (1906–1955)[500].

Сложно сказать, каких политических взглядов придерживался Г. Н. Лисаневич. Г. К. Граф расхваливает его за защиту царской власти от «клеветы» революционеров на митингах в Гельсингфорсе в 1917 г. даже с угрозой для жизни[501]. С другой стороны, В. И. Игнатьев, один из руководителей партии народных социалистов и антисоветского подполья в Петрограде, называет его «скорее большевиком, чем правым социалистом»[502]. Мы полагаем, что Г. Н. Лисаневич не имел стройных и твердых политических взглядов, но как офицер был сторонником «твердой», «справедливой» и «народной» власти. Этот комплекс представлений, характерный для сравнительно наивного политически офицерства, прекрасно исследован востоковедом Г. И. Мирским на примере армий стран «третьего мира» в 50-70-е гг. XX в.[503]

Выступление офицера в качестве вожака матросского движения было событием почти уникальным для второй половины 1917 – первой половины 1918 г. Второй такой случай имел место в Баку в июле 1918 г., когда лидером Центрокаспия стал мичман Василий Васильевич Леммлейн (1894–1967)[504], кстати, однокашник Г. Н. Лисаневича по МК. Это лишний раз свидетельствует о росте авторитета офицеров в матросской среде после ухода с флота значительной части моряков и Ледового похода. Заметим, что офицерство не допускалось на собрания команд и митинги, поскольку считалось лишенным политических прав. Участие офицера в митинге рассматривалось как преступление, о чем прямо сказано в обвинительном заключении по делу Минной дивизии[505]. Понятно, что фактически офицеры иногда могли присутствовать и даже выступать на матросских собраниях, но офицер – лидер матросов был явлением единичным.

О политическом кредо других лидеров мятежа известно крайне мало. Е. С. Блохин на суде над моряками Минной дивизии свидетельствовал, что «политические убеждения комиссаров были разнообразны, начиная от оборонцев и кончая большевиками и даже анархистами, лично я примыкал к левым социалистам]-революционерам]. Относительно политических убеждений т. Дужика, Гржибовского и Минаева, могу сказать следующее: Гржибовский еще раньше зарекомендовал себя противником советской власти, еще во времена Керенского; относительно Дужика определенного ничего не могу сказать, судя по его рассуждению, он, в принципе, придерживаясь советской власти, был против нее только персонально. Об истинных его убеждениях предоставляется судить по его поведению и делам, что касается Минаева, то могу сказать определенно, ибо он вполне разделяет советскую власть, но был против только персонально, в частности, осуждал действия Раскольникова»[506]. Выражение «быть против персонально», очевидно, означает отказ признавать отдельных руководителей.

О Ф. У. Засимуке известно только, что он служил машинистом на эсминце «Инженер-механик Зверев».

12 мая состоялось то совещание представителей кораблей и частей флота на флагманском «Кречете», которого требовала резолюция Минной дивизии, принятая накануне. Совещание, по словам Г. Н. Четверухина, «резко осудило резолюцию Минной дивизии, подчеркнув, что она вызвана преступной агитацией лиц, покушавшихся на завоевания революции, Советской власти, и просило правительство принять необходимые меры по борьбе с врагами революции»[507]. К сожалению, мы не смогли обнаружить текст этой резолюции. Несомненно, что большинство моряков Минную дивизию не поддержало.

В тот же день, 12 мая, в два часа дня в помещении бывшего Морского корпуса было собрано пленарное заседание всех частей флота. Оно вошло в историю как «митинг в Морском корпусе». Митинг был созван ради «ликвидации взбудораженного настроения» Иваном Петровичем Флеровским (1888–1959) и членами совета 3-го съезда Балтийского флота[508]. Председательствовал на нем М. И. Уманский, который «активно высказывался за свержение Петроградской коммуны»[509]. Председателем этого митинга называет себя также Иван Мартынович Лудри (1895–1937)[510]. В принципе, на заседании могло быть несколько председательствующих, исполнявших свои обязанности по очереди.

По свидетельству участника митинга, комиссара большевика П. Ф. Гуркало, «заседание… было чрезвычайно бурное и крайне реакционное, это объясняется отчасти неопределенным личным составом заседания, между прочим, присутствием на нем командиров и флагманов… Лисаневич, Засимук и целый ряд офицеров… обнаглели до того, что буквально призывали к генералу на белом коне с палкою в руках, ибо диктатура флота понималась в смысле диктатуры командного состава флота»[511].

Газета «Новая жизнь» по горячим следам так описывала произошедшее в Морском корпусе: «В порядке дня совещания моряков был поставлен вопрос об отношении к резолюции минного отряда, направленного против Петроградской Коммуны. Резолюция эта уже обсуждалась отдельно на судах Балтийского флота, и для ее голосования было собрано специальное совещание по 2 представителя от каждого корабля Балтийского флота, как в Петрограде, так и в Кронштадте (имеется в виду совещание на “Кречете”. – К. Н.). Вторым вопросом стояли текущие дела»[512].

Матросы пригласили на митинг представителей ЧСУФЗП, и «Новая жизнь» описывала митинг с их слов. Они опоздали к началу, поэтому не слышали речь Ф. Ф. Раскольникова. Слова же Анатолия Васильевича Луначарского (1875–1933) они передавали так: «ему странно слышать, что матросы, действовавшие во главе рабочих в дни октябрьской революции и создавшие первую в мире социалистическую республику, высказываются против Петроградской трудовой коммуны. Ведь этим они бросают вызов всему пролетариату, дают оружие в руки контрреволюции. Он никак не может допустить, чтобы революционные моряки могли выносить такие резолюции, на какие способны только контрреволюционеры. Ему тягостно подумать, что среди моряков нашлись люди, которые слушают нашептывания контрреволюционеров и подрывают Советскую власть… Помните, сказал комиссар, что каждый удар по трудовой коммуне есть удар, направленный в сердце пролетариата. Моряки прерывали комиссара замечаниями и предлагали ему вопросы: Где хлеб? Где свобода? Где Россия? Ведь мы стоим на краю пропасти, – кричали матросы. Напрасно Луначарский призывал к терпению. На западе – говорил он – поднимается уже революция. В Ревеле, по полученным сведениям, началось восстание германского флота. Под шум собравшихся Луначарский сказал: Вы хотите распустить коммуну, но ведь за коммуной идет весь пролетариат. Он любит ее и умрет за нее!»[513] Вполне уместен вопрос: почему на матросском митинге выступал именно нарком просвещения? Дело в том, что в 1918 г. А. В. Луначарский фактически был пресс-секретарем СНК, постоянно давая разъяснения по политическим вопросам как журналистам, так и гражданам при непосредственном общении.

Затем выступали матросы. «Отдельные представители судов минного отряда рассказывали о мучительных переживаниях моряков, связанных с последствиями Брестского мира. До такого позора ни одна страна не дошла. Минный отряд до последней минуты нес боевую работу, и он знает, на что еще способен революционный флот. Видя, что кругом все разрушено, население голодает, и на фоне всего этого происходит дикое расхищение народного и общественного достояния, что последняя надежда – боевой флот – загнан в тупик, моряки минного флота пришли к убеждению, что дальше так продолжаться не может. Один матрос выражал недоумение, как Балтийский флот, флот боевой по своему духу, толкнули сначала в Гельсингфорс, затем выпихнули из Гельсингфорса и во льдах заставили пробираться в Кронштадт, чтобы из Кронштадта упереться потом в Николаевский мост. Такой трагедии, по выражению оратора, не переживал еще ни один флот»[514].

В завершение митинга выступил не названный по имени представитель ЧСУФЗП, который рассказывал о давлении советских органов на собрание уполномоченных[515].

По словам С. Е. Сакса, на митинге «выступали Лисаневич и Засимук, слишком прямо говорившие о неприспособленности советской власти, говорили о необходимости свергнуть Трудовую коммуну Петроградской области и вообще играли на таких больных сторонах бытия, как отсутствие хлеба и вообще порядка. Их речи имели успех лишь потому, что нервное настроение массы слишком воспринимает всякие новшества, и пользовались этим»[516].

Сохранилось свидетельство о митинге одного из его главных участников – А. В. Луначарского. «Тов. Раскольников уведомил меня о том, что ведется интенсивная эсэровская, а за нею и офицерско-белогвардейская агитация в минной эскадре флота под нелепым лозунгом “диктатуры флота в Петрограде”… Я очень хорошо помню матросское собрание на Васильевском острове [в Морском корпусе], где мне и тов. Раскольникову пришлось вступать в дискуссию перед матросскими массами с руководителями этого движения. Выступал целый ряд офицеров с горячими патриотическими речами и один молодой лейтенант, фамилии которого я не помню, она позднее была выяснена (Г. Н. Лисаневич. – К. Н.), – развивал целую определенную программу этой “диктатуры флота”… Мы доказывали, что за этой диктатурой стоит диктатура нескольких офицеров, помазанных жидким эсерством, и несколько лиц еще более неопределенных, со связями, уходившими через иронически улыбающегося Щастного в черную глубь… Настроение среди матросов минной эскадры было такое, что во время речи тов. Раскольникова нельзя было быть уверенным, что кто-нибудь не выстрелит в него или что не произойдет рукопашной. Однако ответственные руководители матросских организаций флота с такой энергией отвечали минным эсэрам и так определенно заявляли им, что “разделают их под орех” при малейшей попытке к восстанию, что шансы, казалось, уравнивались, и эсэровские подстрекатели стали говорить будто бы в примирительном тоне…»[517] Не следует удивляться тому, что А. В. Луначарский называет Г. Н. Лисаневича лейтенантом – во-первых, в то время уже не носили знаков различия, а во-вторых, среди штатских было принято называть молодых флотских офицеров лейтенантами, тогда как чин «мичман» был значительно менее известен вне флотской среды. Можно вспомнить Н. С. Гумилева: «Лейтенант, водивший канонерки под огнем неприятельских батарей…»[518]Что касается связей лидеров митингующих, «уходивших в черную глубь», то А. В. Луначарский пользовался здесь преимуществом послезнания, когда к 1922 г. вскрылась нелегальная антибольшевистская работа правых эсеров.

Главный комиссар Е. С. Блохин вовсе не понял, что произошло. Даже в начале июня он считал, «что касается [Петроградской] коммуны, то это не потому, что она не нравится, а потому, что они распоряжаются военной частью, они (авторы резолюции. – К. Н.) только против этого шли, когда им разъяснили, то они согласились. Резолюция была изменена. Лисаневича я знаю, когда он приходил в Центробалт, он говорил, может быть, не так, как нужно»[519].

В работах историков звучат утверждения о том, что на митинге в Морском корпусе резолюция Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука была «в основном одобрена», звучали призывы вручить власть в городе лично А. М. Щастному, а попытки А. В. Луначарского и Ф. Ф. Раскольникова переубедить собравшихся ни к чему не привели и их чуть ли не избили[520]. В изложении «Новой жизни» митинг завершился иначе: «Собрание должно было приступить к голосованию резолюции минного отряда (вынесенной 11 мая. – К. Н.). Один из моряков, подводя итоги высказанному на собрании, сделал резкое заявление по адресу Раскольникова. Оскорбленная этим часть матросов заявила, что ввиду [произнесенного оскорбления комиссару они не дадут больше никому выступать и закрывают собрание. В зале поднялся такой шум, что президиум счел за лучшее прервать заседание, [митинг] так и не приступил к голосованию резолюции минного отряда»[521]. Такой финал собрания подтверждает и П. Ф. Гуркало: «Я вышел на середину заседания и обратился к присутствующим с призывом, чтобы все сторонники Советской власти покинули заседание и вышли из зала, за мной пошли мои сотоварищи, а вскоре все покинули заседание, даже те, которые так яро поддерживали резолюцию [Минной дивизии]»[522].

Таким образом, моряки не изгоняли с позором с митинга Ф. Ф. Раскольникова и А. В. Луначарского. Ни один источник не подтверждает призывов вручить власть А. М. Щастному. Этот мотив не звучит даже во время следствия и суда по его делу. Мы полагаем, что сам А. М. Щастный был бы против подобного рода лозунгов. Он вполне комфортно чувствовал себя внутри системы коллегиальных органов управления, которые фактически направлялись им, но создавали иллюзию демократических порядков. Вероятно, опыт Гражданской войны, когда белые формирования возглавили «генералы с палкой», отразился на мемуарных текстах и современники начали «вспоминать» то, чего не было, но что логически вытекало из происходившего. Возможно, что в памяти произошло смешение событий 12 мая с собраниями делегатов Минной дивизии и митингами 25, 27 и 31 мая[523], о которых речь будет дальше.

В эти же дни в Кронштадте работал 3-й съезд моряков Балтийского флота, открывшийся 29 апреля. Согласно показаниям большевика машинного унтер-офицера эсминца «Самсон» Григория Ивановича Силина (1893–1966) на суде над моряками Минной дивизии в начале сентября 1918 г., «до открытия съезда и во время перерывов в первые дни съезда в[оенный] м[оряк] Засимук и еще делегат от яхты “Штандарт”, фамилии его я не знаю, вели определенную агитацию за свержение Советской власти. Они говорили буквально следующее: “3-й съезд Балтийского] фл[ота] имеет историческое значение, Балт[ийский] фл[от] поставил Советскую власть, он ее и должен убрать, потому что настало время»[524]. Однако агитация Ф. У. Засимука и его сторонника не возымела действия.

13 мая съезд принял резкую резолюцию, осуждавшую выступление Минной дивизии, исключающую Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука из числа моряков и содержащую секретный пункт об их аресте и передаче в ЧК[525]. 18 мая постановление съезда было утверждено Коллегией наркоммора, в тот же день А. М. Щастному было «поставлено на вид», что он все еще не издал приказ об увольнении двух моряков[526]. Заметим, что формулировка «поставить на вид» в то время означала форму взыскания, аналогичную современному выговору. Однако А. М. Щастный, пока оставался командующим, не только не издал приказ об аресте Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука[527], но и подписал 15 мая приказ о назначении Г. Н. Лисаневича временно исполняющим обязанности эсминца «Капитан Изыльметьев»[528].

18 мая С. Е. Сакс направил А. М. Щастному отношение с запросом о положении дел с увольнением Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука. А. М. Щастный и Е. С. Блохин ответили: «Командование флотом ожидало, что Коллегия Народного Комиссариата по Морским делам пришлет хотя бы отпечатанный на машинке издаваемый Коллегией приказ об увольнении из флота военных моряков Лисаневича и Засимука, так как в тексте приказов по Балтийскому флоту и Морскому ведомству может быть расхождение»[529]. Эта отписка, иначе назвать ее трудно, сразу же вызвала критику со стороны С. Е. Сакса. Он указал, что назначение и увольнение личного состава (кроме занимающих ответственные посты) – право командования флотом, постановление съезда было подтверждено Коллегией НКМД по телеграфу, поэтому дополнительный приказ не требовался, ввиду чрезвычайной ситуации увольнение могло быть произведено не приказом, а простым предписанием начальнику Минной дивизии[530].

На следствии А. М. Щастный оправдывался тем, что по техническим причинам приказ нельзя было напечатать типографским способом[531]. Очевидна вся надуманность этой отговорки – приказ можно было написать от руки, а размножения секретного приказа в типографии вовсе не требовалась.

По поводу этого приказа Е. С. Блохин, давая показания по делу А. М. Щастного, говорил: «Вы сами понимаете, что приказы издаются только для того, чтобы их слушались, поэтому когда я вижу, что каждый день за Лисаневичем ходит 10 матросов вооруженные, они не послушаются [приказа об аресте Г. Н. Лисаневича], то я не приводил его в исполнение… время терпит, если сегодня или завтра издадим [приказ об аресте], то все равно приказа не выполним»[532].

Можно констатировать, что Минная дивизия оказалась в состоянии вялотекущего мятежа с 13 мая, когда выяснилась невозможность ареста ее лидеров флотскими властями. Такое состояние продолжалось больше месяца, до 23 июня 1918 г., когда попытка их ареста была все же предпринята, правда, и Г. Н. Лисаневич, и Ф. У. Засимук легко скрылись, но часть кораблей Минной дивизии была разоружена.

Эта коллизия является прекрасной иллюстрацией того факта, что попытка «употребить власть» со стороны большевиков на флоте весной-летом 1918 г. могла просто провалиться. Очевидно, что А. М. Щастный учитывал данное обстоятельство и низко оценивал возможности Советской власти применить насилие. Это не могло не укреплять его уверенность, что лидер, опирающийся на поддержку моряков, способен творить политические чудеса.

Резолюция Минной дивизии сразу же вызвала большой интерес у руководства Наркомата по морским делам. 15 мая из Москвы был запрошен ее текст, который и был выслан в ночь на 16 мая[533]. Однако телеграмма с резолюцией то ли была потеряна в Москве, то ли не дошла до адресата, поскольку ее снова запрашивали уже для следствия по делу А. М. Щастного 11 июня[534]. Выслана она была только после повторного напоминания 20 июня[535].

После митинга в Морском корпусе в Минной дивизии наступило затишье, которое было прервано лишь 25 мая. В этот день утром «общее собрание рабочих Обуховского завода и моряков Минной дивизии постановило о совместном выступлении против властей»[536].

Затем собрание делегатов Минной дивизии на эсминце «Капитан Изыльметьев» под председательством матроса эсминца «Самсон» И. И. Балакина[537] отклонило требование ареста Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука, заявив, что «ответственными являются пославшие, а не посланные… Приведение в исполнение постановления съезда относительно товарищей] Засимука и Лисаневича поставит Минную дивизию… перед явной необходимостью оградить и защитить товарищей делегатов от насилий и несправедливости, использовав для этого в полной мере все доступные для Минной дивизии средства»[538]. Это была недвусмысленная угроза защитить своих лидеров силой оружия. Вопрос о партийной принадлежности И. И. Балакина представляется спорным. Во время суда по делу о мятеже в Минной дивизии защитник назвал его большевиком и близким соратником П. Е. Дыбенко по матросским отрядам, сражавшимся на суше[539]. С другой стороны, согласно показанию на суде матроса эсминца «Лейтенант Ильин» Виктора Драницына, И. И. Балакин говорил, что «…готов умереть за Советскую власть, только я всегда против отдельных личностей Советской власти, а именно Ленина и Троцкого»[540], что определенным образом свидетельствовало о настроениях моряков, – участники Кронштадтского мятежа 1921 г. тоже были за Советскую власть, но без большевиков.

Там же была принята резолюция «О текущем моменте», в которой говорилось о поддержке Советской власти в принципе, но поскольку руководство партии большевиков «проявляет полную нетерпимость к другим политическим партийным организациям, реагируя на их деятельность чисто полицейскими приемами, далеко оставляющими за собою приемы самодержавия… Выходом из создавшегося положения может быть только созыв всероссийского учредительного собрания на основе свободного всеобщего избирательного права… Ближайшей мерой должны быть немедленные перевыборы советов, как местных, так и Совета Народных Комиссаров»[541]. По воспоминаниям Г. Н. Четверухина, «25 мая на пленарном заседании делегатов Минной дивизии была принята новая резолюция, направленная против большевиков в Советах, обвинявшая их в несостоятельности при решении стоящих задач, а также призывающая к созыву Учредительного собрания на основе свободного всеобщего избирательного права»[542]. Таким образом, резолюция Минной дивизии полностью исходила из лозунгов ЧСУФЗП. Ее окончательную редакцию подготовил командир эсминца «Свобода» капитан 2 ранга Петр Петрович Михайлов (1881–1931)[543].

На заседании обсуждалась также телеграмма Е. А. Беренса от 21 мая о подготовке флота к взрыву, перепевалась тема назначения наград за взрыв флота. Представитель Совкомбалта комиссар гардемарин П. Ф. Гуркало не смог переспорить К. Д. Гржибовского, Л. Е. Дужека, Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука. К. Д. Гржибовский и Л. Е. Дужек заявили, что «власть думает только [о том, чтобы] взорвать флот в угоду немцам»[544]. Заметим, что разговоры о взрыве флота превратились к этому времени в своего рода психическое заболевание среди моряков. Логика происходящих событий отошла на задний план, уступив место иррациональным эмоциям.

Автор глубокой исследовательской статьи о мятеже Минной дивизии А. В. Шмелев задается вопросом: «почему Гуркало их не арестовал?»[545]. Мы полагаем, именно потому, что Минная дивизия не контролировалась флотским командованием и комиссарами и фактически находилась в состоянии мятежа. Один П. Ф. Гуркало не мог противостоять всему экипажу «Капитана Изыльметьева», несмотря на свой статус члена Совкомбалта. Можно присоединиться к оценке А. В. Шмелева, что «политическая резолюция [25 мая] значительно более зрелая, нежели резолюции 11 мая, и нет сомнений, что она уходит корнями в рабочую оппозицию в Петрограде под предводительством меньшевиков и эсеров»[546].

27 мая на эсминце «Грозящий» произошло новое заседание делегатов 24 эсминцев и 2 канлодок Минной дивизии под председательством И. И. Балакина, его товарищем (заместителем) был капитан 2 ранга П. П. Михайлов, а секретарем собрания – Г. Н. Лисаневич[547]. Оно заявило о непризнании И. П. Флеровского в качестве главного комиссара флота «как лицо в морском деле некомпетентное»[548] и заявило о необходимости сохранить в составе Совкомбалта комиссаров Минной дивизии Е. Л. Дужека и К. Д. Гржибовского[549]. Однако впечатление единства было ложным. 1 июня на пленарном собрании представителей морских частей в Кронштадте представители канонерской лодки «Хивинец», миноносцев «Лейтенант Ильин», «Самсон» и «Константин» заявили, что «их команды не участвовали в резолюции Минной дивизии, а их туда вписали без их ведома»[550].

Анализ голосования представителей команд кораблей Балтийского флота по политическим вопросам в конце мая – начале июня 1918 г. показывает, как распределились симпатии команд. Резолюцию Минной дивизии о недоверии комиссару И. П. Флеровскому 27 мая поддержали команды эсминцев «Амурец», «Боевой», «Бурный», «Внимательный», «Внушительный», «Войсковый», «Всадник», «Гавриил», «Гайдамак», «Десна», «Изяслав», «Инженер-механик Зверев», «Инженер-механик Дмитриев», «Капитан Изыльметьев», «Москвитянин», «Орфей», «Победитель», «Свобода», «Уссуриец». Среди подписей под резолюцией также значились канонерская лодка «Хивинец», эсминцы «Константин», «Лейтенант Ильин» и «Самсон», но позднее их представители заявили, что они не поддерживали резолюцию[551]. Представители этих кораблей голосовали за резолюцию, предложенную И. П. Флеровским с осуждением А. М. Щастного, и резолюцию, предложенную командой крейсера «Баян» с осуждением выступления Минной дивизии. Таким образом, либо они действительно не поддержали резолюцию Минной дивизии с самого начала, либо быстро откололись от мятежников. Представители кораблей, подписавших резолюцию, либо голосовали против двух последних резолюций, либо отсутствовали при голосовании, что также подтверждает их позицию. Следовательно, более-менее твердо на антибольшевистских позициях стояли команды 19 эсминцев – немалая сила, но все же не составлявшая большинства в Балтийском флоте. Команды кораблей, стоявших в Кронштадте, поддерживали существующую власть почти поголовно.

29 мая произошло чрезвычайное заседание Петроградского совета с участием красноармейской конференции, конференции Первого городского района, Центрального бюро профессиональных союзов, представителей Минной дивизии, находящейся на Неве, представителей фабрично-заводских комитетов и других организаций, посвященное аресту А. М. Щастного. На нем произошла перепалка между Г. Е. Зиновьевым и матросом эсминца «Десна» Коссаковским, который кричал, что «если флот не продан, то полупродан. Где наш адмирал, где наш выборный начальник Щастный? Нам навязывают в комиссары людей совершенно неопытных в морском деле. Где наши избирательные права? Зачем нас загоняют на Ладогу? Носятся слухи, что отдан приказ о том, чтобы взорвать флот»[552]. Правда, другой матрос – Щетинин – заявил, что Коссаковского «во время революции совершенно не было во флоте и что только теперь он явился в Петроград для агитации»[553].

В обвинительном заключении по делу о Минной дивизии (от 4 сентября 1918 г.), составленном очень неаккуратно, так что часто смешиваются происходившие в разное время события, вероятно, о митинге 31 мая[554] сказано, что состоялось «общее собранно матросов Петроградского округа», на котором выступали мичман Г. Н. Лисаневич, матросы Ф. У. Засимук, И. И. Балакин, П. Г. Земский, а политику властей защищал лишь комиссар гардемарин ОГК П. Ф. Гуркало. В результате «прошли резолюции совершенно антиправительственного характера, позорящие власть советов»[555]. О самой резолюции 31 мая можно судить по тексту резолюции пленарного собрания представителей морских частей в Кронштадте 1 июня, которая была направлена против решений митинга 31 мая. В резолюции 1 июня говорилось: «Мы, моряки, горячо протестуем против подобных митингов, которые устраиваются… только для прочтения каких-то прокламаций явно контрреволюционного содержания с выступлением черно-белосотенных (так! – К. Н.) агитаторов и с явной целью создать ту почву, которая дала бы возможность кому-нибудь вроде Скоропадского задушить все завоевания революции, которые мы с таким трудом и потерей наших лучших сил завоевали… С болью в сердце несем мы презрение нашим товарищам, бессознательно поддавшимся провокационной агитации и ставшим уже не моряками революционного флота, а игрушкой в руках контрреволюционеров… Эти провокаторы, подобно Иуде, с сатанинским наслаждением будут любоваться, как мы будем душить друг друга… Требуем немедленного исполнения постановления 3-го съезда Балтфлота о изъятии из нашей морской семьи таких лиц, как Засимук и Лисаневич…»[556]

Положение на флоте обострилось после ареста А. М. Щастного. 31 мая И. П. Флеровский, С. Е. Сакс и вновь избранные комиссары Кургало, Георгий Павлович Галкин (1896–1938) и Павел Егорович Байков (1893–1938) докладывали Л. Д. Троцкому: «Есть ряд резолюций с кораблей, требующих освобождения Щастного. Особенно отличается Минная дивизия. Чтобы войти вплотную в жизнь флота, необходимо иметь в руках реальную силу. Сейчас таковой нет (выделено нами. – К. Н.). Репрессии сейчас делу помочь не могут, лишь подольют масла в огонь и вызовут нежелательные последствия в форме возможных стычек, размеры которых в связи с общим положением в Петрограде трудно предвидеть»[557].

Противостояние Советской власти с ЧСУФЗП в конце мая – начале июня 1918 г. отразилось на страницах «Вечернего слова»: «С каждым днем все глубже и глубже становится пропасть между рабочими, стоящими на платформе чрезвычайного собрания уполномоченных, и сторонниками политики государственной власти… Вот уже целую неделю на фабриках и заводах идут митинги, на которых идет ожесточенная борьба советской власти и оппозиции…»[558]

Белогвардеец Г. К. Граф в своих мемуарах глухо свидетельствует о том, что «на многолюдных митингах, на которых выступали и офицеры, там стали раздаваться речи против власти комиссаров и призывы к открытому восстанию. Наряду с этим, готовился и план овладения Петроградом после переворота на флоте»[559].

Действительно, весной 1918 г. в бывшей столице создается множество нелегальных антисоветских организаций, прежде всего из бывших офицеров. Они готовили вооруженное восстание.

Существует прямое свидетельство об установлении связей антисоветского подполья с Минной дивизией. «В июне месяце… стала у Обуховского завода Минная дивизия, настроенная не в пользу Советской власти. Мы немедленно завязали с ней связь, и ввиду исключительной важности района назначили сюда комендантом… капитана Ганджумова, энергичного работника»[560]. Речь идет о соединенной организации «Союза защиты Родины и свободы» и «Союза возрождения». Из воспоминаний В. И. Игнатьева следует, что нелегальная работа в Минной дивизии началась еще до митинга на Обуховском заводе 27 мая[561]. Как мы знаем, Минная дивизия прошла мосты в ночь на 14 мая, поэтому правильнее будет считать, что заговорщики установили с ней контакт уже в середине мая.

Один из руководителей нелегальной организации вольноопределяющийся Виктор Борисович Шкловский (1893–1984), впоследствии известный советский литературовед, вспоминал: «Мы ждали выступления, оно назначалось неоднократно, помню один из сроков – 1 мая 1918 года… А мы собирались в ночи, назначенные на выступление, по квартирам, пили чай, смотрели свои револьверы»[562]. Силы организации, которую представлял В. Б. Шкловский, «состояли из броневого дивизиона… отдельных ячеек в [воинских] частях, рабочих ячеек, охранного караула при литейно-пушечном заводе, организованного офицерства»[563].

В. И. Игнатьев свидетельствовал: «В отношении Петрограда мы ждали окончания организационной работы в морском дивизионе (Минной дивизии. – К. Н.), опираясь на который, а также на броневой дивизион и наши районные управы, мы считали возможным устроить переворот»[564]. В руководство этой организации, в частности, входил последний военный министр Временного правительства генерал-майор А. И. Верховский. За заговорщиками стоял «Союз защиты Родины и свободы» Бориса Викторовича Савинкова (1879–1925) и в целом правые эсеры.

Мы полагаем, что В. Б. Шкловский в своих записках (изданных в Берлине в 1923 г.) пользовался старым стилем. Если это так, то заговорщики намечали восстание на 14 мая по новому стилю. Таким образом, события в Минной дивизии 11–13 мая можно поставить в контекст этого восстания. Одобрение резолюции о морской диктатуре большинством моряков Балтийского флота уже означало бы моральную победу антисоветского восстания. Отмена вооруженного выступления могла быть связана с тем, что большинство матросов и 3-й съезд Балтийского флота отвергли резолюцию.

В первых числах июня в советских газетах была опубликована информация о раскрытии заговора «Союза защиты Родины и свободы». «Есть основание полагать, что к этой организации имел прямое отношение и Савинков, который намечался во главу нового правительства – военным диктатором»[565], – сообщали газеты.

После ареста А. М. Щастного 27 мая 1918 г. волнения в Минной дивизии продолжались. Центральное руководство флота обсуждало вопрос о ее выводе из города. 4 июня Ф. Ф. Раскольников из Москвы запрашивал С. Е. Сакса о том, насколько далеко продвинулась работа в этом направлении[566]. Полагаем, что дивизию в эти дни даже не пытались выводить из города, поскольку она находилась в состоянии вялотекущего мятежа и трогать ее было просто опасно. По данным В. И. Игнатьева, в июне в Минной дивизии действовала нелегальная организация под руководством присяжного поверенного Николая Никитича Иванова (ок. 1886 – после 1923). Она смогла представить доказательства своего влияния на матросов – якобы по ее приказу два миноносца перешли от Обуховского завода к Литейному мосту. Из контактов с И. И. Ивановым выяснилось, что его организация существует на германские деньги, но при этом во главе ее стоит Н. И. Юденич[567]. На встрече в 1919 г. в Архангельске Г. И. Лисаневич рассказал В. И. Игнатьеву, что «матросы и он были введены в заблуждение рассказами Иванова о демократическом и антантофильском характере его организации»[568]. В то же время достоверно известно, что И. И. Юденич поддерживал тесные контакты с Ф. Кроми и придерживался «союзнической» ориентации[569]. Вполне возможно, что И. И. Иванов был связан с Ф. Кроми и британской разведкой, а о контактах с немцами рассказал, чтобы «прощупать» В. И. Игнатьева. Нельзя исключать и того, что Н. Н. Иванов был просто жуликом, вытягивавшим деньги из всех организаций, до которых мог дотянуться, поскольку имел репутацию «человека авантюрного и беспринципного»[570].

Кстати, в начале сентября 1918 г. на суде по делу о мятеже Минной дивизии матрос «Капитана Изыльметьева» Егор Яковлевич Цариков показал, что «некто рабочий Иванов, личность которого мне известна, давал мне газеты “Дело народа” (орган партии эсеров. – К. Н.) и разные антисоветские воззвания для распространения среди команды. Газеты он мне давал два раза, а третий раз дал завернутую гранату для передачи командиру Лисаневичу, что я и сделал»[571]. Возможно, это просто совпадение, учитывая распространенность фамилии Иванов, но быть может, это указание на главу той организации, которую мы упоминали.

Г. Е. Чаплин в своих воспоминаниях отмечал, что его организация (целиком зависевшая от Ф. Кроми) создала в Минной дивизии нелегальные ячейки, якобы только лишь для подрыва кораблей при угрозе передачи их немцам[572].

Позднее чекисты сделали вывод, что агенты «союзников» готовили восстание в Петрограде: «У них были свои группы: во флоте – Минная дивизия, которую они все время стремились перетащить в Ладожское озеро… Здесь в Петрограде была построена правильная организация, разбитая по районам, причем в каждом районе имелся уже приготовленный комендант, который должен был в момент восстания взять власть в свои руки в данном районе»[573]. Правда, сотрудники ВЧК считали, что восстание готовилось в июле – сентябре 1918 г. Мы полагаем, что эта деятельность началась по меньшей мере на два месяца раньше.

На Обуховском заводе продолжали принимать антибольшевистские резолюции. 17 июня была объявлена форменная война властям: «Мы, рабочие Обуховского завода… просим товарищей матросов поддержать нас в борьбе с диктатурой кучки людей властолюбивых, стоящих у власти, и заставить ее изменить политику, отказаться от упрямства, прекратить гражданскую войну, репрессии, созвать Учредительное собрание для организации власти всенародной, национальной, до которой должна быть временная социалистическая власть от всех социалистических партий. Доводим до сведения товарищей матросов, что мы, рабочие, уже истощены до крайности и дальше ждать не можем. Товарищи, пусть Собрание уполномоченных фабрик и заводов примет меры воздействия на власть, пусть объявит войну власти (выделено нами. – К. Н.), и поддержите их в этой борьбе общими усилиями»[574].

На том же митинге в резолюции о перевыборах местных Советов говорилось: «Советы не должны быть орудием для проведения противодемократической диктатуры, чиновничьими канцеляриями, полицейскими участками и исполнителями велений победившей в Бресте германской реакции (выделено нами. – К. Н.). Переизбранные советы должны поднять голос за восстановление всеобщего избирательного права, демократических учреждений и за созыв Всероссийского Учредительного собрания… Собрание верует, что всенародные усилия могут помочь России разорвать брестский мир и возобновить войну с Германией за свободу, независимость и объединение разорванной на части России под знаменем “земли и воли”»[575].

Эти резолюции вызывали резкие отповеди в большевистской печати: «Газета захлебывается от ненависти к Петроградскому Совету. Известный вождь господ юнкеров г[осподин] Гоц угрожает нам новым восстанием белогвардейцев. Аршинными буквами в заголовке мы читаем об Учредительном собрании. Десятки статей посвящены тому, чтобы доказать, что советской власти осталось жить еще ровно (ну, ровнехонько) только три дня»[576].

Кульминация наступила после убийства 20 июня М. М. Володарского, который как раз ехал выступать на митинге на Обуховский завод. В убийстве были обвинены эсеры, хотя первоначально они это отрицали, но впоследствии подтвердили[577]. После этого в Невском районе были арестованы активные эсеры, в ответ на аресты Обуховский завод 21 июня забастовал, раздавались призывы «большевиков… утопить в Неве»[578].

По воспоминаниям В. Б. Шкловского, сигналом к новой попытке восстания его организации должна была стать «предполагаемая забастовка, организованная совещанием уполномоченных [фабрик и заводов Петрограда]»[579]. Неясно, о какой забастовке идет речь. Нельзя исключать, что имелась в виду как раз забастовка Обуховского завода 21 июня. Командир эсминца «Гавриил» капитан 2 ранга Александр Владимирович фон Берг (1883–1954) свидетельствовал, что «перед праздником Троицы (23 июня. – К. Н.) за несколько дней у нас стали появляться слухи о том, что предполагается разоружение нашего миноносца, что к нам могут явиться вооруженные люди с целью нас разоружить… Слухи эти росли и волновали команду, так что последние ночи матросы ложились спать не раздеваясь»[580]. Председатель судового комитета «Капитана Изыльметьева» Иван Иванович Мильченко заявил на суде, что Г. И. Лисаневич примерно в это же время предупредил его, что миноносец перейдет от Ижорского судостроительного завода к Обуховскому, хотя его турбины были разобраны и их ремонт был далек от завершения[581].

С другой стороны, ЧСУФЗП готовило общегородскую забастовку на 2 июля[582], к ней также могло быть приурочено восстание организации В. Б. Шкловского. Он пишет, что ожидаемая им и его товарищами забастовка «сорвалась»[583], поэтому восстание не состоялось.

Смертный приговор А. М. Щастному был вынесен 21 июня и появился в утренних газетах 22 июня[584]. Там же было напечатано «Особое постановление» Революционного трибунала об аресте Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука, которых следовало «привлечь к ответственности за контрреволюционную деятельность»[585]. Вполне вероятно, что именно это известие подтолкнуло лидеров Минной дивизии к активным действиям. Уже в 19 часов 22 июня командир буксира «Цандер» получил приказание идти к Невскому судостроительному заводу в распоряжение командира эсминца «Капитан Изыльметьев» (Г. Н. Лисаневича)[586]. Стоявшие непосредственно у Обуховского завода «Изяслав», «Свобода» и «Гавриил» около 22 часов развели пары[587]. Эти приготовления свидетельствуют о наличии каких-то планов действий у лидеров Минной дивизии. Во время следствия по делу о мятеже звучали показания о разговорах матросов со «Свободы» и «Изяслава», что «они обратно не вернутся и пойдут вверх по Неве, к белогвардейцам, иначе их все равно отдадут под суд и что командир “Свободы” [П. П. Михайлов] сделал такое предложение, а большевикам предложили уйти или их сбросят за борт»[588].

В тот же день рабочие Обуховского завода вынесли резолюцию с ультимативным требованием освободить арестованного эсера Григория Еремеева не позднее 10 часов вечера[589], причем он был освобожден по решению Г. Е. Зиновьева[590]. В тот же день забастовщикам было объявлено, что если они не вернутся к работе, завод будет закрыт. «После того, как комиссар [объявивший об этом] сошел с трибуны, выступил матрос и кричал – вот каким языком разговаривают с нами комиссары… В этот же день большевики решили начистоту поговорить с Минной дивизией»[591]. Комиссар завода Илья Петрович Иванов и парторг Невского подрайона Александр Александрович Антонов (1891–1966) говорили с представителями матросов Минной дивизии и заявили: «Если решитесь на восстание, будем поступать, как поступают с мятежниками, будем воевать»[592]. По меньшей мере один эсминец – «Изяслав», команда которого ранее поддерживала антисоветские резолюции, «заявил от лица матросов о верности Советской власти»[593]. Те же И. П. Иванов и А. А. Антонов поставили вопрос о применении вооруженной силы против матросов, обратившись к комиссару Михаилу Михайловичу Лашевичу (Гасковичу) (1884–1928).

Надо отметить, что 22 июня состоялись торжественные похороны М. М. Володарского, которые «усилиями большевиков и левых эсеров были превращены в массовую демонстрацию поддержки Советской власти»[594]. Эта демонстрация произвела сильное впечатление и укрепила позиции большевиков.

Инициатива проведения операции против Минной дивизии могла исходить как от местных партийных органов, которые находились «на переднем крае» идейной борьбы вокруг Обуховского завода, так и от флотских комиссаров, которые не могли не осознавать, что отвечать за задержку с арестом Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука, а также за весь вялотекущий мятеж Минной дивизии придется им. В официальных отчетах о разоружении Минной дивизии вопрос о том, кто был инициатором акции, не поднимается[595]. П. Ф. Гуркало неуверенно свидетельствует, что решение о разоружении дивизии было принято Совкомбалтом 21 июня[596].

Из Кронштадта были переброшены 500 матросов, «которыми был оцеплен весь Обуховский район»[597]. Около 20 часов 22 июня была начата операция по разоружению дивизии. Флагман Г. Н. Лисаневича «Капитан Изыльметьев» пытался отойти от берега с помощью буксира (собственные турбины были разобраны), зацепился винтом за якорную цепь соседнего миноносца и не смог выполнить этот маневр. Пушки на эсминце были расчехлены, а Г. Н. Лисаневич подал команду «прислуга к орудиям», «но команда, по-видимому, растерялась, и приказа не исполнила»[598].

В историографии бытует романтический рассказ о том, как комиссар П. Ф. Гуркало, руководивший операцией, смог перепрыгнуть на борт «Капитана Изыльметьева» и под угрозой ручной гранаты привел его команду к повиновению[599]. Сам П. Ф. Гуркало описывает эту сцену в гораздо более спокойных тонах: когда он «отправился» на эсминец, то вступил в разговор со стоявшими на палубе гардемарином Борисом Николаевичем Дубницким (1899 – после 1920), который представился командиром корабля, и врачом Петром Кузьмичом Сивковым (1884–1938). В это время Г. Н. Лисаневич смог скрыться. Тайну спасения приоткрывают воспоминания его брата Бориса, пересказанные М. Песселем: «Георгия матросы спрятали в шлюпке, где, несмотря на проведенный обыск, его не нашли»[600]. Вполне возможно, Г. Н. Лисаневича спрятали в покрытой брезентом шлюпке, стоящей на палубе. Исчез также Ф. У. Засимук, о дальнейшей судьбе которого ничего не известно. П. Ф. Гуркало арестовал оставшихся офицеров, потребовал от команды выдать скрывшихся, «но команда молчала»[601]. Обыск результатов не дал. В каюте Г. Н. Лисаневича были найдены «бомбы» (ручные гранаты) и пулемет с тремя лентами[602], что было серьезным нарушением существовавшего порядка, поскольку по приказу офицеров лишили права хранения и ношения оружия на кораблях с августа 1917 г.

Около полуночи с 22 на 23 июня (по другим данным, около 2 часов ночи 23 июня) кронштадтцы появились у стенки Обуховского завода, где стояли эсминцы «Изяслав», «Свобода» и «Гавриил». Корабли отошли от берега по приказанию командира дивизиона капитана 2 ранга П. П. Михайлова. На суде обвиняемые, как и следовало ожидать, отрицали какие бы то ни было политические замыслы и объясняли отход эсминцев от стенки опасениями перед толпой неизвестных, появившихся на причале. В действительности на эсминцах готовились к бою. Лейтенант Александр Яковлевич Иванов (1892 – после 1919), артиллерийский офицер эсминца «Изяслав», на суде говорил: «Команда требовала от меня приказа о подаче патронов к пушкам и зарядить орудие, словом, приготовить их к бою. Я пытался уговорить их не готовить орудий, так как для сопротивления у нас есть пулемет и ручное оружие. Несмотря на мои уговоры, патроны начали подавать. Я вышел на палубу и следил, чтобы патроны подавали правильно. Это было приблизительно в 23½ часа. Мне удалось отговорить от подачи кормовых патронов тем, что кормовые пушки будут мешать стрельбе соседнего миноносца “Гавриила”… Начать стрельбу можно было, по моему мнению, минут через 15… были ли приготовлены орудия на миноносце “Свобода”, я не знаю, а на миноносце “Гавриил” часть орудий была приготовлена»[603].

Эсминец того же дивизиона «Константин» остался у стенки, поскольку его командир лейтенант Николай Александрович Бологов (1894–1969) не подчинился приказу П. П. Михайлова.

К бунтовщикам послали на катере комиссара матроса Федора Георгиевича Федорова, который безуспешно вел переговоры с командой «Гавриила». Утром 23 июня миноносцы поднялись вверх по Неве до села Рыбацкое. Возникло подозрение, что они собираются уйти в Ладожское озеро к финнам[604]. Видимо, в этот момент к операции были привлечены несколько сот красноармейцев (для блокирования северного берега Невы на случай, если мятежники высадят десант), артиллерийская батарея и бронепоезд[605]. По приказанию комиссара матроса Ильи Вонифатьевича Фрунтова (1893–1938) канонерская лодка «Хивинец» снялась с якоря и приготовилась открыть огонь по мятежникам[606]. Днем 24 июня с эсминцев по требованию П. Ф. Гуркало были высланы делегаты, которых удалось убедить сдаться[607]. Мятежные эсминцы вернулись на свои места, их команды выдали нескольких моряков, считавшихся лидерами мятежа. Так был бескровно ликвидирован мятеж Минной дивизии, однако ситуация в Петрограде оставалась напряженной. Г. К. Граф замечал, что «брожение на флоте и, главным образом, на миноносцах продолжалось еще до начала июля. После целого ряда арестов среди офицеров и команд, а также бегства от почти неминуемого расстрела одного из главных инициаторов возмущений лейтенанта Г. Н. Лисаневича флот окончательно замер, то есть стал только сборищем кораблей, без руководителей и личного состава»[608].

2 июля И. П. Флеровский сообщил Л. Д. Троцкому, что он предлагает создать особый военно-морской суд, выбранный 4-м съездом Балтийского флота для суда над участниками мятежа. «В вопросе о карах во флоте существует тенденция к жесточайшим»[609], – отмечал он. 30 июля в связи с делом Минной дивизии был арестован Е. С. Блохин[610].

Точка в деле о мятеже Минной дивизии была поставлена 4 сентября приговором, вынесенным Кронштадтским революционным трибуналом. Обвинителем выступал главный комиссар Балтийского флота И. П. Флеровский, который, по некоторым сведениям, потребовал приговорить всех обвиняемых к расстрелу[611]. Вынесенные приговоры были существенно мягче. Были осуждены на 15 лет «принудительных работ», то есть заключения, матросы И. И. Балакин (эсминец «Самсон»), К. Д. Гржибовский (эсминец «Войсковый»), Антон Ильич Минаев (линкор «Полтава»). Все трое – члены Совкомбалта, первые двое – эсеры, о партийной принадлежности последнего у нас сведений нет.

Такой же срок получил капитан 2 ранга П. П. Михайлов, командир 3-го дивизиона эсминцев и эсминца «Свобода». Матросы И. И. Мильченко и М. И. Уманский (эсминец «Капитан Изыльметьев»), П. Г. Земский (эсминец «Излагав»), Д. Даниленко (эсминец «Самсон») и гардемарин Б. Н. Дубницкий (ревизор эсминца «Капитан Изыльметьев») были приговорены к 10 годам; матрос Е. Я. Цариков (эсминец «Капитан Изыльметьев») – к пяти годам; лейтенант А. Я. Иванов (артиллерийский офицер эсминца «Изяслав») и капитан 2 ранга А. В. фон Берг (командир эсминца «Гавриил») – к трем годам; матрос П. Смирнов (эсминец «Изяслав») – к шести месяцам. Матрос П. М. Баранов (эсминец «Капитан Изыльметьев») был оправдан[612]. Суд заочно объявил вне закона матросов Е. Л. Дужека (комиссар Минной дивизии), Ф. У. Засимука (эсминец «Капитан Изыльметьев»), лейтенанта Г. Н. Лисаневича (командир «Капитана Изыльметьева»), которые скрылись. Скрылись еще несколько матросов. Отметим, что все осужденные, чья политическая принадлежность нам известна, были левыми эсерами. Вероятно, на приговор повлиял левоэсеровский мятеж, который задним числом хорошо «стыковался» с мятежом Минной дивизии. И. И. Балакин и П. Г. Земский были членами ЧСУФЗП[613], что характеризует их взгляды как близкие к меньшевистским.

Правосудие в революционную эпоху было своеобразным, оно сочетало суровые приговоры с быстрыми амнистиями. Уже в честь первой годовщины Октября сроки заключения всем осужденным были сокращены примерно в полтора раза[614], а через два года (15 ноября 1920 г.) они были освобождены[615]. Офицеры, осужденные по делу Минной дивизии, занимали важные посты в Красном флоте – П. П. Михайлов дослужился до начальника морских сил Каспийского моря, А. В. фон Берг сразу же после освобождения командовал эсминцем «Новик».

