### Ежи Эйнхорн
Избранный выжить

© Анна Эйнхорн, Штефан Эйнхорн, наследники, 2021

© Штерн С. В., перевод на русский язык, вступительная статья, 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

##### * * *

### От автора. Предисловие к русскому изданию

Эта книга рассказывает о небольшой еврейской общине в Ченстохове – польском городе на самой западной границе огромной Российской империи, со дня ее образования в 1765 году и до почти полного истребления в течение двух с половиной недель в конце лета 1942 года, когда армия Третьего рейха оккупировала Польшу – я один из очень немногих, кому удалось спастись.

Семнадцатого января 1945 года группа советских танков протаранила немецкую оборону и ворвалась в Ченстохову. Немцы бежали, не успев этапировать в Треблинку последнюю группу евреев – 5200 истощенных, доведенных до отчаяния людей, среди которых был и я.

Я буду всегда, до конца моих дней, с благодарностью вспоминать этих юных, смертельно усталых русских танкистов – на следующий же день после своего отчаянного прорыва они умчались на своих танках, может быть, спасать еще кого-то, как и нас, от верной гибели. Я буду всегда с благодарностью вспоминать великий русский народ, который, сам истекая кровью, переломил хребет казавшейся непобедимой немецкой армии.

Поэтому можно понять, какие чувства я испытываю от того, что моя книга переведена на русский язык. Я счастлив и горд, что книга станет доступна тем, кому интересны события, произошедшие более полувека тому назад. Подумать только, может быть, мой рассказ прочитают внуки тех мужественных танкистов, спасших жизнь горстке осужденных на смерть людей. Только благодаря им появилась эта книга, повествование о том, что, собственно, произошло, как произошло и почему.

Ничто из того, что мне довелось пережить, не поколебало мою глубокую, унаследованную от отца, уверенность в том, что люди в основе своей прекрасны. Но я также понял, что мы слабы, и наша самая главная слабость – боязнь иметь свое собственное, отличающееся от других мнение. Только немногие решаются на это. Нам не дано заранее знать, кто из нас станет героем – настоящие герои при нормальных обстоятельствах чаще всего скромны и незаметны. Я встречал людей, совершенно одичавших от сознания своей неограниченной власти над другими, – полицейский Хандтке, охранник Дзержан. Но я видел и героев, как среди пленников, так и среди немцев. Я надеюсь, что вам, читателям, будут интересны события и судьбы людей, описанных в этой книге.

Я приношу мою сердечную благодарность доктору Сергею Штерну, взявшего на себя труд по переводу книги на русский язык и приложившего большие усилия, чтобы сделать возможным ее издание. Мне хочется также поблагодарить советника шведского посольстве в Москве Юхана Эберга, сотрудников Шведского Института в Стокгольме, Марка Пурица, Татьяну Штерн, Мортона Нарроу и Эву Фрид, немало способствовавших выходу книги в свет.

> > Ежи Эйнхорн

### Ежи Эйнхорн – писатель и личность

> Демократия – единственная общественная форма, которая умеет сама залечивать свои язвы. При авторитарном правлении эти язвы становятся все глубже и глубже, пока общество не приходит к катастрофе. Другой вопрос, что демократия оставляет слишком большую свободу действий для своих противников…

> Ежи Эйнхорн

> Из выступления на митинге памяти жертв преступлений нацизма, январь 1998

> Демократия – это не только и не столько государственное устройство, но в первую очередь отношение людей друг к другу.

> Ежи Эйнхорн

> Из книги «Избранный выжить»

Как стараемся мы наделить Господа человеческими представлениями о гуманности и справедливости! Как надеемся, что Господь не допустит совершиться злу, которое задумано нами же!

Но, похоже, у Бога только один способ исправить человечество – все уничтожить и начать сначала. Был Великий Потоп, были Содом и Гоморра, а по свидетельству арамейского мудреца, эти уничтоженные Создателем черновики были не первыми. И все это лишает смысла вопросы типа: «Как мог Господь допустить это, если Он там был? А если Его там не было, то как мог Он там не быть?»