Минная дивизия продолжала оставаться под подозрением. Как вспоминал командир эсминца «Амурец» лейтенант А. П. Белобров, «2 сентября [1918 г.] произошло чрезвычайное событие. К нам на миноносец пришел комиссар Минной дивизии Буш, сразу в офицерский отсек. Мы все, офицеры, сидели в кают-компании. Буш вошел и задал вопрос, у кого из нас имеется огнестрельное оружие. Все молчали, и после некоторого перерыва только один я сказал, что у меня имеется револьвер системы Браунинг. Буш на это сказал, что он должен этот револьвер отобрать. Он написал расписку в получении моего револьвера, а я ему передал мой – купленный на мои деньги – револьвер[616]. Случай этот произвел ужасно неприятное впечатление. Полное недоверие! Нам удалось об этом сообщить на миноносцы, стоящие у Шереметьевки, и там офицеры, у которых имелись револьверы, предпочли выбросить свои револьверы за борт, чтобы не подвергаться такому позору, как это случилось со мной»[617]. Вообще флотским офицерам было запрещено хранить и носить оружие с августа 1917 г., но запрет, во всяком случае в Минной дивизии, полностью игнорировался.

В сентябре на судах, стоящих на Неве, были вновь обнаружены антисоветские листовки: «В редакцию доставлено анонимное письмо, адресованное на канонерскую лодку “Хивинец”, в котором матросы призываются “опомниться и спасти дорогую нам всем родину”. “Моряки в октябре начали первые разрушать Россию. Ваш долг – первыми начать ее спасение!” – пламенно взывает некий “гражданин”. Таких листков распространяется сейчас много и почти во всех говорится одно и то же: “не советская власть плоха, а плохи евреи – руководители большевиков”. И все листки, решительно все, кончаются призывом: “Прекратите гражданскую бойню!”»[618].

В Минной дивизии аресты продолжались и осенью 1918 г. А. П. Белобров вспоминал: «В конце сентября 1918 г. начальник Минной дивизии А. П. Екимов и его начальник штаба В. В. Селитренников были арестованы. Они были отправлены под Вологду [в концлагерь], а года через два Екимов возвратился в Петроград и я с ним встречался, когда он служил в Убекобалте… а В. В. Селитренников оказался Командующим флотом во Владивостоке»[619]. Подозрения в отношении моряков дивизии не были беспочвенными. 16 ноября 1918 г. ВЧК арестовала нелегальную группу есаула Александра Николаевича фон Экеспарре (7-1919), распространявшую поддельные ультиматумы Германии Совнаркому, «особенно в Минной дивизии»[620]. В недавнее время выяснилось, что арест А. П. Екимова и В. В. Селитренникова был связан с раскрытием заговора на Селигеро-Волжской флотилии[621]. Официально А. П. Екимова обвиняли в том, что он «и его подручные решили… перебазировать возможно больше кораблей в Ладожское и Онежское озера, чтобы в момент возможного решительного наступления интервентов с Севера перебросить боевые силы флота к Петрозаводску, и Мариинской системе в район Вологды»[622]. А. В. Ганин полагает, что «абсурдность этого обвинения, кажется, не требует особых комментариев»[623], но в свете цитированного нами донесения Ф. Кроми от 8 августа обвинение отнюдь не выглядит бессмысленным, напротив, оно хорошо стыкуется с планами британцев. Мнение о политической неблагонадежности Минной дивизии сохранялось еще долго. 26–27 декабря 1918 г. во время набега на Ревель англичанами были без сопротивления захвачены эсминцы «Спартак» и «Автроил». 21 октября 1919 г. подорвались на минах и погибли почти со всем экипажем эсминцы «Гавриил», «Константин» и «Свобода». После этого распространились слухи о том, что их намеренно погубили белые заговорщики. Эти слухи сохранились в историографии в качестве факта[624].

Судьба лидера мятежа Г. Н. Лисаневича сложилась причудливо. До конца августа 1918 г. он, вероятно, скрывался в Петрограде и работал в тесном контакте с Ф. Кроми. После гибели англичанина в перестрелке с чекистами 31 августа Г. Н. Лисаневич еще некоторое время находился в Петрограде, в декабре 1918 г. он перебрался в Архангельск, где поступил на службу в белые вооруженные силы Северной области. Там он сражался так успешно, что заслужил производство в чин лейтенанта и Георгиевское оружие за то, что 3 августа 1919 г., командуя 2-й группой катеров-истребителей, «заставил неприятеля выброситься на берег и сам, вскочив на борт захваченного катера, спустил красный флаг, заменив его Андреевским»[625]. Тем не менее Г. Н. Лисаневич остался в Архангельске при его освобождении Красной армией. В конце февраля – начале марта 1920 г. он короткое время служил в штабе красных Морских сил Северного Ледовитого океана вместе с П. П. Михайловым, осужденным по делу Минной дивизии[626]. В марте-октябре 1920 г. Г. Н. Лисаневич сидел в тюрьме, проходя проверку. Тогда же его как ценного специалиста амнистировали (в связи с объявлением вне закона по приговору Кронштадтского трибунала). Заметим, что, следуя букве закона, его могли расстрелять немедленно после установления личности, но не сделали этого. В 20-е гг. он несколько раз подвергался арестам, но работал в научно-исследовательских учреждениях, связанных с вооружением ВМФ. Его жизнь окончилась в 1938 г. расстрелом по обвинению в принадлежности к «Русской фашистской партии».

Подводя итоги мятежа Минной дивизии, уместно задать вопрос: была ли идея установления «морской диктатуры» в отдельно взятом городе нелепой? Мы полагаем, что нет.

1 августа 1918 г. лозунг «морской диктатуры» был реализован в Баку в виде диктатуры Центрокаспия (Центральный комитет Каспийской флотилии). В ходе этих событий был распущен бакинский Совет, закрыты большевистские газеты. Лидером Центрокаспия был мичман В. В. Леммлейн[627]. Он был горячим молодым человеком – в декабре 1916 г. был осужден за тяжелое ранение офицера, в качестве замены тюремному заключению подвергся разжалованию в матросы и был отправлен на Каспийскую флотилию. После Февральской революции почти все офицеры, совершившие уголовные преступления, были амнистированы, и В. В. Леммлейн получил обратно чин мичмана, оставшись служить на Каспии. Вместе с ним в состав Центрокаспия входили еще два офицера – вероятно, это были мичман военного времени берегового состава Николай Бушев и мичман инженер-механик Алексей Михайлович Печенов (18932-1942?)[628]. Сразу после прихода Центрокаспия к власти известный деятель белого движения в Закавказье Лазарь Федорович Бичерахов (1882–1952) так оценил обстановку: «В Баку переворот, большевики от власти отстранены. Власть, по воле народа, взял Каспийский флот, установив диктатуру…»[629]

По призыву Центрокаспия в Баку высадились английские войска, при нем были арестованы двадцать шесть бакинских комиссаров. Устранить угрозу захвата города турецкими войсками Центрокаспий не смог, но свергнуть большевиков он сумел. Советская власть была восстановлена в Баку лишь два года спустя, в совершенно других политических условиях. После оккупации Баку турками В. В. Леммлейн ушел с англичанами в Иран, затем служил в белых войсках на юге России и умер в эмиграции.

Любопытно, что первая попытка установления диктатуры Центрокаспия была очень похожа на волнения в Минной дивизии в мае 1918 г. В Баку в июне 1918 г. прапорщик флота Спиридон Федорович Кириченко (? – после 1931) и матрос Иванов, «используя бланки канонерской лодки “Ардаган”, разослали повестки предприятиям и воинским частям города, приглашая на митинг, якобы созываемый командованием Каспийской флотилии… У них нашли проект приказа о роспуске Бакинского Совета…»[630] Выяснилось, что С. Ф. Кириченко и Иванов действовали по заданию английской разведки[631].

Другой пример подобного рода имел место на Кольском полуострове. Здесь исключительно важную роль сыграл старший лейтенант Георгий Михайлович Веселаго (1892–1971), занимавший пост управляющего делами Мурманского Совета и ставший правой рукой его председателя Алексея Михайловича Юрьева (1887 – после 1922). Он также смог взять в свои руки руководство Центромуром, пользуясь большим влиянием на его председателя машинного унтер-офицера Михаила Ляуданского. Г. М. Веселаго целенаправленно организовывал приглашение на Мурман гардемаринов и кадетов МК из Петрограда, оставшихся не у дел после закрытия корпуса в марте 1918 г., а также бывших флотских офицеров. В конце июня 1918 г. Г. М. Веселаго удалось реализовать свой план – заставить местный Совет признать интервенцию Антанты и порвать с Москвой[632]. В данном случае «морской диктатуры» в чистом виде не было, но военные моряки сыграли значительную роль в свержении Советской власти. Правда, Г. М. Веселаго после временной победы белых попал под следствие, поскольку сотрудничал с красными, и был вынужден уехать в Сибирь, где принимал участие в Гражданской войне, а затем оказался в эмиграции.

Таким образом, реализация лозунга «морской диктатуры» в действительности означала свержение Советской власти. Можно предположить, что в случае удачного антисоветского восстания в Петрограде, поддержанного моряками Балтийского флота, установившаяся в городе «морская диктатура» пригласила бы в город английские войска с Кольского полуострова и, может быть, объявила бы войну Германии с целью сплотить все «патриотические» силы. Разумеется, немцы не могли бы спокойно смотреть на это, и финалом авантюры могла бы стать оккупация ими Петрограда (в полном соответствии с планом «Шлюссштайн») и уничтожение или захват кораблей Балтийского флота, за судьбу которых так переживали моряки.

В Ашхабаде в июле 1918 г. к власти пришло Закаспийское временное правительство. Оно состояло из эсеров и меньшевиков и возглавлялось паровозным машинистом Федором Адриановичем Фунтиковым (1875/1876-1926). Некоторые историки даже считают его «единственным подлинно рабочим правительством в революционной России»[633]. По составу и идеологии оно было двойником ЧСУФЗП. Результатом же деятельности этого «рабочего» правительства стало приглашение англичан для оккупации Закаспийской области и расстрел двадцати шести бакинских комиссаров.

Говоря о лозунгах, под которыми выступало ЧСУФЗП и которые разделяли моряки Минной дивизии – сложение власти большевистского СНК и созыв Учредительного собрания, прекращение гражданской войны, отмена продразверстки и введение свободы закупки продовольствия для «демократических организаций и кооперативов»[634], – нельзя не оценить их как наивные и нереализуемые. Действительно, в условиях начавшейся гражданской войны невозможно было представить себе демократически избранное Учредительное собрание – ни одна из сторон конфликта не желала видеть в нем своих противников. Прекратить гражданскую войну можно было лишь победой одной из сторон. Любая попытка частично восстановить свободу торговли продовольствием тут же превратилась бы в диктатуру производителя хлеба и спекулянта-перекупщика над остальным населением страны.

Это понимали и многие современники. Действительно, ЧСУФЗП не удалось организовать массовые протесты против власти большевиков среди рабочих Петрограда и вскоре совещание исчезло с политической сцены. Сама по себе мирная ликвидация мятежа Минной дивизии свидетельствовала об отсутствии большого протестного потенциала среди моряков. И даже известие о расстрельном приговоре А. М. Щастному, несомненно популярному в Минной дивизии и на флоте в целом, не смогло подвигнуть ее моряков на вооруженное выступление.

Имел ли отношение А. М. Щастный к событиям в Минной дивизии? На этот счет существует высказывание В. А. Белли.

В своих мемуарах он утверждает, что «А. М. Щастный был настолько умным, образованным и осторожным человеком, чтобы не пойти на авантюру возглавления смуты в Минной дивизии… Все же, несмотря на сказанное, мне думается, что А. М. Щастный кое-что знал о заговоре в Минной дивизии. Почему я так предполагаю? Однажды Алексей Михайлович мне сказал: “А что вы думаете, если в Ленинграде (так! – К. Н.) матросы овладеют властью?” Я ответил: “Вряд ли это возможно”. На это получил реплику: “Вполне возможно”… Но слышал ли он кое-что об этом? Думаю, да. Ему мог как-нибудь намекнуть Блохин или Дужек. Последний как раз был представителем Минной дивизии, оба – эсеры»[635].

Этот фрагмент нуждается в серьезном комментарии. Прежде всего, Е. С. Блохин точно не был замешан в заговорщическую деятельность на флоте, позднейшие разбирательства лета-осени 1918 г. это доказали. Поскольку Л. Е. Дужек скрылся, он чувствовал себя более причастным к этим событиям. На наш взгляд, попытка В. А. Белли возложить всю вину на «эсеров» – результат воздействия пропаганды и историографии сталинского времени, когда и правые и левые эсеры были смешаны в одну контрреволюционную массу. В мае-июне 1918 г. левые эсеры еще оставались политическими союзниками большевиков.

Мысль В. А. Белли о том, что А. М. Щастный, будучи умным человеком, не мог возглавить «смуту», можно понять, если подразумевать под «смутой» митинговую активность, завершившуюся полным фиаско. Действительно, несколько шумных митингов под антисоветскими лозунгами, взятые вне контекста, выглядели достаточно нелепо.

В. А. Белли своеобразно располагает события во времени. В его изложении получается, что сначала, сразу после окончания Ледового похода, произошла «смута» в Минной дивизии, после этого был арестован Е. С. Блохин и назначен главным комиссаром И. П. Флеровский, а в самом конце сюжета случился арест А. М. Щастного[636]. Очевидно, что В. А. Белли под «смутой» понимал события мая 1918 г. Именно к этому времени и должен быть отнесен разговор с ним А. М. Щастного о возможности установления матросской власти в северной столице. Мы полагаем, что этот разговор был еще одной попыткой А. М. Щастного «прощупать» свое ближайшее окружение на предмет втягивания в заговорщическую деятельность и свидетельствует о вовлеченности в заговор самого наморси.

Если наши предположения верны, то придется признать, что мятеж Минной дивизии был частью плана А. М. Щастного по овладению властью в Петрограде, а после его ареста он выродился в «смуту», в бурление, не завершившееся, по сути, ничем.

Глава 8

Из-под маски

Среди источников сведений о политической биографии А. М. Щастного очень мало текстов, написанных им самим или передающих его слова. Тем ценнее немногие существующие. В мае 1918 г. состоялось несколько совещаний высшего военного и политического руководства Петрограда по вопросу о подготовке его обороны. На них оказались вольно или невольно озвучены тайные мысли, которые посещали некоторых военных специалистов, в том числе А. М. Щастного.

9 мая 1918 г. в Петрограде проводилось совещание военных специалистов и руководителей города о возможностях его обороны[637]. Тема была актуальной как никогда. Практически сразу после закрытия этого совещания газетчики на улицах Петрограда начали продажу вечернего выпуска газеты «Новые ведомости». Вся первая страница была посвящена «сообщениям о германских требованиях и о близкой оккупации Петрограда и Москвы»[638].

Председателем совещания 9 мая был генерал-лейтенант Алексей Владимирович Шварц (1874–1953). В исторической литературе распространена его ошибочная идентификация как полковника Николая Николаевича Шварца (1882–1944)[639], который никогда не занимал должность военрука Петроградского участка. Ошибка представляется тем более странной, что на последней странице протокола указаны инициалы А. В. Шварца[640]. Кроме него в заседании участвовали командующий Балтийским флотом «адмирал» (именно так он назван в протоколе) А. М. Щастный, начальник штаба флота капитан 2 ранга М. А. Петров, комиссар Балтийского флота, не названный по имени, помощники военрука Петроградского района генерал-майор инженерных войск Георгий Владимирович Бурман (1865–1922) и генерал-лейтенант Александр Федорович Добрышин (1871–1942), временно исполняющий должность начальника штаба Петроградского района полковник Генерального штаба Филипп Иванович Балабин (1881–1938), начальник снабжения Петроградского района генерал-майор Николай Елпидифорович (Евгеньевич) Духанин (1864–1945), председатель Петроградской трудовой коммуны Г. Е. Зиновьев, военный комиссар Петроградского района («военкомпет») Б. П. Позеры, комиссары М. М. Лашевич и И. Т. Смилга.

Под наименованием «комиссар Балтийского флота» в протоколе совещания подразумеваются два человека – Е. С. Блохин и Е. Л. Дужек. Последний присутствовал только в начале собрания, а затем ушел[641]. Указание в публикациях протокола фамилий комиссаров является произвольным[642]. Можно предположить, что все реплики «комиссара» принадлежат одному из них (в противном случае лицо, ведшее протокол, должно было бы отметить другого выступающего). Вероятно, Е. Л. Дужек на совещании не выступал, и все реплики «комиссара» принадлежат Е. С. Блохину.

Совещание началось с обсуждения чисто военных вопросов. А. В. Шварц сообщил сведения о немецких войсках на подступах к Петрограду. По его подсчетам выходило, что в Прибалтике и на Карельском перешейке сосредоточено 18 немецких дивизий, тогда как в распоряжении Советского командования Петроградского района – лишь 16,5 тыс. штыков, около 1 дивизии. Качество бойцов неудовлетворительное.

Мы полагаем, что А. В. Шварц подсчитал все немецкие тыловые и вспомогательные части (возможно, завысив их численность) и механически объединил их в дивизии. Дело в том, что в марте 1918 г. Германия имела лишь 55 пехотных и кавалерийских дивизий вне Западного фронта, на огромном пространстве от Гамбурга до Смоленска и от Иерусалима до Гельсингфорса[643]. Лишь часть из них дислоцировалась на территории бывшей Российской империи. К осени 1918 г. в Финляндии, Прибалтике, Белоруссии, Польше, на Украине и на Кавказе оставалось всего 20 пехотных и 3 кавалерийские дивизии немцев, причем состоявших из пожилых, ограниченно годных, уставших от войны солдат. Лишь кавалерия и отдельные пулеметные роты, по мнению немецкого командования, еще сохраняли высокую боеспособность[644]. Другие военные специалисты смотрели на дело более оптимистично. В конце мая анонимный военный обозреватель «Новой жизни» отмечал, что у немцев под Псковом и Нарвой не более 2 сборных дивизий плохого качества. Более серьезная опасность грозила городу с севера, со стороны Карельского перешейка, где у финнов были сосредоточены не менее 40 батальонов (примерно 3 дивизии), и они могли быть в любой момент усилены, однако ждать боевых действий с их стороны надо было не раньше окончания полевых работ в Финляндии (в августе)[645].

Мы полагаем, что соотношение советских и немецко-финских сил в районе Петрограда не выглядело столь безнадежно для советской стороны, как докладывал А. В. Шварц.

А. М. Щастный, выступивший сразу после председателя, решительно заявил: «Флот настроен так: врагу столицы не отдавать, переход из Гельсингфорса был совершен не для того, чтобы здесь умереть без боя… Со стороны команд и советских комиссаров есть решимость оборонять флот до последнего. Видя агрессивные намерения немцев желательно, чтобы правительство недвусмысленно сразу сказало: или мир, или война. Этот вопрос связан с преподанием правительством ряда определенных нам указаний. Другого мнения по этому вопросу быть не может»[646]. Он подчеркнул, что «осторожность является крайне необходимой. Река Сестра слишком близко к Петрограду и принять меры потом может быть будет и поздно… Для меня вопрос о выводе флота из Петрограда совершенно ясен, но сложнее вопрос о Кронштадте. Там находятся дредноуты. Решение вопроса о этих дредноутах имеет исключительную государственную важность. Когда мы подойдем к европейскому миру, вес на конференции будет иметь тот, кто будет обладать реальной силой – флотом [включающим в себя дредноуты]. Теперь же нам необходимо получить определенный ответ – война или мир»[647].

Ему вторил начальник штаба флота М. А. Петров: «Важнейшим вопросом я считаю вопрос, война или мир»[648]. За время совещания А. М. Щастный несколько раз настойчиво возвращался к необходимости четко определиться – война или мир с Германией. Он говорил: «Для меня все равно, кто возьмет тогу и сообщит, объявлена война или нет»[649].

Возможно, говоря о «тоге», А. М. Щастный вспомнил латинское выражение: «Пусть оружие уступит место тоге!»[650]и либо оговорился, либо его фраза была неправильно записана в протокол. В таком случае правильнее было бы сказать «снять тогу», поскольку римляне считали тогу символом мира, или «надеть сагум»[651], который был символом войны. А. М. Щастный хотел сказать, что ему все равно, кто объявит войну Германии.

Он продолжал: «Я трижды прошу указать мне время действия флота, т[о] е[сть] выхода на рейд, зону действий флота и район обороны, т[ак] к[ак] я ничего не знаю. Это для меня существенно и насущно важно… я считаю для себя недобросовестным, не имея никаких указаний о действии флота в случае наступления немцев, оставаться командующим флота и долг моей чести мне не позволит остаться на этом посту, снять же с себя ответственность я не могу. Возможно, что найдется лицо, которое при всей создавшейся обстановке возьмет на себя командование флотом. А [я] могу поступить простым матросом на любое судно…»[652]

О своей возможной отставке, в случае если не получит четких указаний, А. М. Щастный говорил так, чтобы дать понять, что он в отставку уйти может, но не сделает этого, поскольку не может снять с себя ответственность. Фактически он всячески подталкивал участников совещания к мысли о необходимости немедленно начать действия, явно идущие вразрез с Брестским договором, прежде всего минные постановки в Финском заливе.

Начальник штаба флота капитан 2 ранга М. А. Петров был более откровенен в идеологических вопросах: «Внепартийность армии – это важнейшее условие ее создания; необходимо также отказаться от внутренней борьбы (то есть прекратить гражданскую войну. – К. Н.)… Я уверен, что армия может быть создана, но она должна быть не для защиты советской власти (выделено нами. – К. Н.)… Необходимо дать полную свободу командному составу в деле создания мощной армии… Формирование национальной армии может создать известную опасность для советской власти, так как нужно откровенно сказать, что большая часть населения ждет прихода немцев [поскольку настроена антисоветски]… Весь вопрос, по-моему, пойдут ли [советские власти] против создания русской армии, сознавая в то же время ее опасность…»[653]

Сухопутные военные специалисты разделяли мнение своих морских коллег. А. В. Шварц заметил: «[Л. Г.] Корнилов – ярый враг советской власти, а теперь – по сведениям газеты – он примкнул к советским войскам и дерется вместе с красноармейскими частями, защищая Россию [от немцев]. Я считаю, что все партии могли бы слиться в одну партию и встать на защиту Родины… Весьма важно название армии. Если она будет называться красной армией – офицерство не пойдет. Если народной русской армией – это другое дело. Красная армия себя скомпрометировала в глазах населения»[654]. Л. Г. Корнилов погиб ровно за месяц до этого, однако слухи о нем еще долго продолжали будоражить общественность. Отметим, что А. В. Шварц позднее заявлял о том, что принял в начале марта пост военрука Петроградского района «на условии предоставления ему права формирования армии без выборного начала и при полновластии командного состава»[655].

Противоположную позицию сформулировали комиссары. М. М. Лашевич сказал: «Последние ораторы поставили все точки над i. [Они считают, что] необходимо создание общенациональной армии, защищающей Родину, а не Советскую власть, не социализм. При ныне существующем резком делении на партии Красных и Белых – это почти невозможно. Достаточно вспомнить, как [антисоветски настроенные круги] немцев встретили в Пскове с цветами. Армия всегда защищала царившую власть. Что армия аполитична – это только слова… Профессор Шварц защищает Россию как свое отечество, а я [защищаю Россию] как социалист и мне с ним по пути… И мы будем защищать Россию как очаг мировой революции»[656]. И. Т. Смилга добавил: «Выслушав речь начальника штаба Морских сил [М. А. Петрова] я могу сказать… что [по его мнению] прежде чем приступать к обороне Петрограда, необходимо произвести [политический] переворот… Опыт революционных войн ясно показывает, что это невозможно… Я считаю, что создание армии на [основе] единения всех [политических] сил является несостоятельным, а со стороны военных лиц считаю предательством»[657].

М. М. Лашевич очень емко охарактеризовал военно-политическую обстановку: «Одно [наше] желание защищать столицу повлияет на психологию немцев. Нам ставят в упрек, что после Брестского мира мы разрушили старую армию, но это была армия мародеров… никто не мешает военным специалистам работать вместе с нами над созданием мощной армии, что же касается внешней политики, то ясности в ней быть не может. Сама Германия не знает своих аппетитов, т[ак] к[ак] они приходят с едой. Захватив Кавказ, они идут на Багдад. Совет наркомов желает защищать Россию от нападения немцев. Если минные заграждения против Брестского мира, то их ставить нельзя. Провоцировать немцев не нужно. Каждый лишний день увеличивает нашу мощь. Немцы, опершись на некоторые политические партии на Украине, создали там переворот. Если произойдет [в России] то, что на Украине – неизбежен крах и у нас. Погибнет Россия, а с нею и флот»[658]. Фразу М. М. Лашевича о том, что старая армия «была армия мародеров» можно понять, если вспомнить о ситуации в Петрограде во время отражения последнего германского наступления в феврале 1918 г. Тогда в городе еще оставалось довольно много «старых» полков, но заставить их выступить на фронт не удалось. Получив этот печальный опыт, большевики пришли к выводу о необходимости полного роспуска «старой» армии и строительства новой с нуля[659].

Г. Е. Зиновьев и комиссары несколько раз повторяли мысль о том, что в Петрограде не удастся повторить военный переворот, который привел к власти в конце апреля 1918 г. в Киеве гетмана П. П. Скоропадского[660]. В то же время председатель Совета комиссаров Петроградской коммуны подчеркивал, что он самым решительным образом выступает за оборону Петрограда. В этом заключался важный нюанс отношения к ситуации петроградского и московского руководства. Мы уже писали о том, что в Москве допускали возможность сдачи Петрограда немцам в качестве жертвы ради поддержания Брестского мира. Г. Е. Зиновьев и руководство Петроградской коммуны не считали это в принципе возможным и были готовы пойти на войну с Германией ради защиты Петрограда[661].

Отметим, что во время этого совещания прозвучало словосочетание «военная диктатура» в контексте флота. Е. С. Блохин сказал: «Считаю необходимым привлечь сюда морские отряды и объявить военную диктатуру, которая примет те или другие определенные решения»[662]. Поскольку главный комиссар Балтийского флота был политически наивным человеком, он не видел опасности этого лозунга. Уже во время следствия по делу А. М. Щастного он повторял: «Я думал, что командование флотом хочет слиться с Советом комиссаров и со штабом Шварца, и это будет военная диктатура для защиты Петрограда»[663].

Можно констатировать, что на совещании 9 мая была сформулирована позиция определенной части морских и сухопутных офицеров, которую, вероятно, разделял и А. М. Щастный. Ради борьбы с внешним врагом необходимо прекратить гражданскую войну, начать строить общенациональные вооруженные силы, несмотря на то что они могут свергнуть Советскую власть. Командному составу должна быть предоставлена «свобода», то есть он должен быть освобожден от контроля комиссаров. Необходима немедленная военная диктатура (по крайней мере, в Петрограде), возможно флотская. Этот комплекс идей приобрел популярность в Петрограде в мае 1918 г., и нам с ним еще придется встретиться.

Протокол совещания заканчивается фразой: «Ввиду полного разногласия между представителями [Петроградской] Коммуны с одной стороны и представителями Военного Руководителя и флота[664] с другой, после 6 часов заседания никаких определенных решений по затронутому вопросу принято не было, а потому никакой резолюции не последовало»[665]. Зато между А. М. Щастным и А. В. Шварцем было достигнуто полное согласие. Оба они на другой день представили по записке, в которых излагали перечень необходимых и срочных мер, которые явно дополняли друг друга.

А. В. Шварц уделил основное внимание вопросам взаимоотношений между военным командованием (в собственном лице) и руководством Петроградской коммуны. Он предлагал свести роль Военного комиссариата Коммуны к обеспечению «связи с общественными организациями», в отношении снабжения – к роли штаба тылового военного округа по отношению к штабу фронта. Понятно, что при таком положении влияние политического руководства на вооруженные силы сводилось к нулю. А. В. Шварц требовал оставить на его усмотрение вопрос использования еще сохранившихся штабов и кадров воинских частей старой армии[666]. Это требование выступает в правильном свете, если учесть, например, казус лейб-гвардии Семеновского полка, который к маю 1918 г. сохранил костяк командного состава и пользовался среди советских руководителей Петрограда репутацией «честных белогвардейцев»[667]. Безусловно, бесконтрольное использование военным руководителем таких частей могло стать прямым путем к перевороту в Петрограде. Наконец, А. В. Шварц декларировал необходимость полностью отказаться от выборности командного состава и не допускать создания солдатских комитетов в воинских частях[668].

Все эти пункты не заинтересовали А. М. Щастного, и в его записке есть только один тезис, напрямую перекликающийся с предложениями А. В. Шварца: и сухопутный, и флотский военспецы требовали заблаговременно оповещать их об изменениях политической обстановки, причем А. В. Шварц посвятил этому требованию один пункт записки, а А. М. Щастный – два. Кроме того, наморси требовал издать декларацию о защите отечества, «немедленно вернуть все боевые морские части с сухопутного фронта в Петроград для назначения по указанию Комфлота» и «обеспечить флот продовольствием»[669].

Возникает законный вопрос: почему А. М. Щастный не поднял вопрос о ликвидации выборного начала на флоте, как это сделал А. В. Шварц в отношении сухопутной армии? Мы полагаем, потому, что он вполне комфортно чувствовал себя с существовавшим на тот момент составом Совкомбалта, который не стеснял А. М. Щастного, а напротив, был полезен ему, «прикрывая» от возможных претензий со стороны Москвы и давая свободу маневра, которой наморен умело пользовался. Как человек осторожный, А. М. Щастный не стал требовать сведения Петроградской коммуны к роли интенданта, поскольку это требование было уже сформулировано А. В. Шварцем. Тезис сухопутного военачальника о необходимости предоставить ему право использовать кадры старых частей перекликается с предложением А. М. Щастного вернуть матросские отряды с сухопутного фронта. Мы полагаем, что наморен считал себя способным управлять настроениями матросов настолько эффективно, что не боялся появления в Петрограде отрядов матросов, добровольно отправившихся бороться с контрреволюцией на периферии.

А. М. Щастный и его коллеги по военному цеху должны были бы понимать, что после подписания Брестского мира Советская Россия оказалась в двусмысленном положении. Она не могла оказать вооруженное сопротивление немцам, а это провоцировало немцев к новым захватам. Начало войны с немцами до создания более-менее боеспособной армии или до их полного поражения на Западном фронте было абсолютно невозможно. На наш взгляд, настойчивое педалирование А. М. Щастным и М. А. Петровым темы «война или мир» преследовало цель поставить руководство Петроградской трудовой коммуны перед необходимостью немедленно сделать выбор в пользу войны с Германией.

Очевидно, что такой выбор ставил Петроград в крайне сложное положение, означал разрыв с Москвой и требовал немедленного создания вооруженных сил. Создать их можно было, только обратившись к офицерам, которых в городе насчитывались десятки тысяч. Офицеры же могли пойти в армию, как справедливо указывали участники совещания, только в том случае, если она будет не «красной», а «национальной». Главное различие между ними состояло в «свободе» командного состава «национальной» армии, то есть отсутствии комиссарского контроля. Понятно, что такая армия силой вещей будет «держать за горло» любое гражданское политическое руководство города независимо от его идеологической окраски.

Дальнейшее развитие событий в Петрограде в мае 1918 г. могло идти по сценарию, скажем, Архангельска августа-сентября 1918 г. или Омска ноября-декабря 1918 г., когда сравнительно демократическое, состоящее из социалистов (хотя бы правых) правительство свергалось военными, устанавливавшими военную диктатуру. В Архангельске капитан 2 ранга Г. Е. Чаплин, свергнув правительство Николая Васильевича Чайковского (1851–1926), не смог установить собственную диктатуру только потому, что этого не одобрили английские оккупационные власти, а у А. В. Колчака в Омске это получилось. Примерно такую же судьбу повторил и самарский Комуч, который был ликвидирован после прихода к власти А. В. Колчака. Историки уже сравнительно давно сформулировали мысль о том, что в начале Гражданской войны на арену выступала «демократическая» контрреволюция, которая затем сменялась «генеральской» контрреволюцией.

Другой сценарий, «ползучий» переворот, имел место в Мурманске, где местный Совет до августа 1918 г. возглавлял большевик А. М. Юрьев, который, под влиянием прежде всего старшего лейтенанта Г. М. Веселаго, стал проводником интервенции на Кольском полуострове[670].

Совещания под председательством А. В. Шварца после этого собирались по меньшей мере дважды – 12 и 16 мая. На них не присутствовали Г. Е. Зиновьев, Б. П. Позерн и М. М. Лашевич, зато были многочисленные морские офицеры и несколько флотских комиссаров. Обсуждение носило строго деловой характер, никакие политические вопросы не поднимались[671]. На наш взгляд, это не означало, что большевики и военные специалисты пришли к согласию, просто острые вопросы были временно отложены.

Свидетельством решительных намерений Советского правительства и лично Л. Д. Троцкого начать строительство полноценной массовой армии являются слухи о введении всеобщей воинской повинности, которые просочились в газеты в середине мая. «Петроградский голос» писал: «Вопрос о введении всеобщей воинской повинности предрешен. Однако, по видимым военным сведениям, считают, что для проведения в жизнь этой меры момент еще не настал. Вначале необходимо создать сносный кадр из бескорыстных солдат, а такой кадр может быть создан из добровольческих элементов. Если будет введена воинская повинность немедленно, то в армию вольются деморализующие элементы»[672].

За десять дней до того, как военные специалисты и комиссары не смогли прийти к определенному мнению по вопросу об обороне Петрограда, 29 апреля 1918 г. открылся 3-й съезд моряков Балтийского флота. Как раз в это время произошло очередное обострение советско-германских отношений, связанное с уходом кораблей Черноморского флота из Севастополя, из-под носа немецких войск (29–30 апреля 1918 г.). Одновременно в Киеве произошел военный переворот, приведший к власти гетмана П. П. Скоропадского.

Видимо, в связи с этим 3 мая 1918 г. наморен получил телеграмму Л. Д. Троцкого: «Принимая меры к организации обороны Кронштадта и флота, вместе с тем надлежит иметь разработанный план уничтожения военного имущества, запасов, судов, портовых сооружений и т. п. на тот случай, если вопреки ожиданиям оказалось невозможным удержать Кронштадт и флот в наших руках»[673]. Ничего сенсационного в таком распоряжении не было. Напомним, что суда флота были подготовлены к взрыву еще в Гельсингфорсе, и в принципе, новое распоряжение о минировании не требовалось, поскольку сохраняло силу старое. Однако подтвердить приказ в условиях слабой дисциплины было делом нелишним.

В эти дни в Москве обсуждалось общее военно-политическое положение страны, которое признавалось неблагоприятным. 6 мая было принято постановление ЦК РКП(б): «Немецкому ультиматуму уступить. Английский ультиматум отклонить (ибо война против Германии грозит несравненно большими потерями и бедствиями, чем против Японии)… С Мирбахом вести переговоры в целях выяснения того, обязуются ли заключить мир Финляндии и Украины с Россией, и всячески ускорять этот мир, сознавая, что он несет новые аннексии»[674]. Речь здесь идет о требованиях Германии добиваться вывода английских войск с Кольского полуострова и об угрозе вмешательства Японии в случае, если Советская Россия не возобновит войну с Германией. 7 мая находившийся в Петрограде член ВВС В. М. Альтфатер доложил Л. Д. Троцкому о том, что он выяснил из разговоров с наморси и начальником штаба флота, каким образом они намерены выполнять приказ об уничтожении флота. Он предусматривал, прежде всего, уничтожение новых судов. На них предполагалось испортить котлы (развести пары, но слить воду), турбины (пустить в непрогретые турбины пар), орудия (взорвать в них снаряды), взорвать снарядные погреба, зажечь нефть и открыть кингстоны одного борта, чтобы корабль перевернулся. Разумеется, проводить все эти меры на каждом корабле не было смысла – скажем, взрыв снарядных погребов и так полностью выводил корабль из строя. Во вторую очередь следовало затопить старые суда в Морском канале и заминировать подступы к Кронштадту с моря. В третью очередь – сжечь портовые мастерские и склады и взорвать доки. В. М. Альтфатер отмечал, что мероприятия по первому пункту были детально разработаны до Ледового похода, «средства, потребные для уничтожения, были выданы кораблям еще в Гельсингфорсе»[675]. Предлагались и альтернативные варианты. 13 мая 1918 г. капитан 1 ранга Владимир Иванович Медведев (1882–1940), занимавший должность флаг-капитана по оперативной части штаба Балтийского флота, в своем рапорте начальнику МГШ Е. А. Беренсу предлагал другой вариант, исходя из того, что «уничтожение всего флота лишает нас надежды на возрождение… флота», и кроме того, уничтожение не может быть хорошо организовано из-за низкой дисциплины, недостатка времени и неизбежных случайностей. Помиио этого, немцы могут выдвинуть ультиматум, угрожающий казнями морякам, уничтожившим свои корабли, что деморализует личный состав. Поэтому В. И. Медведев предлагал ряд простых мер, которые не дадут немцам вывести захваченные ими суда из Петрограда и Кронштадта в течение навигации 1918 г. Для этого надо было заградить Морской канал и Корабельный фарватер затоплением старых судов (прежде всего броненосцев «Республиканец» – «Петр Великий» и «Заря Свободы» – «Император Александр II»), у которых следует взорвать днища, а трюмы наполнить илом и песком после затопления с помощью землечерпалок, что не позволит их поднять, а потребует разрезать корпуса – а это гораздо более трудоемкая операция[676]. Мы полагаем, что предложение В. И. Медведева было наиболее целесообразным и дальновидным. Оно учитывало вероятное изменение политической обстановки через несколько месяцев после возможной сдачи Петрограда немцам. Идеи В. И. Медведева были одобрены С. В. Зарубаевым после его вступления в командование флотом[677]. Об этом вспоминал и Г. Н. Четверухин[678]. 17 мая в Кронштадте состоялось вполне деловое заседание комиссии, которая должна была выработать детали уничтожения флота[679]. Как видим, А. М. Щастный не устраивал никакой истерики по поводу уничтожения флота, а деловито планировал необходимые мероприятия. Заметим, что в случае уничтожения флота по его сценарию восстановить корабли было бы невозможно, они годились бы только на металлолом. Казалось бы, А. М. Щастный должен был склоняться к наиболее щадящему варианту уничтожения кораблей, учитывая его несомненный флотский патриотизм. Однако он выбрал наиболее сложный и «бесповоротный» вариант. Мы полагаем, что А. М. Щастный отстаивал наиболее радикальный способ уничтожения флота лишь на словах, чтобы произвести наибольшее впечатление на команды с целью воспользоваться их возмущением и желанием спасти флот. Позднее Е. С. Блохин так описывал отношение матросов к проблеме уничтожения флота: «Когда мы пришли из Гельсингфорса в Петроград, состоялось заседание местного флотского комитета, на котором мне был брошен упрек, что я приказал взорвать английские транспорты [в Гельсингфорсе] и что вообще весь [флот] приготовлялся к взрыву. С этого момента я усматриваю брожение, которое шло против взрыва судов… На флоте господствовало такое убеждение, что надо прежде защищаться до последней возможности, использовать для этого все средства, а потом в случае последней крайности взорвать корабли»[680].

7 мая Совкомбалт пришел к выводу, что существующая организация управления является единственно возможной, введение единоначалия было бы преждевременным[681]. Таким образом, комиссары подтвердили систему управления флотом, созданную А. М. Щастным в конце марта. Несомненно, такое решение полностью устраивало наморен. Съезд подтвердил полномочия прежнего состава Совкомбалта.

13 мая съезд обсуждал ситуацию в Минной дивизии в связи с ее резолюцией и принял собственное постановление с осуждением действий моряков Минной дивизии, о чем мы уже рассказывали.

14 мая датирована рукопись А. М. Щастного, озаглавленная «На съезде в Кронштадте»[682]. На обороте рукой Л. Д. Троцкого сделана надпись: «Настоящие записки взяты мною у бывшего наморси Щастного и являются теми заметками, на основании которых он делал доклад на Совете [3-го] съезда [Балтийского флота]»[683]. Следует подчеркнуть, что 14 мая А. М. Щастный выступал не на пленарном заседании, а на совете съезда.

Во время следствия Л. Д. Троцкий упорно пытался добиться от А. М. Щастного ответа на вопрос: кто именно приглашал его выступать на съезде? Бывший наморси отвечал: «Выполняя волю избирателей, я поставил себе целью разъяснить о положении страны и положении Балтийского флота… Когда ко мне обратились с предложением [выступить, я считал] что нужно так или иначе ответить… Я затрудняюсь сказать фамилии… комиссии судебные, по внутренним делам… по управлению флотом, судебная. Все комиссии ко мне приезжали»[684]. А. М. Щастный так и не ответил на этот вопрос. Также он не сформулировал четко, какова была реакция совета съезда на его доклад. Л. Д. Троцкий так подвел итог этой части допроса: «Я прошу выделить, что неназванные лица считали полезным, чтобы начальник Морских сил сделал доклад на Съезде по всему объему тех вопросов, которые затронуты в этом конспекте. Прежде чем решиться на такого рода доклад, бывший начальник Морских сил счел необходимым доложить как о получении приглашения, так и о своих мыслях Совету съезда. Совет съезда, с своей стороны, не предложил Щастному читать доклада политического характера перед съездом»[685].

Д. М. Руднев и С. И. Цыбов высказали предположение о том, что одним из инициаторов выступления А. М. Щастного был Ф. И. Засимук, являвшийся членом юридической (судебной) комиссии съезда, и что он приходил на квартиру А. М. Щастного под видом рыбака, торгующего свежей налимьей печенью, причем чекисты смогли установить этот факт[686]. Учитывая, что Д. М. Руднев и С. И. Цыбов, несомненно, были знакомы с большим массивом документов по делу А. М. Щастного (о чем мы писали во введении), первая часть их предположения кажется нам вполне возможной, вторая (о рыбаке и печени) отдает фарсом. Нам неизвестны материалы об оперативной деятельности чекистов против А. М. Щастного до его ареста.

Конспект разделен на несколько частей. В первой части выступления наморси говорил о внешнеполитическом положении страны, которое «настолько безотрадно, что я прошу спокойствия и сдержанности». Он перечислил угрозы, агрессивные действия Германии и Финляндии. Вторая часть, озаглавленная «Внутреннее положение страны», утрачена. В третьей части, названной «Внутреннее положение флота», А. М. Щастный останавливался на проблемах ухода матросов, отсутствия боевой подготовки на линкорах и в частности отсутствии на них старших артиллерийских офицеров. Он указывал на то, что «офицеры не верят, после захвата наших земель, в способность Правительства отстаивать Россию (карту показать)»[687]; что офицеры уходят с флота – для иллюстрации этого тезиса были подготовлены списки уволившихся с флота за февраль-апрель 1918 г., которые включали в себя 415 офицеров строевых, инженер-механиков, по адмиралтейству и корпусов гидрографов и корабельных инженеров[688]. Заметим, что к началу 1918 г. на Балтийском флоте служило не менее 4 тыс. офицеров[689], поэтому даже если предположить, что кроме оказавшихся в списках с флота дезертировало некоторое число офицеров, все равно на службе оставалось около % всех офицеров. Наконец А. М. Щастный записал: «Какое творчество за 6 месяцев в отношении флота произошло[?] Правительство и Морское высшее управление. Телеграмма об уничтожении К[роншта]дта»[690]. Очевидно, он намеревался задать риторический вопрос об отношении советского правительства к флоту с начала ноября 1917 г., то есть, вероятно, с момента фактического признания штабом Балтийского флота нового руководства Морского министерства. В качестве ответа подразумевалась ссылка на развал высшего управления флотом и директиву о взрыве кораблей. Четвертая часть конспекта начинается фразой: «Я делаю нечеловеческие усилия спасти флот». Затем в конспекте А. М. Щастный коснулся вопроса о боевом расписании, фактически речь шла о создании того, что позднее получит название Действующего отряда флота (ДОТ). Наморси предполагал оставить в нем два новейших линкора, один устаревший – «Андрей Первозванный» и крейсер «Рюрик». Затронута была и проблема проводки эсминцев через мосты на Неве, сторожевого охранения в Финском заливе, общего падения дисциплины и роста заболеваний, а также проблемы большого расхода людей в караулах и нарядах. В пятой части конспекта речь шла о задачах военного характера для флота[691].

Важен вопрос: почему вообще А. М. Щастный выступал на совете съезда, при этом явно затрагивая политические вопросы? На допросе 27 мая он говорил о приглашении, переданном ему несколькими делегатами съезда. Несмотря на расспросы Л. Д. Троцкого, наморси не назвал их фамилий[692]. Исходя из «Положения об управлении Балтийским флотом» от 29 марта, командующий не должен был касаться политических вопросов, которые целиком находились в ведении комиссара.

Сам он на допросе говорил: «к 10-м числам мая я увидел, что я в этой обстановке начинаю плохо разбираться, так как констатируя всю сложность обстановки, не будучи политическим деятелем, не могу сделать никаких выводов, которые правильно направили бы мою деятельность как начальника Морских сил. В этом смысле я сообщил о своем докладе главному комиссару Блохину и Совету комиссаров. Один из комиссаров, не помню точно по фамилии (может быть Минаев или Шпилевский) выяснили по телефону с Кронштадтом, когда будет удобнее прибыть к Совету съезда. Оттуда был получен юз с указанием времени и места заседаний Совета съезда»[693]. На наш взгляд, здесь А. М. Щастный занял свою излюбленную позицию человека, который все важные вопросы привык обсуждать коллегиально, «сохраняя невинность».

Даже если оставить в стороне формальные моменты, в конспекте А. М. Щастного бросается в глаза явное осуждение действий советского правительства, которое не проявляет никакого «творчества» в отношении флота, кроме приговора к его уничтожению, а также не может обеспечить территориальную целостность страны. Кстати, если бы А. М. Щастный показал карту новой западной границы России, как он и хотел, она бы поразительно совпала с теперешней западной границей Российской Федерации, а утрату Белоруссии, Украины и Прибалтики, что он считал крайним позором, наши современники все больше привыкают воспринимать как норму.

Наибольший интерес для нас представляет последняя часть конспекта, озаглавленная «Обращение к съезду», которое, очевидно, А. М. Щастный предполагал огласить на пленарном заседании. Ему не удалось этого сделать, поскольку он не добился согласия на это совета съезда. Тем не менее совет съезда «принес благодарность [А. М. Щастному] и сказал, что вопрос исчерпан»[694].

Таблица 2. Фрагменты конспекта выступления А. М. Щастного на 3-м съезде Балтийского флота[695]

Проанализировав этот конспект, становится очевидным, что А. М. Щастный, «хитрейший из хитрейших», по словам И. И. Ренгартена, вел политическую игру, пытаясь опереться на моряков – делегатов съезда, подыгрывая их стихийно-демократическим настроениям, флотскому патриотизму, желанию дать наконец отпор обнаглевшим немцам и финнам и противопоставляя себя и рядовых моряков «правительству» и «политическим официальным деятелям».

То, что совет съезда отказал А. М. Щастному в выступлении на пленарном заседании по этому конспекту, на наш взгляд, свидетельствует о том, что большинство совета составляли большевики и сочувствующие им. Е. Л. Дужек на допросе вспомнил, что кроме членов старого Совкомбалта на совете присутствовали И. П. Флеровский, И. В. Фрунтов, П. Ф. Гуркало и старший лейтенант Петр Николаевич Ламанов (1884–1932)[696] – первые трое большевики, последний – беспартийный. А. М. Щастный также вспомнил нескольких присутствующих – контр-адмиралов С. В. Зарубаева и Николая Ивановича Паттона (1868 – после 1921), возможно, капитана 1 ранга Ивана Николаевича Дмитриева (1877–1948)[697]. Откровенно критический (если не сказать резче) тон речи А. М. Щастного присутствующие на совете съезда сочли неуместным.

Сохранилась телеграмма И. П. Флеровского, которая передает его впечатления от выступления А. М. Щастного «по горячим следам»: «В три часа дня состоялось заседание совета съезда Балтфлота с участием наморси. Наморси стремится к максимальной самостоятельности и властности командования. На прямой вопрос о полном признании декрета ЦИКа об управлении Балтфлотом наморси отвечал уклончиво. Арест Лисаневича и Засимука признавал вредным. Совет съезда оказал твердую оппозицию и отклонил пока намерение наморси информировать съезд»[698].