В 1993 году боснийская деревня Зебица была со всех сторон окружена воюющими армиями – сербы убивали мусульман и хорватов, мусульмане и хорваты убивали друг друга и сербов. Выбраться из этого ада было невозможно. А в сельской школе учитель истории читал детям вслух дневник Анны Франк. Дети даже написали письмо Анне Франк – они не могли поверить, что ее нет в живых.

Об этом рассказывает голландский документальный фильм «Лето, осень, война, весна…». Интересно, смогут ли стать убийцами эти дети, пережившие в изолированной от всего мира деревушке то же, что пережила Анна в своем тайнике? Или вакцина доброты и понимания, привитая им мудрым учителем, спасет их от национального и идеологического безумия? Может быть, они на всю жизнь запомнили, что боль, страх и отчаяние испытывают все люди, независимо от религии и цвета глаз?

Вся надежда на детей – как живых, так и погибших.

В музее Яд-Вашем в Иерусалиме есть зал, посвященный памяти погибших детей – еврейских детей, погибших во время Второй мировой войны. Вы идете по узкому, медленно темнеющему коридору и в конце концов оказываетесь на огражденной галерее в абсолютном, неземном мраке. Со всех сторон – и над вами, и под вами – горят миллионы неярких звезд. Простые железные мостки – единственное, что связывает вас с оставленным миром. Спокойный, даже невыразительный голос читает по списку имена погибших и замученных детей. Иногда на фоне черного звездного неба возникает увеличенное со старой фотографии детское лицо.

Говорят, что требуется несколько лет, чтобы прочитать весь список.

Никакой траурной музыки, никаких эффектов. Посетители мелкими шажками, ощупью продвигаются вперед. На выходе никто не решается взглянуть друг на друга, боясь прочесть на лице соседа то, что испытывает сам.

Чувство человека, заглянувшего в пропасть.

Имени Ежи Эйнхорна в этом списке нет. Хотя могло бы быть – он спасся чудом, благодаря невероятному стечению обстоятельств. Но его книга «Избранный выжить» – это свидетельство, написанное не только им, но и теми, превратившимися в маленькие звездочки в бездонном небе истории человечества. Дневник Анны Франк – это Холокост, увиденный глазами ребенка, отказывающегося понять, что люди могут быть такими плохими. Может быть, если бы Анна дожила до наших дней, она написала бы такую же книгу, как Ежи Эйнхорн. Но она, как и миллионы других, не дожила, и Ежи Эйнхорн выполнил свой долг перед Анной и другими погибшими. Потому что он не просто рассказал о том, что произошло, но и попытался понять, почему это произошло. Его книга – это рассказ врача, его описание симптомов и осложнений страшной болезни, постигшей человечество в середине XX века, это его рецепты профилактики и лечения. Рецепты неравнодушия. Рецепт соблюдения трех заповедей, которые предложил добавить к существующим десяти Иегуда Бауер:

– Не будь палачом.

– Не будь жертвой.

– И ни за что, ни при каких условиях не стой в стороне.

Имя недавно скончавшегося Ежи Эйнхорна хорошо известно в мире. Это выдающийся шведский врач-онколог, гуманист и общественный деятель, депутат парламента, многолетний председатель Нобелевского комитета по физиологии и медицине, председатель Королевского онкологического фонда, председатель комиссии Европейского Союза по приоритетам в медицине, почетный доктор множества университетов мира. Для шведов Ежи – примерно то же самое, что Альберт Швейцер для немцев – символ гуманизма и кристальной честности. Много лет, используя все свое общественное и политическое влияние, он вел отчаянную борьбу за улучшение здравоохранения для пожилых людей. Он считал, что уверенность каждого человека в достойном и спокойном завершении своего жизненного пути чрезвычайно важна для морального здоровья общества.

Потому что величие государства определяется не количеством денег и боеголовок, а тем, как оно обращается со своими гражданами.