Позднее, уже после ареста А. М. Щастного, И. П. Флеровский указывал на то, что «как человек умный, наморси Щастный вел тонко свою политику, и на одном из заседаний совета съезда как бы между прочим хотел провести резолюцию подобную той, какую вынесла часть Минной дивизии о диктатуре флота, выражавшуюся в единовластии (белого генерала с палкой). На задававшиеся наморси прямые вопросы ответ был молчание и предложение найти “большевистского адмирала” на его место»[699]. Учитывая, что в этом же выступлении И. П. Флеровский отдает должное заслугам А. М. Щастного в Ледовом походе, мы полагаем, что он субъективно честно передавал впечатления от поведения наморси на совете съезда. Из его конспекта напрашивается вывод о необходимости единовластия, причем в качестве полновластного командующего-«диктатора» было бы вполне естественно выбрать А. М. Щастного.

Однако А. М. Щастный утверждал, что после окончания заседания совета съезда к нему «подошел Флеровский и сказал: тов. Щастный, не тревожьтесь, не смотрите слишком пессимистично. Бог даст, все уладится и пойдет хорошо»[700]. В данном случае невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть факт подобного разговора.

И. П. Флеровский был утвержден СНК главным комиссаром Балтийского флота как раз в день выступления А. М. Щастного на совете 3-го съезда[701]. Телеграмма о его назначении была передана из НКМД 16 мая[702]. Однако приказ по флоту и морведу об этом был издан лишь 1 июня[703]. Подобные задержки были нормой не только в то время, но и при Николае II, когда бюрократическая машина работала четче. Однако задержка с публикацией приказа о назначении нового главного комиссара доставила ему ряд неприятностей. Назначение И. П. Флеровского было одним из звеньев укрепления политических органов вооруженных сил. Прежде всего, он был большевиком, тогда как его предшественник Е. С. Блохин – левым эсером. К тому же Е. С. Блохин был избран матросскими комитетами и лишь затем утвержден СНК. И. П. Флеровский был в первую очередь назначенцем, а уж потом его кандидатура обсуждалась на 3-м съезде Балтийского флота.

И. П. Флеровский в момент назначения главным комиссаром находился в Кронштадте на флотском съезде и сразу же начал активно действовать. В принципе, к этому времени уже было принято решение о ликвидации выборности командного состава, хотя отдельные рудименты прежней системы еще сохранялись (частично выборными оставались ротные и батальонные командиры)[704]. Однако о порядке назначения или избрания комиссаров общеобязательных постановлений издано еще не было. И. П. Флеровский смог провести на съезде решение о переизбрании Совкомбалта. Это удалось ему после тяжелой борьбы (между 15 и 21 мая). В ходе дебатов новый главный комиссар был вынужден поставить вопрос о вотуме доверия ему, поскольку съезд не был готов автоматически признать его назначение на должность СНК. 22 мая решения о вотуме доверия И. П. Флеровскому и о выборах нового состава Совкомбалта были приняты[705]. Хотя два большевика из старого Совкомбалта (А. С. Штарев и Иван Федорович Шпилевский (1891–1941)) не были переизбраны, в новом составе комиссаров большевики господствовали.

В новый состав Совкомбалта был переизбран один старый комиссар – Андрей Николаевич Кабанов, который точно не был большевиком. В новом составе Совкомбалта оказались большевики И. В. Фрунтов, П. Ф. Гуркало, Г. П. Галкин, П. Е. Байков (Егоров) и кандидат в члены Николай Александрович Ховрин (1891–1972). Неясно, комиссар Карл Петрович Вакс (1890 – после 1941) в то время был уже большевиком[706] или все еще левым эсером[707]. Комиссар Василий Николаевич Кисляков был левым эсером[708], неясна партийная принадлежность кандидата в члены Совкомбалта Ф. Г. Федорова. Не вошли в новый Совкомбалт активный деятель мятежа в Минной дивизии К. Д. Гржибовский и сочувствующий мятежу Е. Л. Дужек. Не был переизбран и прежний главный комиссар Е. С. Блохин. Чтобы «подсластить пилюлю» старому составу Совкомбалта, съезд принял постановление с выражением ему благодарности за работу во время Ледового похода[709].

Если в старом Совкомбалте было 2 большевика, 4 эсера и 8 лиц с неизвестной партийной принадлежностью или беспартийных, то в новом составе было 4 или 5 большевиков, 1 или 2 левых эсера и всего 1 беспартийный комиссар. В числе кандидатов был 1 большевик и 1 беспартийный.

Эти перемены означали усиление роли комиссаров, усиление влияния РКП(б) на комиссаров и усиление позиции главного комиссара, который впервые после Октября был назначен «сверху» и уже после этого получил вотум доверия со стороны моряков, причем формально он в этом вотуме не нуждался. Положение командующего флотом после этого должно было измениться, контроль над ним – вырасти. Несомненно, это не устраивало А. М. Щастного.

И. П. Флеровский столкнулся с обструкцией со стороны командования флотом и прежнего главного комиссара. Под предлогом невыхода приказа по флоту и морскому ведомству о назначении И. П. Флеровского ему не передавали дела. 21 мая был издан приказ по флоту о вступлении в свои обязанности главного комиссара Е. С. Блохина после выздоровления[710]. Очевидно, что этот приказ полностью игнорировал назначение И. П. Флеровского. Даже на допросе 27 мая А. М. Щастный ответил на вопрос Л. Д. Троцкого: «С какого момента вы считаете Флеровского главным комиссаром?» – «Я еще не считаю, потому что он не вступил в исполнение своей должности и я не получил официального уведомления… Я прошу отметить, что ко мне обращается лицо, которое не было аккредитовано, о котором у меня не было никаких сведений»[711]. Вероятно, мысль о том, что можно запросить Москву о полномочиях И. П. Флеровского по телеграфу, не приходила А. М. Щастному в голову. Понятно, что подобное отношение к вновь назначенному главному комиссару со стороны командующего флотом внушало подозрения.

Уже после ареста А. М. Щастного Совкомбалт старого состава постановил: «Проектируемое назначение не может быть осуществлено помимо уведомления и согласия как команд, так и Совкомбалта по обстоятельствам момента, о чем довести до сведения ВМК и 3-го Балтийского Съезда. В случае же назначения и утверждения сверху такового, Совком [балт] не считает возможным дальше продолжать дело по воссозданию флота и после Съезда считает себя распущенным и неправомочным, все же дела передаются предполагаемому к назначению комиссару»[712].

А. М. Щастный, находясь под арестом в Таганской тюрьме, в первой половине июня 1918 г. рассказывал Григорию Алексеевичу Алексинскому (1879–1967) о том, «какого труда ему стоило вывести флот через льды, как большевистский комиссар Балтийского флота Флеровский, подручный Троцкого, делал все для того, чтобы помешать этому… А когда кап[итан] Щастный осуществил свой план спасения флота, вопреки намерениям Флеровского и Троцкого, раздражение их достигло пределов»[713]. Очевидно, что в этом сообщении события смещены – И. П. Флеровский был назначен главным комиссаром 14 мая и не имел никакого отношения к Ледовому походу. «Мешать» А. М. Щастному он мог лишь во второй половине мая. Мы полагаем, что Г. А. Алексинский правильно передал сильнейшее недовольство А. М. Щастного И. П. Флеровским, а затем сам привязал эту коллизию к Ледовому походу, с которым в его глазах был в первую очередь связан его собеседник.

21 мая в Петрограде была получена телеграмма начальника МГШ Е. А. Беренса, в которой передавалась резолюция Л. Д. Троцкого на донесении А. М. Щастного об объезде из Финляндии немецких офицеров. Она гласила: «Весьма вероятно, что отъезд немецких офицеров и передача всего касающегося Финляндии флота означает угрозу удара нашему флоту якобы от имени Финляндии, необходимо поэтому принять все возможные меры предосторожности. Приняты ли все необходимые подготовительные меры для уничтожения судов в случае крайней необходимости? Внесены ли в банк известные денежные вклады на имя тех моряков, которым поручена работа уничтожения судов? Необходимо все это проверить самым точным образом. Троцкий»[714]. От своего имени Е. А. Беренс добавил: «Сообщая это, прошу срочно сообщить, составлены ли списки личного состава, кому поручено уничтожение судов. Списки необходимы, так как предполагается за удачное выполнение в случае уничтожения выдавать денежными наградами. О способе, как лучше организовать выдачу, распределение и условия таких наград, прошу наморен срочно дать заключение, сговорившись с Л. Гончаровым для представления проектов в Коллегию и Высший военный совет»[715]. Отметим важный юридический нюанс – первая часть телеграммы была обязательна для исполнения А. М. Щастным, поскольку Л. Д. Троцкий был его начальником. Вторая часть, исходившая от Е. А. Беренса, была лишь пожеланием, поскольку командующий флотом не подчинялся начальнику МГШ. Именно поэтому наморси мог лишь «сговориться», то есть совместно выработать проект распределения наград с представителем МГШ в Петрограде капитаном 1 ранга Леонидом Егоровичем Гончаровым (1885–1948).

Напомним, что согласно шифровке Р. Локкарта, Л. Д. Троцкий еще 15 мая сообщил ему о создании подрывных команд на флоте и о назначении наград подрывникам и их семьям[716]. Разумеется, Л. Д. Троцкий мог приукрасить положение и заявить о фактической готовности к уничтожению флота, тогда как об этом было лишь принято решение в Москве, а к его практическому осуществлению еще не приступали. Однако шифровка свидетельствует о наличии принципиального решения. При этом Р. Локкарт передает это заявление как исходящее исключительно от Л. Д. Троцкого, никак не указывая на то, что оно принято с английской подачи. А. А. Зданович высказывает предположение, что Е. А. Берейс и В. М. Альтфатер, находясь под влиянием Ф. Кроми, подталкивали процесс уничтожения Балтийского флота[717]. Тезис о денежных наградах в телеграмме 21 мая перекликается со сведениями о выплатах, которые были запланированы Ф. Кроми в рамках его нелегальной организации, готовившей взрыв кораблей. Разумеется, речь не может идти о том, что выплаты, о которых говорилось в телеграмме Е. А. Беренса, должны идти непосредственно от Ф. Кроми. У Советского правительства, к счастью, был собственный бюджет, поэтому сам по себе факт назначения денежных наград не может свидетельствовать о наличии у большевиков английского или немецкого «золота». Также эта телеграмма сама по себе не доказывает, что Е. А. Беренс или кто-либо другой из руководства РККФ действовал по указке англичан. Повторим, что все это время угроза немецкой оккупации Петрограда воспринималась в Советском правительстве как абсолютно реальная и требующая соответствующих действий. В случае захвата Петрограда немцами патриотическим долгом советского руководства было бы уничтожение военных объектов города, не исключая и флота. Заметим, что именно такой выбор был сделан в июне 1918 г. в отношении Черноморского флота, когда Советское правительство предпочло его потопить, но не отдавать немцам. Однако нам кажется небеспочвенным предположение о том, что если не В. М. Альтфатер, то Е. А. Беренс в это время сотрудничал с английской разведкой. В одной из работ мы писали о том, что именно по его распоряжению заграничная агентура российской морской разведки в марте 1918 г. была передана Великобритании[718]. Во время Гражданской войны Е. А. Беренс «подозревался в благоприятствовании деятельности шпионской организации “ОК”, финансируемой британскими политической и морской разведками»[719]. Чтобы судить о смысле телеграммы 21 мая, надо определиться, что было приоритетной целью англичан в это время – уничтожение Балтийского флота или организация восстания в Петрограде? Исходя из анализа деятельности Ф. Кроми, который мы провели выше, мы полагаем, что приоритетным было именно восстание, поскольку оно «убивало двух зайцев» – вело к свержению большевиков во всероссийском масштабе и провоцировало наступление немцев в глубь России, то есть оттягивало их силы с Западного фронта. В то же время, как показывает шифровка Р. Локкарта от 25 мая, британцы продолжали готовить уничтожение кораблей с целью облегчить собственную интервенцию[720].

Нельзя исключать, что телеграмма 21 мая была сознательной провокацией, призванной облегчить А. М. Щастному «раскачивание» ситуации во флоте и в Петрограде в целом. Это предположение подкрепляется тем, что в те дни угроза Петрограду со стороны Финляндии и немцев скорее ослабла, чем усилилась. О том, что положение оценивалось как сравнительно стабильное, говорит ответная телеграмма А. М. Щастного[721]. Если Е. А. Беренс действительно был связан с англичанами, вполне логичным выглядит отправка им провокационной телеграммы, которая была в полной мере использована А. М. Щастным. Кстати, Е. С. Блохин на следствии заметил: «Меня возмутила приписка Беренса к резолюции Троцкого»[722], а не сама резолюция Л. Д. Троцкого.

С другой стороны, указания об особо внимательном подходе к выбору ответственных за уничтожение кораблей и сооружений давались и раньше. 9 мая Е. А. Беренс передал В. М. Альтфатеру указание Л. Д. Троцкого: «Требуется: 1) составить именные расписания лиц, которым будет поручено выполнение [взрывов]; 2) разъяснить им всю важность и ответственность поручения; 3) взять с них подписки, что они обязуются это выполнить по данному указанию, невзирая ни на какие препятствия; 4) списки упомянутых в и. 1 лиц составить немедленно и представить Коллегии [Наркомата по морским делам] для сведения»[723].

Если вспомнить события 1917 г., то становится очевидно, что обещание денежных наград было более чем понятно в свете требований о повышении жалованья, которые выдвигали матросы весной-летом 1917 г., и острого интереса матросской массы к проблемам материального обеспечения в этот период. Примеры выдвигавшихся в то время требований о повышении жалованья, выдаче дополнительного обмундирования и тому подобного можно приводить бесконечно[724]. Особых же надежд на сознательность и организованность оставшихся на кораблях моряков правительство справедливо не питало. Летом 1918 г. СНК назначил особую денежную награду экипажам ледоколов «Ермак», «Силач» и «Город Ревель» за «исключительно трудную и тяжелую работу» во время Ледового похода[725]. В таком контексте назначение наград в качестве дополнительного стимула для подрывников не выглядит чем-то удивительным. Правда, существовало противоположное настроение: 19 декабря 1917 г. Верховная морская коллегия упразднила выдачу денежных наград[726].

Как бы то ни было, телеграмма Е. А. Беренса от 21 мая вызвала бурю.

Е. С. Блохин на следствии показал: «По получении юзограммы Беренса от 21 мая Щастный показал юзограмму мне и сказал: “Вот, посмотрите, что пишет нам правительство”… Щастный не скрывал, что он находит эту юзограмму попыткой купить матросов для взрыва флота, говорил, продаваться заставляют и что на это матросы не пойдут. Этого он не скрывал от меня и других комиссаров»[727].

В своих воспоминаниях Г. Н. Четверухин передал рассказ контр-адмирала С. В. Зарубаева о его разговоре со А. М. Щастным в тот же день: «Алексей Михайлович находился в крайне возбужденном состоянии, ходил из угла в угол в своей каюте на “Кречете”. Затем, остановившись, сказал прерывающимся от волнения голосом: “Сегодня, 21 мая, Беренс сообщил мне секретную резолюцию Троцкого, которую он наложил на моем последнем донесении. Вы понимаете, что он предлагает мне, русскому морскому офицеру? Составить списки лиц, которым должны быть поручены работы по уничтожению судов, для выплаты им денежных наград за удачное выполнение взрывных работ. Значит, я должен вербовать этих Иуд Искариотов и обещать каждому за его грязное дело тридцать сребреников”… И еще: усиленно проповедуя необходимость коллегиального обсуждения всех подлежащих решению важных вопросов, он (Л. Д. Троцкий. – К. Н.) почему-то в данном случае не доводит его до сведения Совкомбалта, понимая, очевидно, что это вызовет бурю негодования. Он замыкает его только на меня, с тем, чтобы в случае необходимости сказать: “Товарищи, да это подлое дело рук одного Щастного!”»[728].

Таким образом, А. М. Щастный убеждал С. В. Зарубаева в наличии интриги со стороны Л. Д. Троцкого. Подчеркнем, что Л. Д. Троцкий никогда не «проповедовал» коллегиальные принципы. Как только он стал наркомом по военным делам 11 апреля 1918 г., в интервью Бюро печати он недвусмысленно заявил: «Основную свою задачу [на посту наркома по военным и морским делам] я вижу в том, чтобы содействовать введению в области военного и морского руководства и управления старого военного правила: “Исполнить и об исполнении донести”. Унаследованная от царизма и усугубленная войной разруха понизила чувство ответственности. Создалась психология, при которой кажется, что одним неисполненным приказанием больше или меньше не может иметь значения для интересов страны. С этим нужно покончить. В Советской армии и в Красном флоте дисциплина должна быть дисциплиной, солдат – солдатом, матрос – матросом, приказ – приказом. Красноармейцы и красные моряки все яснее понимают это на основании первых опытов хаотической демократии»[729]. А. М. Щастный сознательно приписывал Л. Д. Троцкому политику его предшественников.

Г. Н. Четверухин продолжает пересказ слов А. М. Щаст-ного: «’’Поэтому я прихожу к убеждению, что в Брестском мирном договоре имеется тайный пункт об уничтожении флота, который и объясняет настырность Троцкого в этом вопросе, он не гнушается даже подкупом исполнителей. Я возмущен всем этим и выскажу свое мнение наркому, когда буду в Москве”. Я (Зарубаев. – К. Н.) не верил в существование в договоре тайного пункта об уничтожении флота, поэтому высказал Щастному свое сомнение, но он, очевидно, погруженный в свои мысли, никак на это не отреагировал»[730].

Если А. М. Щастный был уверен в наличии тайного пункта Брестского договора об уничтожении флота и в том, что большевики этот пункт исполняют, то зачем он собирался высказать свое возмущение этим Л. Д. Троцкому? Точно так же бессмысленно было бы высказывать в этом случае свое возмущение и непосредственному начальнику Л. Д. Троцкого – председателю СНК В. И. Ленину. Тем более нелепым было бы показывать им копии секретных документов о связях руководства большевиков с немцами – это было бы прямым самоубийством, причем абсолютно бессмысленным. Разговор такого рода с Л. Д. Троцким мог иметь какой-то смысл только в том случае, если А. М. Щастный был готов предъявить ему ультиматум – прекратить сотрудничество с немцами, подкрепив его какой-то чрезвычайно серьезной угрозой. Вынашивал ли такие планы А. М. Щастный, можно только гадать.

Мы полагаем более вероятным, что А. М. Щастный не собирался ни о чем подобном говорить с наркомом по морским делам, а своим разговором «прощупывал» С. В. Зарубаева. Если бы С. В. Зарубаев задал ему вопрос, зачем говорить о судьбе флота с заведомым немецким агентом, А. М. Щастный мог бы ответить, что он также считает это бессмысленным. Затем было бы логично обсудить, что может в таком случае спасти флот. Вывод напрашивался сам собой – отстранение от власти большевиков, разрыв Брестского договора и продолжение войны рука об руку с союзниками по Антанте. Однако С. В. Зарубаев заявил о своем неверии в тайный пункт Брестского мира. А. М. Щастный сразу оборвал разговор, поскольку сделал вывод о том, что С. В. Зарубаев «не дозрел» до активной антисоветской деятельности.

Возмущение А. М. Щастного выглядит особенно наигранным, если учесть, что в день получения «возмутительной» телеграммы Е. А. Беренса он подписал предписание С. В. Зарубаеву, старшему морскому начальнику в Кронштадте, в котором говорилось: «Кронштадт предположено защищать даже в случае падения Петрограда, и для обороны его сделать надо все возможное. Однако, если средств не хватит противостоять упорной осаде, и моральное состояние защитников будет не на высоте, то Кронштадтская крепость, суда и склады подлежат полному уничтожению, дабы неприятелю не осталось ничего. Надлежит иметь разработанный план уничтожения»[731].

6 июня С. В. Зарубаев был назначен командующим флотом при поддержке С. Е. Сакса и И. П. Флеровского, то есть тех, кто способствовал аресту Щастного. Таким образом, его поведение не вызывало подозрений у большевистского руководства. В январе 1919 г. С. В. Зарубаев ушел с поста командующего флотом по состоянию здоровья, которое на рубеже 1918–1919 гг. действительно пошатнулось[732]. Другое дело, что позднее С. В. Зарубаев оказался втянут в организацию Владимира Николаевича Таганцева (1889–1921), за что и поплатился жизнью, но в мае-июне 1918 г. А. М. Щастный и С. В. Зарубаев стояли на разных позициях.

Если С. В. Зарубаев не поддался на провокацию А. М. Щаст-ного, то в случае с Е. С. Блохиным она имела успех. Прочитав юзограмму Е. А. Беренса от 21 мая, главный комиссар «сказал: “Последние слова юзограммы – это насмешка над всем флотом; я думаю, что матросы продаваться не будут”. Затем я показал своим ближайшим первым помощникам юзограмму, которые нашли нужным обменяться мнениями. Щастный мне никаких объяснений по этой юзограмме не подал. Это было утром [21 мая]»[733].

Затем Е. С. Блохин собрал Совкомбалт (старого состава), на котором было принято решение познакомить с юзограммой Совет 3-го съезда. На заседании Совкомбалта К. Д. Гржибовский заявил, что «эту телеграмму скрывать от масс – значит совершить преступление»[734]. Е. С. Блохин, по его словам, просил сохранить ее в тайне. «В Совкомбалте единодушно критиковали юзограмму, говоря, что эта юзограмма заставляет матросов продаваться. Говорили, что Советская власть не заботится о созидании флота, а только о его уничтожении: флот мы привели весь из Гельсингфорса не для того, чтобы здесь погубить, а чтобы употребить против немцев»[735].

Совет 3-го съезда был гораздо более широким органом, чем Совкомбалт. Он собрался 22 мая. На следствии И. П. Флеровский сообщил: «В совет съезда, должен сказать, что входили не только комиссары, но и лица, к комиссарам отношения не имеющие. Я вам напомню, что тов. Сакс был извещен президиумом о том, что завтра будет заседание по поводу обсуждения какой-то телеграммы, но мы не были знакомы с телеграммой. Что касается существа дела (этого самого заседания), то я не помню, что было объявлено это заседание секретным, но я должен заявить следующее, что один из представителей Совета комиссаров (вероятно, К. Д. Гржибовский. – К. Н.) заявил, что преступно скрывать такие телеграммы от широких масс. Именно в ответ на это я заявил, что преступно выносить такие телеграммы в матросские массы»[736]. Потом на совете съезда последовало обсуждение политических вопросов. А. М. Щастный и представители старого Совкомбалта «нам говорили о том, что сейчас чрезвычайно тяжелая обстановка, в которой очень трудно скрывать такие вещи»[737]. При этом «Совет комиссаров, вновь избранный, был единодушен в этом заявлении, которое я сделал, что преступно такие телеграммы делать предметом агитации, даже прямо оглашать их»[738].

Старый и новый составы Совкомбалта заняли противоположные позиции по отношению к тому, надо или нет широко обсуждать секретную телеграмму о подготовке флота к уничтожению. При этом старый состав комиссаров единодушно был за ее обсуждение, не исключая и большевиков А. С. Штарева и И. Ф. Шпилевского! Мы полагаем, что на примере этого спора проявилась общая тенденция, характерная для советских вооруженных сил мая 1918 г., – люди, «хлебнувшие» митинговой активности, «хаотической демократии» по выражению Л. Д. Троцкого, не были готовы подчиниться дисциплине, даже если почин исходил от их партии. Новый состав комиссаров был готов работать в новых условиях.

Понятно, что в новой обстановке А. М. Щастный терял возможность использовать «для сохранения невинности» (по выражению И. И. Ренгартена) выборные органы. Пространство для его маневра сильно сузилось.

Примерно 22–23 мая А. М. Щастный показал Е. С. Блохину «документы Сиссона». Далее мы подробно разберем содержание этих провокационных фальшивок, призванных служить доказательством того, что большевики – германские марионетки. В письменных показаниях на следствии Е. С. Блохин так излагает этот сюжет: «За два-три дня до своего последнего визита в Москву (26 мая. – К. Н.) Щастный показал мне экземпляр подложных документов, якобы исходящих от германской контрразведки, адресованный председателю Совнаркома за № 1333 от 30 марта 1918 г., и сказал – вот какая чудовищная штука, и кто-то ее распространяет»[739]. Это было письмо офицеров немецкого Генерального штаба В. И. Ленину, в котором они выражают удовлетворение по поводу отстранения главного комиссара Балтийского флота Н. Ф. Измайлова и сетуют на назначение на эту должность Е. С. Блохина, «так как Блохин числится в оборонческой группе бывшего Морского комиссара Дыбенко»[740]. Можно себе представить то впечатление, которое этот документ был способен произвести на сравнительно наивного Е. С. Блохина!

Параллельно распространялись слухи о готовящейся передаче флота немцам. Представление об этом дает показание на следствии по делу Минной дивизии механика Финляндского железнодорожного моста Порфирия Константиновича Тарана (1881 – после 1918). Между 19 и 25 мая с ним беседовал комиссар флота А. И. Минаев, который рассказал, что «Совет комиссаров флота имеет формальный документ об измене отдельных лиц Совета Народных Комиссаров… документ за подписью тов. Троцкого, не дающий никакого сомнения в том, что тов. Троцкий хотел передать весь Балтийский флот Штабу Германского Командования; на мои возражения о провокации, могущей быть со стороны контрреволюции… тов. Минаев мне заявил, что хотя документ исходит от генералов флота и, по его мнению, контрреволюционного [командного] состава, но все же они придают веру этому документу, полная справедливость этого документа [доказывается] фактами: заменой и арестом комиссара флота Дыбенко и назначения [на его место] другого, нетерпимого низшим составом, комиссара Раскольникова… во-вторых имеется точное сведение в Совете комиссаров флота, что товарищ Зиновьев готовит к сдаче Петроград немцам, и нет никакого сомнения, что наш флот Балтийский [попадет] к ним же в руки и все те старания и энергичные работы Щастного [по спасению флота] пропали даром»[741]. Разумеется, никакого документа, подписанного Л. Д. Троцким, о передаче флота немцам не было, Г. Е. Зиновьев готовился к обороне Петрограда (даже вопреки воле Москвы), а не к его сдаче.

Напомним, что вскоре после 12 мая Ф. Кроми сообщил Г. Е. Чаплину о получении союзниками документов, которые доказывают, что большевики собираются «передать немцам ряд лучших судов нашего флота»[742]. А. И. Минаев пересказывал П. К. Тарану именно эту версию, что дает представление о широте агитационной работы агентов Ф. Кроми. Комиссар прямо указал и на источник этих слухов – «генералы флота» и «командный состав».

П. К. Таран пошел к Е. С. Блохину и рассказал о разговоре с А. И. Минаевым. Главный комиссар Балтийского флота «подтвердил, что имеются документы за подписью тов. Троцкого, что Балтийский флот должен быть уничтожен, что дает ему основание думать о его измене флоту, трудящемуся народу и [попытке] обездолить страну в момент революции, и что в недалеком будущем этот вопрос [будет] совсем разобран и Троцкий будет предан суду»[743]. Когда П. К. Таран потребовал объяснений у А. И. Минаева, тот заявил, что не помнит деталей разговора, поскольку «был выпивши». Во время суда по делу Минной дивизии А. И. Минаев признал, что говорил с П. К. Тараном о приказе Л. Д. Троцкого о взрыве кораблей и о подготовке Петрограда к сдаче[744]. Механик сделал справедливый вывод, что А. И. Минаев «просто распространяет неверные слухи среди малодушных граждан, ища себе сочувствующих»[745]. Во время разговора П. К. Тарана с Е. С. Блохиным и А. И. Минаевым «некоторые из состава Комиссаров держали портрет тов. Троцкого и громко выражались, что в нашем Правительстве одни жиды»[746].

В это же время, между 21 и 23 мая, группа сухопутных военных специалистов Петроградского района во главе с А. В. Шварцем подала в отставку. Ушли по меньшей мере Ф. И. Балабин и Н. Е. Духанин, причем последний оказался уже осенью 1918 г. в рядах ВСЮР. Ф. И. Балабин до 1920 г. от участия в гражданской войне уклонялся, а А. В. Шварц после недолгой службы в армии гетманской Украины уехал в эмиграцию и долгие годы преподавал в военно-учебных заведениях Аргентины.

23 мая А. М. Щастный телеграммой запросил Коллегию НКМД и начальника МГШ о двухмесячном отпуске по состоянию здоровья: «Чрезвычайно сложная обстановка управления Балтийским флотом, вытекающая из внутренних бытовых затруднений, преодоления совершенно невероятных препятствий по выполнению боевых задач флота и домогательств различных организаций к торможению деятельности флота, вконец расстроила мое здоровье. Не будучи в состоянии по совести справляться с возложенными на меня обязанностями, прошу об отчислении меня от должности наморси»[747]. Одновременно с ним в отставку подали начальник штаба флота капитан 2 ранга М. А. Петров и флаг-капитан по распорядительной части капитан 2 ранга Дмитрий Ростиславович Карпов (1884–1942)[748]. Кстати, преемником Д. Р. Карпова на этой должности стал В. А. Белли[749], мемуары которого являются одним из ценнейших источников для нашего исследования.

Газеты прямо связывали отставки А. В. Шварца и А. М. Щастного. Хорошо информированная оппозиционная «Новая жизнь» сообщала: «С момента прибытия Щастного в Петроград после перевода Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт, между Щастным и военным руководителем Петроградского района ген[ералом] Шварцем установился полный контакт в действиях по организации обороны Петрограда. Но ген[ерал] Шварц, вызванный не случайными, [а] принципиальными соображениями, [заявил о своей отставке и] поставил поэтому и перед адм[иралом] Щастным вопрос о возможности дальнейшего руководства [им] Балтийским флотом. 25 мая (в действительности 23 мая. – К. Н.) адм[ирал] Щастный отправил Троцкому телеграмму, в которой, ссылаясь на переутомление, просил дать ему теперь же 2-х месячный отпуск, но прибавляя, что согласен после этого занять любой пост и принять любое назначение советской власти. Это было сделано для того, чтобы уход Щастного вслед за Шварцем не мог быть истолкован как демонстрация и саботаж (выделено нами. – К. Н.)»[750]. Следовательно, подача прошений об отставке была согласованным демаршем А. В. Шварца и А. М. Щастного, который был вызван «принципиальными соображениями».

В интервью газете «Наше слово» о причинах отставки А. В. Шварца А. В. Луначарский сказал, что его уход «обусловлен был целым рядом обстоятельств. Прежде всего, за последнее время сильно обострились отношения между руководителями обороны Петрограда и красноармейцами.

События на форте Ино еще подлили масла в огонь, и отставка Шварца была лучшим выходом из создавшегося положения»[751]. Таким образом, А. В. Луначарский публично признал наличие трений с военными специалистами.

Преемником А. В. Шварца стал Дмитрий Павлович Парский (1866–1921), причем петроградские несоветские газеты подчеркивали в его биографии конфликты с Советской властью. «Петроградское эхо» сообщало, что Д. П. Парский, будучи командующим 3-й армии, отказался исполнить приказ Николая Васильевича Крыленко (1885–1938) о немедленном вступлении в переговоры о перемирии с немцами (в ноябре 1917 г.), за что был арестован и отправлен в Петроград[752].

Незадолго до 23 мая А. М. Щастный запросил у нескольких флагманов мнения о причинах ухода офицеров с флота. Как раз 23 мая он получил ответы контр-адмиралов С. В. Зарубаева[753] и Н. И. Паттона[754], командовавших бригадами линкоров. Е. Н. Шошков опубликовал аналогичный доклад начальника бригады крейсеров капитана 1 ранга Александра Николаевича Сполатбога (1880–1937)[755] и анонимный доклад, ошибочно приписанный С. В. Зарубаеву[756], к сожалению, без ссылок на источник. Во всех этих докладах высказывалось солидарное мнение о крайней психологической подавленности и физической усталости офицерского состава, подрыве его престижа, дезорганизации службы. Н. И. Паттон отмечал, что офицерство недовольно взглядами правительства на флот «не как на реальную силу для защиты отечества, а как на силу, на которую правительство может опираться в своей внутренней партийной борьбе»[757]. А. Н. Сполатбог указывал на то, что существует «тенденция окрашения флота в партийную краску. Необходимо от этого отказаться и объявить флот “народным”, независимо от направления людей, стоящих у власти»[758]. Анонимный флагман указывал на «вынужденное подчинение [офицеров] непризнаваемой [ими] власти»[759]. Лишь записка С. В. Зарубаева не содержала политических выпадов и даже констатировала, что «в последние дни наблюдались случаи возвращения на службу из отставки некоторых офицеров»[760]. Записка С. В. Зарубаева лишний раз подтверждает наше наблюдение о том, что в 1918 г. он был вполне лоялен по отношению к Советской власти.

Мы полагаем, что А. М. Щастный собрал эти записки с целью еще раз поставить власти перед коллективной позицией офицеров, стремившихся к вооруженным силам «без комиссаров», а также перед угрозой возможной полной потери флотского офицерского корпуса. Очевидно, он желал усилить тот политический демарш, которым была подача прошений об отставке им, А. В. Шварцем и группой штабных офицеров.

Мы полагаем, что прошение А. М. Щастного об отпуске напрямую связано с решениями 3-го съезда Балтийского флота, которые были приняты 23 мая. Почему А. М. Щастный 21 мая так активно стремился «раскачать» настроения на флоте и почти сразу же после этого подал в отставку? Угроза отставки была еще одним пропагандистским ходом. Фактически А. М. Щастный ставил моряков перед необходимостью выбирать между центральной властью, которая отдает аморальные приказы, и собой.

Деятельность А. М. Щастного принесла плоды. В последний день своей работы, 24 мая, 3-й съезд Балтийского флота дал наказ делегации, отправленной в Москву для «выяснения вопроса о дальнейшей судьбе флота»:

• «[Необходимо твердо] сказать, что флот будет взорван только после боя или когда станет ясно, что иного выхода нет;

• Назначение наград за взрыв кораблей недопустимо;

• Необходимо установление демаркационной линии [с немцами] при участии Совкомбалта;

• При отказе от установления демаркационной линии [немцами? руководством Советской России?] флот сам ее установит;

• Что в Брестском договоре о флоте?

• Необходимы все средства для обороны. От правительства [необходимо] обеспечить флот продовольствием»[761].

Отметим, что личный состав флота в наказе замахнулся на осуществление внешнеполитической акции (установление демаркационной линии с немцами), что было очевидным покушением на полномочия правительства. Сложилась примерно та же ситуация, что и в Черноморском флоте накануне его затопления. Значительная часть моряков-черноморцев считала необходимым драться с немцами и лишь в случае поражения топить корабли. Однако такая позиция, при всей ее психологической понятности, была политически крайне вредной, поскольку вступление Черноморского флота в бой с немцами означало бы срыв Брестского мира в масштабах всей России.

28 мая Л. Д. Троцкий ответил, что

1. «…флот может быть взорван лишь в случае крайней необходимости, когда нет других средств помешать захвату флота империалистами и превращению наших собственных кораблей в орудие борьбы против революционной России и героического Петрограда. Такая инструкция была преподана наморси Щастному. Но он на заседании Высшего Военного Совета заявил, что матросы совершенно деморализованы и не способны ни к какой борьбе… мы не доверяли отзыву наморси Щастного, считая это грубым преувеличением. Совет Народных Комиссаров считал и считает, что Красный Балтийский флот в самых трудных условиях выполнит свой долг.

2. Не может быть среди революционеров и речи о “наградах” за взрыв кораблей. Но государство обязано заявить тем героическим борцам, которые обязуются не дрогнуть в самую страшную минуту для флота и хотя бы ценою своей жизни помешать неприятелю захватить Русский корабль… что если бы они погибли при исполнении долга, их семьи, их родные – будут обеспечены соответственными денежными вкладами.

3…Щастному был отдан приказ добиваться установления демаркационной линии, а впредь до ее установления принять все меры ограждения безопасности флота и в случае злонамеренных [покушений] неприятеля на флот применить все средства обороны и действовать со всей решительностью.

4. Брестский договор напечатан, и все могут с ним ознакомиться. Всякие утверждения, будто бы существуют какие-то тайные пункты о флоте, являются бесчестным измышлением белогвардейских агитаторов. Брест-литовский договор обязывает наш флот оставаться в портах. Но в случае нападения на наш флот никакой договор не может лишить нас права и обязанности защищаться до последней капли крови.

5. Страна наша до последней степени истощена, и до нового урожая нам придется прожить самые тяжелые месяцы. Народный комиссариат по морским делам сделает все, что можно, для того чтобы обеспечить флот необходимым продовольствием»[762].

На наш взгляд, это вполне ясный, честный и исчерпывающий ответ на заданные моряками вопросы, разве что Л. Д. Троцкий несколько польстил матросам в первом пункте, когда заявил, что СНК не верил в их деморализацию.

Разъяснение Л. Д. Троцкого сопровождалось обращением к матросам Балтийского флота, в котором была сделана попытка примирить революционные лозунги с необходимостью введения строгой дисциплины. Решить эту непростую диалектическую задачу удалось не вполне: «Товарищи моряки[!] Агенты немецкой и русской буржуазии пользуются тяжким положением страны и флота, чтобы сеять смуту среди Вас. Они лгут, клевещут и запугивают Вас для того, чтобы подчинить Вас старой палке. Мы все стоим за твердую революционную дисциплину, за строжайшее исполнение боевых приказов, ибо того требуют интересы рабочего класса и крестьянской бедноты. Но при первой попытке накинуть на революционных моряков ярмо старой царской дисциплины, все белогвардейские злоумышленники должны быть и будут стерты в порошок. Вы должны рука об руку с Советской Властью и с Вашим главным комиссаром товарищем Флеровским очищать флот от реакционных негодяев и зорко охранять порученное вам достояние от внешних и внутренних вредителей. Да будет лозунгом Красного Балтийского флота победить или умереть[!]»[763]В любом случае практический вывод из слов руководителей Наркомата по морским делам был однозначным – необходимо укреплять дисциплину.

25 мая датирован еще один документ, написанный А. М. Щастным. Он состоит из двух частей: «Мотивы ухода [с поста командующего флотом]» и «Бытовые затруднения»[764], которые перекликаются между собой. Их детальный разбор представляется нам очень важным.

Первый тезис «Мотивов ухода» звучит так: «1. Против кого должна быть направлена сила флота? а) против финляндцев – на воде не противник; б) против немцев – они поддерживают советскую власть, поэтому мы уже в руках немцев». Последняя фраза содержит прямое указание на то, что немцы диктуют Советской власти, что делать, то есть большевики – марионетки в немецких руках.

Во втором тезисе в качестве «доказательств разложения флота» указывалось на:

а) деятельность Г[лавного] К[омиссара];

б) введение бесспорных второстепенных выборов;

в) усиление политики;

г) стремление парализовать настроения флота.

Очевидно, А. М. Щастный подразумевал под «разложением» не падение дисциплины и духа личного состава, а вмешательство политического руководства в его дела:

а) вмешательство проявлялось в деятельности И. П. Флеровского, стремившегося реально контролировать командование флотом;

б) также оно проявлялось в изменении порядка выборов Совкомбалта. Если раньше комиссаров избирали непосредственно корабли и части, то теперь их избирал съезд. Слово «бесспорные», вероятно, означало «безальтернативные», а «второстепенные» – «двухстепенные», поскольку в качестве первой ступени голосования выступали выборы делегатов съезда, а второй – выборы комиссаров на самом съезде;

в) здесь имелось в виду не усиление политической работы, привычные для советского времени формы которой еще не сложились, а усиление роли политических лидеров, то есть комиссаров;

д) вероятно, под словом «парализовать» подразумевалось «управлять», «воздействовать». А. М. Щастный считал опасным стремление воздействовать на настроения моряков со стороны политического руководства.

Со вторым тезисом частично перекликался четвертый, в котором А. М. Щастный указывал на «узурпацию власти», и один из тезисов «Бытовых затруднений» (раздел II) – «Нарушение революционного порядка управления флотом: а. Назначение главного комиссара, даже не уведомив меня; б. Влияние на съезд; в. Изменение порядка выборов комиссаров, безотчетность комиссаров со Съезда». Если бы на месте А. М. Щастного был П. Е. Дыбенко, возмущение нарушением революционного порядка было бы естественным. Однако здесь А. М. Щастный, кадровый офицер, выступает защитником выборности в армии и противником насаждения принципа назначения руководителей сверху. Он возмущается тем, что комиссары, избранные на съезде, «безотчетны», то есть не подотчетны своим избирателям-матросам. Мы полагаем, что эта позиция не могла быть искренней и представляла собой часть интриги, направленной на разжигание среди матросов недовольства центральной властью.

В третьем тезисе А. М. Щастный развивал тему «интриг» и перечислял, от кого они исходят. Тема интриг развивается также в особом разделе «Мотивов ухода». Если объединить эти разделы, то понять записи можно так, что в интригах обвиняются:

1. «Петроград» (вероятно, руководство города), имеется в виду ситуация вокруг передачи военного имущества НПК.

2. «Военный порт». Прежде всего, интригой были ложные, по мнению А. М. Щастного, обвинения порта в том, что эсминцы невозможно вывести из города из-за нехватки буксиров, тогда как на самом деле этому препятствует нехватка нефти. Затем интригу наморси видел во вмешательстве в дела Петроградского порта, подчиненного ему так же, как и Кронштадтский, но в дела последнего комиссары не вмешивались. А. М. Щастный увидел интригу также в попытке оспорить назначение Д. П. Руденского командиром порта и провести на этот пост Р. Э. фон Липгардта и дискредитирование первого со стороны С. Е. Сакса.

3. «Москва» – вероятно, имелось в виду высшее руководство флота, но эта тема не развита.

4. «Безграмотность ВВС+Сакс». Слова «+Сакс» приписаны позднее, другими чернилами. А. М. Щастный во время суда пояснил, что имел в виду «безграмотность Сакса, а не В[ысшего] В[оенного] совета»[765]. Однако в первоначальном тексте конспекта в военной безграмотности обвиняется именно ВВС. В пункте б раздела 4 «Мотивов ухода», который назван «Подчинение», А. М. Щастный сетовал на «безграмотность». Возможно, что к этому же блоку относился и пункт 5 «Мотивов ухода» – «Превалирование политики над техникой: а. требование ухода “Новиков” в Ладожское озеро». Возможно, речь шла о настойчивых требованиях ВВС вывести эсминцы в Ладогу, несмотря на технические затруднения, причем эти требования, по мнению А. М. Щастного, проистекают из «безграмотности» ВВС, где отсутствуют профессиональные моряки.

Что касается С. Е. Сакса, то ему посвящен особый пункт: «Сакс в роли жандарма не бдит и не вызывает, а ведет закулисную игру». Так А. М. Щастный реагировал на попытки контролировать его деятельность. Впрочем, если почитать мемуары военных советского периода, то в них часто можно столкнуться с отрицательным отношением к политическим органам и обвинениями их в фискальстве и интригах. Мы думаем, что это вполне естественные отношения между контролируемым и контролирующим. А. М. Щастный также обвинял С. Е. Сакса во «вмешательстве» «в назначении 315 чел. на Мурман». Последнее обвинение заставляет задуматься: не был ли А. М. Щастный одним из звеньев системы переброски на Кольский полуостров белогвардейских заговорщиков?

5. Еще одним источником интриг А. М. Щастный считал «поведение главного комиссара», то есть И. П. Флеровского. В «Бытовых затруднениях» в разделе «Интриги, доносы, кляузы» также высказано недовольство тем, что С. Е. Сакс оспорил «желание назначить к[омисса]ра Сладкова от коллегии», то есть назначить второго комиссара в Петроградский порт властью Совкомбалта.

Заканчивались «Мотивы ухода» тезисом об «аморальном отношении» Советской власти к жертвам белофинского террора – к гибели Б. А. Жемчужина и Н. К. Козлова, а также к захвату русских судов в Або и издевательствам над их командами. Позднее, во время допроса по делу А. М. Щаст-ного, бывший главный комиссар флота Е. С. Блохин сказал: «Я говорил с ним (Щастным. – К. Н.), он говорит, что как это ваши друзья ничего не предпринимают, ваши товарищи гибнут, а со стороны правительства шагов [протеста] нет… мне было жалко Жемчужина как товарища, потому что мы спали вместе в одной каюте. Мне было обидно, что вы (Л. Д. Троцкий. – К. Н.) не дали никакого протеста»[766].

А. М. Щастный еще раз напомнил о необходимости защищать жертвы белофиннов 23 мая – он отправил в Морскую коллегию и ВВС телеграмму с требованием защитить поручика сухопутной армии Соколова, который подорвал вверенную ему береговую батарею на острове Хесси Бюссе (в районе Ганга) перед приходом немцев. Соколов был взят немцами в плен и в мае 1918 г. предан ими военному суду за порчу военного имущества, которое, по мнению немцев, должно было перейти к ним в исправном состоянии[767].

В «Бытовых затруднениях» один из разделов (III) сформулирован так: «Подчинение Коллегии [Наркомата по морским делам] – органу, совершенно лишенному каких-либо технических сил», то есть офицеров-специалистов. Этот раздел развивался в следующем (IV), где говорилось об отсутствии продовольствия, препятствиях к выполнению боевых задач, неразводе мостов, «застопоренном» ремонте (каким-то образом эта проблема была связана с П. Е. Дыбенко), уходом личного состава, как матросов, так и офицеров.

Зачем А. М. Щастный создал эти конспекты? Мы полагаем, что они не годились в качестве основы для разговора с Л. Д. Троцким, поскольку затрагивали чисто политические темы, причем в провокационной форме. Чего стоит только фраза «аморальное отношение к жертвам» или фраза о том, что немцы поддерживают советскую власть, «поэтому мы уже в руках немцев»! Обвинение ВВС в «безграмотности» было также сформулировано демонстративно резко.

Мы полагаем, что этот конспект предназначался не для наркома, а должен был служить основой речи или письменного обращения А. М. Щастного к морякам Балтийского флота. Это было нечто вроде политического манифеста наморси. Именно так этот конспект и был понят Л. Д. Троцким. А. М. Щастный во время суда оправдывался: «То, что написано, это не значит, что я это говорил»[768], но сам по себе факт наличия подобных записей уже свидетельствовал о его настроениях.

Что собирался обсуждать с Л. Д. Троцким А. М. Щастный накануне своей поездки? При нем был перечень вопросов для доклада[769]:

1. Об образовании комиссии для установления демаркационной линии в Финском заливе.

2. О срочном отпуске денег Зеленому и Кованько.

3. Об освобождении судов госпитальной флотилии от наложенного на них [финнами] эмбарго.

4. Об освобождении Кованько из-под ареста.

5. О расстреле комиссаров Жемчужина и Козлова.

6. О лишении русских в Финляндии продовольствия и необходимости принять репрессивные меры по отношению к финляндцам в России.

7. О высылке русских из Гельсингфорса и о соответствующих мерах с нашей стороны.

8. О дислокации судов и о встречаемых затруднениях по разводке мостов.

9. Об аресте [немцами] бывшего поручика сухопутных войск Соколова и команды батареи острова Хесси Бюссе.

10. Об устройстве непосредственных переговоров с теперешним финляндским правительством.

Очевидно, что эти вопросы не имели прямого отношения к флоту (за исключением вопроса о дислокации судов и разводке мостов). Подавляющее их большинство касалось политических вопросов взаимоотношений с Финляндией. При этом единственным возможным путем их решения при существовавшем в то время курсе финского правительства могло бы быть только силовое давление, на которое Советская Россия была тогда не способна.