Если представить себе государство в виде живого организма, а граждан этого государства в виде клеточек, то если организм – инстинктивно или сознательно – не принимает мер, чтобы все клеточки чувствовали себя хорошо, то это не великий, а больной и обреченный организм, как бы он ни был на сегодня могуч и устрашающ…

Уже на закате лет Ежи Эйнхорн впервые выступил как писатель. Его книга воспоминаний и размышлений «Избранный выжить» – рассказ о детстве и юности, проведенных в гетто и концлагерях – мгновенно стала бестселлером.

Получив от издательства заказ написать книгу о шведском здравоохранении, предварив ее коротким рассказом о себе, Ежи Эйнхорн сел за работу. И очень быстро понял, что ему никуда не деться от своей памяти, от памяти, которую он в течение пятидесяти лет старался упрятать как можно глубже. Ему не надо было делать никаких усилий – картины прошлого возникали перед ним буквально с фотографической точностью. Оказалось, что он помнит лица, краски, какая была погода, помнит даже незастегнутую пуговицу на мундире немецкого офицера. И его охватил ужас. Ужас, которого он не испытывал даже тогда, когда все это происходило. Он почувствовал, что обязан рассказать об этом, даже просто ради того, чтобы сбросить с плеч этот невыносимый груз. В результате книга о здравоохранении не получилась. Надо отдать должное издателям – они без промедления издали книгу, несмотря на то, что вышло совсем не то, что они заказывали.

Книга необычна. Ее необычность заключается в том, что весь строй книги, весь ее нравственный и гуманистический пафос определяется незаурядной личностью автора. Несмотря на то, что книга рассказывает об одном из самых чудовищных периодов в жизни человечества, о том, как одна группа людей хладнокровно и беспощадно уничтожала другую группу людей, о немыслимых и невосполнимых потерях – в книге Эйнхорна нет ненависти. Он попытался понять, какие свойства человеческой души сделали возможным, что народ, который привычно считался цивилизованным и добропорядочным, поддался на омерзительную человеконенавистничекую ложь.

И не просто поддался. Одно дело – с задором повторять за своими лидерами, что во всем виноваты евреи – читай: буржуи, американцы, мусульмане, – одним словом, всевозможные классовые, расовые и национальные супостаты. И совсем другое дело – выстрелить в затылок пятилетнему ребенку. Все время возникает вопрос – многие ли из нас на это способны? Прочитав книгу Эйнхорна, невольно спрашиваешь себя: а может быть, и я мог бы стать палачом? Потому что предположить, что весь немецкий народ состоит из потенциальных кровавых палачей – это примерно то же самое, что утверждать, что еврейский народ состоит из злобных паразитов, мечтающих подчинить себе мир. «Главная слабость людей состоит в боязни иметь свое, отличающееся от общепринятого, мнение», – пишет Ежи. И он, не боясь быть обвиненным в прекраснодушии, пишет, что все люди в основе своей хороши, но уж очень легко подвержены влиянию.

Кстати, каким образом слово «прекраснодушие» в русском языке стало чуть ли не ругательным? В составе этого слова нет даже намека на иронию – стоит ли иронизировать над прекрасной душой? Как же надо извернуться, какую уродливую психологическую позу принять, чтобы произносить это слово с презрением и брезгливостью.

А вот Ежи Эйнхорн именно прекраснодушен. Не в том смысле, что он смотрит на мир сквозь розовые очки и не желает замечать крови и грязи вокруг себя, а в том, что он человек с прекрасной душой. Кто еще, как не человек с прекрасной душой, стал бы пытаться понять и в какой-то степени оправдать своих палачей? Немцы, рассуждает Ежи, боялись ослушаться приказа… в случае нарушения приказа их могли бы отправить на фронт… и так далее, и тому подобное…

Трудно иметь дело с прекраснодушными людьми. Сразу возникает вопрос: а если бы мне грозила опасность быть отправленным на фронт, смог бы я убить безоружного ребенка? А может быть, все не так просто, и немцы делали все то, что они делали, из идеологических соображений – их вела национальная идея? Но, как сказал на презентации книги в Москве известный московский психолог профессор Александр Асмолов, национальная идея – это диагноз. Диагноз расчеловечивания. Нет и не может быть национальной идеи, которая стояла бы выше общечеловеческих ценностей.

Книга Эйнхорна – это история детства, отрочества и юности молодого человека, рассказанная им самим. Автор принадлежит к самому несчастному поколению двадцатого века. Не знаю, существует ли статистика выживших из этого поколения, но речь идет о юношах, встретивших войну в так называемом призывном возрасте. Сколько из них не вернулось с войны? Половина? Больше? Но это одна сторона – эти ребята шли с оружием в руках сражаться за свою Родину, свои идеалы – причем имеются в виду и те внушенные Гитлером идеалы, за которые сражались немцы, насаждая в Европе «немецкий порядок», огнем и мечом утверждая наступление на земле новой эры – тысячелетней империи страха.

Ежи Эйнхорн такого шанса – взять в руки оружие и идти сражаться – не получил. Он по рождению принадлежал к группе людей, которые, по мнению новых хозяев Европы, подлежали уничтожению. Почти все его ровесники, родители, друзья и родственники погибли. Он чудом остался жить. Всего один день оставался до того, как вместе с оставшейся группой заключенных он должен был быть депортирован в лагерь уничтожения, когда случайно прорвавшаяся группа советских танков спугнула немцев и они в панике бежали, предоставив пленников их судьбе.

Сразу после войны, рассказывает Эйнхорн, мы, немногие выжившие, думали, что весь мир соберется вокруг нас и будет слушать о том, что мы пережили… Но нас никто не хотел слушать. Вся Европа лежала в руинах, и люди хотели поскорее забыть о происшедшем и начать строить новую жизнь. А потом и мы сами не хотели возвращаться к этому – слишком тяжелы были воспоминания. Очень многие евреи после войны просто не смогли жить в Европе – это было как жить на кладбище среди теней погибших родных и близких.

И только недавно, через пятьдесят с лишним лет, стали появляться книги и фильмы об этих годах (кстати, литературной основой знаменитого «Списка Шиндлера» Стивена Спилберга послужил рассказ одного из школьных учителей Ежи Эйнхорна, Леопольда Фефферберга).

Во-первых, прошло время.

Во-вторых, те немногие свидетели, что остались в живых, вдруг поняли, что если они не расскажут об этом сейчас, то они не расскажут уже никогда. В-третьих, опасность забвения того, что произошло в тридцатые-сороковые годы в Европе, стала реальной. Когда премьер-министр Швеции Йоран Перссон узнал, что многие дети в школах вообще сомневаются, был ли вообще Холокост, он развил бурную деятельность, чтобы начать компанию по борьбе с расизмом. Он тоже понял, что есть в истории вещи, о которых нельзя забывать, иначе они будут повторяться вновь и вновь, принося неисчислимые беды, причем не только и не столько тем, кого ненавидят, сколько тем, кто ненавидит. Правительственная антирасистская программа под названием «Живая история» сейчас набрала полный ход, и многие страны просят поделиться опытом в организации подобных акций. 26-28 января 2000 года в Стокгольме состоялся первый международный форум, посвященный Холокосту, в котором приняли участие лидеры сорока с лишним стран мира.

А нужно ли все это? Нужно ли вспоминать Холокост? Само это знание порождает бесчисленное количество комплексов, в первую очередь у евреев, наделенных, и не без оснований, совершенно особой исторической памятью. И эта память настолько перегружена воспоминаниями о преследованиях, унижениях и страданиях, что просто немилосердно перекладывать на грядущие поколения чудовищный груз Холокоста. Пусть наконец вырастет поколение без страха и без двойственного сознания избранности и ущербности.