Кроме того, при А. М. Щастном был проект положения о комиссарах Балтийского флота. Ключевой его нормой были прямые выборы комиссаров кораблями и частями флота «на основании четырехчленной формулы», то есть прямые, равные, тайные и всеобщие. После избрания комиссары могут быть отозваны только своими частями или по постановлению съезда флота. Список частей флота, от которых избираются комиссары, определяется командованием флота. Избранные комиссары утверждаются Коллегией наркомата. Совет комиссаров избирает «из своей среды» «по четырехчленной формуле» главного комиссара флота, который утверждается СНК[770]. Очевидно, что такой порядок выборов и отзыва комиссаров обеспечивал сохранение их постов за старым Совкомбалтом и сохранение того порядка управления флотом, который устраивал А. М. Щастного. Подчеркнем, что наморен вмешивался в систему назначения комиссаров, что было совершенно нетипичным для послереволюционного периода. Наморен также наметил список из девяти частей флота, которые должны избирать комиссаров, – две бригады линкоров, бригада крейсеров, Минная дивизия, дивизия подводных лодок, сводный отряд (сторожевые суда и тральщики), речная флотилия, береговые подразделения баз Кронштадт и Петроград[771].

Мы пришли к выводу, что А. М. Щастный возлагал определенные надежды на то, что детонатором мятежа на флоте послужит Минная дивизия с ее митинговой активностью 12 мая. Когда выяснилось, что съезд не поддержал резолюцию об установлении «морской диктатуры», А. М. Щастный попытался выступить на нем 14 мая, но его план снова был реализован не полностью – он не смог выступить на пленарном заседании. Телеграмма Е. А. Беренса 21 мая оказалась неожиданным подарком, который позволил вновь взбудоражить настроения моряков. Усилить эффект должна была отставка большой группы военных специалистов, включая А. В. Шварца и А. М. Щастного. «Мотивы ухода» и «Бытовые затруднения» предназначались на роль политического манифеста.

Резкое усиление влияния большевиков в Совкомбалте и энергичная деятельность И. П. Флеровского поставили А. М. Щастного в крайне сложное положение. При новых порядках он был бы вынужден остаться лицом к лицу с комиссарами, потеряв старый Совкомбалт как ширму для «сохранения невинности». Уезжая в Москву, он еще надеялся на то, что удастся уговорить Л. Д. Троцкого согласиться на сохранение выборности комиссаров, фактически старого Совкомбалта, и сохранить возможности для маневра.

Подчеркнем, что на вопрос о том, по собственной инициативе А. М. Щастный выехал в Москву или по вызову Коллегии наркомата, он отвечал по-разному. На допросе 3 июня он утверждал, что «получив телеграмму от наркома Троцкого, что моя просьба [об отставке] отклонена, принял ее за выражение доверия ко мне и почел необходимым прибыть в Москву с документами, на основании коих можно было бы устранить те трения и осложнения, которые слагались вокруг управления флотом Балтийского моря»[772]. Через пять дней он заявил, что «26 мая по вызову Коллегии выехал сам в Москву»[773]. Сохранилась телеграмма, предписывающая А. М. Щастному срочно прибыть в Москву, переданная 24 мая в 23 часа 20 минут.[774]

Глава 9

Кораблекрушение

27 мая в петроградских газетах появилась весьма позитивная информация об А. М. Щастном. «Петроградское эхо» писало: «В Москве состоялось чрезвычайной важности совещание под председательством комиссара по военным и морским делам Троцкого. В этом совещании приняли участие вызванные из Петрограда член морской коллегии Сакс и командующий Балтийским флотом Щастный. На этом совещании присутствовали члены Совета Народных Комиссаров. Заседание носило секретный характер. В результате этого совещания на северный Кавказ и в Новороссийск посылаются особые представители советской власти с чрезвычайными полномочиями»[775]. Очевидно, что если эта информация была опубликована 27 мая, то совещание могло состояться только накануне, 26 мая.

По мнению газеты, поводом для совещания стало получение информации о занятии английскими войсками Баку. Она была опубликована в «Известиях» со ссылкой на одесские газеты, которые, в свою очередь, ссылались на лиц, приехавших из Закавказья. Предполагалось, что англичане «устанавливают связь с корниловскими отрядами»[776]. Известие это было ложным. 29 мая «Известия» опубликовали опровержение[777].

29 мая, как гром среди ясного неба, появились заметки об аресте А. М. Щастного. Например, московская «Заря России» писала: «Арест Щастного произошел при следующих обстоятельствах. Вчера днем в помещении военной коллегии происходило заседание, на котором присутствовали: Троцкий, член морской коллегии Раскольников, член морской коллегии Сакс, начальник морского генерального штаба Альтфатер, комиссар Балтийского флота Флеровский и друг[ие]. Заседание было посвящено вопросам о судьбе флота и о его реорганизации. Во время заседания Щастному комиссаром Троцким был предложен ряд вопросов, на которые Щастный дал вполне определенные ответы. Ответы Щастного и послужили поводом к его аресту. В его ответах была усмотрена контрреволюционность. Щастный был немедленно арестован вызванным караулом и препровожден в тюрьму»[778].

Петроградское «Вечернее слово» описывало события немного по-другому: «Адмирал Щастный был арестован вчера (в действительности 27 мая, позавчера. – К. Н.) в 12 ч[асов] дня в кабинете Троцкого. Троцкий вызвал к себе Щастного для объяснения, напомнил ему о неоднократном предупреждении прекратить агитацию против советской власти и задал вопрос, намерен ли адмирал Щастный впредь безусловно подчиняться советской власти. Щастный в своих объяснениях указал на катастрофическое положение дела во флоте и гибельную, по мнению Щастного, политику тех, кто стоит в настоящее время во главе флота. Между Щастным и Троцким произошло бурное объяснение. Спустя 15 мин[ут] Троцкий вышел из кабинета, оставив там Щастного. Через несколько минут в кабинет вошли стрелки и арестовали Щастного. Арест произведен по ордеру ЦИК»[779]. В комментариях газета указывала: «Как заявил… управляющий делами Совета Народных Комиссаров Бонч-Бруевич, арест Щастного был полной неожиданность для высшего военного совета и для адмиралтейства (руководства Наркомата по морским делам. – К. Н.). По заявлению Луначарского, Щастный арестован за то, что вел контрреволюционную агитацию среди минной команды (Минной дивизии. – К. Н.) Балтийского флота»[780]. Очень близко к тексту «Вечернего слова» описывала произошедшее «Петроградское эхо»[781].

«Новая жизнь» сообщала: «Вечером (в действительности днем. – К. Н.) 27-го мая в Москве был арестован командующий балтийским флотом Щастный. Щастный только два дня тому назад (выделено нами. – К. Н.) приехал в Москву из Петрограда, экстренно вызванный высшим военным советом. В заседании высшего военного совета Щастным был сделан доклад о планах его предстоящей деятельности, о настроениях во флоте. Доклад Щастного был очень обстоятелен, но несмотря на это, некоторыми частями доклада высший военный совет остался недоволен. Вслед за Щастным выступал главный комиссар балтийского флота Флеровский. По частным сведениям, арест Щастного был произведен за контрреволюционную агитацию, допущенную им во флоте»[782]. На другой день газета уточняла обстоятельства ареста почти теми же словами, что и «Вечернее слово» в номере от 29 мая[783].

Отметим, что по сообщениям газет «Петроградское эхо» и «Новая жизнь», А. М. Щастный приехал в Москву не 27 мая, а на день раньше, так что успел принять участие в заседании ВВС. Можно допустить, что корреспондент «Новой жизни» назвал заседанием ВВС то совещание в кабинете Л. Д. Троцкого, на котором А. М. Щастный был арестован, но «Петроградское эхо» опубликовало информацию о его выступлении на заседании ВВС 27 мая![784]Техника газетного дела такова, что в номере помещается информация за вчерашний день. Следовательно, можно сделать важный вывод: А. М. Щастный был арестован не сразу же после приезда в Москву, как считается традиционно, а по меньшей мере на другой день после прибытия. Кроме того, в стенограмме допроса А. М. Щастного 27 мая есть такой диалог:

«Л. Д. Троцкий: Когда вы приехали в Петроград?

А. М. Щастный: 26-го [мая].

Л. Д. Троцкий: Значит, от 18 до 26-го [мая] они (Лисаневич и Засимук. – К. Н.) уволены не были?»[785]

По смыслу получается, что с 18 по 26 мая А. М. Щастный был в Петрограде, поэтому первую реплику наркома надо понимать «из Петрограда» или «в Москву».

Подчеркнем, что А. М. Щастный 26 мая выступал на заседании ВВС и был арестован лишь на второй день пребывания в столице.

«Известия» поместили информацию об аресте Щастного лишь 30 мая. Здесь был опубликован текст приказа о его увольнении (без заголовка и подписи): «Начальник Морских сил [Балтийского моря] гражданин Щастный, обнаруживший недостаток твердости духа и распорядительности, сеявший панику среди моряков Балтийского] Ф[лота], вместо того, чтобы вносить мужество и решимость к борьбе и вмешивавшийся в политические вопросы с явно реакционными целями, – увольняется от службы и предается суду»[786]. Приказ был подписан Л. Д. Троцким и членами коллегии наркомата С. Е. Саксом и Ф. Ф. Раскольниковым[787].

«Известия» поместили, кроме этого, официальное сообщение наркомата по морским делам: «Ввиду того, что бывший начальник морских сил [Балтийского моря] Щастный вел двойную игру, с одной стороны докладывая правительству о деморализованном состоянии личного состава флота, а с другой стороны стремился в глазах того же самого личного состава сделать ответственным за трагическое положение флота правительство;…попустительствовал разлагающей флот контрреволюционной агитации преступных элементов командного состава, покрывал их, уклонялся от выполнения прямых распоряжений об увольнении и принимал иное участие в контрреволюционной агитации, вводя ее в такие рамки, в которых она казалась ему юридически неуязвимой;…не считался с положением об управлении морскими силами Балтики, беря на себя чисто политические функции, нарушая приказы и постановления Советской власти, признается необходимым подвергнуть б[ывшего] начальника морских сил аресту и преданию его чрезвычайному суду…»[788]

Ф. Ф. Раскольников в интервью газете «Анархия» так описал ситуацию: «Щастный знающий опытный офицер, но, к сожалению, в последнее время он вступил на путь политического интриганства. Тонко и искусно, умело и усердно, пряча концы в воду, он содействовал усилению контрреволюционного настроения среди части флота, в частности, среди Минной дивизии. Внешне оставаясь лояльным, он вел агитацию против советской власти, как это теперь точно установлено и с реакционными целями оглашал секретные документы, не давая им точного толкования»[789].

В 1928 г. Г. Н. Четверухин получил возможность задать И. М. Лудри вопрос о причинах ареста А. М. Щастного и о его конфликте в Л. Д. Троцким[790]. И. М. Лудри в 1918 г. был заместителем председателя Кронштадтского военно-морского комитета, одним из «комиссаров», председательствовал часть времени на пленарном заседании морских частей Кронштадта 1 июня 1918 г., посвященном делу А. М. Щастного[791]. И. М. Лудри сказал Г. Н. Четверухину, что «Щастный же, как и его предшественник Развозов, занимая ответственные посты на флоте, не скрывал своей антисоветской сущности… Что же касается конфликта Щастного с Троцким, то, со слов очевидца [происшедшего] Главкомбалта Флеровского, сообщенных узкому кругу лиц, таковой действительно имел место. Сперва, вспоминал Флеровский, разговор происходил в спокойной деловой обстановке, но Щастный упрекнул Троцкого, что все заботы того о флоте по существу сводятся к потоку указаний о подготовке кораблей к уничтожению и о выделении денежных средств для лиц, согласившихся принять участие в такой акции. “Отдайте приказ об уничтожении, и мы, плача, его выполним, приказ ведь не обсуждается. Но я вам со всей ответственностью заявляю, что на флоте не найдется ни одного уважающего себя человека, который бы позарился на эти наградные тридцать сребреников”. Троцкий при этих словах Щастного передернулся, и, стуча кулаком по столу, стал обвинять его в измышлениях, касающихся Брестского договора, преднамеренном разглашении секретных сведений, нежелании проводить политику центральных властей. Щастный прервал Троцкого замечанием: “Как вы, народный комиссар, можете разговаривать со мной – наморси в таком непозволительном тоне?!” Тут Троцкий, потеряв самообладание, воскликнул: “Я не только буду с вами говорить в таком тоне, но прикажу сейчас вас арестовать, предать суду Революционного трибунала и расстрелять за вашу контрреволюционную деятельность!” На что Щастный, тоже теряя выдержку, ответил: “Ну и черт с вами, стреляйте. Лучше умереть, чем иметь дело с вами!” Щастный тут же был арестован»[792].

Г. Н. Четверухин скептически относился к любым рассказам о конфликте А. М. Щастного и Л. Д. Троцкого, о чем свидетельствует его фраза, завершающая этот сюжет: «Таковы были штрихи к портрету Щастного и Троцкого, а также новый повод для размышлений: “Что есть истина?”»[793].

Разговор Г. Н. Четверухина с И. М. Лудри происходил уже после опалы Л. Д. Троцкого, что предопределяло его «анти-троцкистский» тон. В своих воспоминаниях Г. Н. Четверухин противопоставляет «угнетающие директивы наркома Троцкого, касающиеся флота: “Утопить”, “Взорвать”, “Уничтожить”», «активным директивам Ленина: “Поставить минное заграждение”, “Провести миноносцы на Волгу”, “Отправить подводные лодки на Каспий” и др.»[794]. Здесь Г. Н. Четверухин близко к тексту цитирует предисловие А. К. Дрезена к сборнику документов, посвященному участию Балтийского флота в революции и Гражданской войне[795]. Понятно, что согласно такой интерпретации событий Г. Н. Четверухин возлагал ответственность за весь негатив на Л. Д. Троцкого, что позволяло отчасти обелить А. М. Щастного. Заметим, что и современные авторы, пишущие об этих событиях, зачастую исходят из априори негативного образа Л. Д. Троцкого, что позволяет без сложных рассуждений выставить А. М. Щастного невинной жертвой. Кстати, сам по себе комплекс «вины» Л. Д. Троцкого, сконструированный в историографии и публицистике, крайне сложен и многообразен – его фундаментом могут быть и антисемитизм, и антикоммунизм, и различные оттенки коммунистических взглядов.

Отметим, что воспоминания Г. Н. Четверухина были написаны в конце 30-х гг., когда упоминания Л. Д. Троцкого в позитивном контексте в СССР были абсолютно невозможны. В этом плане спокойный тон Г. Н. Четверухина по отношению к Л. Д. Троцкому характеризует его как сравнительно беспристрастного мемуариста. Но даже стоя на такой позиции, он не оправдывал А. М. Щастного безоговорочно.

Для современников арест А. М. Щастного был полной неожиданностью. Спустя несколько дней после него И. П. Флеровский, выступая на собрании моряков, говорил: «Нужно отдать должное, что наморси Щастный оказывал большую услугу своими техническими познаниями при выводе флота из Финляндии. Его вызвали в Москву вовсе не для того, чтобы арестовать, но по приезде его и после объяснения… наморси Щастный был арестован»[796].

Позднее это объясняли особым коварством Л. Д. Троцкого, который сначала отказался принимать отставку А. М. Щастного, заманил его в Москву и цинично арестовал в своем кабинете. Начнем с того, что это единственный известный нам случай ареста кого-либо в кабинете Л. Д. Троцкого (и вообще в кабинете наркома по военным и морским делам, позднее министра обороны вплоть до сегодняшнего дня). Очевидно, что если бы решение об аресте А. М. Щастного было принято заранее, он был бы арестован где-либо в другом месте, например в гостинице «Красный флот», где останавливались все моряки, приезжавшие в Москву. В конце концов, никто не мешал арестовать А. М. Щастного в приемной, а не в самом кабинете. Исходя из имеющихся описаний этого события, мы полагаем, что решение арестовать А. М. Щастного возникло у Л. Д. Троцкого во время их разговора.

На суде А. М. Щастный рассказал об аресте: «На заданный Троцким вопрос, признаю ли я Советскую власть, сказал, что раз я работаю при этой власти, то считаю этот вопрос излишним. Это Троцкого рассердило, и он ударил кулаком по столу. Я сказал: прошу разговаривать со мной в тонах более приличных, и в ответ на это Троцкий вызвал красноармейцев и арестовал обвиняемого»[797]. Л. Д. Троцкий вспоминал об этом примерно так же: «Поведение Щастного… было настолько уклончиво, что я употребил несколько резких выражений. Его способ отвечать на вопросы меня раздражал. Я предложил ему давать прямо ответы на прямые вопросы. Он на каждую резкость отвечал резкостью, давая мне почувствовать, что я говорю с начальником всех морских сил, а не с простым матросом. Тогда я объявил, что я заставлю его отвечать и послал наверх за двумя красноармейцами»[798].

В следственно-судебном деле есть стенограмма допроса, датированная этим же числом. Для ее правильного понимания необходимо остановиться на, казалось бы, очевидном вопросе – в какой момент А. М. Щастный превратился в арестованного, а стенограмма совещания – в протокол допроса? Приведенные выше реплики позволяют это сделать. В стенограмме зафиксирован вопрос Л. Д. Троцкого: «Не было ли такого случая, чтобы вам ставили вопрос о вашем отношении к Советской власти?» А. М. Щастный ответил: «Я считаю, что это совершенно ясно»[799]. Это место находится примерно в середине протокола. Очевидно, что после обмена этими репликами и произошел арест наморси и начался его допрос.

Однако такая версия не объясняет дальнейшего хода событий – организации громкого судебного процесса, закончившегося серьезными пропагандистскими потерями для большевиков, вынесение расстрельного приговора, имевшего большой резонанс. Мы полагаем, что если бы все ограничилось скандалом в кабинете наркома, А. М. Щастного, самое большее, постигло бы отстранение от командования флотом. Что же произошло уже после ареста А. М. Щастного, что фатально усугубило тяжесть его положения? Мы считаем, что этим фактором стало обнаружение в портфеле наморси «документов Сиссона».

При обыске у А. М. Щастного были отобраны кроме других бумаг пять машинописных делопроизводственных документов. Они имеют все признаки сходства с «документами Сиссона», якобы доказывающими, что большевики стали немецкими агентами еще до начала Первой мировой войны. Детальное изучение этих документов было проделано В. И. Старцевым[800] и Г. Л. Соболевым[801]. В их работах окончательно доказан факт фальсификации этих документов и установлен их автор – литератор польского происхождения Антон Мартынович Оссендовский (Фердинанд Оссендовский) (1878–1945).

Документы эти обладали почти гипнотической силой убеждения. Уверенность в подлинности «документов Сиссона», по меньшей мере среди офицеров Минной дивизии, была абсолютной. А. П. Белобров, как видно из его воспоминаний, не сомневался в том, что большевики были немецкими агентами, и в конце жизни писал: «Можно предполагать только, что по должности ему (А. М. Щастному. – К. Н.) были известны тайны, сопровождавшие заключение Брестского мира. По-видимому он мог эти тайны разоблачить»[802].

Напомним, что А. М. Оссендовский фальсифицировал документы о «германо-большевистском заговоре» в несколько приемов. Прежде всего, он изготовил группу из 19 документов, которые были опубликованы в Ростове (находившемся со 2 декабря 1917 г. по 23 февраля 1918 г. под контролем антисоветских сил). Первым публикатором выступила газета «Приазовский край», а затем документы многократно переиздавались и копировались[803]. Позднее американский агент в Петрограде полковник Э. Сиссон назвал их «первой серией», под этим названием они и вошли в историю. Документы этой группы имеют даты от 2 января 1914 г. (нов. ст.) до 2 октября 1917 г. (нов. ст.). В основном они посвящены проблеме финансирования большевиков немецкой разведкой в период до Октябрьского вооруженного восстания.

Наиболее известной группой документов (52 единицы) являются собственно «документы Сиссона», купленные в первых числах марта 1918 г. Э. Сиссоном у представителей А. М. Оссендовского в Петрограде и переправленные в США. Они имеют даты от 31 декабря 1917 г. по 27 февраля 1918 г. Один из них (посланный вдогонку) датирован 9 марта. Представитель А. М. Оссендовского рассказывал Э. Сиссону, что добыть эти документы удалось благодаря неразберихе, связанной с переездом Советского правительства в Москву[804]. Эти документы с обширными комментариями были опубликованы в США в октябре 1918 г. «Вторая серия» посвящена разоблачению большевиков как послушных марионеток немецкого генерального штаба.

Следующая группа из 39 единиц никогда не была полностью опубликована. Ее обнаружил В. И. Старцев и дал ей название «документы Имбри – Аккермана», по фамилиям людей, связанных с покупкой этих документов и передачей их властям США. Они были куплены американцами 27 апреля 1918 г. и несут на себе даты от 3 марта до 10 апреля 1918 г.[805]

Эта группа развивает тему полной зависимости руководства большевиков от немцев.

Наконец, А. М. Оссендовский изготовил еще одну группу документов (36 единиц), список которых был представлен американскому вице-консулу Имбри 28 апреля 1918 г., но которые не были им куплены[806]. Эти документы развивают тему деятельности немецких агентов на территории России против интересов США.

Кроме того, А. М. Оссендовский изготовил еще несколько документов, которые упоминаются в переписке американских дипломатов[807].

Отобранные у А. М. Щастного документы напечатаны на пишущей машинке, причем не только основной текст, но также подписи, резолюции и текст из угловых штампов. Надписи латинскими буквами вставлены чернилами от руки. Несомненно, эти документы можно считать незаверенными копиями других, оригинальных документов. Очевидно, что технически для фальсификации подобных копий нет никаких препятствий – была бы пишущая машинка. Исходя из того, что В. И. Старцеву удалось узнать о технически сложной «кухне» А. М. Оссендовского, мы не думаем, что именно эти документы, подшитые в дело А. М. Щастного, изготовлены непосредственно им. Из рук фальсификатора выходили преимущественно фотокопии «подлинных» документов, на которых, разумеется, были зафиксированы и «подлинные» угловые штампы, и печати, и подписи, и резолюции. Вероятно, те бумаги, которые были отобраны у А. М. Щастного и подшиты в дело, были копиями с «оригиналов» А. М. Оссендовского или копиями с копий. Этот вывод важен, поскольку позволяет констатировать значительно более широкое распространение «документов Сиссона», чем предполагалось ранее. Очевидно, что если с «оригиналов» снимались копии, а с них – другие копии, то они могли попасть в руки широкого круга лиц, оказавшихся посвященными в сокровенные тайны «германо-большевистского заговора», как он именовался в США. Несомненно, что документы из дела А. М. Щастного примыкают к той группе «документов Сиссона», которая получила название документов Имбри – Аккермана.

Обратимся к содержанию документов, отобранных у А. М. Щастного. В датированном самой ранней датой, 3 марта 1918 г., содержится требование к Совнаркому немедленно прекратить деятельность «народного комиссара по морским делам Дыбенко» и «матросов с военного транспорта “Океан”» Мясникова, Забелло, Белозерова и Буданова, которые «не только противодействуют осуществлению плана приобретения Германским правительством кораблей Балтийского флота, но в сообществе с оборонческими анархическими группами готовят флот к военным действиям или самоуничтожению»[808].

В следующем по внутренней хронологии документе (от 30 марта) немцы выражают удовлетворение по поводу отстранения главного комиссара Балтийского флота Н. Ф. Измайлова и недовольство назначением на эту должность Е. С. Блохина, «так как Блохин числится в оборонческой группе бывшего Морского комиссара Дыбенко»[809]. О другой копии этого документа упоминает В. И. Старцев[810].

В документе от 9 апреля говорится о том, что немецкие агенты во главе с капитанами Миллером и Бахом навербовали в Кронштадте людей, которые готовы взорвать корабли, могущие принять участие в боевых действиях против немцев. Среди намеченных к взрыву – «Петропавловск», «Андрей Первозванный», «Рюрик» и «Петр Великий»[811].

В другом документе с той же датой немцы заявляют, что у них есть сведения о намерении группы матросов передать часть судов Балтийского флота финской красной гвардии для защиты Выборга и Бьорке. «Считаем своим долгом указать, что этот акт будет признан нашим верховным командованием достаточным поводом для оккупации Петербурга и требования полного разоружения Кронштадта и находящихся в порту военных кораблей», говорится в документе[812].

Документ с самой поздней датой (10 апреля) в архивном уголовном деле А. М. Щастного для исследователей недоступен, поэтому мы приводим его содержание по публикации. Он был адресован В. И. Ленину, и в нем выражалось беспокойство немцев в связи с тем, что три русских матроса ведут наблюдение за моряками-эстонцами на кораблях Балтийского флота. Целью этой тройки является разоблачение связей эстонцев с немецкими агентами и командами ледоколов «Тармо» и «Волынец»[813]. Немецкое командование требует выяснить, по чьему приказанию ведется наблюдение и как к этому относится ВВС.

При рассмотрении этих документов бросаются в глаза противоречия в их содержании. В марте немцы якобы хотели получить корабли и боролись с их возможным взрывом, а уже в апреле сами вербовали агентов для их подрыва, причем настолько успешно, что для этого им хватило буквально несколько дней. Среди «намеченных к уничтожению немецкими шпионами» были всего один из четырех новейших линкоров флота «Петропавловск», один из трех имевшихся устаревший линкор «Андрей Первозванный», единственный броненосный крейсер «Рюрик» и не имевшее ни малейшей боевой ценности учебное судно «Петр Великий» (к тому же переименованное в «Республиканец» распоряжением коллегии Военно-морского революционного комитета еще 10 ноября 1917 г., за пять месяцев до того, как его «заминировали» «немецкие шпионы»)[814]. «Андрей Первозванный» значился среди намеченных к взрыву и укомплектованных навербованными в Кронштадте агентами в документе, датированном 9 апреля. В этот день он еще пробивался через льды Финского залива и пришел в Кронштадт лишь 10 апреля. Как сейчас известно, экипажи ледоколов «Тармо» и «Волынец» были жертвами, а не предателями, и не имели никакого отношения к немецким шпионам.

Исходя из того, что мы знаем о «кухне» А. М. Оссендовского, он подгонял свои документы под свершившиеся события и, очевидно, взял первые попавшиеся «громкие» названия кораблей флота и вставил их в свое произведение. Если бы немецкие шпионы действительно собрались взрывать Балтийский флот, их первоочередной целью должны были бы стать новейшие линкоры – «Петропавловск», «Полтава», «Гангут» и «Севастополь», все прочие корабли флота имели значительно меньшую боевую ценность. Если немцы дали большевикам команду передать им корабли в Гельсингфорсе, а группа патриотов вывела их в Кронштадт вопреки воле руководства, то что мешало немцам заставить большевиков передать корабли в Кронштадте, а не уничтожать их? В любом случае немцы должны были бы потребовать наказать ответственных за самовольный переход в Кронштадт, однако об этом они в своих распоряжениях не упоминают.

Факт обнаружения у А. М. Щастного «документов Сиссона» был мгновенно предан гласности. 28 мая 1918 г. (на другой день после ареста) «Новая жизнь» писала: «Найдены при обыске (у А. М. Щастного. – К. Н.) также документы, которые будто бы исходят от Германии и адресованы советской власти в лице Троцкого, Зиновьева и Урицкого и в которых заключается предложение германского правительства продать Балтийский флот Германии. На документах, по-видимому, очень искусно сфабрикованных, имеются подложные деловые пометки за подписью Гусева, Позерна и Зиновьева. Пометки следующего содержания: “направить в Морской комиссариат”, “в Военный совет”, “Троцкому” и т. д. […] Одновременно получены сведения, что среди матросов Балтийского флота какими-то темными личностями, в числе которых, как установлено, находятся также бывшие морские офицеры, ведется агитация за выступление против советской власти, так как большевистская власть собирается продать флот немцам. По данным, собранным следственными властями, документы сфабрикованы с целью создания после свержения советской власти процесса по обвинению в государственной измене, аналогичного с готовившимся процессом при Керенском против большевиков после их выступления 3–5 июля»[815]. На другой день эту заметку с небольшими изменениями перепечатали «Известия»[816].

Судя по газетному тексту, журналисту «Новой жизни» не показали сами бумаги, а лишь рассказали о них. Среди изъятых у А. М. Щастного бумаг нет адресованных М. С. Урицкому, на них нет резолюций Б. П. Позерна и Г. Е. Зиновьева, но есть «пометка» Марии Николаевны Скрыпник (1883–1968). Также на них отсутствуют резолюции «в Военный совет» и «Троцкому». Видимо, эти детали возникли при пересказе содержания документов. Впрочем, общий смысл был передан верно.

Разумеется, если бы эти документы были копиями подлинных секретных бумаг, германские агенты-большевики постарались бы как можно глубже их спрятать, а не рассказывали бы о них журналистам, причем работавшим в оппозиционной газете «Новая жизнь», которая была закрыта петроградскими властями уже в июле 1918 г. Бумаги, аналогичные изъятым у А. М. Щастного, в эти же дни были обнаружены в Петрограде. 29 мая состоялось специально посвященное аресту А. М. Щастного чрезвычайное заседание Петроградского совета с участием делегатов красноармейской конференции, конференции Первого городского района, Центрального бюро профессиональных союзов, представителей Минной дивизии Балтийского флота, представителей фабрично-заводских комитетов и других организаций. На нем Николай Николаевич Крестинский (1883–1938) выступил «с подробным сообщением о раскрытии погромной агитации… Он сообщает, что все нити этой погромной организации в руках советской власти. Он подробно излагает историю с раскрытием контрреволюционной организации, которая пыталась фабриковать документы от германской контрразведки к Ленину о необходимости ареста Дыбенко, который противится продаже флота Германии. Глава этой организации арестован и является – бывший капитан броневого дивизиона А. П. Фельденкранц»[817]. Н. Н. Крестинский излагал в своем выступлении содержание документа, датированного 3 марта[818]. Возможно, он заговорил именно о нем не потому, что не было обнаружено других документов, а потому, что на заседании Петросовета матрос эсминца «Десна» Коссаковский заявил, что «если флот не продан, то полупродан»[819], и требовалось ответить на эти обвинения, связав их с деятельностью явных контрреволюционеров.

Благодаря В. Н. Старцеву мы знаем, что А. П. Фельденкранц не был автором «документов Сиссона», но, очевидно, имел отношение к их распространению. К сожалению, об этом человеке нам ничего не известно.

«Документы Сиссона» видел в Петрограде и главный комиссар флота Е. С. Блохин. Во время следствия по делу А. М. Щастного Л. Д. Троцкий задал ему вопрос «относительно подложных документов об отставке Блохина»[820]. Речь идет о документе, датированном 30 марта и говорящем о назначении Е. С. Блохина – Л. Д. Троцкий оговорился[821].

На вопрос Л. Д. Троцкого Е. С. Блохин ответил: «Щастный показал мне эти документы… На другой день уехал с докладом [в Москву]. После этого он (Е. С. Блохин. – К. Н.) документы видел еще раз у т. Зиновьева, только не такие, а снимки… Щастный сказал, что получил документы, но каким путем, он не хотел сказать, не мог сказать, сказал, что мы будем это расследовать…»[822]

В письменных показаниях Е. С. Блохин излагает этот сюжет более связно: «За два-три дня до своего последнего визита в Москву Щастный показал мне экземпляр подложных документов, якобы исходящих от германской контрразведки, адресованный председателю Совнаркома за № 1333 от 30 марта 1918 г. и сказал – вот какая чудовищная штука, и кто-то ее распространяет. Он мне не ответил на вопрос, откуда он эту копию получил. Я ему сказал, что это дело надо расследовать, и он со мной согласился. Я со своей стороны сказал, что считаю это чудовищной провокацией. Фотографические снимки с этих документов я видел у тов. Зиновьева. Я сказал Штареву, что у Щастного есть эта копия. Зиновьеву я этого не говорил»[823].

Интересно замечание Е. С. Блохина о том, что Г. Е. Зиновьев показывал ему фотокопии «документов Сиссона». Таким образом, ВЧК добыла документы, непосредственно вышедшие из «лаборатории» А. М. Оссендовского, тогда как А. М. Щастному были переданы машинописные копии.

Показания Е. С. Блохина помогают пролить свет на вопрос о том, когда и как попали эти бумаги к А. М. Щастному. Уже в начале апреля он располагал какими-то из «документов Сиссона». В частности, вечером 2 апреля 1918 г. в Гельсингфорсе А. М. Щастный показывал князю М. Б. Черкасскому «документы, касающиеся [Октябрьского] переворота и последующих за ним дней»[824]. Вполне вероятно, это были документы из так называемой второй серии, созданной А. М. Оссендовским в начале 1918 г. и раскрывавшей германо-большевистские связи периода после Октябрьской революции. Очевидно, что публика могла ознакомиться с очередными произведениями А. М. Оссендовского лишь некоторое время спустя после того дня, которым датированы документы, – ведь несуществующим агентам тайной антибольшевистской организации требовалось какое-то время на их «похищение» или «копирование». Согласно показаниям Е. С. Блохина, А. М. Щастный показывал ему документы в начале двадцатых чисел мая («за два-три дня до своего последнего визита в Москву»).

Кто мог передать А. М. Щастному несколько «документов Сиссона»? Несомненно, мы далеко не все знаем об их бытовании в России в 1918 г. Известно, что до 13 мая 1918 г. документы видел, по данным В. И. Старцева, «лейтенант Бойс из британской разведывательной службы»[825]. В действительности то был коммандер (капитан 2 ранга) королевского морского добровольческого резерва Эдвард Бойс, один из ближайших помощников британского военно-морского атташе Ф. Кроми[826]. Поскольку британская разведка была знакома с «документами Сиссона», вполне мог получить и распространять их и Ф. Кроми, с которым А. М. Щастный был хорошо знаком. Набор документов выглядит весьма продуманным с той точки зрения, что они бьют буквально по всем «больным местам» флотского патриотизма: немцы хотят купить флот в Гельсингфорсе, немцы хотят взорвать флот в Кронштадте (следовательно, распоряжения Л. Д. Троцкого о минировании кораблей могут исходить от немцев), немцы планируют оккупировать Петроград, матросы-эстонцы являются немецкими агентами, немцы недовольны комиссаром Е. С. Блохиным (значит, он настоящий патриот). Нельзя исключать, что Ф. Кроми, который не был профессиональным разведчиком, и сам поверил в подлинность этих документов. Возможно, не случайно в одном из его донесений появилась тема прогермански настроенных матросов-эстонцев[827], которая перекликается с содержанием документа от 10 апреля, найденного у А. М. Щастного[828].

О живом интересе британской разведки к разного рода сенсационным секретным документам свидетельствует и скандальная история 1920 г., когда бывший помощник Ф. Кроми X. Т. Холл, агент британской разведки в Финляндии и Эстонии, «совершил ошибку, купив серию российских документов, которые якобы доказывали, что Советы субсидируют Ирландскую республиканскую армию. Позже документы были признаны подделками, изготовленными белыми русскими»[829].

Напомним, что с апреля 1918 г. в Петрограде активно действовала связанная с британской разведкой организация «ОК», состоящая из офицеров русской морской разведки и контрразведки[830]. Также не будем забывать о фальсификации британской разведкой дела о «германском заговоре в Ирландии» в мае 1918 г., о чем мы уже говорили.

Во время допроса Е. С. Блохина Л. Д. Троцкий высказал подозрение, что документы были сфабрикованы не в Берлине, «ведь там речь идет о Блохине, в Берлине… не могут интересоваться этим делом. Это было сфабриковано во флоте»[831]. Предположение наркома было логичным, но, как мы знаем, неверным. А. М. Оссендовский не имел отношения к флоту. Кроме того, Л. Д. Троцкий считал, что «тут одно из двух, либо Щастный не замешан в этом деле, и они попали [к нему] случайно, и тогда он как честный человек заинтересован в том, чтобы найти человека, который подделывал их, либо Щастный не заинтересован в этом, а [заинтересован] в том, чтобы скрыть [авторов и распространителей подделки], тогда очевидно, он принадлежит к тем подлецам, которые это делали»[832]. Действительно, если бы А. М. Щастный не был причастен к деятельности по распространению «документов Сиссона», ему ничто не мешало назвать лиц, от которых он их получил, либо заявить, что честь не позволяет ему назвать их имена. Но во время следствия и суда он не сделал ни того ни другого, уходя от ответа.

Е. С. Блохин был, несомненно, плохим комиссаром, поскольку сам признался в том, что А. М. Щастный пообещал ему найти тайную организацию распространителей подложных документов, хотя это был политический и контрразведывательный вопрос, целиком относившийся к компетенции комиссара, на что справедливо указал Л. Д. Троцкий. В заключение этого сюжета Е. С. Блохин сказал, что А. М. Щастный был «задет» бумагами: «Он говорил, что это чудовищно… но в каком смысле он говорил, что это чудовищно, то есть чудовищно то, что подделывают такие гнусные бумаги или же то, что там говорится – чудовищно, я не знаю»[833].

Следует отметить, что летом 1918 г. в Петрограде приобрели массовый характер слухи о том, что «Северная коммуна не только действует в полном контакте с германцами, но даже состоит с ними в тесном союзе»[834].

Верил ли сам А. М. Щастный в подлинность изъятых у него документов? Вряд ли возможно достоверно ответить на этот вопрос. Г. А. Алексинский, сидевший в тюрьме вместе с А. М. Щастным, вспоминал: «После первой же прогулки мы сближаемся со Щастным, и он, становясь более откровенным, рассказывает мне… Были чрезвычайно веские указания на то, что Флеровский и Троцкий действовали по соглашению с агентурой германского морского штаба. Данные относительно этого имелись в распоряжении Щастного и его осведомленность об этом, конечно, была очень стеснительной для Троцкого и явилась одной из главных причин невероятной злобы его против командующего флотом»[835]. Отметим, что именно Г. А. Алексинский в июле 1917 г. первым заговорил в печати о том, что большевики являются немецкими агентами. У него был прямой интерес искать доказательства своей правоты. С другой стороны, у нас нет оснований сомневаться в передаваемых Г. А. Алексинским фактах. Вероятно, А. М. Щастный действительно делился с «достойными доверия» окружающими версией о «германо-большевистском заговоре». Верил он в него или нет, но использовал эту идею в качестве пропагандистского оружия.

Также возникает вопрос о том, зачем он привез копии «документов Сиссона» в Москву? Очевидно, не для того, чтобы передать их своему начальнику – наркому Л. Д. Троцкому, поскольку эти документы были изъяты у А. М. Щастного при обыске, а не переданы им Л. Д. Троцкому до ареста. Нельзя исключать, что А. М. Щастный собирался показать эти документы кому-то из высокопоставленных военных в Москве. Кстати, примерно в это время в Москве бывший командующий Черноморским флотом контр-адмирал Александр Васильевич Нёмитц (1879–1967) посещал заседания нелегального «Правого центра»: «Пришел адмирал Немец (не знаю, правильно ли я пишу его фамилию). Оба они обставили свое появление большой таинственностью… Генерал Цихович не стал приводить своих научных доказательств невозможности создания фронта на Волге. И он, и адмирал Немцев ограничились заявлением, что возобновление войны с немцами было бы несчастьем для России»[836]. Вероятно, дальнейшие исследования истории антисоветского подполья помогут нарисовать более детальную картину его деятельности.

В мае 1918 г. эпопея с поддельными документами не закончилась. После раскрытия «заговора послов» в начале сентября 1918 г. были «найдены указания, что в случае удавшегося переворота, должны были бы быть опубликованными поддельная тайная переписка русского правительства с правительством Германии и сфабрикованы поддельные договоры в целях создания подходящей атмосферы для возобновления войны с Германией»[837].

Осенью 1918 г. в Петрограде «в большом количестве были распространены фотографические снимки ультиматумов, будто бы предъявленных немцами Совету Народных Комиссаров, и что Совет Народных Комиссаров и Совет Комиссаров Северной области на это согласились. Всего таких ультиматумов было распространено 6 комплектов. На следствии выяснилось, что ультиматумы эти были состряпаны в английском посольстве и переданы их агенту Вакуловскому, военному летчику (который впоследствии был убит союзниками по подозрению в провокации). Вакуловский их переснял и передал Экеспарре, и ультиматум был пущен в ход. Широкое распространение ультиматум получил во флоте, особенно в Минной дивизии. 16-го ноября с[его] г[ода] Чрезвычайной Комиссии удалось арестовать большинство ответственных членов этой организации, в последнее время принявшейся опять очень усердно работать… Экеспарре получал из английской миссии поддельные документы германского командования, якобы адресованные на имя различных деятелей Совнаркома»[838]. Указание на «английское посольство» прямо выводит нас на Ф. Кроми и его подчиненных, поскольку после отъезда британских дипломатов в Вологду военно-морской атташе Ф. Кроми оставался старшим британским дипломатическим представителем в Петрограде, одновременно возглавляя разведывательнодиверсионную сеть. Получить эти документы А. Н. фон Экеспарре мог только до 31 августа 1918 г. – дня, когда Ф. Кроми был убит, а его организация сильно пострадала. В чекистских материалах были упомянуты очень яркие личности. Штабс-капитан Константин Константинович Вакуловский (1894–1918) – известный летчик-ас, одержавший 6 воздушных побед во время Первой мировой войны. Есаул А. Н. фон Экеспарре, до того как стал летчиком, служил в 1-м Аргунском полку Забайкальского казачьего войска вместе с такими знаменитыми деятелями белого движения, как барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг (1885–1921) и князь Павел Рафаилович Бермондт-Авалов (1877–1974).

Впоследствии появилось немало авантюристов, создававших подложные документы. Известно дело Сергея Михайловича Дружиловского (1894–1927), изготовившего целый ряд фальшивок от имени Коминтерна, которые, в частности, были использованы болгарским правительством для оправдания террора против коммунистов после взрыва в Воскресенском соборе в Софии 16 апреля 1925 г.[839] Сам взрыв, жертвами которого стали 213 человек (преимущественно высокопоставленные чиновники и военные), был организован несколькими ультралевыми деятелями Болгарской компартии вопреки позиции как официального руководства партии, так и Коминтерна, но в документах, изготовленных С. М. Дружиловским, взрыв был представлен как выполнение команды Москвы. Любопытно, что С. М. Дружиловский во время Первой мировой войны был летчиком, так же как К. К. Веселовский и А. Н. фон Экеспарре. Видимо, смертельно опасная в те времена летная профессия притягивала к себе авантюристов.

В 20-е гг. появилось множество фальшивок такого рода, некоторые из них повлекли серьезные дипломатические осложнения для Советской России[840]. А. М. Щастный оказался одним из первых в Советской России, чья гибель была в значительной степени связана с подложными политическими документами.

Глава 10

Дело Дыбенко

Суд над А. М. Щастным – сравнительно широко известное событие, тогда как суд над П. Е. Дыбенко, состоявшийся на месяц раньше, не удостоился внимания историков. Мы полагаем, что без анализа «дела Дыбенко» мы не сможем разобраться в ходе и исходе «дела Щастного».

Напомним, что после Октябрьского вооруженного восстания П. Е. Дыбенко стал одной из ключевых фигур в Совнаркоме. Формально он занял пост морского министра, но его влияние как лидера революционных матросов выходило далеко за рамки Морского министерства. Именно матросы были, пожалуй, главной вооруженной опорой Советской власти с ноября 1917 по март 1918 г. П. Е. Дыбенко приобрел такую власть, что смог распустить Учредительное собрание 5 января 1918 г. (руками А. В. Железнякова) вопреки прямому распоряжению В. И. Ленина. Как писал сам П. Е. Дыбенко, «при выходе встречаю Железняка. Железняк: “Что мне будет, если я не выполню приказание товарища Ленина?” “Учредилку разгоните, а завтра разберемся”. Железняк только этого и ждал. Без шума, спокойно и просто он подошел к председателю учредилки Чернову, положил ему руку на плечо и заявил, что ввиду того, что караул устал, он предлагает собранию разойтись по домам»[841]. Конец огромному влиянию П. Е. Дыбенко положили дискуссия о Брестском мире и последующие события[842]. Он активно выступал против заключения мира и надеялся остановить немецкое наступление силами энтузиастов-добровольцев. Поражение его отряда под Нарвой 2–5 марта поставило крест на этих планах. Было принято решение о назначении наркомом по военным и морским делам Л. Д. Троцкого. Кроме того, дело шло к ратификации Брестского мира, против чего категорически выступали левые эсеры и левые коммунисты, в числе которых был и П. Е. Дыбенко. В такой ситуации он был исключен из партии на заседании ЦК 15 марта с формулировкой «заслушав сообщения о поведении Дыбенко под Нарвой, при проезде из Петрограда в Москву, пьянстве»[843]. Это случилось как раз накануне заседания IV съезда Советов по вопросу о ратификации Брестского мира. Обвинения в адрес П. Е. Дыбенко сводились к недостойному поведению под Нарвой (невыполнение приказов и пьянство) и к насилию над железнодорожниками, которое совершил П. Е. Дыбенко, заставив 11 марта организовать экстренный поезд с одним вагоном из Петрограда в Москву для себя и своей жены А. М. Коллонтай. Об истории на станции Обухово писали газеты[844]. Советские газеты пытались опровергнуть то, что причиной ареста П. Е. Дыбенко послужило его выступление против Брестского мира: «Лгущая и клевещущая буржуазная пресса уже поспешила сообщить, будто Дыбенко арестован за то, что он был против утверждения мирного договора с Германией. Разумеется, это не так. Дыбенко арестован ввиду того, что против него выдвинут целый ряд обвинений в связи с его поведением на фронте»[845].

Освобождение П. Е. Дыбенко из-под ареста носило не менее скандальный характер, чем его арест. По информации Русского телеграфного агентства, «арест Дыбенко вызвал брожение в сформированном им партизанском отряде, с которым Дыбенко должен был в воскресенье утром (17 марта. – К. Н.) отправиться эшелоном на юг, в армию [В. А.] Антонова[-Овсеенко]… Матросы из последнего отряда предъявили ультиматум ц.и.к. и Совету Народных Комиссаров, составленный в резких выражениях. Главным пунктом ультиматума является требование немедленного наряжения следствия над Дыбенко и устранения генералов, назначенных на командные должности, в частности, ген[ералов Д. П.] Парского и [А. В.] Шварца, обвиняемых в контрреволюции»[846].

П. Е. Дыбенко был освобожден на поруки его жены А. М. Коллонтай и отряда матросов[847]. Следствие по его делу продолжалось. Официально публиковались такие объявления: «Особая следственная комиссия по делу Дыбенко, утвержденная, согласно предложению ЦИК, доводит до сведения товарищей, что арест Дыбенко произведен вследствие серьезных выдвинутых против него обвинений со стороны комиссаров Нарвского отряда: во-первых – в беспричинном оставлении Нарвы без боя, когда это отнюдь не вызывалось общим положением и соотношением сил, и во-вторых совершенно несоответствующим достоинству начальника поведении в наиболее ответственные моменты. Всех лиц, могущих осветить события, имевшие место в связи с действиями отряда и занятия немцами Нарвы в период с 28-го февраля по 6-е марта, комиссия просит довести об этом до ее сведения. Прием в гостинице “Националь”, Москва»[848].

В ответ на это П. Е. Дыбенко выдвинул встречные обвинения. Так, он потребовал привлечь к суду «за превышение власти» Якова Михайловича Свердлова (1885–1919)[849], по приказу которого он был арестован 15 марта. Его особенно раздражал тот факт, что председателем следственной комиссии стал Н. В. Крыленко[850], который совершил на посту верховного главнокомандующего не меньше ошибок, чем сам П. Е. Дыбенко.

Через Москву регулярно проезжали отряды матросов, направлявшиеся в разные концы страны для борьбы с контрреволюцией. 25 марта П. Е. Дыбенко выступил на собрании матросского отряда мичмана военного времени берегового состава Сергея Дмитриевича Павлова (1897–1946). Этот человек, известный под прозвищем Мичман Павлов, был ближайшим соратником П. Е. Дыбенко с боев против отрядов Краснова – Керенского под Гатчиной в ноябре 1917 г., его начальником штаба во время боев под Нарвой. Отряд С. Д. Павлова ехал на Южный фронт. Собрание приняло резолюцию, в которой говорилось: «Здесь, в Москве, все больше и больше нарастает соглашательство, свергнутое нами в октябре, все больше и больше слышно недовольство матросскими отрядами, носителями пролетарских лозунгов, за которые мы положили наши лучшие силы… Да здравствует советская власть октябрьского направления. Смерть всем провокаторам, которые думают очернить имя матросских революционных отрядов»[851]. Собрание постановило разослать эту резолюцию во все матросские отряды Балтийского и Черноморского флотов[852].