В этом есть логика и есть правда. Но, к сожалению, человечество, похоже, не достигло еще той степени иммунитета против зла, чтобы предать забвению полученные исторические уроки. Иначе мировое сообщество будет напоминать врача, который от одного случая до другого успевает забыть симптомы злокачественного заболевания, и вместо того, чтобы вмешаться в самом начале, каждый раз беспомощно разводит руками, видя, как болезнь принимает неизлечимый и необратимый характер. К счастью, события последних месяцев показывают, что человечество кое-чему научилось. И не только на уровне глав государств, для которых подобные проблемы чаще всего важны только как козыри в очередном политическом покере. Но если даже водители такси в Брюсселе после выборов в Австрии отказывались возить австрийских чиновников, то тогда да. Тогда кое-чему научились.

У Эйнхорна своеобразные взаимоотношения со временем. Наивная память подростка соседствует с памятью взрослого и мудрого человека, и эти лучи памяти пересекаются в черной бездне прошедшего, как пересекаются в ночном небе лучи прожектора противовоздушной обороны, высвечивая потрясающей яркости и значительности картины. Книга написана как бы двумя людьми – сегодняшним выдающимся гуманистом и тогдашним мальчиком, оказавшимся лицом к лицу с чудовищной машиной, призванной его уничтожить. Светлые и теплые воспоминания детства, дружная и любящая семья, мудрый отец и нежная мать – и тут же мастерски интегрированные в текст гневные и горькие исторические мини-эссе.

На фоне заполонивших мировую литературу фрейдистских комплексов книга Ежи Эйнхорна кажется подчеркнуто антифрейдистской. В ней полностью отсутствует универсальный механизм сотен современных книг – помню, в пятилетнем возрасте я описался, отец дал мне подзатыльник, и с тех пор я такой несчастный и закомплексованный. Ничего, кроме нежной любви и благодарности к родителям, своим примером научивших автора жить в гармонии с самим собой и окружающими. Вообще, книга настолько гармонична и светла, что наводит на мысль о русской литературе девятнадцатого века. Сегодняшнюю литературу, в первую очередь русскую, захлестнула волна иронии. Достаточно почитать постмодернистов с их доведенным до совершенства искусством иронизировать на заданную тему. Но Эйнхорну, как и многим очень хорошим людям, ирония почти не свойственна. Поэтому его простая и мудрая, напрочь лишенная ерничества книга может с непривычки показаться русскому читателю банальной.

Как-то мы позабыли, что у познания есть две стороны. Анализ и синтез. Годы жизни с двойной моралью и с расщепленным сознанием обострили способность к разъедающему анализу. Даже в научной терминологии слово «синтез» почти исчезло из оборота. «Блестящий анализ», «тщательный анализ», даже «беспощадный анализ». А чего щадить-то, если все великие события и идеи, разложенные на составляющие, оказываются набором банальностей? С тех пор, как были вдребезги разбиты скрижали Господни, люди, впадая в соблазн невозможности собрать их воедино, легко прощают себе грехи.

Книга Ежи Эйнхорна «Избранный выжить» – Книга Синтеза. Некоторые критики, закрыв последнюю страницу, говорят: что ж, это достойная книга, искренняя книга, даже мастерская – но что касается идейной стороны, я ничего нового для себя не почерпнул. Все это давно известно. Верно, давно. Но не давнее, чем Заповеди Господни. Все взятые отдельно утверждения автора банальны, но это банальность Заповедей. А взятые все вместе, эти банальности создают систему мировоззрения, систему, в которой биологическое несовершенство человека лишается фатальности, а оптимизм не выглядит дурацким. Систему, которую можно определить словами отца Ежи, портного-виртуоза Пинкуса Эйнхорна: «Там, где есть понимание, нет места для ненависти».