Матросы старались поддержать своего опального лидера. В конце марта бывшие члены его отряда, разбитого под Нарвой, обратились во ВЦИК с заявлением. Они писали: «Заявляем публично, что следствие, предпринятое ЦИК тов. Свердловым, считаем неправомерным и нетактичным…

Основными причинами нашего отхода из-под Нарвы мы считаем недостаток снарядов, патронов, обмундирования, снаряжения и проч., позаботиться о чем было нам предписано тов. Дыбенко и необходимые бумаги были выданы им же. В Петрограде в высшем военном совете по обороне и в других местах, куда мы обращались с нашими требованиями, мы встречали отказ или обещание сделать нам это все и погрузить после. В то же время нас торопили с отъездом, и под Нарвой мы остались без всего. Подъем духа, влитый в нас присутствием тов. Дыбенко и готовностью защищать идею советской пролетарской республики, помог нам грудью отстоять подступы к Петрограду. Считаем необходимым пред лицом всей России требовать розыска истинных виновников этого позорного акта и достойного возмездия нашему предателю»[853]. Грозно звучало заключение: «Обращаемся к Балтийскому флоту с этим разъяснением по делу тов. Дыбенко и просим принять меры, какие Балтийский флот найдет нужными»[854].

В конце марта в Москве находилась делегация, избранная командами линкоров Балтийского флота (уже пришедшими к тому времени в Кронштадт из Гельсингфорса), которая требовала участия матросского представителя с решающим голосом в следствии над П. Е. Дыбенко, поскольку из следственной комиссии был «устранен» их представитель Юрин. Матросам разрешили ввести своего представителя лишь с совещательным голосом – им стал Лаув. Такое решение вызвало «брожение среди матросов»[855].

С одним из матросских отрядов П. Е. Дыбенко уехал в Самару, куда прибыл 16 апреля. Вслед за ним полетела телеграмма с распоряжением об аресте, опубликованная в газетах 19 апреля. Это поставило самарские власти, прежде всего председателя Самарского губкома РКП(б) В. В. Куйбышева, в очень тяжелое положение, поскольку арест Дыбенко мог произойти только после разоружения его отряда, а для этого не было сил. Дыбенко подал в Самарский губком протест против своего ареста, этот документ был напечатан в местных газетах, в частности в органе местных эсеров-максималистов «Трудовая республика». Дыбенко писал: «Ввиду того, что в местной прессе опубликована телеграмма особой следственной комиссии под председательством г. Крыленко о задержании и аресте бежавшего бывшего народного комиссара Дыбенко и доставлении его под усиленным конвоем в распоряжение следственной комиссии в г. Москву, заявляю, что подобного рода телеграмма является злым вымыслом комиссии и в частности господина Крыленко, так как перед отъездом из г. Москвы мною было подано заявление в Центральный Исполнительный Комитет через тов. Юрина о том, что комиссия явно затягивает ведение следствия, подыскивая каких-то свидетелей, и из-за допроса 2 или 3 свидетелей в последний момент совершенно приостановила следствие. Я уезжаю из Москвы, причем обязуюсь явиться на суд и дать публично перед народом и своими избирателями точный отчет о своей деятельности. Причем мною было предъявлено требование к следственной комиссии дать гарантию, что все доносчики комиссары и вообще Совет Народных Комиссаров обязан дать перед народом отчет не в митинговой речи, а дать деловой и денежный отчет. Г. же Крыленко, который ныне ведет следствие по явно вымышленному в отношении меня якобы тягчайшему преступлению и в оставлении гор. Нарвы, до сих пор, оставив пост Главковерха и Верхоглава, не дал перед страной отчет о своей деятельности и оставлении всего фронта, а потому заявляю, что подчиниться требованию комиссии под председательством г. Крыленко я отказываюсь, но явлюсь, никуда не скрываясь, дать отчет перед съездом и страной. Являться же на суд перед лицом тех, кто сам не дал отчета перед народом и страной о своей деятельности, считаю излишним и признаю только суд над собою съезда или же публичный перед своими избирателями и народом»[856].

Одновременно П. Е. Дыбенко дал интервью независимой газете «Волжское слово». Он «подробно изложил корреспонденту ход военных действий под Нарвой, отметив, что все необходимое для задержания неприятеля было сделано, высказал свое мнение о демобилизации флота. Все обвинения в свой адрес он назвал абсурдом, подчеркнув, что арест его состоялся при странных обстоятельствах… Крыленко, начавший следствие, подбирал свидетелей, которые могли дать какие-либо улики. “Когда же тов. Юрин заявил протест о том, что следствие должно быть произведено не только над одним Дыбенко, но и еще кой над тем, кто занимал места и выше его, то тогда тов. Юрина постарались убрать из следственной комиссии”. В заключение разговора Дыбенко вновь повторил, что не намерен куда-либо скрываться и готов дать свои объяснения, но только не следственной комиссии, а свой отъезд из Москвы мотивировал “нежеланием сидеть без дела в тот момент, когда контрреволюционная волна еще продолжает бушевать на окраинах нашей республики”»[857]. Намек Юрина на «кое-кого повыше Дыбенко» метил прямо в Ленина, поскольку над народным комиссаром возвышалась лишь фигура председателя СНК. То, что Дыбенко с удовольствием повторял эту фразу, свидетельствует о его отношении к проблеме.

Во второй половине апреля официальный орган Наркомата по военным и морским делам газета «Рабочая и крестьянская Красная Армия и Флот» сообщала: «Окончательно решено в ближайшее время ликвидировать матросские отряды. На этом особенно настаивает морской комиссар Троцкий. Он представил доклад, в котором указывает, что флот реорганизуется на совершенно новых началах. Давно проведена демобилизация флота, а между тем по всей России существуют вооруженные группы матросов, считающие себя хозяевами флота и претендующие на руководство его судьбами. Помимо этого, под видом вооруженных матросов оперируют в настоящее время всевозможные преступные элементы. Некоторые меры ликвидации уже проводятся в настоящее время. У всех отрядов, не входящих в состав новой флотской организации, отбирается оружие. Отряды объявляются расформированными»[858].

П. Е. Дыбенко вернулся в Москву 28 апреля, как он утверждал, добровольно[859]. Однако ходили слухи о его новом аресте: «Бывший комиссар по морским делам Дыбенко вторично арестован (в Орле). Арестована также его жена, бывший комиссар по государственному призрению Колонтай. Оба под надежной охраной отправлены в Москву»[860].

В качестве подарка к 1 мая 1918 г. П. Е. Дыбенко позволил себе заявление по поводу исключения из РКП(б): «Коллектив правительства коммунистов… задушил октябрьские завоевания, протянув руку крупной буржуазии, бюрократии и немецким империалистам. Я рад, что, наконец, я свободен, что я не состою в компании коммунистов, соглашателей мировой буржуазии, которая празднует тризну по октябрьским завоеваниям»[861].

Неудивительно, что вскоре «против Дыбенко возбуждено два новых дела. Он обвиняется в буйстве на станции Обухово и в получении дополнительного содержания на неработоспособных членов семьи – матери и жены»[862].

Дело П. Е. Дыбенко по обвинению его в нарушении долга под Нарвой слушалось с 9 мая в Москве. Состоялось 9 открытых заседаний, репортажи о которых помещали практически все газеты. Суд вызвал ажиотаж: «Вход в зал заседаний по билетам, которых выдано очень мало. На лестнице и в кулуарах – “Ходынка”. В публике много матросов», – сообщала «Заря России»[863]. Обвинителем выступал Н. В. Крыленко, защитником был Исаак Захарович Штейнберг (1888–1957), левый эсер, только что вышедший из Советского правительства, где занимал пост наркома юстиции, в знак протеста против Брестского мира. Скандал вызвало участие в процессе Н. В. Крыленко в качестве обвинителя, поскольку на него возлагали ответственность за ведение боевых действий в качестве верховного главнокомандующего, которому, в конечном счете, подчинялся и отряд П. Е. Дыбенко под Нарвой. Таким образом, получалось, что Н. В. Крыленко выступал обвинителем в деле, по которому сам мог оказаться обвиняемым. Значительная часть свидетелей не явилась. Во время заседаний откровенно говорили о дезорганизованности советских сил в конце февраля 1918 г.

Последнее слово П. Е. Дыбенко произнес «с непередаваемой экспрессией, с чисто стихийной энергией… Сильным рокочущим баритоном он не столько оправдывает себя, сколько нападает на советскую власть»[864]. Он говорил: «Что же делает сама эта власть, чтобы закрепить завоевания революции?…на самые ответственные роли назначают реакционных генералов, выпуская их из тюрем… Разве армия должна идти на обыски, аресты и реквизиции?…первым долгом нужно судить виновников этого разложения. Конечно, виновником этого не окажется тот, кто сидит сейчас в Кремле, окруженный стражей. Он умел только писать бумаги, но сам в этой среде никогда не был и ничего не творил своими руками… В настоящий трагический момент для советской республики здесь говорят, что Нарва не была бы сдана, если бы не было этого преступника Дыбенко, но я недоумеваю, кто же преступник теперь, когда взрывается форт Ино, чем обнажены подступы к Петрограду с моря! Я понимаю, что меня нужно убрать… к сожалению, у вас, в Москве, сидит Мирбах, который может сказать “Цыц!”»[865]

И после этого П. Е. Дыбенко был полностью оправдан! «С вытянувшимся лицом поднимается на своем месте Крыленко»[866] – действительно, было от чего прийти в изумление.

О насилии над железнодорожниками и пьянстве предпочли забыть. В газетах отмечалось, что «в советских кругах признано нежелательным вызывать все то возбуждение, которое вокруг этого дела создалось, причем будет также прекращено и дело Коллонтай»[867] по ее обвинению в укрывательстве мужа[868].

После суда П. Е. Дыбенко вернулся на Балтийский флот, где несколько месяцев служил матросом и участвовал в заседаниях 3-го съезда Балтийского флота. Возвращением в матросы он доказал, что мог не только возвыситься, но и достойно уйти с руководящих постов. Он не стал противником Советской власти, напротив, активно участвовал в Гражданской войне, стал командиром дивизии и заслужил три ордена Красного Знамени – за штурм мятежного Кронштадта в марте 1921 г. (награжден в том же году), за взятие Севастополя в апреле 1919 г. (награжден в 1922 г.) и за взятие Царицына в декабре 1919 г. (награжден в 1922 г.). В 1922 г. был восстановлен в РКП(б).

Безусловно, суд глубоко потряс П. Е. Дыбенко. О его внутреннем состоянии говорит запись в дневнике А. М. Коллонтай 16 января 1919 г.: «Еще далеко не залечилась рана от всего пережитого [им] во время суда»[869].

Но нас интересуют не переживания П. Е. Дыбенко, а впечатление, произведенное его делом. На наш взгляд, А. М. Щастный должен был сделать вывод, что Советская власть настолько слаба и так боится матросов, что почти любые их действия останутся безнаказанными. Обвинения со стороны П. Е. Дыбенко в адрес партии и правительства в предательстве идеалов Октября, намеки на зависимость большевиков от немцев, почти прямые указания на некомпетентность В. И. Ленина («виновником этого не окажется тот, кто сидит сейчас в Кремле, окруженный стражей») сошли ему с рук, не говоря уж о событиях под Нарвой. Кроме того, ходили слухи, что П. Е. Дыбенко готовит вооруженное выступление против Советской власти. В марте предполагали, что оно будет направлено только против Брестского мира и что П. Е. Дыбенко собирается «организовать боевые дружины для воспрепятствования выполнению мирного договора и поднять партизанскую войну»[870]. В начале мая высказывались подозрения, что П. Е. Дыбенко готовит антибольшевистский мятеж вместе с подполковником Михаилом Артемьевичем Муравьевым (1880–1918). То была одна из фигур, вынесенных наверх волной революции, – кадровый офицер, участник Русско-японской и Первой мировой войн, неоднократно ранен. С весны 1917 г. М. А. Муравьев занимался формированием ударных батальонов, в которых видел свою опору генерал Л. Г. Корнилов, однако подполковник выступил против Корниловского мятежа, а после Октября предложил свои услуги Советскому правительству и был назначен командующим войсками Петроградского военного округа. Тогда же он объявил о своей принадлежности к левым эсерам – союзникам большевиков. М. А. Муравьев сыграл одну из ключевых ролей в отражении похода войск Краснова – Керенского на Петроград в ноябре 1917 г., затем командовал советскими войсками, взявшими Киев в январе 1918 г. В апреле он был арестован по обвинению в злоупотреблении властью и связях с анархистами. «Петроградское эхо» писало 2 мая: «Выясняется роль полковника Муравьева в формировании партизанских отрядов в тесной связи с Дыбенко. Формируемые отряды имели целью выступление против советской власти»[871]. В начале июня М. А. Муравьева освободили и назначили командующим Восточным фронтом против восставшего Чехословацкого корпуса. Там он действительно поднял мятеж против Советской власти и был убит в перестрелке 11 июля 1918 г.

Дело П. Е. Дыбенко было самым громким, но не единственным примером, который, казалось бы, демонстрировал слабость Советской власти и ее неспособность справиться с матросами. В газетах регулярно появлялись такие заметки: «Орел. На станции Становой Колодезь произошла перестрелка между красногвардейцами и матросами. Матросы бросили бомбу, в ответ красногвардейцы открыли стрельбу. Ранено 15 пассажиров и кондуктор»[872].

Читая газеты, А. М. Щастный мог решить, что при сохранении поддержки матросов он сможет делать практически все что угодно, если П. Е. Дыбенко не смогли «посадить» при таких весомых обвинениях. Однако обстановка быстро менялась. В июне 1918 г. она была уже не такой, как в марте или апреле. Советская власть становилась гораздо жестче и не собиралась больше терпеть своеволие матросов, граничившее с разнузданностью. Провал обвинения на процессе П. Е. Дыбенко заставлял его в следующий раз действовать гораздо решительнее – второй провал обвинения в политическом деле против высокопоставленного моряка означал бы крайнее падение авторитета власти.

Глава 11

Эхо кораблекрушения

Арест А. М. Щастного стал политической сенсацией. Для сравнения: за несколько дней до него был арестован контр-адмирал Дмитрий Александрович Свешников (1864 – после 1918), который попал под следствие по обвинению в сдаче немцам Моонзундской позиции в октябре 1917 г. Его обвиняли в неправильном расположении батарей, небрежном строительстве окопов, нецелесообразном размещении штаба[873]. Его арест не вызвал никакой реакции, кроме небольших газетных заметок.

29 мая произошло чрезвычайное заседание Петроградского совета с участием красноармейской конференции, конференции Первого городского района, Центрального бюро профессиональных союзов, представителей Минной дивизии, находящейся на Неве, представителей фабрично-заводских комитетов и других организаций, посвященное аресту А. М. Щастного. На нем в правильности ареста собравшихся убеждал лично Г. Е. Зиновьев, выдвигая в качестве главного обвинения против А. М. Щастного взрыв форта Ино, к которому тот не имел никакого отношения[874].

Естественно, на Балтийском флоте арест произвел очень сильное впечатление. 30 мая против него протестовал Совет флагманов флота: «Вся деятельность Алексея Михайловича Щастного проходила на виду у всех и в среде личного состава флота, обвинений в инкриминируемых ему преступлениях никогда не возбуждалось. Надеемся, что… он будет немедленно освобожден и возвращен к исполнению своих обязанностей, и что по его делу будет назначено открытое следствие. Вместе с этим Совет флагманов указывает, что внезапные аресты лиц, стоящих во главе командования флотом создают невозможные условия для дальнейшей работы командования флотом»[875].

Обращение подписали все члены Совета флагманов: контр-адмиралы Александр Константинович Вейс (1870 – после 1935), С. В. Зарубаев, Петр Павлович Киткин (1876–1954), Н. И. Паттон, капитаны 1 ранга Александр Фридрихович (Логинович) Бейерман (1859–1922), И. Н. Дмитриев, А. Н. Сполатбог, капитаны 2 ранга К. Е. Введенский, Владимир Иванович Залесский (1883–1938), М. А. Петров, старший лейтенант Олег Владимирович Якимов (1885–1921) и комиссар А. Н. Кабанов.

Судьбы их сложились по-разному. П. П. Киткин и И. Н. Дмитриев стали контр-адмиралами советского ВМФ, Н. И. Паттон, А. К. Вейс, А. Н. Сполатбог, В. И. Залесский и М. А. Петров служили в РККФ во время Гражданской войны и остались в СССР. Правда, А. Н. Сполатбог и М. А. Петров погибли в 1937 г. С. В. Зарубаев и А. Ф. Бейерман также служили в РККФ, но первый из них был расстрелян по делу В. Н. Таганцева, а второй в 1919 г. бежал в Финляндию и служил в финских ВМС. К. Е. Введенский и О. В. Якимов не принимали участия в Гражданской войне и оказались в эмиграции. Таким образом, почти % Совета флагманов (7 из 11) достаточно прочно заняли просоветские позиции и лишь двое выступили против Советской власти во время Гражданской войны. Остальные могли бы быть названы в документах той эпохи «честными военспецами».

Таким образом, высшее профессиональное руководство флота высказало солидарную позицию, шедшую вразрез с действиями Советской власти, но при этом совпадавшую с позицией части рядовых матросов, что делало эту демонстрацию еще опаснее. Кажется не случайным, что в тот же день был издан приказ Л. Д. Троцкого по военному и морскому ведомству о необходимости быстрого и точного исполнения распоряжений начальства всеми служащими[876].

На другой день Л. Д. Троцкий ответил флагманам резкой телеграммой: «Невозможные условия, о которых говорит телеграмма, создаются только для тех лиц командного состава, которые пытаются использовать тяжелое положение страны для захвата власти над рабочими и крестьянами.

Когда царское правительство и даже правительство Керенского арестовывали и даже расстреливали сознательных матросов, мы не слышали протестов со стороны морских офицеров. Тем более неуместны протесты против ареста лица, злоупотреблявшего оказанным ему доверием в интересах буржуазных и реакционных клик. Господам флагманам рекомендую впредь не заниматься политическими демонстрациями»[877].

Одновременно с Советом флагманов протестовал старый состав Совета комиссаров: «Мы, Совет комиссаров флота, определенно заявляем: при таком поверхностном отношении к флоту в тяжелые минуты, переживаемые Родиной, со стороны морской центральной власти, совершенно не знающих внутренней жизни Балтийского флота, чуждых ему лиц, которые поверхностно смотрят на флот, не учитывая и не испытывая всей его трагедии, своими необдуманными поступками совершенно разрушают еще способный к обороне Балтийский флот. Последние морские специалисты уйдут с кораблей, не гарантированные на свою свободу и честь, при исполнении своих чисто технических работ»[878]. Совет комиссаров просил «во избежание конфликтов и вытекающей из них возможности гибели Балтийского флота… препроводить Щастного на “Кречет”, передать его на поруки Совкомбалта и Совета флагманов, назначить гласное следствие над делом Щастного; оставить Щастного в исполнении обязанностей наморси впредь до передачи дел его заместителю»[879].

Однако в газетах постановление Совкомбалта было опубликовано в совершенно другом варианте: «Совет комиссаров непосредственно принимал участие во всех отраслях управления флотом и открыто заявляет: арестованный Щастный работал исключительно по созданию мощи нашего флота и за все время нашей совместной работы в вопросах политики касался постольку, поскольку они были связаны чисто с оперативными начинаниями, отдавая себя исключительно работе оперативно-стратегического характера. Считая, что арест начальника морских сил Щастного совершен, по мнению Совета комиссаров, несправедливо, и без достаточных к тому оснований, Совет комиссаров флота считает необходимым пересмотреть причины ареста начальника морских сил Щастного, так как за управление флотом являются ответственными в равной степени как Совет комиссаров флота, так и начальник морских сил»[880].

Резолюцию подписали: П. Артемов (Артемьев), Белан, Е. С. Блохин, Владимиров, К. Д. Гржибовский, А. Г. Григорьев, Е. Л. Дужек, А. Н. Кабанов, А. Калачев, И. Майоров, А. И. Минаев, В. Трушин, И. Ф. Шпилевский и А. С. Штарев. В результате событий мая-июня 1918 г. Е. Л. Дужек бежал, А. И. Минаев и К. Д. Гржибовский были приговорены к тюремному заключению, Е. С. Блохин арестован на короткое время. Прочие никак не пострадали. В числе подписавших обращение были большевики И. Ф. Шпилевский и А. С. Штарев. Первый из них впоследствии стал историком-краеведом и погиб под немецкой бомбежкой в первые дни Великой Отечественной войны, а второй служил во флотских политорганах и умер в блокадном Ленинграде. Политическая ориентация остальных комиссаров неясна, но Е. С. Блохин позднее дал такое показание перед Кронштадтским ревтрибуналом: «Политические убеждения комиссаров [старого Совкомбалта] были разнообразны, начиная от оборонцев и кончая большевиками и даже анархистами, лично я примыкал к левым с[оциалистам]-р[еволюционерам]»[881]. Очевидно, Е. С. Блохин подразумевал под «оборонцами» правых эсеров и меньшевиков, поддерживавших участие России в Первой мировой войне. Подчеркнем, что именно эти партии активно боролись против большевиков с октября 1917 г. Таким образом, комиссар констатировал, что в старом Совкомбалте были активные противники Советской власти.

Относительный политический вес старого Совкомбалта сочли совсем незначительным – нарком не удостоил его особого ответа. И. П. Флеровский так охарактеризовал своих предшественников: «С полной очевидностью выяснилось, что старый Совкомбалт был лишь канцелярией при наморси, члены его не только по своему политическому уровню, но и потому, что были завалены канцелярщиной, совершенно не годились к политическому руководству флотом. Их резолюция, напечатанная в газетах, является лишь актом людей, обеспокоенных потерей насиженных мест. Должен с полной откровенностью заявить, что этих людей нельзя считать политически ответственными просто потому, что в этой области они слабо ориентировались, в частности Блохин менее всего подходил на роль главного Комиссара. Считая его политически безвредным, я [и] товарищ Сакс настоятельно просим не подвергать его репрессии»[882]. Видимо, ради успокоения моряков И. П. Флеровский не поднял вопроса о том, что первоначально резолюция была принята в совершенно другой редакции. Вопрос о том, когда и при каких обстоятельствах ее текст претерпел серьезные изменения, нуждается в отдельном исследовании. Старый Совкомбалт посчитали маловлиятельным, но к экипажам кораблей отношение было другим. 31 мая в телеграмме Л. Д. Троцкого разъяснялось: «На запросы отдельных команд о причинах ареста Щастного отвечаю: помимо всех других данных в моих руках имеется написанный рукою Щастного документ, являющийся неоспоримым доказательством его контрреволюционной деятельности. Материал, как и все вообще, – [в]распоряжении Центрального исполнительного комитета, который уже начал следствие и передаст дело на рассмотрение соответственного суда. ЦИК есть высшая советская власть в стране. Не доверять ЦИК, избранному десятками миллионов рабочих и крестьян, могут только контрреволюционеры»[883].

В тот же день команда крейсера «Рюрик» единогласно при четырех воздержавшихся приняла большевистскую резолюцию, квинтэссенция которой содержалась в двух ее последних пунктах: «Мы призываем товарищей моряков с полным спокойствием отнестись к аресту бывшего наморен Щастного, спокойно ждать дальнейшего следствия, предложить Советской власти ускорить его и приложить все силы к водворению во флоте своей революционной дисциплины… И да обрушится жестокая кара революции на тех, кто клеветой и гнусной ложью на Советскую власть сеет в трудовых массах смуту и панику… Просим [команды] других кораблей присоединиться»[884].

Однако на «Рюрике» было не совсем спокойно. И. П. Флеровский сообщал: «На собрании присутствовало по обыкновению много офицеров. От их лица сделан был мне запрос, могут ли они выступать на собрании. Я ответил отрицательно, после чего они в большинстве покинули собрание»[885]. Это лишний раз свидетельствует о возрастании авторитета офицеров на флоте после Ледового похода.

В общем ситуация оценивалась как достаточно сложная. 31 мая И. П. Флеровский, С. Е. Сакс и комиссары П. Е. Байков, П. Ф. Галкин и Кургало докладывали Л. Д. Троцкому: «Настроение массы на флоте и в Петрограде, отчасти естественное, отчасти искусственно созданное демагогами и провокаторами, крайне неблагоприятно для проведения в жизнь всех мер к воссозданию флота. Арест Щастного явился, несомненно, благоприятной пищей для самой разнузданной демагогии после телеграммы о “наградах”, использованной вовсю. Наши разъяснения до умов возбужденных масс доходят чрезвычайно туго. Есть ряд резолюций с кораблей, требующих освобождения Щастного. Особенно отличается Минная дивизия. Чтобы войти вплотную в жизнь флота, необходимо иметь в руках реальную силу. Сейчас таковой нет. Репрессии сейчас делу помочь не могут, лишь подольют масла в огонь и вызовут нежелательные последствия в форме возможных стычек, размеры которых в связи с общим положением в Петрограде трудно предвидеть. Флагмана грозят уходом, некоторые уже подали в отставку. Декрет[886] является плохим средством к их удержанию, применить репрессии также затруднительно, ибо нет опоры в массах. Работа предстоит упорная и на быстрый эффект рассчитывать нельзя. Главкомбалт Флеровский и Совкомбалт новый (нового состава. – К. Н.) выезжают частью в Кронштадт, чтобы попытаться там создать себе опору и действовать оттуда, частью в Минную дивизию, чтобы там сломить [антисоветское] настроение. Зарубаев не отказывается пока принять пост наморси лишь потому, что это распоряжение Правительства, но считает долгом предупредить, что три причины вынудят его не позже как через две недели подавать [прошение] об отставке. Причины эти следующие: первая – отсутствие технических сил на флоте, что еще сильнее [будет] ощущаться в связи с арестом Щастного, вторая – его личная неподготовленность для такого ответственного поста, третья – разложение в массах… Новый Совкомбалт пока оставляет “Кречет” без внимания (то есть контроль за штабом флота и бумажную работу. – К. Н.), дабы сосредоточить все внимание и работу на кораблях флота»[887].

1 июня 1918 г. было собрано пленарное заседание представителей от всех морских частей Кронштадта с членами Кронштадтского военно-морского комитета, комиссарами Совкомбалта и главным комиссаром Балтийского флота И. П. Флеровским. В собрании участвовало 150 представителей частей, 18 – от Военно-морского комитета и 7 комиссаров Балтфлота. Среди присутствующих было множество «звезд» Центробалта 1917 г., активных участников Октябрьской революции: анархисты Анатолий Григорьевич Железняков (1895–1919) – знаменитый матрос Железняк – и П. М. Скурихин, известный бешеными нападками в январе 1918 г. на В. И. Ленина и П. Е. Дыбенко как народного комиссара по морским делам[888], большевики П. Е. Дыбенко и Н. А. Ховрин.

В начале собрания была оглашена резолюция команды «Рюрика» от 31 мая и прочитан И. П. Флеровским ответ Л. Д. Троцкого на вопросы совета 3-го съезда Балтийского флота. В частности, комиссар сказал: «Как человек умный, наморси Щастный вел тонко свою политику, и на одном из заседаний совета съезда как бы между прочим хотел провести резолюцию подобную той, какую вынесла часть Минной дивизии о диктатуре флота, выражавшуюся в единовластии (белого генерала с палкой). На задававшиеся наморен прямые вопросы ответ был молчание и предложение найти “большевистского адмирала” на его место. Комиссары старого Совкомбалта оказались прекрасными техническими работниками, но в политическом отношении неспособными, оторвавшимися от политики. Нужно отдать должное, что наморси Щастный оказывал большую услугу своими техническими познаниями при выводе флота из Финляндии. Его вызвали в Москву вовсе не для того, чтобы арестовать, но по приезде его и после объяснения… наморси Щастный был арестован»[889].

Среди выступавших отметим реплику большевика матроса И. Д. Сладкова, который заметил, что «никакая техника не помогла бы, если бы команда сама не пожелала уйти из Финляндии»[890]. А. Г. Железняков предложил присоединиться к резолюции «Рюрика». Еще один большевик, Н. А. Ховрин, заявил, «что поведение наморси Щастного было ясно контрреволюционное, а также указывает, как пример измены, на моряков командного состава Росса и Ненюкова, перешедших на сторону Германии и действующих против нас»[891]. И. А. Роос действительно перешел на финскую службу, но слухи о переходе Дмитрия Всеволодовича Ненюкова (1869–1929) к румынам впоследствии не подтвердились.

Некоторые предлагали доставить А. М. Щастного в Кронштадт, чтобы судить на месте. Первым это предложение внес анархист П. М. Скурихин. П. Е. Дыбенко поддержал его, проведя неожиданную параллель между ним и генералом Л. Г. Корниловым, и заявил, что последний был жертвой клеветы, поскольку «выяснилось, что Корнилов был ярым противником политики Керенского и его знаменитого приказа о наступлении 18 июня» 1917 г.[892], а неумеренные обвинения Корнилова со стороны большевиков в поддержке наступления создали ему героический ореол в глазах сторонников войны. П. Е. Дыбенко высказал опасение, что раздувание обвинений в адрес А. М. Щастного создаст ему такой же ореол героизма. В ответ на это И. П. Флеровский «приводит пример из истории французской революции о генерале Дюмурье»[893]. Обратим внимание на то, как хорошо ориентировались участники собрания – рядовые матросы – не только в недавней истории российской революции, но и в весьма отдаленных событиях революции французской. Напомним, что генерал Шарль Дюмурье (1739–1823) сначала, защищая революцию, разбил интервентов при Вальми и Жемаппе (1792 г.), затем попытался взбунтовать свою армию и повести ее на Париж под лозунгом восстановления монархии, но не получив поддержки, бежал к австрийцам. Нам представляется очень верной параллель, проведенная И. П. Флеровским между А. М. Щастным и Ш. Ф. Дюмурье.

Были оглашены письменные резолюции команд линкоров «Полтава», «Севастополь», «Андрей Первозванный», «Гражданин», крейсеров «Россия», «Баян», «Богатырь», 8 миноносцев, 2 канонерских лодок, штабного судна «Кречет» и учебного корабля «Республиканец» («Петр Великий») о присоединении к резолюции «Рюрика». Команда эсминца «Десна» прислала резолюцию, что воздерживается от голосования. В итоге резолюция «Рюрика» была поддержана 91 голосом (62 %), 25 голосовали против (17 %) и 31 воздержался (21 %)[894]. При открытии собрания присутствовало 175 человек, значит, 28 человек не голосовали или ушли до голосования. Если считать от первоначальной численности собравшихся, за резолюцию в поддержку Советской власти голосовали 52 %, а против – 14 %. Таким образом, резолюцию о поддержке ареста А. М. Щастного удалось провести сравнительно небольшим большинством. Соотношение голосов, на наш взгляд, вполне объективно отражает расклад политических сил на флоте, где большевики могли рассчитывать на 50–60 % влияния.

Было заслушано сообщение И. В. Фрунтова о политике ЧСУФЗ, который заявил, что исполнение их наказа делегации к московским рабочим и призывы к Учредительному собранию приведут к власти «какого-нибудь Скоропадского, как это и имело место на Украине»[895]. Он доказывал необходимость посылки продовольственных отрядов и борьбы с мешочничеством, а также подробно разъяснял «отвратительное поведение матросских отрядов», причем, вероятно, задел анархистов. В ответ на это П. М. Скурихин «нападает на Советскую Власть, говоря, что большевики изменили и не выполняют своих лозунгов»[896]. Спору о политике в области снабжения хлебом не дал разгореться председатель И. М. Лудри, поставивший на голосование резолюцию, о которой говорилось выше.

Титанические усилия комиссаров принесли свои плоды. 3 июня И. П. Флеровский докладывал Л. Д. Троцкому: «Смущение и брожение команд, вызванное арестом бывшего наморси Щастного, можно считать более или менее ликвидированным. Три дня я был в Кронштадте, обходил самые влиятельные корабли… Настроение подавляющего большинства определилось в сторону Советской власти»[897]. Однако почва для волнений еще сохранилась: «Даже в наиболее надежных командах проявляется резкое недовольство частью персонального состава морской коллегии. Чрезвычайно непопулярны Раскольников и Вахрамеев. Эта непопулярность дает великолепную возможность демагогам выступать против Советской власти, прикрываясь тем, что они выступают лишь якобы против отдельных лиц. Борьба с такой агитацией чрезвычайно затруднительна и между тем вреднее, чем открытые выступления врагов Советской власти»[898].

Энергия И. П. Флеровского, С. Е. Сакса и нового состава Совкомбалта, помноженные на поддержку 50–60 % матросов флота, сделала свое дело – несмотря на то что А. М. Щастный не только не был освобожден, но и расстрелян, мятеж на флоте не произошел, большинство членов Совета флагманов остались на службе, а С. В. Зарубаев занимал пост командующего флотом не «две недели», как он обещал, а до января 1919 г.

Глава 12

Последняя

Пишущие о следствии по делу А. М. Щастного и о суде над ним в июне 1918 г., как правило, держат в уме события 1937–1938 гг. Поэтому на страницах книг и статей высказываются априорные суждения о полной сервильности советского суда образца 1918 г., о предопределенности приговора, о всемогуществе Л. Д. Троцкого и его способности расправиться с любым своим подчиненным. Не меньше вреда пониманию исторической реальности приносит «юридический» подход к делу, когда его материалы рассматриваются в политическом вакууме, без учета той ткани исторических событий, в которую было вплетено дело А. М. Щастного. Правда, надо отметить, что «профессиональные юристы», писавшие о суде над А. М. Щастным, например В. Е. Звягинцев, не дают себе труда разобраться в предъявленных ему обвинениях и в отсылках к тем или иным документам, содержащихся в материалах дела.

Такой подход далеко не нов. В феврале 1920 г. Г. А. Алексинский писал: «В верховном трибунале подобраны соответствующие люди: судьи – покорные исполнители, назначенные сверху для подписывания заранее заготовленных решений; на роли генерал-прокурора – бывший главкониз Крыленко (главковерхи закончились Духониным); следовательница его жена, истеричка Розмирович… другой следователь – эстонский “коммунист” и немецкий агент Кингисепп…»[899]

А. М. Щастный был арестован в кабинете Л. Д. Троцкого 27 мая 1918 г. Как мы уже показали, это произошло далеко не сразу после начала разговора. С самого начала совещания велась его стенограмма, которая потом превратилась в стенограмму допроса. В кабинете присутствовал один стенографист, поэтому отмечалось, что он записывал лишь по указанию участников[900]. На наш взгляд, это обстоятельство не привело к выпадению из стенограммы существенных фрагментов. В то же время стенографист не разобрал или не успел записать некоторые слова, поэтому в машинописной расшифровке стенограммы имеются пропуски, отмеченные многоточиями, что в публикациях создает ложное представление о фрагментированности ее текста.

До момента ареста нарком и наморси успели обсудить ряд важных вопросов. Прежде всего, Л. Д. Троцкий спрашивал об обстоятельствах разглашения телеграммы 21 мая о минировании кораблей и о назначении за это наград. Из ответов А. М. Щастного было очевидно, что он действительно ознакомил с телеграммой самый широкий круг лиц, причем мнение членов старого Совкомбалта о необходимости широкого обсуждения этой телеграммы для него было неизмеримо важнее мнения И. П. Флеровского о том, что разглашать эту телеграмму не следует.

Важным эпизодом разговора стал спор наморси и наркома о том, как они оценивали степень деморализации личного состава флота. Л. Д. Троцкий вспоминал, что А. М. Щастный в конце апреля настаивал на полной небоеспособности моряков, называл флот «железным ломом» из-за непригодности команд. А. М. Щастный настаивал на том, что в конце апреля он заявлял, что флот «деморализован не вообще, а в отношении отдельных кораблей»[901].

Во вторую очередь наркома интересовали обстоятельства выступлений А. М. Щастного на совете 3-го съезда Балтийского флота, прежде всего, кто приглашал наморси выступать на съезде. А. М. Щастный не ответил на вопрос о приглашающих, так же как и на вопрос о том, когда именно был написан его конспект выступления – до приглашения или после. Из его ответов может сложиться впечатление, что его никто не приглашал выступать, а он сделал это по собственной инициативе. Л. Д. Троцкий так подвел итог ответам А. М. Щастного: «Я прошу выделить, что неназванные лица считали полезным, чтобы начальник Морских сил сделал доклад на съезде по всему объему тех вопросов, которые затронуты в этом конспекте. Прежде, чем решиться на такого рода доклад, бывший начальник Морских сил счел необходимым доложить как о получении приглашения, так и о своих мыслях совету съезда.

Совет съезда, с своей стороны, не предложил Щастному читать доклада политического характера перед съездом»[902]. А. М. Щастный на это ничего не возразил.

На вопрос Л. Д. Троцкого, с какого момента А. М. Щастный признает И. П. Флеровского главным комиссаром флота, тот ответил, что вовсе не признает, поскольку «он не вступил в исполнение своей должности и я не получил официального уведомления»[903]. Видимо, этот откровенно издевательский ответ довел Л. Д. Троцкого «до белого каления», потому что затем он быстро задал вопрос о том, признает ли А. М. Щастный Положение об управлении Балтийским флотом, а затем последовал ключевой вопрос: «Не было ли такого случая, чтобы вам ставили вопрос о вашем отношении к советской власти?» Ответ наморси: «Я считаю, что это совершенно ясно», – взорвал ситуацию. Происходившее можно понять, только если предположить, что А. М. Щастный отвечал на вопросы Л. Д. Троцкого с ироничным видом. Об этой его манере вспоминал А. В. Луначарский: «Адмирал Щастный встретил меня и тов. Раскольникова с загадочной и зловещей улыбкой, которую я отчетливо помню»[904].

Вероятно, в этот момент Л. Д. Троцкий крикнул: «Я научу Вас говорить!»[905] – и вызвал караул. После этого «был допрос и я был уже не Н[ачальни]к Мор[ских] сил: на меня кричал Тр[оцкий], стучал кулаком»,[906] – как записал А. М. Щастный во время суда. Дальнейший допрос являлся прямым продолжением разговора Л. Д. Троцкого и А. М. Щастного до ареста.

В этой его части были затронуты вопросы о судьбе форта Ино, о целесообразности передачи флотского имущества НПК, о назначении комиссаров Петроградского порта, об аресте Г. Н. Лисаневича и Ф. У. Засимука, о слухах, связанных с уничтожением флота и обвинениях большевиков в связях с немцами. Ответы А. М. Щастного с полным правом можно назвать уклончивыми. Вот типичный пример:

«Л. Д. Троцкий: Вы принимали какие-либо меры к тому, чтобы прекратить, приостановить эти слухи (о продаже флота немцам. – К. Н.), которые вы считали позорными. Ведь вы считали, что распространение об уничтожении флота принимается по немецкому приказу или [пропуск в тексте]…

А. М. Щастный: Я считал их в основе вздорными и чудовищными, и когда мне об этом доносили [пропуск в тексте]… Л. Д. Троцкий: Какие меры вы принимали, чтобы приостановить эти слухи?

А. М. Щастный: Я считал, что это долг каждого офицера командного состава.

Л. Д. Троцкий: А сами вы какие меры приняли?

А. М. Щастный: Никаких, кроме того, что сказал флагманам»[907].

Гораздо проще и короче было бы ответить «нет» с самого начала.

Совещание в кабинете Л. Д. Троцкого, переросшее в допрос А. М. Щастного, продолжалось очень долго. Его стенограмма резко выделяется по объему среди других протоколов допросов по этому делу. Возможно, что он продолжался 6–7 часов. Протокол совещания военных специалистов с руководством Петроградской коммуны 9 мая примерно в полтора раза меньше по объему, а продолжалось это совещание 4 ½ часа.

Несомненно, Л. Д. Троцкий придавал этому разговору-допросу чрезвычайно важное значение. Кроме А. М. Щастного нарком лично допрашивал только Е. С. Блохина и С. Е. Дужека 5 июня. Судя по объему протокола, это был также длительный допрос, но все же в два раза короче, чем допрос А. М. Щастного 27 мая.

Если считать, что совещание началось около 12 часов, то оно должно было закончиться в 18–19 часов. Понятно, что в это время получить санкцию на арест в ЦИКе было невозможно. Поэтому А. М. Щастный был доставлен в Таганскую тюрьму и первые часы своего пребывания там «числился» за Л. Д. Троцким, а не за каким-либо учреждением.

Г. А. Алексинский, сидевший тогда в Таганской тюрьме, многословно вспоминал о том, как туда привезли «адмирала», как охрана безуспешно пыталась его изолировать от других заключенных, как он сам возмущался тем, что А. М. Щастный «числится» не за каким-либо учреждением, а «за Троцким». Это было, по его мнению, вопиющим беззаконием[908].

На следующий день после ареста А. М. Щастного Л. Д. Троцкий направил в Президиум ЦИК письмо, информирующее об аресте бывшего наморси и его заключении в Таганскую тюрьму. В письме содержалась просьба «назначить специальное лицо или комиссию для производства судебного расследования»[909]. В тот же день ЦИК принял решение «одобрить действия Наркома по военным делам т. Троцкого и поручить т. Кингисеппу в срочном порядке производство следствия»[910].

Вокруг А. М. Щастного сразу начал складываться миф. «Щастным усиленно интересуются в тюрьме. Среди заключенных и администрации распространяются рассказы о том, что он был арестован по личному распоряжению Троцкого, в кабинете последнего, что аресту предшествовало резкое объяснение, во время которого Троцкий позволил себе говорить со Щастным таким тоном, каким любят говорить Троцкие, когда они чувствуют, что сила на их стороне; что Щастный оборвал наглеца…»[911]

Г. А. Алексинский писал: «Спасти флот Щастный мог также лишь потому, что пользовался влиянием на матросов, что делало его еще более ненавистным для Троцкого… В Москву прибыла делегация балтийских матросов – протестовать против ареста Щастного. Они привезли ему хлеб-соль и, явившись в тюремную контору, говорили оттуда с кабинетом Троцкого по телефону, не стесняясь в матросских выражениях. Крепко говорили они и придя с визитом в морской комиссариат. Но Троцкий сумел обойти их, обещав им скорый и правый разбор дела Щастного, и они уехали восвояси, а Щастный остался в тюрьме… Он лично не возлагал особых надежд на вмешательство матросской делегации и как-то говорил… “Они люди хорошие и искренне хотели бы мне помочь. Да большевики сумеют опутать их”»[912]. Как видим, А. М. Щастный признавал влияние большевиков на балтийских моряков, которое превышало его собственное.

В составе ЦИК имелся следственный отдел. В него входили большевики – Елена Федоровна Розмирович (1886–1953), В. Э. Кингисепп и левый эсер Александр Федорович Диасперов (1883–1931)[913]. Поскольку Е. Ф. Розмирович была женой Н. В. Крыленко, назначенного обвинителем на процесс А. М. Щастного, она не принимала участия в следствии. Не участвовал в нем и А. Ф. Диасперов. Вся работа легла на В. Э. Кингисеппа, хотя его эстонская фамилия провоцировала слухи о «немецком следе». Г. А. Алексинский, известный борец с «германо-большевистским заговором», описывал его так: «Немецкий агент Кингисепп, в лице которого германская контрразведка обеспечила себе прочную связь с верховным трибуналом советской республики и не менее прочное влияние на ход разбираемых дел»[914].

Со 2 июня В. Э. Кингисепп начал следствие. В этот день он получил собственноручные показания Ф. Ф. Раскольникова. А. М. Щастного он допрашивал 3, 8, 9 и 10 июня. Он также допросил Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека (6 июня). Кроме того, были собраны показания Л. Д. Троцкого, В. М. Альтфатера, И. П. Флеровского и С. Е. Сакса. Допросы завершились 10 июня. После этого, в принципе, можно было начинать суд, но Верховный трибунал не мог получить ряд ключевых документов вплоть до 19 июня. Показания И. П. Флеровского и С. Е. Сакса были запрошены В. Э. Кингисеппом 4 июня, а доставлены в Москву лишь 19 июня[915]. С 11 по 19 июня трибунал безуспешно запрашивал копию резолюции Минной дивизии[916].

3 июня на допросе А. М. Щастный рассказывал о том, как стал командующим флотом, о проблеме проводки «Новиков» через мосты в Петрограде, об исполнении телеграммы о денежных наградах от 21 мая[917]. На следующем допросе речь шла о создании Совета флагманов и Совета комиссаров и вновь о телеграмме 21 мая[918]. 9 июня речь шла об установлении демаркационной линии в Финском заливе[919].

Наконец, на последнем допросе, 10 июня – о выступлении A. М. Щастного на совете 3-го съезда[920].

B. М. Альтфатер в своих кратких показаниях ограничился лишь несколькими формальными справками по вопросу о правах и обязанностях командующего флотом[921].

Показания Е. С. Блохина выдавали в нем политически наивного и житейски недалекого человека: «Бывало, что Щастный отправлял телеграммы, подписывая их за меня, и из всей практики выяснялось, что только чисто оперативного характера. Во всех таких случаях Щастный мне после говорил, что он послал телеграмму за моей подписью и говорил содержание. То же самое бывало и с мелкими оперативными приказами по флоту»[922].

Е. Л. Дужек в кратких показаниях пытался от всего откреститься: «Я был комиссаром Минной дивизии… живу на [бывшей императорской яхте] “Штандарте”, в дивизии бываю редко… я не помню, какое объяснение дал Щастный по поводу приписки Беренса к резолюции Троцкого»[923].

Л. Д. Троцкий 4 июня повторил В. Э. Кингисеппу те обвинения в адрес А. М. Щастного, которые он высказывал еще 27 мая[924]. Нарком кратко и емко подвел итог: «Если формулировать совершенно точно, к чему сводятся мои подозрения, ныне вполне оформившиеся, то получится следующее: Щастный не хотел связывать себя ни в одном направлении. Сохраняя неопределенное положение во флоте – неопределенное по отношению к немцам (демаркационная линия), не выполняя своих обязанностей по отношению к Советской власти (невыполнение и полувыполнение приказов), компрометируя матросов в глазах Советской власти, Советскую власть – в глазах матросов, играя на панике матросов и питая эту панику, пользуясь открытой агитацией контрреволюционеров и пускавшимися ими слухами, и сам пуская темные слухи. Щастный хотел сохранить за собой возможность либо овладеть властью, если бы условия сложились для этого благоприятно, либо войти в связь с немцами и финскими белогвардейцами, если бы счел это выгодным, в то же время прикрывая свой тыл в том смысле, что сдача кораблей немцам в глазах команды вызвана предательством Советской власти, вызвана предательством, развращенностью и недисциплинированностью команды и т. д. Наконец, Щастный, действуя крайне осторожно, стремился не оборвать связь Советской власти на случай, если два другие исхода окажутся закрытыми, и ему придется служить под Советским флагом. В этом отношении крайне характерна его попытка овладеть положением на кронштадтском съезде. Он разрабатывает строгий план в виде конспекта, но боясь внести сразу определенность в правовое положение, не идет прямо на съезд, а делает рекогносцировку в совете съезда, где говорит, несомненно, осторожно, уклончиво, нащупывает почву. Не встретив там надлежащего отклика своим политическим замыслам, он отступает»[925].

Лишь 19 июня были получены показания И. П. Флеровского и С. Е. Сакса. Первый из них достаточно четко изложил свой взгляд, согласно которому А. М. Щастный подчеркивал свою совместную работу со старым Совкомбалтом, а во всех выступлениях нагнетал «впечатление тяжкой безвыходности и будто нежелания Советской власти принять меры к воссозданию флота»[926]. С. Е. Сакс отмечал, что пока сохранялся старый состав Совкомбалта, А. М. Щастный выступал за укрепление дисциплины, но как только был поставлен вопрос о его перевыборах, он «в корне с этим не соглашался»[927].

13 июня В. Э. Кингисепп посчитал следствие законченным и передал его в Обвинительную коллегию Верховного трибунала при ВЦИК[928].