Хотя автор и признается с сожалением, что плохо понимает серьезную музыку, книга его выстроена в классической сонатной форме. Нежная и сравнительно безоблачная первая часть, где главная тема – тема любящей и дружной семьи, сменяется побочной – надвигающейся войны. Сдержанно-трагичная и от того еще более страшная вторая часть – Холокост. И наконец финал – мудрое и философское повествование о жизни героя книги в послевоенной Европе. Жизнь, о которой Ежи Эйнхорн написал: «Когда окончится Вторая мировая война, останется совсем немного или вовсе не останется евреев в Польше, Чехии, Словакии, Венгрии, Югославии, Греции, Латвии, Литве, Эстонии, Австрии и Германии… Вся цветущая еврейская культура, неиссякаемый источник, откуда появились все еврейские ремесленники, рабочие, нищие, ученые, предприниматели, писатели, поэты, художники, музыканты и мыслители – будет уничтожена. Старики, юноши и дети, женщины и мужчины, те, кто придерживался религиозных обычаев и те, кто пытался ассимилироваться, те, кто хотел стать христианином и принимал крещение, и те, кто женился на христианках, и дети от таких браков – все они будут уничтожены. Богатые и бедные, те, кому удалось получить образование, и малообразованные, говорящие на идиш и на польском, больные и здоровые, красивые и безобразные, одаренные и отсталые, с хорошими отметками и плохими – все они будут истреблены».

Ежи Эйнхорн был не религиозен, но он ценил и соблюдал еврейские традиции. Это именно традиции, считал он, и я к нему полностью присоединяюсь, позволили еврейскому народу сохранить свое национальное своеобразие и духовную целостность в течение бесконечно долгих столетий диаспоры. Впрочем, вопрос о религиозности – загадочный вопрос. Как измерить религиозность человека, если он о ней никогда не говорит? Недавно мне попалась статья, где утверждается, что существует ген религиозности. Изучали близнецов, по воле судьбы воспитывавшихся в разных семьях: в очень религиозной и совершенно секулярной. Оказалось, что воспитание неважно – оба ребенка вырастали либо очень религиозными, либо совершенно равнодушными к религии людьми. А соблюдение традиций, неважно, из каких побуждений, позволяет сохранить как внешнее, так и внутреннее своеобразие народа.

И самая главная традиция – традиция любви. Редко можно встретить книгу, которая была бы настолько пронизана любовью, как книга Ежи Эйнхорна. Любовь к родителям, близким, друзьям и подругам. Любовь-понимание, любовь-прощение и любовь-надежда. Спокойная и деятельная любовь врача к больному человечеству.

На презентациях книги в Москве и Санкт-Петербурге Ежи несколько раз задавали вопрос, каково его мнение о том, что сейчас происходит в России. Зная скромность Ежи, я видел, что ему не очень хочется отвечать на этот вопрос прежде всего потому, что он не считает себя достаточно компетентным в, если можно так сказать, русском вопросе. Да он и сам об этом сказал несколько раз. Но все же он сказал, что в России сейчас, по его мнению, демократия. Вернее, становление демократии. Это еще очень молодая и неопытная демократия со всеми присущими молодости и неопытности недостатками. А в ситуации, когда отсутствует стабильная правовая база для демократических свобод, когда положение в обществе тревожно и нестабильно, преимуществами демократии пользуются в первую очередь ее противники. Излечение от этой болезни – вопрос времени. Но излечение придет, поскольку демократия, как правильно сформулировал Ежи Эйнхорн, – единственная общественная форма, которая умеет сама залечивать свои язвы. При диктатуре эти язвы становятся все глубже и глубже, пока общество не приходит к катастрофе.

Книга Эйнхорна направлена не только против антисемитизма и даже не только против расизма. Она направлена против любой идеологии, в основе которой лежит ненависть – религиозная, национальная, расовая или классовая. Нельзя построить ничего хорошего без фундамента, а фундаментом является взаимное уважение и равные права личности. И не надо все валить на правительства. Пока люди не научатся признавать равенство себе подобных, будут возникать экстремистские политические группы, этнические и религиозные войны. Чем опасен расизм? Проповедник расизма приходит к людям, попавшим в силу тех или иных условий в бедственное положение, и говорит им: вы не хуже других. Вы лучше. Они хуже, а вы лучше. А раз мы лучше, значит все дозволено: травля в школах, преследование на работе. Того, кто хуже, можно и побить или даже убить. У него можно все отнять. Он – тот, кто хуже, – каким-то образом нажил свое добро, а я – тот, кто лучше, – не нажил; следовательно, он нажил все неправедным путем, плохим и недостойным способом, свойственным его классу (нации, религии, расе). И этот посыл чрезвычайно соблазнителен. Играя на этой струне, можно заставить людей убивать друг друга, принося доходы тем, кто их на эту бойню отправил…