Через два дня было составлено обвинительное заключение: «Бывший начальник морских сил Щастный…поставив себе заведомой целью использовать тяжелое международное и политическое положение Советской республики для захвата вооруженной силы флота путем ниспровержения власти Петроградской коммуны в целях дальнейшей затем вооруженной борьбы с Советской республикой:

1. В явное нарушение положения об управлении флотом, утвержденного Советом Народных Комиссаров и ЦИК, с целью снятия с себя формальной ответственности за свои действия в то время фактического подготовления захвата власти, установив в качестве нормального порядка управления флотом решение всех вопросов управления в совещательном органе по управлению, так называемом Совете комиссаров флота, внося туда разрешение и оперативных вопросов, что должно лежать в его единоличной и полной ответственности.

2. В целях создания себе определенного оплота для борьбы с правительством агитировал затем в среде Совета комиссаров флота против установленного законом положения об управлении флотом, ссылаясь якобы на антидемократичность, а затем восстанавливал против правительства указанный состав Совета комиссаров флота.

3. Достигнув этой цели и ворвавшись в доверие к главному комиссару флота Блохину, фактически присвоил себе не принадлежавщую ему власть единоличного командования, подписывая в отсутствие Блохина ряд распоряжений за его подписью и в его отсутствие по вопросам управления флотом.

4. Оказывал сопротивление проведению в жизнь нового положения, противодействуя, в частности, назначению нового комиссара Флеровского, для чего добился вынесения от имени Совета комиссаров протеста против такого назначения, затем втянул в свои планы и борьбу против Советской власти и Совет комиссаров флота.

5. Опубликовал с той же целью противодействия приказ о вступлении в должность Блохина, несмотря на уже состоявшееся назначение Флеровского.

6. В тех же целях фактического присвоения себе всей власти назначил с прямым превышением своих полномочий комиссарами петроградского порта Сладкова и Суркова и затем, подготовив себе в тех же контрреволюционных целях в Совете комиссаров флота, сознательно, с целью вызвать политический кризис и противоправительственное настроение в матросских массах, тормозил, задерживал и попустительствовал полному неисполнению своим подчиненным Зеленым прямого предписания верховной власти о немедленном начале переговоров с немцами о проведении в Финском заливе демаркационной линии.

7. (Пропущен в оригинале, вероятно, вследствие опечатки в нумерации. – К. Н.).

8. Неприятием никаких мер попустительствовал равным образом распространению провокационных слухов среди матросов о непринятии правительством мер для спасения флота через установление с немцами демаркационной линии, равно как слухов об имеющемся якобы у советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота.

9. Сам принимал участие в таковой агитации путем хранения и распространения провокационных документов явно подложного характера, демонстрируя их перед Блохиным, Советом комиссаров и Советом флагманов, чем еще более способствовал распространению указанных слухов.

10. Агитировал одновременно против Советской власти среди Совета, указывая на ее якобы безучастное отношение к жертвам контрреволюционного террора и, наконец,

11. В целях непосредственной подготовки переворота сознательно задерживал отправление из Петрограда Минной дивизии с 21 апреля по 24 мая, относительно которой имел сведения о ее наибольшей недисциплинированности и наличности там контрреволюционных заговорщиков.

12. Разгласил заведомо через тот же Совет комиссаров секретную телеграмму Троцкого относительно срочной подготовки взрыва Кронштадта и флота, чем непосредственно провоцировал выступление указанной дивизии против Петроградской коммуны с предъявлением ее требований о передаче всей власти ему, наморен, совместно с Блохиным и установления диктатуры флота.

13. Попустительствовал контрреволюционным выступлениям на этом собрании, равно как и на последующем в Морском корпусе выступлении тех же лиц.

14. Попустительствовал под формальными предлогами неисполнению постановления Съезда моряков, Морской коллегии и наркома Троцкого об исключении заведомых контрреволюционеров из состава флота, не исполняя тем самым прямого предписания высших властей.

15. В целях противодействия тому же постановлению и создания давления на съезд и противоправительственной агитации поставил и прочел по собственной инициативе, не имея на то никакого права и в явное нарушение положения о флоте, политический антиправительственной доклад в совете съезда флота, где доказывал вред правительственной политики, якобы явно направленной к уничтожению флота, причем проявил, по донесению Флеровского, стремление к максимальной самостоятельности и властности, доказывал ненужность арестов заведомых контрреволюционеров, одновременно опорочивал деятельность крайних партий, в том числе членов Морской коллегии и наркома Луначарского.

16. Потерпев неудачу в этом своем выступлении, вторично разгласил в тех же целях контрреволюционной агитации и восстановления масс против советской власти, вторичную секретную телеграмму Беренса относительно подготовки взрыва флота, чем вновь возбудил брожение в массах и посеял недоверие к Советской власти в составе самого съезда, выразившееся в факте посылки специальной делегации в Москву для выяснения положения.

17. Задержал всем этим принятие срочных мер по подготовке необходимого на случай опасности уничтожения флота, чем еще раз совершил новое преступление по должности, граничащее с содействием немецкому командованию и государственной изменой»[929].

Один из мифов о суде над А. М. Щастным заключается в том, что на суде по злому умыслу Л. Д. Троцкого не были представлены свидетели. В газетных публикациях это выглядело так: «Защите Щастного было отказано в вызове свидетелей комиссаров Штарева, Шпилевского, Владимирова, Минаева, адмиралов Зеленого и Альтфатера. Со стороны обвинения были вызваны в качестве свидетелей члены морской коллегии Раскольников, Троцкий, Закс (правильно – Сакс. – К. Н.), комиссары Блохин, Дужек и Флеровский. Из них на суд явился один Троцкий. Защита возбудила ходатайство об отсрочке процесса, в чем трибуналом было отказано. Отказано было и в вызове по телефону адмирала Альтфатера, который сейчас находится в Москве»[930].

Сохранилась телеграфная переписка о вызове свидетелей. Еще 10 июня В. Э. Кингисепп осведомлялся, возможен ли приезд в Москву И. П. Флеровского и С. Е. Сакса[931].14 июня в Петрограде была получена телеграмма Н. В. Крыленко о вызове на суд в качестве свидетелей И. П. Флеровского и Е. С. Блохина, причем первое заседание трибунала намечалось на 17 июня[932]. Из-за неявки свидетелей суд был отложен. 20 июня в 0 часов 20 минут экстренной телеграммой запрашивалось, где «Шпилевский, Штарев, Блохин и другие комиссары Совкомбалта»?[933] Таким образом, первоначально предполагалось, что на суде выступят все свидетели из числа комиссаров, предложенные как защитой, так и обвинением. Надежда на то, что комиссары приедут из Петрограда, существовала еще за сутки до начала суда. Их неприбытие в Москву, по нашему мнению, связано с крайне напряженным политическим положением в Петрограде. Отсутствие на суде свидетелей-комиссаров было невыгодно большевикам, поскольку ослабляло позицию обвинения гораздо больше, чем позицию защиты.

Выступление представителей командного состава – А. П. Зеленого и В. М. Альтфатера, вероятно, не предполагалось с самого начала, поскольку мы не обнаружили переписки об их вызове.

Отдельно следует остановиться на вопросе, какой орган судил А. М. Щастного.

29 апреля 1918 г. в «Известиях» была помещена статья Павла Ивановича Стучки (1865–1932) «Революционные трибуналы»[934]. Она начиналась с цитирования пункта 3 г декрета СНК «О направлении неоконченных дел упраздненных судебных установлений» от 29 декабря 1917 г.: «Дела по т[ак] наз[ываемым] политическим и религиозным преступлениям прекращаются со всеми последствиями [по ним]». Этот тезис подкреплялся цитатой из К. Маркса: «Когда революция увенчалась успехом, противников можно вешать, но не наказывать. Она может их, как побежденных врагов, устранять с пути, но не судить как преступников… это было бы трусливое лицемерие законности»[935].

Поэтому Декрет о суде создал особые революционные трибуналы «для борьбы против контрреволюционных сил и в видах принятия мер ограждения от них революционных завоеваний»[936].

П. И. Стучка рассуждал о том, что каждый политический строй будет защищаться от своих врагов, но в то же время «было бы смешно особо запрещать [в уголовном кодексе] свержение известного существующего строя и назначать за свержение его наказания. Простой поговорки о победителе, которого не судят, достаточно для опровержения подобных критиков… Самый декрет в смысле выбора мер ограждения ничем не ограничивает Трибунала и всякие ограничительные разъяснения, хотя бы б[ывшего] Народного Комиссара [юстиции И. 3. Штейнберга] ни для кого необязательны. Ибо для всякого ясно, что одно и то же контрреволюционное деяние в разных местностях и в разное время может и будет оцениваться различно… Перед Трибуналом нынешнего состава правильная постановка обвинения может заключаться лишь в следующем: “органы Советской власти (следственная комиссия или обвинитель) представляют вам материал о контрреволюционной деятельности такого-то и предлагают такую-то меру ограждения от него завоеваний нашей революции; выясняйте в публичном заседании правдивость нашего обвинения и дайте свое окончательное заключение, какую меру вы подтверждаете”… Всякое иное обращение к Трибуналу будет прежнее лицемерие суда над политическими врагами, опиравшегося на какую-то там законность»[937]. Нельзя не признать, что эти рассуждения весьма логичны, тем более что не только историк, но и далекий от исторической науки гражданин может привести множество примеров из разных эпох, когда суд выполнял волю господствующей политической силы, уничтожая ее политических противников, не утомляя себя чрезмерным поиском доказательств.

По мнению П. И. Стучки, учреждение Народных судов позволяет разгрузить Революционные трибуналы от текущих уголовных дел. «В Трибуналах останется только политическая борьба, куда необходимо присоединить и шпионаж»[938].

«Ныне внесен в ЦИК проект трибунала при ЦИК, который уже одобрен Сов[етом] Нар[одных] Комиссаров]… изъятие этих дел (общегосударственного значения. – К. Н.) из ведомства местных трибуналов предоставлено президиуму ЦИК или Сов[ету] Нар[одных] Комиссаров] и Нар[одному] Ком[иссару] Юстиции»[939]. В случае А. М. Щастного его дело было признано подсудным Верховному трибуналу постановлением Президиума ВЦИК 9 июня 1918 г.[940]

Таким образом, дело А. М. Щастного стало первым политическим делом, которое слушалось в Верховном трибунале при ЦИК, который должен был руководствоваться изложенными П. И. Стучкой принципами.

Членами Ревтрибунала при ВЦИК были: большевики – Сергей Павлович Медведев (1885–1937) (председатель), Фриц Иванович Карклин (1894–1937), Бронислав Андреевич Веселовский (1870–1919), Генрих Иванович Бруно (Генрих-Иоганн Пфафродт) (1899–1937), Карл Андреевич Петерсон (1877–1926), левый эсер Николай Осипович Янушкевич (1886–1942) и эсер-максималист Александр Иванович Бердников (1883–1959).

Отметим, что судьбы членов трибунала вполне отражали революционную эпоху. Б. А. Веселовский вместе с другими членами делегации Российского Красного Креста был убит польскими жандармами. С. П. Медведев, Ф. И. Карклин, Г. И. Бруно были активными участниками внутрипартийной борьбы в 20-е гг. и погибли в разгар репрессий. К. А. Петерсон умер сравнительно молодым от болезни. А. И. Бердников вместе с другими эсерами-максималистами влился в РКП(б) и всю жизнь проработал на партийных постах. Н. О. Янушкевич уехал в Литву и там перешел на антикоммунистические позиции. Таким образом, из семерых членов трибунала лишь трое умерли своей смертью.

11 июня А. М. Щастный попросил назначить своим защитником присяжного поверенного Владимира Анатольевича (Анастасьевича) Жданова (1869–1932)[941]. Казалось бы, лучшего защитника было не найти – В. А. Жданов во время Первой российской революции примыкал к большевикам, затем отошел от политической деятельности.

Как адвокат, в 1905 г. он защищал Ивана Платоновича Каляева (1877–1905), убившего московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича (1857–1905), в 1907 г. – Б. В. Савинкова по делу о покушении на генерал-лейтенанта Владимира Степановича Неплюева (1847 – после 1917), а также участников Московского вооруженного восстания 1905 г. Позднее он участвовал в качестве защитника в процессе правых эсеров в 1922 г. Учитывая невозможность вызова большинства свидетелей на суд, не было ли логичнее отложить слушание дела? Вероятно, политическая ситуация оценивалась как настолько острая, что дальнейшая отсрочка была недопустима. С другой стороны, в Петрограде, видимо, положение было таким напряженным, что комиссары не могли (а может быть, и не очень хотели) выехать из Петрограда в Москву.

Суд начался 20 июня и продлился два дня. Он был открытым и освещался практически всеми газетами, выходившими тогда в Москве и Петрограде. В начале суда все были уверены, что дело закончится для А. М. Щастного благополучно. В 1919 г. один из современников писал: «Госпожа Щастная, уверенная, как и все (выделено нами. – К. Н.), в благоприятном исходе дела, даже не поехала в Москву, где оно слушалось… Все были уверены не только в том, что его оправдают, но что имя его покроется славой»[942].

Главным событием первого дня суда стала двухчасовая речь Л. Д. Троцкого как свидетеля. Газеты отмечали, что в ней он «вполне развил и обосновал все тезисы обвинения». Речь произнесена «очень искусно» и «вполне исчерпывает весь обвинительный материал»[943].

Однако Л. Д. Троцкий смазал хорошее впечатление, произведенное на публику его речью, своим весьма неудачным выступлением на перекрестном допросе. Он часто отвечал на конкретные вопросы «не знаю», «не помню», вынужден был подтверждать правомерность трактовки того или иного вопроса, которую предлагали защитник или обвиняемый.

Мы полагаем, что наркомвоенмор несколько переоценил свои силы. Он был хорошим оратором и полностью показал свои сильные стороны в своей речи, которая фактически была речью обвинителя, а не свидетеля. Во время перекрестного допроса сказалось отсутствие опыта судебных прений и крайняя перегруженность главы советского военного ведомства. Напомним, что Чехословацкий корпус, мятеж которого начался 25 мая, развил успешное наступление на запад. 8 июня вспыхнул мятеж в Самаре, где был провозглашен Комуч. 13 июня был сформирован Восточный фронт Красной армии против белочехов. Именно эти дела в наибольшей степени занимали в те дни Л. Д. Троцкого, а не воспоминания о телеграмме о подготовке Балтийского флота к уничтожению от 3 мая.

После перекрестного допроса Л. Д. Троцкого А. М. Щастный заявил о желании сделать секретное заявление. В. Е. Звягинцев задался вопросом: «Что же происходило за закрытой дверью? В протоколе, подшитом в архивно-следственном деле, о закрытом судебном заседании нет ни слова… Видимо, Щастный пытался объяснить суду, на чем он конкретно основывал свой вывод, что немцы “поддерживают Советскую власть”. И, вероятно, дал показания по поводу изъятых у него документов, которые начальник “Разведочного отделения” немецкого Генштаба адресовал Советскому правительству»[944].

Если сравнить газетные отчеты о процессе с его протоколом, то необходимость фантазировать отпадает – можно легко определить тот его кусок, который не попал в газеты[945]. Более того, в публикации материалов дела А. М. Щастного воспроизведены пробелы, отделяющие протокол закрытой части заседания от предшествующей и последующей, но публикаторы не поняли их значения[946].

Во время своего секретного заявления А. М. Щастный принял на себя вину во взрыве форта Ино, но отверг обвинения:

• в непринятии мер к взрыву флота, поскольку они были приняты еще в Гельсингфорсе;

• в непринятии мер по установлению демаркационной линии с немцами;

• в агитации, поскольку ее не вел, а конспекты писались частью для себя, а частью для Л. Д. Троцкого;

• в контрреволюционном выступлении на съезде флота.

Кроме того, А. М. Щастный заявил, что «показание Троцкому давал под насилием»[947]. Последнее замечание может относиться только ко второй половине протокола, поскольку, как мы показали выше, А. М. Щастный был арестован примерно в середине разговора.

Отметим, что в ходе заседания трибунал стремился завершить процесс как можно быстрее. Отказы в оглашении тех или иных документов получал не только защитник, но и обвинитель, причем обе стороны получили отказов примерно поровну.

21 июня заседание началось с речи официального обвинителя Н. В. Крыленко. Он фактически повторил обвинения, высказанные Л. Д. Троцким. Следует подчеркнуть, что главным аргументом Н. В. Крыленко стали рассуждения о согласованности тех или иных действий А. М. Щастного с антисоветскими выступлениями, например задержки Минной дивизии и митингов в ней. Понятно, что самым слабым местом обвинения было отсутствие каких-либо объективных доказательств злого умысла А. М. Щастного. С другой стороны, эта проблема неизбежна при разборе дела о заговоре, который не вылился в мятеж. В этом случае, как правило, никаких доказательств, кроме свидетельских показаний, быть не может. В случае же с делом А. М. Щастного свидетельских показаний о заговоре и не могло быть, поскольку советские органы начали борьбу с антисоветским подпольем только в конце мая 1918 г. и первые плоды этой борьбы появились лишь в конце августа – начале сентября.

Защитник А. М. Щастного В. А. Жданов построил свою речь на формальном соответствии действий бывшего наморси существовавшим нормативным актам. «В общем, защитник находит все предъявленные пункты обвинения мало обоснованными и ходатайствует о полном оправдании»[948]. В том же ключе было выдержано и последнее слово А. М. Щастного. Оно завершалось словами: «С октября прошлого года я непрерывно и непосредственно состоял при управлении Балтийским флотом – и никто, никогда, ни разу и ни при каких обстоятельствах не высказал мне даже (подобного) предположения. Не дети же в конце концов делали революцию на Балтийском флоте»[949].

Если на перекрестном допросе Л. Д. Троцкий практически провалился, то поведение А. М. Щастного на суде современники описывали превосходными эпитетами. «Я не могу ни за что ручаться, не зная документов, но думаю, что А. М. Щастный искренне говорил на суде о своей невиновности. Держал он себя героически, как это можно было ожидать от этого выдающегося человека»[950], – писал В. А. Белли.

Трибунал совещался пять часов и приговорил А. М. Щастного к расстрелу. «Приговор произвел крайне тяжелое впечатление… В морских кругах высказываются предположения, что смертный приговор… будет заменен другим наказанием. Отмечают между прочим, что Щастный был утвержден в должности командующего флотом третьим матросским съездом в Кронштадте»[951].

Анализируя суд над А. М. Щастным, следует ответить на несколько вопросов: почему он был таким быстрым, почему был вынесен обвинительный приговор и почему этот приговор был таким суровым?

Мы полагаем, что на первые два вопроса дает ответ дело П. Е. Дыбенко 9-18 мая 1918 г. Оно превратилось в демонстрацию против Советской власти одного из бывших наркомов, который, не стесняясь, дискредитировал своих бывших товарищей по партии и бравировал поддержкой моряков. Оправдательный приговор превратился в триумф П. Е. Дыбенко. У Верховного трибунала был прямой резон провести слушания как можно быстрее и вынести обвинительный приговор. Суровость приговора объяснялась серьезностью обвинений. Фактически это был первый случай, когда высокопоставленного советского военного обвиняли в заговоре. Однако длительное совещание членов трибунала свидетельствует о том, что они испытывали серьезнейшие колебания.

Петроградская газета «Вечернее слово» писала: «Сейчас же после приговора, вынесенного по делу Щастного, группа левых эсэров, в том числе и члены ЦИК с Карелиным и Черепановым во главе сделали официальное заявление о необходимости пересмотра дела Щастного в расширенном президиуме ЦИК… Первоначально председатель ЦИК Свердлов сослался на формальные основания, что приговор верховного революционного трибунала не подлежит кассации или пересмотру… Но после совещания с ответственными представителями коммунистической партии и советской власти и ввиду решительного настояния левых эсэров… Свердлов созвал вчера экстренное собрание президиума ЦИК»[952].

Защитник А. М. Щастного В. А. Жданов немедленно подал прошение об отмене приговора. Оно было рассмотрено на экстренном заседании президиума В ЦИК, которое началось в 0 часов 10 минут 22 июня. ВЦИК отклонил прошение. Фракция левых эсеров немедленно сделала заявление: «Ввиду того, что постановлением президиума узаконяется смертная казнь, фракция левых социалистов] – революционеров] отзывает своих представителей»[953]. Подчеркнем, что это был первый смертный приговор, но далеко не первый расстрел в Советской России. Например, 24 мая 1918 г. по постановлению ВЧК был расстрелян «бандит Гживинский, один из участников налета, совершенного в марте месяце на московским военно-промышленный комитет»[954]. 31 мая в Москве были расстреляны бывшие офицеры братья Александр Артурович (1892–1918) и Владимир Артурович (1893–1918) Череп-Спиридовичи «за государственную измену и незаконную сделку по продаже акций на пять миллионов рублей»[955]. Эти казни прошли внесудебным порядком. Протесты левых эсеров были связаны не с неприятием смертной казни вообще, а с нежеланием применять ее как судебное средство. Протест левых эсеров против приговора стал одним из клиньев, вбитых между ними и большевиками.

Последние часы жизни А. М. Щастный посвятил написанию писем. Прежде всего, по данным А. Рабиновича, А. М. Щастный написал обращение «к личному составу Балтийского флота с горьким упреком за то, что его покинули в трудный момент». Оно было изъято председателем трибунала С. П. Медведевым и обнаружено при обыске во время его ареста в 1937 г.[956] К сожалению, этот документ пока не опубликован.

Четыре других письма были переданы адресатам и, несмотря на то что носили личный характер, были опубликованы сразу после расстрела – письма жене, детям, матери и своему защитнику В. А. Жданову. Жене и детям А. М. Щастный писал: «Пусть дети вырастут в уверенности, что их отец ничем не запятнал себя и своего доброго имени»[957]. Детям: «Моя мысль через 6 часов по объявлении приговора о расстреле меня: в революции люди должны умирать мужественно. Перед смертью я благословляю своих детей Льва и Галину и, когда они вырастут, прошу сказать им, что иду умирать мужественно, как подобает христианину»[958]. Матери: «Пусть будет для тебя утешением, что сын твой отошел за отцом в лучший мир, ничем не запятнанный и со спокойной совестью»[959]. Защитнику: «Пусть моя искренняя благодарность будет вам некоторым утешением в столь безнадежном по переживаемому моменту процессе, каковым оказалось мое дело»[960].

Также А. М. Щастный оформил завещание, датированное «22 июня 1918 г., 3 часа ночи». В нем он оставлял: жене – усадьбу, матери – 8 тыс. руб., братьям Александру и Георгию – по 10 тыс. руб., сестре Екатерине – 1 тыс. руб. Усадьбу он предполагал передать сыну по достижении им совершеннолетия, а дочери Галине предназначал движимое имущество. Особый пункт был посвящен родовому браслету, который, согласно семейной легенде, был средством от бесплодия: «Браслет носить моей жене, затем дочери. Когда женится мой сын Лев, то браслет передать его жене, согласно завещанию моего деда Константина Николаевича Дубленко»[961].

Отдельной запиской он просил передать свою рубашку сыну Льву по достижении им совершеннолетия, что и было исполнено[962]. Сейчас эта рубашка хранится в музее НИЦ «Мемориал». В завещании А. М. Щастный высказал уверенность, что «жене моей я полагал достаточной мою пенсию, которая в конце концов будет ей, я думаю, назначена»[963]. Очевидно, он полагал, что пенсия будет назначена его жене после падения Советской власти, которое считал неизбежным.

Казнь Щастного, по словам его защитника В. А. Жданова, совершена в субботу, в 6 часов 30 минут утра. «В 5 часов утра приговоренного увезли из Кремля, где он содержался последние дни до исполнения приговора. Передают, что Щастный был расстрелян во дворе Александровского военного училища. Даны были два залпа. При расстреле, за исключением лиц, производивших его, никого не было»[964].

Осуществили расстрел латышские стрелки из «дежурной части», очевидно, дежурного подразделения, а не китайцы[965]. Никаких достоверных сведений о том, как прошел расстрел и где было похоронено тело А. М. Щастного, нет.

Как сказал Л. Д. Троцкий по другому поводу, «он… умер мужественно, но здесь дело идет не о личной оценке, а о долге власти, которая хочет существовать»[966].

Вдова Н. Н. Щастная подала прошение о выдаче ей тела А. М. Щастного для погребения[967]. Ей было отказано. Очевидная причина этому – опасение перед превращением похорон расстрелянного наморен в антисоветскую политическую демонстрацию. Отметим, что и в дореволюционное время тела казненных по политическим приговорам для погребения родственникам не выдавались.

Расстрел А. М. Щастного вызвал огромный резонанс. Несоветская печать объявила сбор средств в пользу его семьи[968]. Комиссар МГШ Сергей Прокофьевич Лукашевич (1888–1942) просил из Петрограда: «Телеграфируйте, в каком положении дело Щастного. На судах флота возможно брожение, [в] городе появилась масса всевозможных слухов. На этой почве темные силы могут сагитировать. Пресса сообщает о приговоре через расстрел. Осаждают за разъяснениями»[969].

«Расстрел Щастного на командный состав произвел удручающее впечатление, но на деле оно не вылилось в определенные формы. В командах спокойно, просят лишь разъяснения»[970], – отмечал И. П. Флеровский.

Антисоветски настроенные офицеры смотрели на дело так: «Щастный был вызван или сам поехал с докладом в Москву, но совершенно поразившим нас финалом для него оказалось, что его в мае 1918 г. расстреляли. Конечно, что он совершил, объявлено не было. Можно предполагать только, что по должности ему были известны тайны, сопровождавшие заключение Брестского мира. По-видимому, он мог эти тайны разоблачить. Это был первый случай коварства по отношению к офицерам»[971]. В действительности о том, что «совершил» Щастный, было напечатано во всех газетах, но в приказе по флоту действительно объявлено не было. Нельзя исключать, что А. П. Белобров (и другие офицеры?) совершенно не читали газет.

Среди высшего руководства флотом расстрел не вызвал эмоциональной реакции: «Среди моряков Балтийского флота, проживающих в Москве в гостинице ’’Красный флот” постановление трибунала о расстреле Щастного произвело слабое впечатление. Все бывшие товарищи Щастного – Альтфатер, Сакс, Беренс – так как и вчера погружены в свою работу и о Щастном не вспоминают»[972]. Журналисты зря назвали С. Е. Сакса «бывшим товарищем» Щастного, хотя В. М. Альтфатер и Е. А. Беренс действительно могли ими считаться.

Политическая оппозиция большевикам яростно протестовала. Меньшевики приняли резолюцию, в которой говорилось: «При всех ужасах большевистского режима, порождающего кровавые самосуды, узаконяющего и поощряющего бессудные расстрелы по постановлению комиссии Дзержинского и даже любого большевистского комиссара, – при всех этих ужасах казнь по суду на основании первого приговора только что учрежденного Верховного Революционного] Трибунала является позорнейшим актом политической мести и насилия, грубым попранием даже б[ольшевист]ских законов»[973]. Подобную резолюцию приняло и ЧСУФЗП[974].

Сомнения в целесообразности расстрела были и у большевиков. Как вспоминал писатель Л. В. Никулин, вскоре после исполнения приговора над А. М. Щастным Л. М. Рейснер сказала: «“Мы расстреляли Щастного”. “Мы” она сказала твердо и несколько вызывающе. Так говорили в то время немногие революционеры-интеллигенты»[975].

Бурные события Гражданской войны быстро заслонили историю жизни и смерти А. М. Щастного и сделали ее малоактуальной для современников.

Заключение

Подведем итог короткой, но яркой политической биографии А. М. Щастного. Он был представителем сравнительно редкого типа флотских офицеров, которые не только нырнули в море политики в 1917 г., но и достаточно энергично плыли по его бурным волнам, пытаясь играть роль лидера. Морские офицеры, проявившие себя как политики во время революции и Гражданской войны, распадались на две возрастные группы. А. М. Щастный вместе с В. М. Альтфатером, А. В. Колчаком и М. П. Саблиным принадлежал к старшей. Этим офицерам было около сорока, за их плечами лежали двадцать лет службы престолу и отечеству и Русско-японская война. Они стояли на пороге получения адмиральских чинов даже в том случае, если бы революции не случилось, а А. В. Колчак успел получить адмиральские погоны от Николая II. Их младшим коллегам по военно-морскому цеху и по политической стезе, Г. М. Веселаго, В. В. Леммлейну, Г. Н. Лисаневичу и Ф. Ф. Раскольникову, было чуть за двадцать, до 1917 г. у них не было значимого прошлого. Едва став мичманами или лейтенантами, они были подхвачены революционной волной и вынесены ею в политические лидеры. Заметим, что «старшие» офицеры-политики, несомненно, были житейски опытнее и «хитрее» своих младших товарищей. Им удалось довольно долго играть заметную политическую роль, тогда как «лейтенанты от политики» промелькнули, как метеоры. Всех их объединяло умение вести за собой людей и сплачивать их в ситуации, когда устойчивые государственные структуры вдруг исчезли и вокруг воцарился хаос.

А. М. Щастному удалось стать лидером Балтийского флота в условиях его отступления из Финляндии. Он построил систему управления флотом, позволявшую ему лично «сохранять невинность» в течение марта – мая 1918 г. и преследовать собственные цели. Очевидно, что целью для него было достижение величия России – восстановление ее границ путем продолжения войны с Германией вместе с союзниками до победного конца и восстановление внутри нее «порядка» путем свержения большевиков – немецких агентов и опасных социальных экспериментаторов. Мы полагаем, что А. М. Щастный был далек от мысли о возвращении монархии, скорее разделяя народнические, республиканские идеалы.

В стремлении к этим целям он не был одинок – наиболее крупной политической силой, смотревшей на мир примерно так же, были правые эсеры, развернувшие бурную нелегальную деятельность весной-летом 1918 г. и положившие начало полномасштабной гражданской войне созданием своих правительств летом-осенью 1918 г. в Самаре, Омске и Архангельске. Очевидно, что у этого курса была сравнительно массовая опора среди части крестьянства, мелкой буржуазии и интеллигенции.

Вполне возможно было другое развитие событий в Петрограде в мае 1918 г. Нельзя было исключать возможность того, что Г. Е. Зиновьев поддастся аргументам военных специалистов на совещании 9 мая и пойдет путем председателя Мурманского совета А. М. Юрьева, ставшего марионеткой в руках старшего лейтенанта Г. М. Веселаго, или просто согласится на строительство «народной» армии без комиссаров. В этом случае через несколько месяцев Петроградская коммуна была бы свергнута военными, как это случилось в Омске в ноябре 1918 г. Возможен был и более простой вариант – в середине мая Балтийский флот мог поддержать идею «морской диктатуры», которая сразу возводила А. М. Щастного в роль фактического диктатора Северо-Запада России.

Другое дело, что в таком случае наш герой оказался бы «калифом на час» – лишь один моряк-политик, А. В. Колчак, смог продержаться у власти больше года. Все остальные приходили к власти на 1–3 месяца, после чего их сметала волна «генеральской контрреволюции», как Г. М. Веселаго в Мурманске, или турецкая интервенция, как В. В. Леммлейна в Баку. Полагаем, что в глазах «настоящих» белых вроде Н. Н. Юденича, А. И. Деникина или того же А. В. Колчака А. М. Щастный был слишком «запачкан» работой с комитетами, с матросскими представителями и комиссарами. Впрочем, он мог сохранить «технический» командный пост – ведь командовал же М. П. Саблин белым Черноморским флотом при А. И. Деникине и П. Н. Врангеле, несмотря на то что некоторое время возглавлял красный Черноморский флот в 1918 г.

У А. М. Щастного могла быть и другая судьба – он мог пойти по пути В. М. Альтфатера и Е. А. Беренса, стать «честным военспецом», продолжать командовать Балтийским флотом, быть может, даже до конца Гражданской войны. Понятно, что в 20-е гг. он должен был бы уйти на преподавательскую работу и его жизненный путь, вероятно, закончился бы так же, как у А. В. Нёмитца – в 60-е г., советским вице-адмиралом. Был возможен и более скромный вариант – однокашники А. М. Щастного по МК капитаны 2 ранга В. В. Селитренников, Николай Васильевич Третьяков (1880–1942) и Григорий Николаевич Оленев (1880 – после 1944) стали в конце 30-х гг. капитанами 1 ранга советского ВМФ. Разумеется, не исключен был и вариант гибели в 1937–1938 гг., как это произошло с В. В. Селитренниковым. Возможны были и экзотические судьбы – ведь стал же однокашник нашего героя капитан 2 ранга Анатолий Михайлович Толстопятов (1878–1945) архиепископом Молотовским (Пермским) и участником выборов патриарха в 1943 г.

Если бы отставка А. М. Щастного была принята Л. Д. Троцким в конце мая 1918 г., он мог бы уехать на Украину и сложить голову в боях с петлюровцами, как его однокашник по МК и сослуживец по штабу Балтийского флота князь М. Б. Черкасский, а мог бы оказаться в эмиграции и доживать свой век где-нибудь во Франции, зарабатывая на кусок хлеба шофером такси, как контр-адмирал Ю. К. Старк. Эмигрантская судьба могла занести А. М. Щастного в военно-морскую академию какой-нибудь небольшой страны, и там он мог стать идейным отцом десятков молодых морских офицеров – ведь стал же контр-адмирал А. Д. Бубнов профессором Югославской морской академии и виднейшим теоретиком югославского флота. Капитана 2 ранга князя Язона Константиновича Туманова (1883–1955) судьба забросила еще дальше – он окончил свои дни капитаном 2 ранга парагвайского речного флота, успев повоевать за эту латиноамериканскую страну в начале 30-х гг. А однокашник А. М. Щастного граф А. Г. Кейзерлинг даже командовал латвийским флотом, но для этого надо было родиться на территории будущей Латвии, так что такая судьба не ждала нашего героя.

Однако А. М. Щастный сам выбрал свою судьбу. Оценивая его короткую политическую биографию, следует признать, что он совершил несомненный подвиг, выведя Балтийский флот из Гельсингфорса и сохранив для Родины 236 боевых кораблей и вспомогательных судов. 3 линкора и 11 эсминцев, прошедших Ледовый поход, участвовали в Великой Отечественной войне, причем спасенные под руководством А. М. Щастного линкоры были единственными кораблями своего типа в СССР.

Мы уже обращались к теме качественного изменения вооруженных сил в революционную эпоху, когда «традиционная» армия, характерная для стабильного политического режима, сменяется «революционной»[976]. В «революционной» армии резко возрастает роль харизматичного военного вождя, который строит вокруг себя «дружину» преданных сторонников[977]. Эти люди скорее служат своему вождю, чем далекому правительству. Сам же вождь чувствует себя способным устанавливать и свергать власть по своему выбору. Понятно, что в такой ситуации успешный полководец, с одной стороны, укрепляет политический режим, которому служит, поскольку громит его врагов, но с другой стороны, может этот режим свергнуть. Пример Наполеона Бонапарта был у всех перед глазами. Поэтому чем успешнее и популярнее полководец «революционной» армии, тем он опаснее для собственного правительства.

На наш взгляд, А. М. Щастный был не просто потенциально опасен для власти из-за своей популярности, он предпринял реальные шаги к подготовке антисоветского восстания в Петрограде.

Советские карательные органы во время Гражданской войны (да и позднее) нередко наносили удары вслепую или почти вслепую, поскольку у них не было ни сил, ни времени на ведение полноценных оперативных разработок. Тем не менее зачастую эти удары оказывались эффективны и срывали планы врагов Советской власти. Но судебные процессы, проводимые в это время, не могли убедить сторонников «юридического» подхода. Доказательства виновности зачастую оказывались надежно спрятаны в заграничных архивах или в памяти уцелевших заговорщиков и только сейчас всплывают на свет.

Несомненно, А. М. Щастный был мужественным человеком. Поняв, что потерпел поражение, он до конца сохранял самообладание и пытался даже в последние часы перед расстрелом продолжать оказывать политическое влияние на моряков Балтийского флота. Он сам заложил основы мифа о себе, и этот миф, спустя сто лет после смерти А. М. Щаст-ного, продолжает господствовать в исторической памяти.

Исходя из того, что мы знаем о ситуации в стране весной-летом 1918 г., представляется, что все пункты обвинительного приговор в отношении А. М. Щастного соответствовали реальности и не были вымыслом. Наморси рассчитывал сыграть на корпоративном духе и демократических настроениях матросов и неплохо делал это в период февраля – апреля 1918 г. Но времена изменились. Усиление контроля над комсоставом и укрепление дисциплины не дали ему продолжить начатое. Может быть, он был самым талантливым морским офицером-политиком антисоветского лагеря, но ему досталась и самая трудная задача – не бакинская или мурманская периферия, а пролетарская столица. В качестве противников он должен был иметь дело не со сравнительно наивным А. М. Юрьевым или бакинскими комиссарами, а с первоклассными политиками Л. Д. Троцким и Г. Е. Зиновьевым. В этой борьбе он потерпел поражение.

Генерал-майор М. М. Щастный, отец А. М. Щастного. 10 июня 1903 г.

А. М. Щастный – кадет Киевского кадетского корпуса. 8 сентября 1892 г.

А.М.Щастный – мичман с матерью.1901 г.

А. М. Щастный (слева, стоит) с сослуживцами на палубе канонерской лодки «Манджур». 1903 г.

А. М. Щастный – лейтенант, 1905–1906 гг.

А.М.Щастный – начальник морских сил Балтийского моря. Посыльное судно «Кречет».16 апреля 1918 г.

Примечания

1

Мельгунов С. П. «Красный террор» в России 1918–1923. Берлин, 1924. С. 59.

Вернуться

2

Ю. Г. Красный суд (из воспоминаний адвоката) // Русская жизнь. [Гельсингфорс]. 1919. 8 сент. № 115. С. 2.

Вернуться

3

Там же.

Вернуться

4

Гражданская война. Боевые действия на морях, речных и озерных системах. Т. 2. Ч. 1.: Балтийский флот 1918–1919 гг. Л., 1926. С. 34–35.

Вернуться

5

Кровяков Н. С. «Ледовый поход» Балтийского флота в 1918 г. М.: Воениздат, 1955. С. 120.

Вернуться

6

Вишневский В. В. Балтфлот в канун Октября 1917 г.// Правда. 1937. 24 окт. № 294. С. 4.

Вернуться

7

Криницын Ф. С., ГречанюкН. М., Дмитриев В. И. Дважды Краснознаменный Балтийский флот. М., 1978.

Вернуться

8

Ачкасов В. И., Басов А. В., Сумин А. И. и др. Боевой путь Советского Военно-Морского Флота. М.: Воениздат, 1988.

Вернуться

9

Яковлев И. И., Тюрин В. М. Ледовая одиссея Балтфлота. М., 1976.

Вернуться

10

Руднев Д. М., Цыбов С. И. Следователь Верховного трибунала. Таллин, 1971. С. 11–39.

Вернуться

11

Творогов С. Троцкий и Щастный // Шанхайская заря. 1929. № 1020. Цит. по: Морской журнал: Издание кают-компании в Праге. 1929. № 4. С. 20.

Вернуться

12

Лукин А. П. Расстрел Щастного // Последние новости. 1930. № 3377. 21 июня. Перепечатана в: Слово (Шанхай). Цит. по: Морской журнал: Издание кают-компании в Праге. 1930. № 7–8. С. 29.

Вернуться

13

Варшавский С. И. Расстрел Щасного: Необходимая поправка (к ст. А. Лукина) // Возрожение (Париж). 1930. И июля. № 1865. С. 2.

Вернуться

14

Голубинцев С. Героизм и смерть русского героя капитана 1 ранга Щастного // Русская газета (Сан-Паулу). 1933. 19 мая. № 368.

Вернуться

15

Лукин А. П. Тайна могилы Щастного // Последние новости. 1930. 2 авг. С. 4–5

Вернуться

16

Камов Б. Щастный против Ленина // Совершенно секретно. 1993. № 6. С. 6–7.

Вернуться

17

Черкашин Н. А. Браслет адмирала Щастного // Посев. 1994. № 4. С. 100–108.

Вернуться

18

Шошков Е. Н. Наморен А. М. Щастный (Трагическая биография в событиях, датах и комментариях). СПб., 2001. С. 393–394.

Вернуться

19

Рабинович А. Досье Щастного: Троцкий и дело героя Балтики // Отечественная история. 2001. № 1. С. 77.

Вернуться

20

Fedotoff White D. The Growth Of The Red Army. Princeton, 1944. P. 70–73.

Вернуться

21

Fedotoff White D. Op. cit. P. 53.

Вернуться

22

Звягинцев В. E. Трибунал для флагманов. М., 2007; Он же. Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного // Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного: Подлинное следственно-судебное дело. М., 2013. С. 20–79.

Вернуться

23

См., напр.: Васецкий Н. А. Троцкий: Опыт политической биографии. М., 1992. С. 123–124; Шошков Е. Н. Указ, соч.; В несколько меньшей степени панегиричности: Рабинович А. Досье Щастного… С. 61–82.

Вернуться

24

См., наир.: Звягинцев В. Е. Трибунал для флагманов…; Он же. Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного… С. 20–79.

Вернуться

25

Стариков Н. В. Ликвидация России: Кто помог красным победить в Гражданской войне. СПб., 2010. С. 87–90.

Вернуться

26

Шкаровский М. В. Бескровный мятеж // Обуховский вестник. 1991. 13 мая; Зинъко В. Первая жертва // Русский глобус: Международный интернет-журнал. 2006. № 2. [Эл. док.] URL: http://www.russian-globe.com/N48/Zinko.PervayaZhertva.htm Последнее посещение: 30.08.2019.

Вернуться

27

Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300.

Вернуться

28

Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 217–395.

Вернуться

29

Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного…

Вернуться

30

Там же. С. 103.

Вернуться

31

Буль А. К. Расстрелянный начальник Морских сил Балтийского моря (Правда о капитане 1 ранга русского флота – Алексее Михайловиче Щастном). [Рукопись] // РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 171. Может быть датирована рубежом 80-90-х гг. XX в.

Вернуться

32

Шошков Е. Н. Указ. соч. Хотя в издании обозначен тираж 1 тыс. экземпляров, оно отсутствует в Российской национальной библиотеке.

Вернуться

33

Звягинцев В. Е., Сапсай А. В. «Балтийская голгофа», или Как узаконили беззаконие. СПб., 2003.

Вернуться

34

Звягинцев В. Е. Тайна гибели командующего флотом // Трибунал для флагманов… С. 21–79.

Вернуться

35

Звягинцев В. Е. Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного… С. 20–74.

Вернуться

36

Васецкий Н. А. Гибель адмирала // Морской сборник. 1991. № 6.

С. 78–82.

Вернуться

37

Там же. С. 80.

Вернуться

38

Васецкий Н. А. Троцкий: Опыт…

Вернуться

39

Рабинович А. Досье Щастного… С. 61–82.

Вернуться

40

Геманов В. С. История Российского флота: Учебное пособие для курсантов и слушателей морских вузов. Калининград, 2009. С. 267.

Вернуться

41

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка в Петрограде в 1918 г. // Вопросы истории. 2017. № И. С. 101–115.

Вернуться

42

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка… С. 107.

Вернуться

43

Шубин А. В. 1918 год. Революция, кровью омытая. М., 2019. С. 382–393.

Вернуться

44

Назаренко К. Б. Дело А. М. Щастного и «документы Сиссона» // Военная история России XIX–XX веков: Материалы IX Международной военно-исторической конференции. 25–26 ноября 2016 г. СПб., 2016. С. 240–251.

Вернуться

45

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции. 1917–1918 гг. СПб., 2017. С. 317–341; Он же. Алексей Михайлович Щастный // Вопросы истории. 2018. № 12. С. 23–41.

Вернуться

46

В Житомире полтора десятка «свободовцев» кричали «Ганьба!» на открытии мемориальной доски адмиралу Щастному // Житомир. info [Эл. док.] URL: https://www.zhitomir.info/news_63992.html Последнее посещение: 16.06.2019.

Вернуться

47

Там же.

Вернуться

48

Там же.

Вернуться

49

135 років тому в Житомирі народився «червоний адмірал» Щастний, який врятував Балтійський флот // Житомир. info [Эл. док.] URL: https://www.zhitomir.info/news_160309.html Последнее посещение: 16.06.2019. [Эл. док.] URL: https://www.zhitomir.info/news_160309.html Последнее посещение: 16.06.2019.

Вернуться

50

В Житомире переименовали улицы 1 Мая и 8 Марта // Житомир. info [Эл. док.] URL: http://zhzh.info/news/2016–06–04–28318 Последнее посещение: 16.06.2019.

Вернуться

51

Гофман М. Записки и дневники. 1914–1918 гг. М., 1929. С. 118.

Вернуться

52

[Эйдеман Р. П.?] Примечание // Гофман М. Записки и дневники… С. 118. Происхождение этой цитаты неясно.

Вернуться

53

Voencomuezd. За что расстреляли Щастного? // Дневник коменданта Чевенгурского уезда [Эл. док.] URL: https://voencomuezd.livejournal.com/653765.html Последнее посещение: 30.08.2019.

Вернуться

54

Белли В. А. В Российском императорском флоте: Воспоминания. СПб., 2005; Он же. В советском военно-морском флоте. Воспоминания. СПб., 2013.

Вернуться

55

Белобров А. П. Воспоминания военного моряка. 1894–1979. М.; СПб., 2008.

Вернуться

56

Там же. С. 269.

Вернуться

57

Белобров А. П. Указ. соч. С. 278.

Вернуться

58

Там же. С. 278

Вернуться

59

Там же. С. 297.

Вернуться

60

Четверухин Г. Н. Сполохи воспоминаний // Морской сборник. 1989. № 10. С. 90–95; № 11. С. 89–93; № 12. С. 83–87; 1990. № 2. С. 90–95; № 3. С. 90–95; № 4. С. 86–92; 11. С. 89–95; № 12. С. 88–98; 1991. № 8. С. 85–90.

Вернуться

61

Демагог // Вечернее слово. 1918. 21 июня. № 63. С. 1.

Вернуться

62

Дубман Б. Переулок Щастного // Проза. ру [Эл. док.] URL: https://www.proza.ru/2012/01/19/1624 Последнее посещение: 01.06.2019.

Вернуться

63

Все сведения о родственниках А. М. Щастного, его материальном положении и прохождении службы, кроме особо оговоренных, взяты из его послужных списков (РГА ВМФ. Ф. 406. Оп. 9. Д.4833Щ; Там же. Ф. 873. Оп. 25. Д. 2.), биографической справки о нем, подготовленной сотрудницей РГА ВМФ Л. Н. Гусаровой в 1991 г. (РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 31.) и из Базы данных «Офицеры флота» (Щастный Алексей Михайлович // Биографическая (просопографическая) база данных «Офицеры флота». [Эл. док.]. ULR: ]ДДр://офицерыфлота. рф/Меп/ Details/2146 Дата обращения: 30.06.2019.)

Вернуться

64

РГА ВМФ. Ф. р-1244. On. 1. Д. 1. Л. 10.

Вернуться

65

Дом Щастного. Житомир // IgoToWorld.com [Эл. док.] URL: https://ua.igotoworld.com/ru/poi_object/76952_dom-schastnogo. htm Последнее посещение 15.06.2019.

Вернуться

66

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 27. Л. 1.

Вернуться

67

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 26.

Вернуться

68

232-й пехотный Радомысльский полк // Офицеры РИА. [Эл. док.] URL: http://rial914.info/index.php?title=232- Последнее посещение: 01.06.2019.

Вернуться

69

Щастный Георгий // Памяти героев великой войны. 1914–1918. [Эл. док.] URL: https://gwar.mil.ru/heroes/chelovek_ plen31624406/ Последнее посещение: 01.06.2019.

Вернуться

70

РГА ВМФ. Ф. р-2244. Он. 1. Д. 15. Л. 27.

Вернуться

71

Сац Н. И. Жизнь – явление полосатое. М., 1991; Толченова Н. День в театральном доме // Смена. 1985. Ноябрь. № 1404; Анна Михайловна Щастная // Rodovid [Эл. док.] URL: https:// ru.rodovid.org/wk/ Последнее посещение: 01.06.2019.

Вернуться

72

Безелянский Ю. Н. 5-й пункт, или Коктейль «Россия». М., 2000. С. 68.

Вернуться

73

После приговора // Вечернее слово. 1918. 22 июня. № 64. С. 2.