В беседе с ректором Московского гуманитарного университета Юрием Афанасьевым Ежи Эйнхорн сказал, что самым важным событием в политической жизни мира после войны он считает «Декларацию прав человека», вошедшую в конституции большинства стран. Это признак того, что человечество идет к лучшему. «Но ведь это чисто бумажный продукт», – махнул рукой Афанасьев. «Согласен, – улыбнулся Ежи, – но ведь Библия и Манифест Коммунистической партии – тоже бумажная продукция. А посмотрите на последствия».

Все начинается с бумаги. Все, что пронизывает нашу жизнь сегодня – телевидение, авиация, полеты в космос, – все начиналось с рисунков и пометок в блокнотах чудаков, которых никто не воспринимал всерьез. Точно так же, как в наше сознание вошли компьютеры, через полтора-два поколения мы привыкнем к мысли, что все люди на земле равны. А как же быть с иерархией? Как быть с завистью? Да никак. Никакие принципы и декларации не могут отучить завистливого быть завистливым, а жадного – жадным. Только цвет глаз и волос тут ни при чем.

Почти все авторы рецензий на книгу упомянули в названиях статей о некоей «избранности» Ежи Эйнхорна. «Избранный понять» (Нина Катерли, «Вечерний Санкт-Петербург», «Бремя избранности» (Евгений Сагаловский, «Независимая газета»). И в самом деле, все меньше и меньше остается в живых свидетелей кошмара, постигшего Европу в середине XX века. Совсем немногие из них находят в себе силы и мужество рассказать о том, что им пришлось испытать. И уж вовсе единицы воистину избраны сделать это с такой художественной силой, с таким могучим зарядом гуманизма, как это сделал Ежи Эйнхорн. И читатель, несомненно, найдет в этой книге ответы на многие вопросы, звучащие сегодня актуально, как никогда.

> > Сергей Штерн

### Посвящение

> Это повествование я посвящаю

> тем пятидесяти шести тысячам евреев в ченстоховском гетто, которым мир позволил умереть в безвестности – с горечью, печалью и вечной памятью,

> тем почти пяти тысячам двумстам евреев, выжившим в лагере Хасаг и построившим, несмотря на незаживающие душевные раны, новую жизнь – с уважением и восхищением,

> моим родителям, Пинкусу и Саре, подготовившим меня к жизни,

> Нине, давшей мне счастливую судьбу – с огромной благодарностью, преклонением, глубоким уважением и безграничной любовью.

> Я написал эту книгу, думая прежде всего о своих внуках, Дане, Микаэле и маленькой Ким, – надеюсь, что они когда-нибудь ее прочитают.

### Предисловие

> …для того же, кто лишит кого жизни, весь мир погибнет, если кто спасет кого, весь мир спасется.

> > Мишна, Санхедрин 4:5

Книга эта – не автобиография. В мои намерения не входило описывать себя самого или свою жизнь. Я хочу рассказать о людях, с которыми я встречался, и о судьбе ченстоховских евреев. Я – один из них.

Это и не исторический документ. Я не вел дневник, мог ошибиться в именах, названиях улиц и городов, точное время и последовательность событий также могли выветриться из памяти. Но все, о чем я пишу, было на самом деле: были такие улицы, и на них жили и умирали описанные в книге люди.