Вернуться

74

Сац Н. И. Указ, соч.; Толченова Н. Указ, соч.; Анна Михайловна Щастная // Rodovid [Эл. док.] URL: https://ru.rodovid.org/wk/ Последнее посещение: 01.06.2019.

Вернуться

75

Сац Н. И. Указ. соч.

Вернуться

76

[Сац Нина И.] Первое и единственное собрание стихотворений Нины Сац. М., 1925.

Вернуться

77

К сожалению, в нашу статью, опубликованную в декабре 2018 г., вкралась ошибка – мы полагали, что А. М. Щастный поступил прямо в специальные классы МК, минуя общие (Назаренко К. Б. Алексей Михайлович Щастный… С. 23–41.)

Вернуться

78

В нашей статье (Назаренко К. Б. Алексей Михайлович Щастный…) мы ошибочно указали, что А. М. Щастный служил на «Севастополе» под руководством будущего командующего Балтийским флотом адмирала Н. О. фон Эссена. В действительности Эссен был назначен командиром «Севастополя» в марте 1904 г., когда Щастный уже служил на «Манджуре».

Вернуться

79

Новиков В., Сергеев А. Богини российского флота: «Аврора», «Диана», «Паллада». М., 2009. С. 126–127.

Вернуться

80

Ливен А. А. Духи дисциплина нашего флота. [Б.м.], 1908. С. 123.

Вернуться

81

Новиков В., Сергеев А. Указ. соч. С. 63–64.

Вернуться

82

Цит. по: Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 223.

Вернуться

83

Семенов В. И. Трагедия Цусимы. М., 2008. С. 190.

Вернуться

84

Цит. по: Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 13.

Вернуться

85

Цит. по: Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 224–225.

Вернуться

86

Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 224–225.

Вернуться

87

Международная радиотелеграфная конвенция, Заключительный протокол и Правила радиотелеграфной службы 22 июня / 5 июля 1912 года //Известия Министерства иностранных дел. СПб., 1913. Кн. V. С. 77–168.

Вернуться

88

Шармоянц А. Н. Международные радиотелеграфные конференции в правовом регулировании радиосвязи на море в первой половине XX века в СССР // Ученые записки Крымского федерального университета имени В. И. Вернадского. Юридические науки. 2018. Т. 4 (70). № 4. С. 360–367.

Вернуться

89

Цит. по: Шогиков Е. Н. Указ. соч. С. 227.

Вернуться

90

РГА ВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 4341. Л. 1–8.

Вернуться

91

РГА ВМФ. Ф. 401. Оп. 3. Д. 335. Л. 24.

Вернуться

92

РГА ВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 4341. Л. 9-15.

Вернуться

93

Партала М. А. Радиоразведка Балтийского флота в Первую мировую войну (к истории создания) // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы VI ежегодной международной научной конференции. СПб., 2004. С. 135.

Вернуться

94

Партала М. А. Указ. соч. С. 135.

Вернуться

95

Белли В. А. В Российском императорском флоте… С. 272.

Вернуться

96

Белли В. А. В Российском императорском флоте… С. 113–114.

Вернуться

97

По традиции, сложившейся в XIX в., командир корабля всегда питался отдельно от офицеров и не мог без приглашения посещать кают-компанию.

Вернуться

98

Четверухин Г. Н. Указ. соч. 1990. № 2. С. 92–93.

Вернуться

99

Мельников Р. М. Эскадренные миноносцы класса «Доброволец». СПб., 1999.

Вернуться

100

ШошковЕ. Н. Указ. соч. С. 229. Уточнено по: Скорбим. сот [Эл. док.] URL: http://skorbim.сот/мемориал Последнее посещение: 02.06.2019.

Вернуться

101

Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 229.

Вернуться

102

Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 18.

Вернуться

103

Там же. С. 229–230.

Вернуться

104

Щастный Лев Алексеевич // Электронный банк документов «Подвиг народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». [Эл. док.] ULR: http://podvignaroda.ru/?#id=1524469856&tab= navDetailManUbil Дата обращения: 10.09.2018.

Вернуться

105

Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 232.

Вернуться

106

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 7. Л. 1–1 об.

Вернуться

107

Граф Г. К. Императорский Балтийский флот между двумя войнами. 1906–1914. СПб., 2006. С. 6–7.

Вернуться

108

Напалков Л. В. Офицерский корпус императорского флота Балтийского моря в годы 1 мировой войны (август 1914 – февраль 1917 г.): Дисс. канд. истор. наук. / Санкт-Петербургский институт истории РАН. СПб., 2007. С. 232.

Вернуться

109

Римский-Корсаков М. М. Эскизный проект воссоздания флота. [Б. м.], 1906.

Вернуться

110

Римский-Корсаков М. М. Указ. соч. С. 1.

Вернуться

111

О роли португальского флота в революции см.: FreireJ. A marinha е о poder politico em Portugal no seculo XX. Lisboa, 2010.

Вернуться

112

Подробнее о «младотурках» МГШ см.: Назаренко К. Б. Учреждение, необходимое для управления флотом и морским ведомством // Армия и флот в геополитических интересах России. М., 2019. С. 203–234.

Вернуться

113

Смолин А. В. Два адмирала: А. И. Непенин и А. В. Колчак в 1917 г. СПб., 2012. С. 56.

Вернуться

114

Свидетельство об этом см.: Нетоков Д. В. От Мировой до Гражданской войны: Воспоминания. 1914–1920. М., 2014. С. 233.

Вернуться

115

Смолин А. В. Указ. соч. С. 49–51.

Вернуться

116

Подробнее см.: Саберов Ф. К. Трагедия Балтийского флота: Матросский бунт 1917 г. СПб., 2018. С. 90–104.

Вернуться

117

Назаренко К. Б. Закат царского флота: Морские офицеры Первой мировой войны. М., 2018. С. 284–285; Саберов Ф. К. Указ. соч.

Вернуться

118

РГА ВМФ. Ф. 759. On. 1. Д. 35. Л. 10–11.

Вернуться

119

Бубнов А. Д. Записки по морской тактике: Боевая деятельность флота. СПб., 1907; Он же. Походный порядок эскадры в открытом море в военное время. СПб., 1908.

Вернуться

120

Bubnov A. Strategija – vodenje rata па mom. Zemun, 1937.

Вернуться

121

Бубнов А. Д. В царской ставке. М., 2008.

Вернуться

122

Список старшинства офицерских чинов Флота и Морского ведомства. Пг., 1917. С. 15.

Вернуться

123

Известия Совета депутатов армии, флота и рабочих Або-Оланд-ской укрепленной позиции в г. Або. 1917. 29 окт. № 174. С. 1.

Вернуться

124

Петрам В. В. Выборы в Учредительное собрание по Балтийскому избирательному округу // Город Ленина в дни Октября и Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. С. 72, 78.

Вернуться

125

Назаренко К. Б. Закат царского флота… С. 195.

Вернуться

126

Протокол заседания Центрального комитета Балтийского флота № 65. 3 сентября 1917 г.// Протоколы и постановления Центрального комитета… С. 175.

Вернуться

127

[Ренгартен И. И.] Октябрьская революция в Балтийском флоте: (Из дневника И. И. Ренгартена) // Красная летопись. 1927. Т. 25. С. 48.

Вернуться

128

[Ренгартен И. И.] Октябрьская революция в Балтийском флоте… С. 51.

Вернуться

129

Там же.

Вернуться

130

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 104.

Вернуться

131

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 35.

Вернуться

132

Капитан Щастный // Вечерние огни. [Петроград], 1918. 22 июня. № 55. С. 2.

Вернуться

133

Семенов В. И. Указ. соч. С. 175.

Вернуться

134

Последнее слово А. М. Щастного на суде 21 июня 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-2244. Он. 1. Д. 10. Л. 15.

Вернуться

135

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 242.

Вернуться

136

[Ренгартеп И. И.] Октябрьская революция в Балтийском флоте…

С. 66.

Вернуться

137

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 252.

Вернуться

138

[Репгартен И. И.] Октябрьская революция в Балтийском флоте… С. 89.

Вернуться

139

Приказ Верховной морской коллегии от 7 декабря 1917 г. № 88.

Вернуться

140

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 254.

Вернуться

141

Белли В. Л. В советском военно-морском флоте… С. 31.

Вернуться

142

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 260–275.

Вернуться

143

Протоколы и постановления Центрального комитета… С. 300.

Вернуться

144

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 31.

Вернуться

145

Там же. С. 362.

Вернуться

146

Белли В. Л. В советском военно-морском флоте… С. 369.

Вернуться

147

Там же. С. 418.

Вернуться

148

Проект приказа по флоту Балтийского моря об итогах операции по перебазированию флота из пределов Финляндии в Кронштадт. Не ранее 7 марта 1918 г.// Балтийские моряки в борьбе за власть Советов. Ноябрь 1917 – декабрь 1918. Л., 1968. С. 155.

Вернуться

149

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 35–36.

Вернуться

150

Пилкин В. К. В Белой борьбе на Северо-Западе: Дневник 1918–1920. М., 2005. С. 96

Вернуться

151

РГА ВМФ. Ф. р-315. Оп. 1. Д. 46. Л. 4–7.

Вернуться

152

РГА ВМФ. Ф. р-315. Оп. 1. Д. 46. Л. 5–6.

Вернуться

153

Иванов М. В. Письмо в редакцию // Прибой: Орган Финляндского областного бюро Гельсингфорсского комитета РСДРП. 23 декабря 1917 г. С. 4; Он же. Письмо в редакцию // Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1917. 29 дек. № 228. С. 4.

Вернуться

154

Fedotoff White D. Op. cit. P. 78.

Вернуться

155

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 194.

Вернуться

156

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 6.

Вернуться

157

Разговор по прямому проводу о распоряжении народного комиссара но военным делам Подвойского по принятию мер против белогвардейцев (10 января 1918 г.)// Балтийский флот в Октябрьской революции и гражданской войне. М.; Л., 1932.

С. 82.

Вернуться

158

Свечников М. С. Революция и гражданская война в Финляндии. 1917–1918 годы: Воспоминания и материалы. М.; Пг., 1923.

С. 36–37.

Вернуться

159

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. М., 2009. С. 276.

Вернуться

160

Среди моряков. Пленарное заседание Центрального Комитета Балтийского флота, местного флотского комитета, матросской фракции Исполнительного Комитета совместно с судовыми и ротными комитетами от 19-го января 1918 года // Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1918. 25 янв. (7 февр.) № 19. С. 3.

Вернуться

161

Там же.

Вернуться

162

Там же.

Вернуться

163

Среди моряков. Пленарное заседание…

Вернуться

164

Свечников М. С. Указ. соч. С. 42–44.

Вернуться

165

Подробнее см.: Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 267–275.

Вернуться

166

Среди моряков. Пленарное заседание… С. 3.

Вернуться

167

Там же.

Вернуться

168

Докладная записка // Балтийские моряки в борьбе… С. 74.

Вернуться

169

Российский государственный архив Военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. р-342. Он. 1. Д. 467. Л. 61–62 об.; Ф. р-5. Он. 1. Д. 157. Л. 103. Приказ по флоту и морскому ведомству № 114.

Вернуться

170

РГА ВМФ. Ф. р-29. Он. 1. Д. 201. Л. 266; Там же. Д. 200. Л. 157; Там же. Оп. 2. Д. 125. Л. 127 об.

Вернуться

171

Постановление Центрального комитета Балтийского флота № 117.14 февраля 1918 г.// Протоколы и постановления Центрального комитета… С. 406.

Вернуться

172

Протокол заседания ЦКБФ 19 февраля 1918 г. (нов. ст.) // Протоколы и постановления Центрального комитета… С. 411.

Вернуться

173

Там же. С. 413.

Вернуться

174

Приказ по флоту… № 77. // Балтийские моряки в борьбе… С. 84–85.

Вернуться

175

Приказ по флоту… № 108. // Балтийские моряки в борьбе… С. 86.

Вернуться

176

Протоколы и постановления Центрального комитета… С. 421.

Вернуться

177

Приказ по флоту Балтийского моря № 107. 4 марта 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 85–86.

Вернуться

178

В Совете депутатов // Известия Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих. 1918. 26 февр. № 35. С. 2.

Вернуться

179

Там же.

Вернуться

180

Там же.

Вернуться

181

Подробнее об этом см.: Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 288–295.

Вернуться

182

См. об этом: Молодцыгин М. А. Красная Армия: Рождение и становление, 1917–1920. М., 1997.

Вернуться

183

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 299.

Вернуться

184

Из мирного договора между Россией, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией и Турцией – с другой // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 78.

Вернуться

185

Директива Морского генерального штаба Военному отделу Центробалта о выводе флота из Гельсингфорса в Кронштадт и о принятии мер к уничтожению судов в случае угрозы захвата флота противником. 2 марта 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 123–124.

Вернуться

186

Предписание Совета комиссаров Балтийского флота начальникам частей Гельсингфорсской базы о подготовке к уничтожению судов и имущества. Не ранее 4 марта 1918 г. Там же. С. 136.

Вернуться

187

Предписание Военного отдела Совета комиссаров Балтийского флота начальнику 1-й бригады линейных кораблей С. В. Зарубаеву о подготовке судов к переходу в Кронштадт. 4 марта 1918 г. Там же. С. 126–127.

Вернуться

188

Из протокола пленарного собрания судовых и ротных комитетов Гельсингфорсской базы совместно с членами Центробалта, местного флотского комитета и комиссарами флота (6 марта 1918 г., на яхте «Полярная звезда») // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 88.

Вернуться

189

Донесение члена Верховной морской коллегии Сакса в Народный комиссариат по морским делам. 14 марта 1918 г. // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 88.

Вернуться

190

Донесение комиссара при старшем морском начальнике в Кронштадте А. Д. Дулина в Народный комиссариат по морским делам о приходе 1-го отряда кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт. 17 марта 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 130.

Вернуться

191

Из протокола пленарного собрания судовых и ротных комитетов Гельсингфорсской базы совместно с членами Центробалта, местного флотского комитета и комиссарами флота (6 марта 1918 г., на яхте «Полярная звезда») // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 87.

Вернуться

192

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 24. Л. 28.

Вернуться

193

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 35.

Вернуться

194

Граф Г. К. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию. СПб., 1997. С. 344.

Вернуться

195

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 5.

Вернуться

196

Купель В. А. Правда о гибели Черноморского флота // Гражданская война в России: Черноморский флот. М.: ACT, 2002. С. 58.

Вернуться

197

Всем товарищам // Известия Совета депутатов армии, флота и рабочих Або-Оландской укрепленной позиции в г. Або: Ежедневная газета. 1918. 17 февр. № 246. С. 1.

Вернуться

198

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 8–9.

Вернуться

199

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 8 об. Следует отметить, что Развозов продолжал текст на оборотах уже исписанных листков, не соблюдая их порядка. В наличии страницы 1–3 и 6 по нумерации Развозова, отсутствуют страницы 4–5 (один листок, исписанный с обеих сторон).

Вернуться

200

Инструкция комиссару при старшем начальнике флота в Кронштадте. 19 марта 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 208.

Вернуться

201

Там же.

Вернуться

202

Инструкция комиссару при старшем начальнике флота…

Вернуться

203

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 5 об.

Вернуться

204

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 200. Л. 145 об.

Вернуться

205

Граф Г. К. На «Новике»… С. 341.

Вернуться

206

Четверухин Г. Н. Указ. соч. 1990. № И. С. 90.

Вернуться

207

Граф Г. К. На «Новике»… С. 344.

Вернуться

208

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 11.

Вернуться

209

Dobson С.; MillerJ. The day we almost bombed Moscow: the allied war in Russia, 1918–1920. L., 1986. P. 105.

Вернуться

210

Приказ Коллегии НКМД № 234.20 марта 1918 г.// Балтийские моряки в борьбе…С. 86.

Вернуться

211

Граф Г. К. На «Новике»… С. 344.

Вернуться

212

Мельников Р. М. Курсом «Авроры»: Формирование советского военно-морского флота и начало его боевой деятельности (ноябрь 1917 – март 1919 гг.). М., 1962. С. 70.

Вернуться

213

РГА ВМФ. Ф. р-342. Он. 1. Д. 141. Л. 3.

Вернуться

214

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. И.

Вернуться

215

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 138.

Вернуться

216

Белли В. Л. В советском военно-морском флоте… С. 35.

Вернуться

217

РГА ВМФ. Ф. р-342. Он. 1. Д. 141. Л. 6.

Вернуться

218

Среди моряков. Пленарное заседание… С. 3.

Вернуться

219

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 138.

Вернуться

220

Гражданская война. Боевые действия… С. 34–35.

Вернуться

221

Гражданская война. Боевые действия… С. 35.

Вернуться

222

Там же. С. 39–40.

Вернуться

223

Последние новости. Заместитель Развозова // Русский голос: Ежедневная вечерняя газета. 1918. 28 марта. С. 3.

Вернуться

224

Хроника. Во флоте. Уход Измайлова // Русский голос: Ежедневная вечерняя газета. 1918. 1 апр. С. 3.

Вернуться

225

Протокол допроса А. М. Щастного. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 139.

Вернуться

226

Адресованное ему в Петроград письмо М. Б. Черкасского датировано 29 марта (РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 3.)

Вернуться

227

Директива командованию Балтийским флотом от 21 марта 1918 г. // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 89.

Вернуться

228

Четверухин Г. Н. Указ. соч. 1990. № И. С. 90.

Вернуться

229

Протокол заседания 9 мая 1918 г. под председательством военрука Северного участка и Петроградского района профессора Шварца // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 300.

Вернуться

230

Протоколы и постановления Центрального комитета… С. 460; Балтийские моряки в борьбе… С. 334; Ермаков В.Д. Анархисты на фронтах Гражданской войны 1917–1922 годов. СПб., 2018. С. 74.

Вернуться

231

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 103.

Вернуться

232

Шошков Е. Я. Указ. соч. С. 254–255.

Вернуться

233

Беседа с тов. Троцким // Известия ВЦИК. 1918. № 69 (333). 9 апреля. С. 3.

Вернуться

234

Тонкий Ф. В. К 90-летию Ледового похода Балтийского флота в 1918 г. В кн.: Россия в XX веке: проблемы политической, экономической и социальной истории. СПб., 2008. С. 439–440.

Вернуться

235

[Дрезен А. К.] Балтийский флот в борьбе за диктатуру пролетариата //Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 13 (римс. паг.)

Вернуться

236

Четверухин Г. Я. Указ. соч. 1990. № И. С. 90.

Вернуться

237

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 10. Л. 16 об.

Вернуться

238

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 3.

Вернуться

239

Там же.

Вернуться

240

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 6–6 об.

Вернуться

241

Тонкий Ф. В. Указ. соч. С. 439–440.

Вернуться

242

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 3 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 114.

Вернуться

243

Белобров А. П. Указ. соч. С. 279.

Вернуться

244

Дайнес В. О. Альтфатер Василий Михайлович. В кн.: Реввоенсовет Республики. 6 сентября 1918 г. – 28 августа 1923 г. М., 1991. С. 120.

Вернуться

245

Временное положение об управлении Балтийским флотом // Балтийские моряки в борьбе… С. 87–89.

Вернуться

246

Приговор революционного трибунала при В ЦП К // Известия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов. 1918. 22 июня. № 137. С. 6.

Вернуться

247

Письмо Ю. К. Старка к А. В. Развозову. 29 марта 1918 г. // РГА ВМФ. Ф.р-342. Оп. 1.Д. 141. Л. И.

Вернуться

248

Протокол допроса Антона Ильича Минаева. 4 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 187–187 об.

Вернуться

249

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 6; Телеграмма членов Морской коллегии Ф. Ф. Раскольникова и И. И. Вахрамеева в Петрогенмор С. Е. Саксу. 6 апреля 1918 г. // Там же. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 36–37.

Вернуться

250

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 37.

Вернуться

251

Из донесения начальника береговой обороны Финского залива начальнику Морского генерального штаба // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 61.

Вернуться

252

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 10. Л. 16 об.

Вернуться

253

Письмо М. Б. Черкасского к А. В. Развозову. [4–5 апреля] 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 5.

Вернуться

254

Приказ начальника Морских сил Балтийского флота № 221 от 4 апреля 1918 г.

Вернуться

255

То же № 223 от 5 апреля 1918 г.

Вернуться

256

Граф Г: К. На «Новике»… С. 432.

Вернуться

257

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 36.

Вернуться

258

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 36.

Вернуться

259

Deutscher I. The Prophet Armed. Trotsky: 1879–1921. N-Y., 1954; The Prophet Unarmed. Trotsky: 1921–1929. N-Y., 1959; The Prophet Outcast. Trotsky: 1929–1940. N-Y., 1963. В русском переводе вторая книга издана под странно переведенным названием «Безоружный пророк».

Вернуться

260

ReuterL., von. Scapa Flow. Das Grab der deutschen Flotte. Leipzig, 1921. S. 16.

Вернуться

261

Гангэудское соглашение // Балтийские моряки в борьбе…

С. 133–135.

Вернуться

262

Разговор по прямому проводу Ф. Ф. Раскольникова и В. М. Альтфатера. 7 мая 1918 г.//Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 53 об.

Вернуться

263

Из рапорта старшего морского начальника русских морских сил в водах Финляндии А. П. Зеленого командованию Балтийского флота. 2 мая 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 150.

Вернуться

264

Разговор по прямому проводу Ф. Ф. Раскольникова и В. М. Альтфатера. 7 мая 1918 г.//Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 53 об.

Вернуться

265

Примечание // Балтийские моряки в борьбе… С. 322.

Вернуться

266

Письмо М. Б. Черкасского к А. В. Развозову. 7 апреля 1918 г.// РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 2 об.

Вернуться

267

Объявление от командования Балтийским флотом Российской Республики // Русский голос: Ежедневная вечерняя газета. 1918. № 22. 6 апреля. С. 2.

Вернуться

268

Юзограмма из Петрогенмора // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 81.

Вернуться

269

Телеграмма Е. А. Беренса В. М. Альтфатеру // Балтийские моряки в борьбе… С. 135.

Вернуться

270

Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 1. С. 237–238.

Вернуться

271

Беседа с тов. Троцким // Известия ВЦИК. 1918. 9 аир. № 69 (333). С. 3.

Вернуться

272

Беседа с тов. Троцким // Известия ВЦИК.

Вернуться

273

Хроника // Русский голос: Ежедневная вечерняя газета. 1918. 12 апреля. С. 3.

Вернуться

274

Приказ начальника Морских сил Балтийского флота № 236 от 8 апреля 1918 г.; То же № 238 от 9 апреля 1918 г.

Вернуться

275

Из рапорта старшего морского начальника русских морских сил в водах Финляндии А. П. Зеленого начальнику морских сил Балтийского моря (24 июля 1918 г.) // Балтийские моряки… 1932. С. 102.

Вернуться

276

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 200. Л. 137.

Вернуться

277

Там же.

Вернуться

278

Там же. С. 103.

Вернуться

279

Гарантия финляндского правительства (13 мая 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 99.

Вернуться

280

Рапорт командира ледокола «Черноморский № 1» в Штаб старшего морского начальника в водах Финляндии (29 апреля 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 100.

Вернуться

281

Рапорт командира эскадронного миноносца «Мощный» командующему флотом Балтийского моря (5 мая 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 100.

Вернуться

282

Разговор по прямому проводу А. М. Щастного и В. М. Альтфатера. 16 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 260–261.

Вернуться

283

Там же.

Вернуться

284

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 184. Л. 13.

Вернуться

285

Подробнее см. Назаренко К. Б. Флот и власть в России: От Цусимы до Гражданской войны. 1905–1921. М., 2019. С. 343.

Вернуться

286

Приказ начальника Морских сил Балтийского флота № 235 от 8 апреля 1918 г.

Вернуться

287

Из рапорта старшего морского начальника русских морских сил в водах Финляндии А. П. Зеленого командованию Балтийского флота. 2 мая 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 151.

Вернуться

288

[Екимов А. П.1] Дневник участника Ледового перехода // Балтийские моряки в борьбе… С. 136.

Вернуться

289

Кровяков Н. С. Указ. соч. С. 120.

Вернуться

290

Там же. С. 127–128.

Вернуться

291

Струйский Н. Н. «Советская власть не интересуется тем, что со мной происходило в Эстонии»: Н. Н. Струйский о службе в Северо-Западной армии // Кортик. Флот. История. Люди. 2009. Вып. 9. С. 53–76.

Вернуться

292

Пичиневский Я. Пароход «Кречет» // Круизы. Путешествия. Теплоходы. [Эл. док.]. URL: http://kmiznik.ru/forum/viewtopic. php?p=259 Последнее посещение: 23.08.2019.

Вернуться

293

Рапорт начальника Дивизии подводных лодок капитана 2 ранга

В. Ф. Дудкина об отказе начальника 2-го дивизиона подводных лодок капитана 2 ранга Г. М. Палицына от участия в Ледовом походе. 22 апреля 1918 г. // РГАВМФ. Ф. р-92. On. 1. Д. 132. Л. 168–168 об.

Вернуться

294

См., напр.: Криницын Ф. С., Гречанюк Н. М., Дмитриев В. И. Указ, соч.

Вернуться

295

Прибытие военных судов // Петроградская Правда. № 82. 24 апреля. С. 3.

Вернуться

296

Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М. 2011. С. 160.

Вернуться

297

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 345.

Вернуться

298

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 136–149, 389–392.

Вернуться

299

Белобров А. П. Указ. соч. С. 288.

Вернуться

300

Показание Троцкого // Заря России. 1918. № 47. 21 июня. С. 3.

Вернуться

301

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 37.

Вернуться

302

Сообщение начальника Морских сил Балтийского моря А. М. Щастного о прибытии в Кронштадт и выводе из Гельсингфорса без потерь 167 судов. 20 апреля 1918 г. // РГАВМФ. Ф.р-5. On. 1. Д. 2222. Л. 50.

Вернуться

303

Строков А. А. История военного искусства. СПб., 1994. Т. 5. С. 624–636.

Вернуться

304

Монархическое движение на Украине // Петроградское эхо. 1918. 2 мая. № 59. С. 1.

Вернуться

305

Доклад о внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Московского совета 14 мая 1918 г. // Ленин В. И. ПСС. Т. 36. С. 343–345.

Вернуться

306

Заложен в 1904 г., вступил в строй в 1907 г. Участвовал в Ютландском сражении. Погиб при кораблекрушении в ноябре 1918 г. Водоизмещение 13,5 тыс. т, скорость 23 узла, вооружение: шесть 234-мм, четыре 190-мм и двадцать шесть 47-мм орудий, три 457-мм торпедных аппарата. Назван в честь Т. Кокрейна (1775–1860), британского, чилийского, бразильского и греческого адмирала, авантюриста.

Вернуться

307

Колбасьев С. А. Центромурцы // Колбасьев С. А. Поворот все вдруг. М., 1978.

Вернуться

308

Подробнее об этом см.: Голдин В. И. Север России на пути к Гражданской войне. Архангельск, 2018.

Вернуться

309

Гольц Р. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике. СПб., 2015. С. 57.

Вернуться

310

Обращение Советского правительства о начале японской интервенции на Дальнем Востоке. 5 апреля 1918 г.// Военные моряки в борьбе за власть Советов на Дальнем Востоке. 1917–1922. Владивосток, 1989. С. 130–132.

Вернуться

311

Донесение начальника Минной дивизии Балтийского моря № 629. 23 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 58.

Вернуться

312

Адмирал Щастный в Москве // Вечернее слово. 1918. 22 аир. № 26. С. 2.

Вернуться

313

Адмирал Щастный в Москве.

Вернуться

314

Приказ начальника Морских сил Балтийского флота № 251 от 23 апреля 1918 г.

Вернуться

315

Протокол показаний члена Морской коллегии Ф. Ф. Раскольникова по делу о начальнике морских сил Балтийского моря А. М. Щастном. 2 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 109.

Вернуться

316

Ориентировка в отношении немцев. Ориентировка в отношении старофиннов. 25 апреля 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 33–35.

Вернуться

317

Постановление Высшего военного совета (25 апреля 1918 г.)// Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 80.

Вернуться

318

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 10. Л. 17 об.

Вернуться

319

Протокол показаний члена Морской коллегии Ф. Ф. Раскольникова по делу о начальнике морских сил Балтийского моря А. М. Щастном. 2 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 109.

Вернуться

320

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Л. Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. 84–85.

Вернуться

321

Копия телеграммы В. М. Альтфатера Л. Д. Троцкому. 7 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 53.

Вернуться

322

Там же.

Вернуться

323

Там же.

Вернуться

324

Там же. Л. 53 об.

Вернуться

325

Разговор по прямому проводу Ф. Ф. Раскольникова с В. М. Альтфатером. 7 мая 1918 г.// Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 54 об.

Вернуться

326

Юзограмма Л. Д. Троцкого Е. С. Блохину № 55 // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 44–45.

Вернуться

327

Копия ответной на № 55 юзограммы Е. С. Блохина Л. Д. Троцкому // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 46.

Вернуться

328

Телеграмма А. М. Щастного Л. Д. Троцкому. 9 мая 1918 г. 12 ч. 00 мин. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 266.

Вернуться

329

Копия юзограммы А. М. Щастного Л. Д. Троцкому № 111 /Д. 11 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 49.

Вернуться

330

Особое постановление Революционного трибунала при ВЦИК. 21 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 182.

Вернуться

331

Договор между Российской и Финляндской социалистическими республиками //Декреты Советской власти. М., 1957. Т. 1.

С. 505–510.

Вернуться

332

Приказ военного руководителя обороны Петрограда Военному отделу Кронштадтского Совета о мерах по усилению обороны форта Ино // Балтийские моряки в борьбе… С. 139.

Вернуться

333

Донесение коменданта Кронштадтской крепости К. М. Артамонова в штаб военного руководителя обороны Петрограда о прибытии на форт Ино финских парламентеров. 24 апреля 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 143.

Вернуться

334

Постановление Военного отдела Кронштадтского Совета совместно с представителями Военно-морского комитета и старшим морским начальником в Кронштадте об обороне форта Ино. 24 апреля 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 143.

Вернуться

335

Донесение коменданта Кронштадтской крепости К. М. Артамонова в штаб военного руководителя обороны Петрограда о прибытии на форт Ино финских парламентеров. 24 апреля 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 144.

Вернуться

336

Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 73.

Вернуться

337

Телеграмма начальника оперативного отдела штаба Морских сил Балтийского моря М. А. Петрова старшему морскому начальнику в Кронштадте С. В. Зарубаеву с текстом приказания Совета Народных Комиссаров по вопросу о форте Ино. 25 апреля 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 145.

Вернуться

338

Юзограмма начальника морских сил Балтийского моря Щастного начальнику бригады линейных кораблей Зарубаеву (26 апреля 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 115.

Вернуться

339

Предписание… //Балтийские моряки в борьбе… С. 147.

Вернуться

340

Этот сюжет достаточно подробно описан в: Рабинович А. Большевики у власти. М., 2007. С. 335–337.

Вернуться

341

Речь Зиновьева // Петроградское эхо. 1918. 2 мая. № 59. С. 2.

Вернуться

342

РГА ВМФ. Ф. р-52. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

Вернуться

343

Свечников М. С. Указ. соч. С. 103–104.

Вернуться

344

Рапорт К. М. Артамонова Военному отделу Кронштадтского Совета об обстоятельствах взрыва форта Ино // Балтийские моряки в борьбе… С. 158–160.

Вернуться

345

Рапорт К. М. Артамонова. С. 159.

Вернуться

346

РГА ВМФ. Ф. р-92. On. 1. Д. 141. Л. 10.

Вернуться

347

Отношение Военного отдела Кронштадтского Совета в следственную комиссию с заключением по поводу взрыва форта Ино. 16 мая 1918 г.// Балтийские моряки в борьбе… С. 160–161.

Вернуться

348

Чаплин Г. Е. Два переворота на Севере (1918 г.)// Белый Север. 1918–1920 гг. Мемуары и документы. Архангельск, 1993. Вып. 1. С. 47.

Вернуться

349

Донесение А. П. Зеленого командованию Балтийского флота о положении кораблей и моряков, оставшихся в Финляндии // Балтийские моряки в борьбе… С. 157.

Вернуться

350

Гольц Р. Указ. соч. С. 88.

Вернуться

351

Ответ Зиновьева // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

352

Соглашение с Финляндией. Мурманское побережье переходит к Финляндии. Форт Ино и Райвола уступаются Финляндией России взамен западной части Мурмана // Петроградское эхо. 1918. 27 мая. № 69. С. 1.

Вернуться

353

Гр[аф] Мирбах у Чичерина // Петроградское эхо. 1918. 27 мая. № 69. С. 1.

Вернуться

354

Возвращение Черноморского флота в Севастополь // Новая жизнь. 1918. 19 июня. № 117. С. 2.

Вернуться

355

РупасовА. И., Чистиков А. Н. «Шлюссштайн» // Вопросы истории. 1993. № 11–12. С. 150–153.

Вернуться

356

Телеграмма председателя Совнаркома Ленина начальнику морских сил и главному комиссару Балтийского флота. 9 августа 1918 г. // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 136.

Вернуться

357

Нота народного комиссара по иностранным делам Г. В. Чичерина германскому генеральному консулу по поводу постановки минных заграждений в Финском заливе. 14 августа 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 219.

Вернуться

358

Ру пасов А. И., Чистиков А. Н. Указ. соч. С. 153.

Вернуться

359

Представление начальника морских сил Балтийского флота начальнику Морского генерального штаба. 13 сентября 1918 г. // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 138.

Вернуться

360

РупасовА. И., Чистиков А. Н. Указ. соч. С. 153.

Вернуться

361

Из докладной записки Альтфатера в Революционный военный совет Республики. 18 октября 1918 г.// Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 139.

Вернуться

362

Строков А. А. Указ. соч. Т. 5. С. 624–636.

Вернуться

363

См., напр.: Зданович Л. Л. Организационное строительство отечественной военной контрразведки (1914–1920 гг.): Дисс. канд. ист. наук. М., 2003; Он же. Британская военно-морская разведка… С. 101–115; Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России: «Дело Генмора» // Кортик. 2015. № 15.

С. 20–36; Он же. Английская Секретная разведывательная служба в России // Исторические чтения на Лубянке: XX лет. М., 2017. С. 45–55; Сергеев Е. Ю. «Заговор послов» против Советской России в 1918 году: Новая интерпретация «британского следа» // Международная жизнь. 2017. № 10. С. 103–124. Он же. Большевики и англичане: Советско-британские отношения, 1918–1924 гг. СПб., 2019.

Вернуться

364

Bainton R. Honoured By Strangers: Captain Cromie’s Extraordinary First World War. L., 2015. P. 165.

Вернуться

365

Протокол заседания Центрального комитета Балтийского флота № 1.2 января 1918 г.// Протоколы и постановления Центрального комитета… С. 339. Фамилия Ф. Кроми в протоколе указана ошибочно – Кронберг.

Вернуться

366

Рабинович А. Большевики у власти. С. 352.

Вернуться

367

Bainton R. Op. cit. Р. 174.

Вернуться

368

Козлов Д. Ю. Флотилия английских подводных лодок на Балтике в 1917 и 1918 годах // ВИЖ. 2014. Интернет-приложение. [Эл. док.] URL: http://history.milportal.ru Последнее посещение: 26.08.2019.

Вернуться

369

Dobson С., MillerJ. Op. cit. Р. 28.

Вернуться

370

Bainton R. Op. cit. P. 202.

Вернуться

371

Bainton R. Op. cit. Р. 179.

Вернуться

372

McMahon Р. British spies and Irish rebels: British intelligence and Ireland, 1916–1945. Woodbridge, 2008.

Вернуться

373

Козлов Д. Ю. Флотилия английских подводных лодок…

Вернуться

374

Граф Г: К. На «Новике»… С. 431–432.

Вернуться

375

Bennett G. Naval Battles of the First World War. L., 1968. P. 270.

Вернуться

376

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 10. Л. 17. Этот фрагмент был опубликован Е. Н. Шошковым со значительными искажениями (Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 372–373.) и не вошел в публикацию дела А. М. Щастного (Дело командующего Балтийским флотом…)

Вернуться

377

Bainton R. Op. cit. Р. 174.

Вернуться

378

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка… С. 108.

Вернуться

379

Dobson С., MillerJ. Op. cit. Р. 105.

Вернуться

380

Донесение командира посыльного судна «Ястреб» Н. Н. Варзугина начальнику дивизии сторожевых судов А. К. Вейсу о переходе из Гельсингфорса в Петроград отряда подводных лодок 7-20 апреля. 21 апреля 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 141.

Вернуться

381

Здапович А. А. Британская военно-морская разведка… С. 105.

Вернуться

382

РГА ВМФ. Ф. р-342. Он. 1. Д. 141. Л. 10.

Вернуться

383

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 36.

Вернуться

384

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 200. Л. 137.

Вернуться

385

Приказ начальника Морских сил Балтийского моря № 209 от 3 апреля 1918 г.

Вернуться

386

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 10.

Вернуться

387

Там же. Л. 5.

Вернуться

388

Здапович А. Л. Организационное строительство… С. 99–103.

Вернуться

389

Bainton R. Op. cit. Р. 177.

Вернуться

390

The National Archives (далее – TNA). Foreign Office. 371-4023. Russia. Code W38. File 92955.

Вернуться

391

Wilson M. Baltic Assignment. British Submariners in Russia: 1914–1919. L., 1985. P.217.

Вернуться

392

Bainton R. Op. cit. Р. 183.

Вернуться

393

Показание Л. Д. Троцкого. 4 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 116.

Вернуться

394

В. М. Альтфатер указал предыдущий чин Ф. Кроми, который он носил до конца 1917 г.

Вернуться

395

Показания В. М. Альтфатера. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 122–123.

Вернуться

396

Дело Щастного. Показания Троцкого // Вечерние огни. 1918. 21 июня. № 54. С. 3.

Вернуться

397

Дело Щастного в Революционном трибунале. Показания Троцкого // Заря России. 1918. 21 июня. № 47. С. 3.

Вернуться

398

Верховный революционный трибунал. Дело Щастного // Известия ВЦИК. 1918. 21 июня. № 126. С. 5.

Вернуться

399

Троцкий Л. Д. Первая измена // Троцкий Л. Д. Сочинения. М.;

Л., 1926. Т. 17. 4.1. С….

Вернуться

400

Bainton R. Op. cit. P.179.

Вернуться

401

Ibid. P.177

Вернуться

402

Dobson С., MillerJ. Op. cit. Р. 105.

Вернуться

403

Ibid.

Вернуться

404

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка… С. 105.

Вернуться

405

Здапович А. А. Британская военно-морская разведка…

Вернуться

406

Чаплин Г. Е. Указ. соч. Вып. 1. С. 47.

Вернуться

407

Там же.

Вернуться

408

Чаплин Г. Е. Указ. соч. Вып. 1. С. 47.

Вернуться

409

Там же.

Вернуться

410

Ратъковский И. С. Петроградская ЧК и организация доктора

В. П. Ковалевского в 1918 г. // Новейшая история России. 2012. № 1.С. 111.

Вернуться

411

Чаплин Г. Е. Указ. соч. Вып. 1. С. 46.

Вернуться

412

Голдин В. И. Указ. соч. Т. 1. С. 470.

Вернуться

413

Игнатьев В. И. Некоторые факты и итоги четырех лет Гражданской войны (1917–1921 г.) Ч. 1. (Октябрь 1917 г. – август 1919 г.) Петроград, Вологда, Архангельск. (Личные воспоминания). М., 1922. С. 17.

Вернуться

414

Bainton R. Op. cit. Р. 178.

Вернуться

415

Ibid. Р. 194.

Вернуться

416

Ibid. Р. 178.

Вернуться

417

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 13.

Вернуться

418

Bainton R. Op. cit. Р. 184.

Вернуться

419

Голдин В. И. Указ. соч. Т. 1. С. 471.

Вернуться

420

Там же.

Вернуться

421

Строков А. А. Указ. соч. Т. 5. С. 600–617.

Вернуться

422

Там же. С. 617–632.

Вернуться

423

ГолубП. А. Из истории Гражданской войны в России // Минск: Белорусская цифровая библиотека library.by. [Эл. док.] URL: https://library.by/portalus/modules/warcraft/readme.php7subac tion=showfull&id=1393436265&archive=&start_from=&ucat=& Последнее посещение: 06.09.2019.

Вернуться

424

Прекрасную подборку публикаций на эту тему см.: Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. М., 2011. Кн. 7.

С. 153–154.

Вернуться

425

Резолюция 8-го Совета партии социалистов-революционеров, заседавшего в Москве с 20 по 27 мая 1918 г., о призыве иностранных войск в Россию // Головин Н. Н. Указ. соч. Прил. 44.

С. 187.

Вернуться

426

Феськова Е. П. Французские военные миссии в Сибири во время Гражданской войны [Секционный доклад] // Первый международный петербургский исторический форум. 30 октября 2019 г.

Вернуться

427

О роли французской разведки в этих событиях см.: Галкина Ю. М. К вопросу о французском следе в «деле Локкарта»: кто такой Анри Вертамон? // Клио. 2018. № 3 (135). С. 176–186.

Вернуться

428

TNA. Foreign Office. 371-4023. Russia. Code W38. File 95630.

Вернуться

429

Bainton R. Op. cit. Р. 180.

Вернуться

430

Bainton R. Op. cit. Р. 180.

Вернуться

431

Ibid.

Вернуться

432

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 15.

Вернуться

433

Bainton R. Op. cit. Р. 181.

Вернуться

434

Ibid. Р. 189.

Вернуться

435

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 22.

Вернуться

436

Ошибочно назван в отчете Охтенским.

Вернуться

437

Bainton R. Op. cit. Р. 189.

Вернуться

438

Зданович А. А. «Латышское дело»: Нюансы раскрытия «Заговора послов» // ВИЖ. 2004. № 3. С. 30; Он же. Британская военно-морская разведка… С. 101–115.

Вернуться

439

Эта цифра – 60 тыс. – часто упоминалась британскими разведчиками. Например, С. Рейли говорил, что именно столько людей находится в его распоряжении в августе 1918 г. в Москве (Сейере М:, КанА. Тайная война против Советской России. М., 1947. С. 48.) Возможно, что 60 тыс. в данном контексте – просто синоним «очень больших сил».

Вернуться

440

Bainton R. Op. cit. Р. 189–190.

Вернуться

441

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка… С. 101–115.

Вернуться

442

Bainton R. Op. cit. Р. 189.

Вернуться

443

Hoare S. The Fourth Seal. The End of a Russian Chapter. L., 1930. P. 294–295.

Вернуться

444

Hoare S. Op. cit. Р. 190–191.

Вернуться

445

Гражданская война. Боевые действия… Т. 2. Ч. 2: Озерные и речные флотилии (Север и Северо-Запад). М., 1926. С. 10–11.

Вернуться

446

Цит. по: Ганин А. В. Заговор моряков Селигеро-Волжской флотилии // Морской сборник. 2013. № 2. С. 76–77.

Вернуться

447

Тарасов К. А. Военные заговоры, настоящие и мнимые… С. 32–69.

Вернуться

448

Hoare S. Op. cit. Р. 182.

Вернуться

449

Bainton R. Op. cit. Р. 200; Hoare S. Op. cit. P. 294–295.

Вернуться

450

Ibid. P. 208.

Вернуться

451

Ibid. P. 207.

Вернуться

452

Captain Cromie, Francis Newton Allen died 31/08/1918 // The Commonwealth War Graves Commission. [Эл. док.] URL: https:// www.cwgc.org/find-war-dead/casualty/471883/cromie, – francis-newton-allen/ Последнее посещение: 25.08.2019.

Вернуться

453

Сергеев Е. Ю. Указ. соч. С. 113.

Вернуться

454

Щастный А. М. Допросить Е. А. Беренса // Архив УФСБ по СПбиЛО.Д. П-86300. Л. 16.

Вернуться

455

Зданович А. А. Организационное строительство… С. 99–103.

Вернуться

456

Рутыч Н. Н. Белый фронт генерала Юденича. М.; Берлин, 2000.

С. 100–101.

Вернуться

457

Там же. С. 103.

Вернуться

458

Там же.

Вернуться

459

Измозик В. В. Чекисты против английской разведки // Kiozk [Эл. док.] URL: https://kiozk.ru/article/diletant/cekisty-protiv-anglijskoj-razvedki Последнее посещение: 22.06.2019.

Вернуться

460

Ганин А. В. Новые документы об арестах петроградских военспецов осенью 1918 г.// Клио (Санкт-Петербург). 2012. № 10. С. 30.

Вернуться

461

Временное боевое расписание флота Балтийского моря // Балтийские моряки в борьбе… С. 166–171.

Вернуться

462

[Конспект А. М. Щастного]. 14 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 12.

Вернуться

463

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 3 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 114 об.

Вернуться

464

Копия телеграммы Л. Д. Троцкого № 67/М. 22 апреля 1918 г.// Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 55.

Вернуться

465

Донесение начальника Минной дивизии Балтийского моря № 629. 23 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 58.

Вернуться

466

Донесение начальника Минной дивизии… Л. 58–58 об.

Вернуться

467

Донесение Штаба начальника Минной дивизии № 539. 15 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 57.

Вернуться

468

Юзограмма Шварца и Лашевича № 1386/400.14 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 56.

Вернуться

469

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 3 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 114 об.

Вернуться

470

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 1.

Вернуться

471

Там же. Л. 1–1 об.

Вернуться

472

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 115. Л. 1 об.

Вернуться

473

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 115. Л. 1 об.

Вернуться

474

Щастный А. М. Мотивы ухода. Бытовые затруднения. 25 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 18.

Вернуться

475

Там же.

Вернуться

476

Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 299.

Вернуться

477

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 38.

Вернуться

478

Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Октябрь 1917–1929: Экономические конфликты и политический протест: Сборник документов. СПб., 2000. С. 101.

Вернуться

479

Там же.

Вернуться

480

На Обуховском заводе // Петроградское эхо. 1918.28 мая. № 70.

С.1.

Вернуться

481

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 14.

Вернуться

482

Подробнее об этой организации см.: Рабочее оппозиционное движение в большевистской России 1918 г. Собрания уполномоченных фабрик и заводов: Документы и материалы. М., 2006.

Вернуться

483

Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 106.

Вернуться

484

Сообщение следственной комиссии, посланной в Колпино Петроградским советом // Петроградская правда. 1918.14 мая. № 96. С. 1.

Вернуться

485

МарголисА.Д. Чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов Петрограда. 1918 // Санкт-Петербург: Энциклопедия. [Эл. док.] URL: http://encspb.ru/object/2860394643?lc=ru Последнее посещение: 23.08.2019.

Вернуться

486

Назаренко К. Б. Флот, революция и власть… С. 125–130.

Вернуться

487

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 34. Л. 72–73.

Вернуться

488

Показания Е. Л. Дужека. 6 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 130.

Вернуться

489

Показания Е. С. Блохина. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л.127 об.

Вернуться

490

[Разъяснение А. М. Щастного к пункту 5 рукописи «Мотивы ухода»] // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л.18 об.

Вернуться

491

Первое мая. Парад. На Неве // Петроградское эхо. 1918. 2 мая. № 59. С. 1.

Вернуться

492

Протокол показания моряка военного флота Михаила Ивановича Уманского, эск[адренный] мин[оносец] «Победитель». 22 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 201.

Вернуться

493

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // Там же. Л. 204.

Вернуться

494

Резолюция сохранилась только в копиях. В некоторых из них указано время «1 час дня».

Вернуться

495

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 41; Резолюция Минной дивизии // Балтийские моряки в борьбе… С. 163.

Вернуться

496

Резолюция Минной дивизии. Копия // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 82.

Вернуться

497

Протокол № 122 заседания общего собрания команды крейсера «Олег» от 16 мая 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 229.

Вернуться

498

Протокол показания моряка военного флота Михаила Ивановича Уманского, эск[адренный] мин[оносец] «Победитель». 22 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 201 об.

Вернуться

499

Там же.

Вернуться

500

Пересказ воспоминаний Б. Н. Лисаневича, в том числе о его братьях см.: Пессель М. Указ. соч.

Вернуться

501

Граф Г. К. На «Новике»… С. 351.

Вернуться

502

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 19.

Вернуться

503

Мирский Г. И. Третий мир: общество, власть, армия. М.: Наука, 1976. Мы сделали попытку применить методы Г. И. Мирского к анализу ситуации в России: Назаренко К. Б. Флот, революция и власть…

Вернуться

504

Безугольный А. Ю. Генерал Бичерахов и его Кавказская армия. Неизвестные страницы истории Гражданской войны и интервенции на Кавказе. 1917–1919. М., 2011. С. 73.

Вернуться

505

Обвинительный акт, составленный судом Революционного трибунала гор. Кронштадта по делу контрреволюции н провокации в Минной дивизии (1 сентября 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 127.

Вернуться

506

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 193.

Вернуться

507

Четверухин Г. Н. Указ. соч. 1990. № 11. С. 90.

Вернуться

508

[Показания С. Е. Сакса, высланные В. Э. Кингисеппу]. 6 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л.150.

Вернуться

509

Обвинительный акт, составленный судом Революционного трибунала гор. Кронштадта по делу контрреволюции н провокации в Минной дивизии (1 сентября 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 126.

Вернуться

510

Четверухин Г. Я. Указ. соч. 1990. № И. С. 90.

Вернуться

511

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 204.

Вернуться

512

Собрание представителей Балтийского флота // Новая жизнь. 1918. 14 мая. № 89. С. 2.

Вернуться

513

Речь Луначарского // Новая жизнь. 1918. 14 мая. № 89. С. 2.

Вернуться

514

Речи моряков //Там же.

Вернуться

515

Доклад делегата уполномоченных // Новая жизнь. 1918.14 мая.

№ 89. С. 2.

Вернуться

516

[Показания С. Е. Сакса, высланные В. Э. Кингисеппу]. 6 июня

1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л.150.

Вернуться

517

Луначарский А. В. Бывшие люди: Очерки истории партии эсэров. М., 1922. С. 41.

Вернуться

518

Гумилев Н. С. Мои читатели.

Вернуться

519

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 104.

Вернуться

520

Тонкин Ф. В. Указ. соч. С. 442.

Вернуться

521

Закрытие собрания // Новая жизнь. 1918. 14 мая. № 89. С. 2.

Вернуться

522

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра

Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174.

On. 1. Д. 282. Л. 204.

Вернуться

523

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 9.

Вернуться

524

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 194.

Вернуться

525

Постановление 3-го съезда моряков Балтийского флота в связи с вынесением Минной дивизией контрреволюционной резолюции. 13 мая 1918 г. // Балтийские моряки… С. 164.

Вернуться

526

Предписание Коллегии народного комиссариата по морским делам начальнику морских сил Балтийского моря. 18 мая 1918 г. // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 121.

Вернуться

527

Стенограмма допроса А. М. Щастного. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 93.

Вернуться

528

Мигианов В. Г. Дело Минной дивизии: Скорбные страницы истории // Андреевский флаг: Межрегиональный морской информационно-исторический вестник. 1992. № 2.

Вернуться

529

Отношение А. М. Щастного и Е. С. Блохина представителю Коллегии НКМД С. Е. Саксу. 18 мая 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 2.

Вернуться

530

Рапорт С. Е. Сакса Л. Д. Троцкому. 19 мая 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 2.

Вернуться

531

Стенограмма допроса А. М. Щастного. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 93.

Вернуться

532

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 104.

Вернуться

533

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 9, И.

Вернуться

534

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 36.

Вернуться

535

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 40.

Вернуться

536

Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 115.

Вернуться

537

Обвинительный акт, составленный судом Революционного трибунала гор. Кронштадта по делу контрреволюции и провокации в Минной дивизии (1 сентября 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 126

Вернуться

538

Резолюция пленарного заседания делегатов… // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 121.

Вернуться

539

Протокол судебного заседания революционного трибунала г. Кронштадта 3 сентября 1918 г. по уголовному делу № 50 (Минной дивизии) // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 68.

Вернуться

540

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 191 об.

Вернуться

541

Резолюция пленарного заседания делегатов… // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 121.

Вернуться

542

Четверухин Г. Я. Указ. соч. 1990. № 11. С. 90.

Вернуться

543

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 205 об.

Вернуться

544

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 205 об.

Вернуться

545

Шмелев А. В. «Мятеж» Минной дивизии в июне 1918 года // Труды III международных исторических чтений, посвященных памяти профессора, Генерального штаба генерал-лейтенанта Николая Николаевича Головина (1875–1944). СПб., 2012.

С. 180.

Вернуться

546

Там же.

Вернуться

547

Резолюция пленарного заседания делегатов Минной дивизии. 27 мая 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 81.

Вернуться

548

Там же.

Вернуться

549

Там же.

Вернуться

550

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 6.

Вернуться

551

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 266. Л. 6.

Вернуться

552

Заявление матроса // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

553

Там же.

Вернуться

554

Текст построен так, что приведенное описание датировано 25 мая, но другие источники не приводят сведений о большом матросском митинге в этот день.

Вернуться

555

Обвинительный акт, составленный судом Революционного трибунала гор. Кронштадта по делу контрреволюции и провокации в Минной дивизии (1 сентября 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 125.

Вернуться

556

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 9-10.

Вернуться

557

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 29–30.

Вернуться

558

Среди рабочих // Вечернее слово. 1918. 4 июня. № 48. С. 4.

Вернуться

559

Граф Г. К. На «Новике»… С. 347.

Вернуться

560

Там же. С. 13.

Вернуться

561

Там же. С. 14.

Вернуться

562

Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие: Воспоминания 1917–1922. М., 2008.

Вернуться

563

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 12.

Вернуться

564

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 14.

Вернуться

565

Заговор против советской власти // Вечернее слово. 1918. № 48. 4 июня. С. 2.

Вернуться

566

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 31.

Вернуться

567

Игнатьев В. И. Указ. соч. С. 19.

Вернуться

568

Там же.

Вернуться

569

Bainton R. Op. cit. Р. 189.

Вернуться

570

Мажара П. Ю. Белое движение на Северо-Западе России в мемуарах политиков и журналистов (источниковедческий анализ) // Новейшая история России. 2012. № 3. С. 64.

Вернуться

571

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 114 об.

Вернуться

572

Чаплин Г. Е. Указ. соч. Вып. 1. С. 47 (примечание).

Вернуться

573

Антипов Н. Очерки из деятельности Петроградской чрезвычайной комиссии // Петроградская правда. 1919. 1 янв. С. 3.

Вернуться

574

Обращение общего собрания рабочих Обуховского завода к Минной дивизии с призывом поддержать их в борьбе против диктатуры большевиков. 17 июня 1918 г. // Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 114–115.

Вернуться

575

На Обуховском заводе // Новая жизнь. 1918. 19 июня. № 117.

С. 2.

Вернуться

576

[Без заголовка] // Петроградская правда. 1918. 20 июня. № 128.

С. 1

Вернуться

577

Семенов Г. Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг. М., 1922. С. 28–29.

Вернуться

578

Козлов. Обуховский завод в годы Гражданской войны [Рукопись] // Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 118.

Вернуться

579

Шкловский В. Б. Указ. соч.

Вернуться

580

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 185.

Вернуться

581

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 114,117, 119, 206.

Вернуться

582

Телефонограмма М. С. Урицкого в районные Советы Петрограда с указанием мер по срыву политической забастовки 2 июля. 28 июня 1918 г. // Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 141.

Вернуться

583

Шкловский В. Б. Указ. соч.

Вернуться

584

См., наир.: Смертный приговор Щастному // Заря России. 1918. 22 июня. № 48. С. 3.

Вернуться

585

Там же.

Вернуться

586

Протокол показания командира буксира «Цандер» Ивана Петровича Тимма. 25 июня 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 148.

Вернуться

587

Протокол допроса артиллериста миноносца «Изяслав» Александра Яковлевича Иванова. 28 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф.р-174. Оп. 1.Д. 282. Л. ИЗ.

Вернуться

588

Протокол показания товарища А. Буш // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 212. Такие же показания дал председатель судового комитета эсминца «Константин» матрос Потехин (Протокол показания Потехина. 25 июня 1918 г. // Там же. Л. 203.)

Вернуться

589

Выдержка из протокола общего собрания рабочих Обуховского завода и моряков Минной дивизии, представленная в Исполнительный комитет Петроградской коммуны. 22 июня 1918 г. // Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 126.

Вернуться

590

Ответ председателя Петроградского Совета Г. Е. Зиновьева делегации рабочих Обуховского завода и моряков Минной дивизии. 22 июня 1918 г. // Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 126.

Вернуться

591

Козлов. Обуховский завод в годы Гражданской войны… С. 119.

Вернуться

592

Там же.

Вернуться

593

Там же.

Вернуться

594

Рабинович А. Большевики у власти. С. 365.

Вернуться

595

Донесение И. П. Флеровского в Народный комиссариат по морским делам об аресте активных участников контрреволюционного выступления в Минной дивизии. 24 июня 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 191.

Вернуться

596

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 205 об.

Вернуться

597

Донесение И. П. Флеровского в Народный комиссариат по морским делам об аресте активных участников контрреволюционного выступления в Минной дивизии. 24 июня 1918 г. В кн.: Балтийские моряки в борьбе… С. 191.

Вернуться

598

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 206.

Вернуться

599

Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 299.

Вернуться

600

Песселъ М. Тигр на завтрак. М., 2007. С.37.

Вернуться

601

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 206.

Вернуться

602

Там же.

Вернуться

603

Протокол показания Комиссара П. Ф. Гуркало. Л. 113–113 об.

Вернуться

604

Протокол показания Комиссара П. Ф. Гуркало. С. 189–190.

Вернуться

605

Козлов. Обуховский завод в годы Гражданской войны… С. 122.

Вернуться

606

Донесение И. П. Флеровского в Народный комиссариат по морским делам об аресте активных участников контрреволюционного выступления в Минной дивизии. 24 июня 1918 г. В кн.: Балтийские моряки в борьбе… С. 191.

Вернуться

607

Протокол показания Комиссара Балтийского флота Петра Филипповича Гуркало. 20 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 206 об.

Вернуться

608

Граф Г. К. На «Новике»… С. 346–348.

Вернуться

609

Телеграмма И. П. Флеровского Л. Д. Троцкому. 2 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 29.

Вернуться

610

Телеграмма И. П. Флеровского Л. Д. Троцкому. 31 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 34.

Вернуться

611

Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 125.

Вернуться

612

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 1. Обвинительный акт, составленный судом Революционного трибунала гор. Кронштадта по делу контрреволюции и провокации в Минной дивизии (1 сентября 1918 г.) // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 125–129.

Вернуться

613

РГА ВМФ. Ф. р-96. On. 1. Д. 6. Л. 117.

Вернуться

614

Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 125.

Вернуться

615

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 243.

Вернуться

616

До 1918 г. офицеры покупали личное оружие, как холодное, так и огнестрельное, за свой счет. Поэтому возмущение А. П. Белоброва тем, что у него отобрали ценное имущество, можно понять только в контексте его длительной службы в советское время.

Вернуться

617

Белобров А. П. Указ. соч. С. 292.

Вернуться

618

«Гражданская бойня» // Петроградская правда. 1918. 8 сент. № 195. С. 1.

Вернуться

619

Белобров А. П. Указ. соч. С. 295.

Вернуться

620

Антипов Н. Указ. соч. С. 4.

Вернуться

621

Ганин А. В. Новые документы об арестах… С. 27–36.

Вернуться

622

Кутузов В. А, Лепетюхин В. Ф., Седов В. Ф., Степанов О. Н. Чекисты Петрограда на страже революции. Л., 1987. С. 195.

Вернуться

623

Ганин А. В. Новые документы об арестах… С. 30.

Вернуться

624

Пухов А. Балтийский флот в обороне Петрограда. 1919 год. М.-Л., 1939. С. 113–114.

Вернуться

625

Приказ командующего морскими силами и главного командира портов Северной области. 24 декабря 1919 г. // РГА ВМФ. Ф. р-129. Оп.2. Д. 47. Л. 116.

Вернуться

626

РГА ВМФ. Ф. р-382. Оп. 3. Д. 66. Л. 16–19 об.

Вернуться

627

Безугольный А. Ю. Указ. соч. С. 73.

Вернуться

628

Безугольный А. Ю. Указ. соч.

Вернуться

629

Там же.

Вернуться

630

ГолинковД. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1975. С. 215–216.

Вернуться

631

Там же. С. 216.

Вернуться

632

Подробнее см.: Голдин В. И. Указ. соч. Т. 1. С. 241, 374–376.

Вернуться

633

Геллер М. Я., Некрич А. М. История России. 1917–1995. М., 1996. Т. 1. С. 93.

Вернуться

634

Резолюция общего собрания рабочих и служащих Обуховского завода о политических и экономических мерах борьбы с голодом. 17 июня 1918 г. // Питерские рабочие и «диктатура пролетариата»… С. 113.

Вернуться

635

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 39.

Вернуться

636

Белли В. А. В советском военно-морском флоте… С. 38.

Вернуться

637

Протокол заседания 9 мая 1918 г. под председательством военрука Северного участка и Петроградского района профессора Шварца // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 286–300.

Вернуться

638

Рабинович А. Досье Щастного… С. 66.

Вернуться

639

См., напр.: Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 287.

Вернуться

640

Протокол заседания 9 мая 1918 г. под председательством военрука Северного участка и Петроградского района профессора Шварца // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 300.

Вернуться

641

Протокол показания бывшего Главного Комиссара Балтийского флота Блохина. 17 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 193.

Вернуться

642

Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 287–296; Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного… С. 268–284.

Вернуться

643

Строков А. А. Указ. соч. Т. 5. С. 600.

Вернуться

644

Описание послевоенных боев германских войск и фрайкоров. Вывод войск с Востока. М., 2014. С. 12–13.

Вернуться

645

Военный обзор // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. № 101. 28 мая 1918 г. С. 4.

Вернуться

646

Протокол заседания 9 мая 1918 г. под председательством военрука Северного участка и Петроградского района профессора Шварца // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 287–288.

Вернуться

647

Там же. Л. 289.

Вернуться

648

Там же. Л. 290.

Вернуться

649

Протокол заседания 9 мая 1918 г. С. 291.

Вернуться

650

«Cedant arma togae!», в значении «Пусть наступит мир».

Вернуться

651

«In sagis esse» – лат. «Ты в [плаще] сагум», в значении «Ты идешь на войну».

Вернуться

652

Протокол заседания 9 мая 1918 г. под председательством военрука Северного участка и Петроградского района профессора Шварца // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 294–295.

Вернуться

653

Протокол заседания 9 мая 1918 г. Л. 290, 292–293.

Вернуться

654

Протокол заседания 9 мая 1918 г. Л. 291, 299.

Вернуться

655

Тарасов К. А. Военные заговоры, настоящие и мнимые… С. 35.

Вернуться

656

Там же. Л. 290–291.

Вернуться

657

Тарасов К. Л. Военные заговоры, настоящие и мнимые… Л. 292.

Вернуться

658

Там же. Л. 291.

Вернуться

659

Подробнее об этом см.: Тарасов К. А. «На защиту социалистического отечества». Значение германского наступления в феврале 1918 г. для создания Красной армии // Гражданская война в России: взгляд через 100 лет: Проблемы истории и историографии. СПб., 2018. С. 336–348.

Вернуться

660

Протокол заседания 9 мая 1918 г. под председательством военрука Северного участка и Петроградского района профессора Шварца // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 288–289.

Вернуться

661

Рабинович А. Большевики у власти. С. 335–337.

Вернуться

662

Протокол заседания 9 мая 1918 г. под председательством военрука Северного участка и Петроградского района профессора Шварца // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 299.

Вернуться

663

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 104.

Вернуться

664

Выделенное курсивом вставлено в машинописный протокол от руки чернилами.

Вернуться

665

Протокол заседания 9 мая 1918 г. под председательством военрука Северного участка и Петроградского района профессора Шварца // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 300.

Вернуться

666

Шварц А. В. [Копия записки о необходимых мероприятиях по обороне Петрограда]. 10 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб иЛО. Д. П-86300. Л. 301.

Вернуться

667

Тарасов К. А. «Семеновцы – это честные белогвардейцы»: Как бывший Семеновский полк переметнулся от красных к белым // Родина. 2019. № 5. С. 108–111.

Вернуться

668

Шварц А. В. Указ. соч.

Вернуться

669

Щастный А. М. Ближайшие мероприятия. 10 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 302.

Вернуться

670

Подробнее см.: Голдин В. И. Указ. соч. Т. 1.

Вернуться

671

Протокол заседания Военного совета Северного участка отрядов завесы и Петроградского оборонительного района совместно с начальником Морских сил и флагманами Балтийского флота о мерах по организации обороны Петрограда. 16 мая 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 172.

Вернуться

672

Всеобщая воинская повинность //Петроградский голос. 1918. 14 мая. № 79. С. 3.

Вернуться

673

Поскольку в архивном следственном деле этот документ недоступен, цит. по: Копия секретной телеграммы наркома Л. Троцкого наморси А. М. Щастному от 3 мая 1918 г. // Дело А. М. Щастного… С. 97.

Вернуться

674

Постановление ЦК РКП(б) по вопросу о международном положении // Ленин В. И. ПСС. Т. 36. С. 315.

Вернуться

675

Копия телеграммы В. М. Альтфатера Л. Д. Троцкому. 7 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 52.

Вернуться

676

Рапорт капитана 2 ранга Медведева начальнику Морского Генерального штаба. 13 мая 1918 г. // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 132–134.

Вернуться

677

Донесение начальника бригады линейных кораблей Зарубаева Командованию Балтийского моря. 8 июля 1918 г.// Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 135.

Вернуться

678

Четверухин Г. Н. Указ. соч. 1990. № 11. С. 94.

Вернуться

679

Протокол заседания комиссии по выработке плана уничтожения кораблей, сооружений и боезапаса в Кронштадте при угрозе захвата города немцами. 17 мая 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 173–174.

Вернуться

680

Показания Е. С. Блохина. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 124–126.

Вернуться

681

РГА ВМФ. Ф. р-96. On. 1. Д. 1. Л. 30–33 об.

Вернуться

682

Щастный А. М. 14 мая. На съезде в Кронштадте // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 13–15.

Вернуться

683

Там же. Л. 13 об.

Вернуться

684

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 85–87.

Вернуться

685

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. Л. 88.

Вернуться

686

Руднев Д. М.; Цыбов С. И. Указ. соч. С. 33.

Вернуться

687

Щастный А. М. 14 мая. На съезде в Кронштадте // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 13 об.

Вернуться

688

Список офицеров, уволенных в отставку штабом старшего морского начальника русских морских сил в водах Финляндии; Список офицеров, уволенных от службы в Балтийском флоте согласно декрету Народных Комиссаров от 29 января 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 276–281.

Вернуться

689

Назаренко К. Б. Закат царского флота…

Вернуться

690

На съезде в Кронштадте [конспект А. М. Щастного] // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 13.

Вернуться

691

На съезде в Кронштадте [конспект А. М. Щастного]. Л. 14–15.

Вернуться

692

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 80–97.

Вернуться

693

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 142.

Вернуться

694

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 88.

Вернуться

695

Щастный А. М. Обращение к съезду. [14 мая?] // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 16.

Вернуться

696

Показания Е. Л. Дужека. 6 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 130.

Вернуться

697

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 142.

Вернуться

698

Копия телеграммы И. П. Флеровского Ф. Ф. Раскольникову. 15 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 53.

Вернуться

699

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 2–3.

Вернуться

700

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 142 об.

Вернуться

701

Из протокола заседания Совета Народных Комиссаров о назначении И. П. Флеровского главным комиссаром Балтийского флота. 14 мая 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 165.

Вернуться

702

Телеграмма СНК в НКМД. 16 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 23.

Вернуться

703

Приказ по флоту и морскому ведомству № 366 от 1 июня 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-55. Он. 1. Д. 175. Л. 93.

Вернуться

704

Декрет В ЦИК «О порядке замещения должностей в Рабоче-крестьянской Красной армии». 22 апреля 1918 г.

Вернуться

705

Извещение 3-го съезда моряков Балтийского флота об избрании нового состава Совета комиссаров флота. 23 мая 1918 г.// Балтийские моряки в борьбе… С. 175.

Вернуться

706

Указатель имен. // Балтийские моряки в борьбе… С. 335.

Вернуться

707

Мордвинов Р. Н. Курсом «Авроры»: формирование советского военно-морского флота и начало его боевой деятельности (ноябрь 1917 – март 1919 гг.). М., 1962. С. 283.

Вернуться

708

Там же.

Вернуться

709

Постановление 3-го съезда моряков Балтийского флота с выражением благодарности Совету комиссаров Балтийского флота за работу по выводу кораблей из Финляндии. 22 мая 1918 г.// Балтийские моряки в борьбе… С. 174.

Вернуться

710

Приказ по флоту Балтийского моря от 21 мая 1918 г. № 298 // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 22.

Вернуться

711

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 88–89.

Вернуться

712

Постановление Совета комиссаров Балтийского Флота № 1410 от 28 апреля 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 48.

Вернуться

713

Алексинский Г. А. Капитан Щастный (Из недавних воспоминаний) // Новая русская жизнь [Гельсингфорс]. 1920. 12 февр. № 34. С. 3.

Вернуться

714

Поскольку эта телеграмма недоступна в архивно-следственном деле, цит. по: Юзограмма нагенмора Е. А. Беренса. 21 мая 1918 г. // Дело А. М. Щастного. С. 99–100.

Вернуться

715

Юзограмма нагенмора Е. А. Беренса.

Вернуться

716

TNA. Foreign Office. 371-4023. Russia. Code W38. File 92955

Вернуться

717

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка… С. 108.

Вернуться

718

Назаренко К. Б. Русская морская разведка и контрразведка в 1906–1918 годы (по материалам Российского государственного архива Военно-морского флота) // Вестник Поморского университета; Сер. гуманитарные и социальные науки. 2009. № 10. С. 63–69.

Вернуться

719

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка… С. 108.

Вернуться

720

TNA. Foreign Office. 371-4023. Russia. Code W38. File 95630.

Вернуться

721

Поскольку эта телеграмма недоступна в архивно-следственном деле, цит. по: Секретная юзограмма наморси А. М. Щастного нагенмору Е. А. Беренсу. 22 мая 1918 г.// Дело А. М. Щастного.

С. 101.

Вернуться

722

Показания Е. С. Блохина. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 127 об.

Вернуться

723

Телеграмма Беренса Альтфатеру. 9 мая 1918 г. // Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 132.

Вернуться

724

Назаренко К. Б. Балтийский флот в Революции… С. 136–149.

Вернуться

725

Мельников Р. М. Курсом «Авроры»… С. 75.

Вернуться

726

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 157. Л. 89. Приказ по флоту и морскому ведомству № 145 от 19 декабря 1917 г.

Вернуться

727

Показания Е. С. Блохина. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 124–126.

Вернуться

728

Четверухин Г. Я. Указ. соч. 1990. № 11. С. 92.

Вернуться

729

Беседа с тов. Троцким // Известия ВЦИК. 1918. 9 аир. № 69 (333). С. 3.

Вернуться

730

Четверухин Г. Я. Указ. соч. 1990. № 11. С. 92.

Вернуться

731

Предписание командования Балтийского флота старшему морскому начальнику в Кронштадте. 21 мая 1918 г.// Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 131.

Вернуться

732

Четверухип Г. Н. Указ. соч. 1990. № И. С. 92.

Вернуться

733

Показания Е. С. Блохина по делу А. М. Щастного. 6 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 127–127 об.

Вернуться

734

Там же.

Вернуться

735

Показания Е. С. Блохина.

Вернуться

736

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 81.

Вернуться

737

Там же.

Вернуться

738

Там же.

Вернуться

739

Показания Е. С. Блохина по делу А. М. Щастного. 6 июня

1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 128 об.

Вернуться

740

[Письмо немецкого Генерального штаба В. И. Ленину]. № 1333.

30 марта 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 36.

Вернуться

741

Протокол допроса механика разводного железнодорожного моста Финляндской соединительной ветки Порфирия Константиновича Тарана. 12 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. Он. 1. Д. 282. Л. 196.

Вернуться

742

Чаплин Г. Е. Указ. соч. Вып. 1. С. 47.

Вернуться

743

Протокол допроса… П. К. Тарана. 12 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 196–196 об.

Вернуться

744

Протокол допроса Антона Ильича Минаева. 4 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. Он. 1. Д. 282. Л. 187–187 об.

Вернуться

745

Протокол допроса… П. К. Тарана. 12 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-174. Он. 1. Д. 282. Л. 196 об.

Вернуться

746

Там же.

Вернуться

747

Телеграмма А. М. Щастного в Коллегию НКМД и нагенмору. 23 мая 1918 г. 19 ч. 10 мин. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 69–69 об.

Вернуться

748

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 99.

Вернуться

749

Белли В. Л. В советском военно-морском флоте… С. 38.

Вернуться

750

Щастный, ген[ерал] Шварц и оборона Петрограда // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

751

Беседа с А. В. Луначарским // Петроградское эхо. 1918. 27 мая. № 69. С. 2.

Вернуться

752

К назначению генерала Парского // Петроградское эхо. 1918. 25 мая. № 68. С. 2.

Вернуться

753

Записка начальника 1 бригады линейных кораблей контр-адмирала С. В. Зарубаева командующему морских сил Балтийского моря. 23 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 282–283. В публикации Е. Н. Шошкова эта записка ошибочно приписана начальнику Минной дивизии капитану 1 ранга А. П. Екимову (Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 314–315.)

Вернуться

754

тийского моря. 23 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 284–285.

Вернуться

755

Доклад начальника Бригады крейсеров А. Н. Сполатбога. // Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 313.

Вернуться

756

Причины ухода с военной службы офицеров. // Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 323.

Вернуться

757

Записка начальника 2 бригады линейных кораблей контр-адмирала Н. И. Паттона командующему морских сил Балтийского моря. 23 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 284.

Вернуться

758

Доклад начальника Бригады крейсеров А. Н. Сполатбога. // Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 313.

Вернуться

759

Причины ухода с военной службы офицеров. // Шошков Е. Н. Указ. соч. С. 323.

Вернуться

760

Записка начальника 1 бригады линейных кораблей контр-адмирала С. В. Зарубаева командующему морских сил Балтийского моря. 23 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 282–283.

Вернуться

761

Копия наказа членам совета 3 съезда. 24 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 30.

Вернуться

762

Троцкий Л. Д. Ответ на вопросы, поставленные советом 3-й съезда делегатов Балтийского флота. 28 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 31–35.

Вернуться

763

[Обращение к морякам Балтийского флота Л. Д. Троцкого, С. Е. Сакса, И. И. Вахрамеева, Ф. Ф. Раскольникова] // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 35.

Вернуться

764

Щастный А. М. Мотивы ухода. Бытовые затруднения. 25 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 18–20.

Вернуться

765

Щастный А. М. Заметки на суде. 20 июня 1918 г. // РГА ВМФ. Ф.р-2244. On. 1. Д. 10. Л. 2.

Вернуться

766

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 105.

Вернуться

767

Телеграмма А. М. Щастного в Морскую коллегию и ВВС. 23 мая. 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 272–272 об.

Вернуться

768

Щастный А. М. Заметки на суде. 20 июня 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 10. Л. 4.

Вернуться

769

Щастный А. М. Перечень вопросов для доклада в Москве // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 237.

Вернуться

770

Щастный А. М. Положение о комиссарах Балтийского флота [Проект] // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 41–42.

Вернуться

771

Там же. Л. 43.

Вернуться

772

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 3 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 115.

Вернуться

773

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 139 об.

Вернуться

774

Телеграмма И. И. Вахрамеева А. М. Щастному. 24 мая 1918 г.// РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 40.

Вернуться

775

Важное совещание (по телеграфу от спец[иального] корреспондента] газ[еты] «Петрогр [адское] эхо» // Петроградское эхо. 1918. 27 мая. № 69. Вечерний выпуск. С. 1.

Вернуться

776

Новый период войны. Поход англичан на Кавказ. Авангард английских войск занял Баку // Петроградское эхо. 1918. 27 мая. № 69. Вечерний выпуск. С. 1.

Вернуться

777

Официальное сообщение о положении на Кавказе (от Народного Комиссариата] Национальности) // Известия. 1918. 29 мая. № 107. С. 6.

Вернуться

778

Москва. Арест Щастного // Заря России. 1918. 29 мая. С. 3.

Вернуться

779

Подробности ареста адм[ирала] Щастного (по телефону из Москвы) // Вечернее слово. 1918. 29 мая. № 43. С. 1

Вернуться

780

Там же.

Вернуться

781

За что арестован Щастный? // Петроградское эхо. 1918. 29 мая. № 71. С. 3.

Вернуться

782

Арест Щастного (по телефону из Москвы) // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 29 мая. № 102. С. 3.

Вернуться

783

Как был произведен арест // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

784

Важное совещание (по телеграфу от специального] корреспондента] газ[еты] «Петрогр [адское] эхо» // Петроградское эхо. 1918. 27 мая. № 69. Вечерний выпуск. С. 1.

Вернуться

785

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 93.

Вернуться

786

Предание суду Щастного//Известия. 1918. 30 мая. № 108. С. 4.

Вернуться

787

Приказ по Коллегии Народных Комиссаров по морским делам. В Москве, мая 27-го (14-го) дня 1918 года, № 363.

Вернуться

788

К делу Щастного // Известия. 1918. 30 мая. № 108. С. 4.

Вернуться

789

Цит. по: К аресту Щастного (по телеф[ону] из Москвы). Раскольников об аресте Щастного // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

790

Четверухин Г. Я. Указ. соч. 1990. № 11. С. 94.

Вернуться

791

РГА ВМФ. Ф. р-29. Он. 1. Д. 226. Л. 7.

Вернуться

792

Четверухин Г. Я. Указ. соч. 1990. № 11. С. 94.

Вернуться

793

Четверухин Г. Н. Указ. соч. 1990. № И. С. 94.

Вернуться

794

Там же. С. 95.

Вернуться

795

[Дрезен Л. К.] Балтийский флот в борьбе за диктатуру пролетариата //Балтийский флот в Октябрьской революции… С. 15 (римская пагинация)

Вернуться

796

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 2–3.

Вернуться

797

Протокол заседания Революционного трибунала при ВЦИК. 20 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 176 об.

Вернуться

798

Дело Щастного. В революционном трибунале // Заря России. 1918.21 июня. № 47. С. 3.

Вернуться

799

Протокол заседания Революционного трибунала при В ЦП К. 20 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 88–89.

Вернуться

800

Старцев В. И. Ненаписанный роман Фердинанда Оссендовского. СПб., 2001.

Вернуться

801

Соболев Г. Л. «Тайный союзник»: Русская революция и Германия. 1914–1918. СПб., 2009.

Вернуться

802

Белобров А. П. Указ. соч. С. 286.

Вернуться

803

Старцев В. И. Указ. соч. С. 43–45.

Вернуться

804

Старцев В. И. Указ. соч. С. 111–113.

Вернуться

805

Там же. С. 153.

Вернуться

806

Старцев В. И. Указ. соч. С. 111–113.

Вернуться

807

Там же. С. 184–187.

Вернуться

808

[Письмо немецкого Генерального штаба В. И. Ленину]. № 815. 3 марта 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 37.

Вернуться

809

[Письмо немецкого Генерального штаба В. И. Ленину]. № 1333. 30 марта 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 36.

Вернуться

810

Старцев В. И. Указ. соч. С. 184–187.

Вернуться

811

[Письмо комиссара контрразведки И. Алексеева в ВВС]. № 1427. 9 апреля 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 40.

Вернуться

812

[Письмо немецкого Генерального штаба Г. Е. Зиновьеву]. № 1462. 9 апреля 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 38.

Вернуться

813

Копии документов, изъятых в портфеле А. М. Щастного. Документ 5. // Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного… С. 107.

Вернуться

814

Военно-морской революционный комитет: Сборник документов. Л. 1975. С. 135.

Вернуться

815

Заговор против Советской власти // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 28 мая. № 101. С. 3.

Вернуться

816

Черносотенный заговор в Петербурге // Известия. 1918.30 мая. № 108. С. 3.

Вернуться

817

Погромная агитация // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

818

[Письмо немецкого Генерального штаба В. И. Ленину]. № 815.

Вернуться

819

марта 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 37.

3 Заявление матроса // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

820

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека от 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 99.

Вернуться

821

[Письмо немецкого Генерального штаба В. И. Ленину]. № 1333. 30 марта 1918 г.// Архив У ФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 36.

Вернуться

822

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека от 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 99.

Вернуться

823

Показания Е. С. Блохина по делу А. М. Щастного. 6 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 128 об.

Вернуться

824

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 141. Л. 6.

Вернуться

825

Старцев В. И. Указ. соч. С. 151.

Вернуться

826

Bainton R. Op. cit. Р. 176.

Вернуться

827

Ibid. Р. 180

Вернуться

828

Копии документов, изъятых в портфеле А. М. Щастного. Документ 5 // Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щаст-ного… С. 107.

Вернуться

829

Bainton R. Op. cit. Р. 226.

Вернуться

830

Подробнее см.: ЗдановичА. А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК – О ГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М., 2008.

Вернуться

831

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека от 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 99.

Вернуться

832

Стенограмма показаний Е. С. Блохина и Е. Л. Дужека от 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 100.

Вернуться

833

Там же.

Вернуться

834

[Разведывательная] сводка, выброшенная в уборную Е. Фриде //Архив ВЧК: Сборник документов. М., 2007. С. 434.

Вернуться

835

Алексинский Г. А. Указ. соч. С. 3.

Вернуться

836

Казанович Б. И. Поездка из Добровольческой армии в «Красную Москву». Май-июль 1918 года // Архив русской революции. М., 1991. 4.7. С.192, 194.

Вернуться

837

Заговор союзных империалистов против Советской России. Официальное сообщение // Известия. № 189. 3 сентября 1918 г. С. 3.

Вернуться

838

Антипов Н. Указ. соч. С. 4.

Вернуться

839

Христофоров В., Макаров В. «Реабилитации не подлежит…» // ФСБ: За и против. 2010. № 2. С. 57–61.

Вернуться

840

Антисоветские подлоги: История фальшивок, факсимиле и комментарии. М., 1926.

Вернуться

841

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю.

М.: Воениздат, 1958.

Вернуться

842

Подробнее см.: Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции…

Вернуться

843

Деятельность ЦК партии в документах // Известия ЦК КПСС.

1989. № 3. С. 103.

Вернуться

844

Дыбенко и А. М. Коллонтай на пути в Москву // Голос русской колонии: Ежедневная вечерняя газета. [Гельсингфорс]. 1918. 17 марта. С. 2.

Вернуться

845

К аресту Дыбенко // Известия. Орган, издаваемый ликвидационной комиссией по делам Финляндии. 1918. 22 марта. № 12.

С. 2.

Вернуться

846

Ультиматум отряда Дыбенко // Голос русской колонии: Ежедневная вечерняя газета. [Гельсингфорс]. 1918. 25 марта. С. 3.

Вернуться

847

Москва, 24 марта. В «Вечернюю жизнь» сообщают… // Вечер. 1918. 26 марта. № 1. С. 1.

Вернуться

848

К делу Дыбенко // Известия. Орган, издаваемый ликвидационной комиссией по делам Финляндии. 1918. 26 марта. № 15. С. 3.

Вернуться

849

К делу Дыбенко // Русский голос: Ежедневная вечерняя газета. [Гельсингфорс]. 1918. 29 марта. С. 4.

Вернуться

850

Стариков С. В. П. Дыбенко в Самаре. Весна 1918 года // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 146–151.

Вернуться

851

Брожение среди матросов // Вечер. 1918. 28 марта. № 3. С. 1.

Вернуться

852

Там же.

Вернуться

853

Дело Дыбенко // Анархия. 1918. 29 марта. № 30. С. 3

Вернуться

854

Там же.

Вернуться

855

Там же.

Вернуться

856

Цит. по: Стариков С. В. И. Дыбенко в Самаре… С. 146–151.

Вернуться

857

Стариков С. В. И. Дыбенко в Самаре… С. 146–151.

Вернуться

858

Ликвидация матросских отрядов // Рабочая и крестьянская Красная Армия и Флот. 1918. 20 аир. № 66 (111). Л. 3.

Вернуться

859

Письмо Дыбенко // Петроградское эхо. 1918. 2 мая. № 59. Вечерний выпуск. С. 1.

Вернуться

860

[Заметка без названия] // Русский вестник: Орган, издаваемый при дипломатическом представительстве России в г. Гельсингфорсе. 1918. 30 аир. № 8. г. С. 1.

Вернуться

861

Письмо Дыбенко // Петроградское эхо. 1918. 2 мая. № 59. Вечерний выпуск. С. 1.

Вернуться

862

Новые дела Дыбенко // Петроградский голос. 1918. 14 мая. № 79. С. 3.

Вернуться

863

Дело Дыбенко // Заря России. 1918. 10 мая. № 16. С. 3.

Вернуться

864

Дело Дыбенко // Заря России. 1918. 19 мая. № 24. С. 3.

Вернуться

865

Дело Дыбенко // Заря России. 1918. 19 мая. № 24. С. 3.

Вернуться

866

Там же.

Вернуться

867

Конец дела Дыбенко // Вечернее слово. № 40. 25 мая 1918 г.

С. 1

Вернуться

868

Дело Коллонтай // Заря России. 1918. № 21. 16 мая. С. 3.

Вернуться

869

«Пишу о том, что видела сама, о тех людях и впечатлениях, которые вынесла лично». А. М. Коллонтай в годы Гражданской войны. 1919 г. / А. М. Коллонтай; публ. подгот. И. М. Дажина // Исторический архив. 2010. № 3. С. 180.

Вернуться

870

Арест Дыбенко // Голос русской колонии: Ежедневная вечерняя газета. [Гельсингфорс]. 1918. 20 марта. № 7. С. 3.

Вернуться

871

К аресту Муравьева // Петроградское эхо. 1918. 2 мая. № 59. С. 1.

Вернуться

872

На русско-русском фронте // Петроградское эхо. 1918. 2 мая. № 59. Вечерний выпуск. С. 1.

Вернуться

873

Дело адмирала Свешникова // Заря России. 1918 г. 16 мая. № 21. С. 2.

Вернуться

874

В Петроградском Совете // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918. 30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

875

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 28; Там же. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 43–44.

Вернуться

876

РГА ВМФ. Ф. P-5. On. 1. Д. 96. Л. 357.

Вернуться

877

Телеграмма Троцкого в Петрогенмор Саксу, копия Флеровскому. 31 мая 1918 г. 11 ч. 30 мин. // РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 50–51.

Вернуться

878

РГА ВМФ. Ф. р-96. On. 1. Д. 10. Л. 18.

Вернуться

879

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 28.

Вернуться

880

Совет комиссаров флота об аресте Щастного // Новая жизнь: Петроградское издание: Общественно-политическая и литературная социал-демократическая газета. 1918.30 мая. № 103. С. 3.

Вернуться

881

РГА ВМФ. Ф. р-174. On. 1. Д. 282. Л. 193.

Вернуться

882

Телеграмма И. П. Флеровского Л. Д. Троцкому. 3 июня 1918 г. //

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 15–15 об.

Вернуться

883

Телеграмма Л. Д. Троцкого в Петрогенмор Саксу, Флеровскому.

31 мая 1918 г. 11 ч. 30 мин. // РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115.

Л. 52.

Вернуться

884

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 22–23.

Вернуться

885

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 25.

Вернуться

886

Имелся в виду декрет «О сроке службы в Рабоче-Крестьянской Красной Армии» от 26 апреля 1918 г. Он устанавливал не менее чем шестимесячную службу для каждого подписавшего контракт.

Вернуться

887

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 29–30.

Вернуться

888

Назаренко К. Б. Балтийский флот в революции… С. 393–399.

Вернуться

889

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 2–3.

Вернуться

890

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 3.

Вернуться

891

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 3.

Вернуться

892

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 3–4.

Вернуться

893

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 4.

Вернуться

894

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 6.

Вернуться

895

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 7.

Вернуться

896

РГА ВМФ. Ф. р-29. On. 1. Д. 226. Л. 8.

Вернуться

897

Телеграмма И. П. Флеровского и С. Е. Сакса Л. Д. Троцкому. 3 июня 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 12.

Вернуться

898

Там же.

Вернуться

899

Алексинский Г. А. Указ. соч. С. 3.

Вернуться

900

Протокол заседания Революционного трибунала при ВЦИК. 20 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 175 об.

Вернуться

901

Щастный А. М. Заметки на суде. 20 июня 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 10. Л. 83.

Вернуться

902

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 87.

Вернуться

903

Там же. Л. 88.

Вернуться

904

Луначарский А. В. Указ. соч. С. 41.

Вернуться

905

Дело Щастного. В революционном трибунале // Заря России. 1918. 21 июня. № 47. С. 3.

Вернуться

906

Щастный А. М. Заметки на суде. 20 июня 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 10. Л. 2.

Вернуться

907

Стенограмма допроса А. М. Щастного Л. Д. Троцким. 27 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 94.

Вернуться

908

Алексинский Г. А. Указ. соч. С. 3.

Вернуться

909

[Письмо Л. Д. Троцкого в Президиум ЦИК. 28 мая 1918 г.] // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 1.

Вернуться

910

Выписка из протокола заседания Президиума ЦИК № 26. 28 мая 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 3.

Вернуться

911

Алексинский Г. А. Указ. соч. С. 3.

Вернуться

912

Алексинский Г. А. Указ. соч. С. 3.

Вернуться

913

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 32. Л. 1.

Вернуться

914

Алексинский Г. А. Указ. соч. С. 3.

Вернуться

915

Показания И. П. Флеровского // Архив УФСБ по СПб и Л О. Д. П-86300. Л. 148 об.

Вернуться

916

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 40.

Вернуться

917

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 3 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 114–115.

Вернуться

918

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 138–140 об.

Вернуться

919

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 9 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 141.

Вернуться

920

Протокол допроса А. М. Щастного следователем В. Э. Кингисеппом. 8 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 142–142 об.

Вернуться

921

Показания В. М. Альтфатера. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 123.

Вернуться

922

Показания Е. С. Блохина. 5 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 128.

Вернуться

923

Показания Е. Л. Дужека. 6 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 130.

Вернуться

924

Показания Л. Д. Троцкого. 4 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 116–121.

Вернуться

925

Показания Л. Д. Троцкого. 4 июня 1918 г. Л. 120–121.

Вернуться

926

Показания И. П. Флеровского. 7 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 148–149.

Вернуться

927

Показания С. Е. Сакса. 7 июня 1918 г. //Архив УФСБ по СПб иЛО. Д. П-86300. Л. 152

Вернуться

928

Постановление В. Э. Кингисеппа. 13 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 146.

Вернуться

929

Заключение Обвинительной коллегии по делу бывшего начальника Морских сил Балтийского моря гражданина Щастного. 15 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 153–158 об.

Вернуться

930

Дело Щастного. В революционном трибунале // Заря России. 1918. 21 июня. № 47. С. 3.

Вернуться

931

Отношение В. Э. Кингисеппа Ф. Ф. Раскольникову. 10 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 144.

Вернуться

932

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 39.

Вернуться

933

РГА ВМФ. Ф. р-5. On. 1. Д. 109. Л. 40.

Вернуться

934

Стучка П. И. Революционные трибуналы // Известия ВЦИК. 1918. 29 мая. № 107. С. 1.

Вернуться

935

Там же.

Вернуться

936

Стучка П. И. Указ. соч.

Вернуться

937

Стучка П. И. Указ. соч.

Вернуться

938

Там же.

Вернуться

939

Там же.

Вернуться

940

Выписка из протокола заседания Президиума ВЦИК № 30 от 9 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 143.

Вернуться

941

Заявление А. М. Щастного. 11 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 147.

Вернуться

942

Ю. Г: Указ. соч. С. 2.

Вернуться

943

Дело Щастного. В революционном трибунале // Заря России. 1918. 21 июня. № 47. С. 3.

Вернуться

944

Звягинцев В. Е. Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного… С. 55–56.

Вернуться

945

Протокол заседания Революционного трибунала при ВЦИК. 20 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 175 об.-176 об.

Вернуться

946

Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного…

С. 247–249.

Вернуться

947

Протокол заседания Революционного трибунала при ВЦИК. 20 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 175 об.-176 об.

Вернуться

948

Верховный Революционный трибунал. Дело Щастного // Известия ВЦИК. 1918. 22 июня. № 127. С. 6.

Вернуться

949

[Щастный А. М. Последнее слово.] 21 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 15–15 об.

Вернуться

950

Белли В. Л. В советском военно-морском флоте… С. 39.

Вернуться

951

После приговора // Вечернее слово. 1918. 22 июня. № 64. С. 2.

Вернуться

952

Смертный приговор Щастному. Протест левых с-р (по телефону из Москвы) // Вечернее слово. 1918. 22 июня. № 64. С. 2.

Вернуться

953

Протокол заседания президиума ВЦИК № 34 от 22 июня 1918 г. (копия) // РГА ВМФ. Ф. р-2242. On. 1. Д. 8. Л. 6.

Вернуться

954

Расстрел бандитов // Известия. 1918. 29 мая. № 107. С. 7.

Вернуться

955

Расстрел Череп-Спиридовичей (по телефону из Москвы) // Вечернее слово. 1918. 3 июня. № 47. С. 2.

Вернуться

956

Рабинович А. Досье Щастного… С. 61–82 (со ссылкой: Центральный архив федеральной службы безопасности. Д. р-33718. Т. 42. Л. 41)

Вернуться

957

[Щастпый А. М.] Письмо жене и детям // Новая петроградская газета. 1918. 26 июля. С. 2.

Вернуться

958

[Щастпый А. М.] Письмо детям // Там же.

Вернуться

959

[Щастпый А. М.] Письмо матери // Там же.

Вернуться

960

[Щастпый А. М.] Письмо Жданову // Там же.

Вернуться

961

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 7. Л. 2–2 об.

Вернуться

962

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. И.

Вернуться

963

РГА ВМФ. Ф. р-2244. On. 1. Д. 7. Л. 2–2 об.

Вернуться

964

Сообщение защитника Щастного Жданова // Новая Петроградская газета. 1918. 26 июля. С. 2

Вернуться

965

Щастного расстреляли латыши // Новая Петроградская газета. 1918. 26 июня. С. 2.

Вернуться

966

Архив ВЧК: Сборник документов. М., 2007. С. 599–600.

Вернуться

967

Щастная Н. Н. [Прошение]. 29 июня 1918 г. // Архив УФСБ по СПб и ЛО. Д. П-86300. Л. 188.

Вернуться

968

Новые ведомости. 1918. 3 июля. С. 3.

Вернуться

969

Телеграмма комиссара МГШ С. П. Лукашевича в Морскую коллегию. 22 июля 1918 г. // РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 115. Л. 33.

Вернуться

970

Донесение И. П. Флеровского в Народный комисариат по морским делам об аресте активных участников контрреволюционного выступления в Минной дивизии. 24 июня 1918 г. // Балтийские моряки в борьбе… С. 191.

Вернуться

971

Белобров А. П. Указ. соч. С. 286.

Вернуться

972

Впечатление о казни Щастного в морских кругах // Новая Петроградская газета. 1918. 26 июня. С. 3.

Вернуться

973

Резолюция ЦК и МК РСДРП по поводу смертного приговора над А. М. Щастным. [27 июня 1918 г.] // Меньшевики в большевистской России. 1918–1924. Меньшевики в 1918 году. М., 1999. С. 576.

Вернуться

974

Текст резолюции о расстреле Щастного // Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Октябрь 1917–1929: Экономические конфликты и политический протест: Сборник документов. СПб., 2000. С. 134–135.

Вернуться

975

Никулин Л. В. Записки спутника. М., 1932. С. 11.

Вернуться

976

См. об этом: Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России…

Вернуться

977

См. об этом: Минаков С. Т. Советская военная элита 20-х годов: (Состав, эволюция, социокультурные особенности и политическая роль). Орел, 2000.

Вернуться

Взято из Флибусты, flibusta.net