Мое повествование основано на деталях. Я помню, как выглядели дома, улицы, лестницы, комнаты, мебель, люди, помню выражение лиц этих людей, отдельные слова и целые предложения. Все, чем я живу сегодня, мои слова, поступки, ассоциации – все это оттуда. И для вас, тех, кто хочет прочитать книгу, я попытаюсь, насколько могу, передать врезавшиеся в память картины. И не только это. Я хочу поделиться тем, что я думал и думаю обо всем случившемся – не только тогда, в прошлом, но и теперь.

Память не могла вместить все то, что случилось много лет назад; поэтому, чтобы мое описание было как можно более точным, я говорил со многими людьми, с теми, кто вместе со мной пережил Ченстоховское еврейское гетто – с Каролой, недавно умершей младшей маминой сестрой, с моим младшим братом Романом, он живет сейчас в Канаде. Я говорил с Генеком Эпштейном, Соней Фрухт, Юреком Игра и Генри Фридманом – все они теперь во Флориде, и с жителями Нью-Йорка Хаймеком Ротенштейном и Генеком Уфнером, и с Митеком и Реней Шидловски из Аргентины, Игнацем Якоби, живущем во Франкфурте, и Абрашкой Вильгельмом – он, как и я, в Стокгольме. Все они – кроме Юрека – были со мной в лагере Хасаг-Пельцери и упомянуты в книге. Карола, Роман, Генек Эпштейн, Соня Фрухт и Хаймек Ротенштейн – это мое окружение с самого детства, а Генек Уфнер был моим школьным другом в Ченстоховской еврейской школе. Юрек Игра был участником еврейского движения сопротивления – «по другую сторону» гетто.

Мне также оказали помощь в создании этой книги следующие люди и организации: Джудит Клейман, заведующая справочным отделом, и Дани Узиель в архиве Яд-Вашем в Иерусалиме, они помогли мне с иллюстрациями, архив Красного Креста в Женеве, живущая в Лодзи доктор Хелена Ротштейн, доктор Ян Ягельский из отдела документов в Еврейском историческом институте в Варшаве, главный раввин Швеции Мортон Нарроу, а также доцент философии в Варшавском университете Карол Мартель. Недавно ушедший с поста ректор Уппсальского университета профессор Мартин Хольмдаль помог мне сопоставить документы, позволяющие понять события, произошедшие после того, как Нина и я оставили медицинский факультет в Уппсале.

Многие советовали мне написать эту книгу. Но только мой издатель Ева Бонниер не сдавалась, она уговорила меня набросать план и затем записать все повествование. И книга никогда бы не состоялась, если бы Рут Шаукат, Бритта Стернер и Эйра Дагерман не проявили бесконечное терпение и желание жертвовать свое свободное время, ранние утра и поздние вечера для правки моих бесконечных переписываний.

Мое формальное образование в шведском языке, мягко говоря, недостаточно – один семестр осенью 1946 года. И если эту книгу вообще можно читать, то это заслуга только моих редакторов.

Потребовалось пятьдесят лет, чтобы я смог заставить себя извлечь из глубин памяти эти страшные картины и попытаться проанализировать, как это все могло случиться. И когда я начал работу, меня охватили тоска и отчаяние. Постепенно я научился справляться с этим отчаянием – раны оставалась открытыми, но я уже мог заставить себя посмотреть на них.

Ничто из того, что я пережил, не могло поколебать унаследованное мной от отца, Пинкуса Менделя Эйнхорна, убеждение, что в основе своей люди добры, но и гораздо более подвержены влиянию, чем мы можем себе представить. Я также понял, что люди могут быть очень сильными, выдержать гораздо большие испытания, чем это принято думать, и при этом сохранить свое достоинство и твердую веру в людей и человечество.

### Хроника

Ченстохова – индустриальный город в юго-восточной Польше. Главная достопримечательность – монастырь Ясна Гора со знаменитой иконой Черной Мадонны, место паломничества католиков.

1765. Первые упоминания о 75 еврейских поселенцах в Ченстохове.

1827. 1141 еврей составляет 19 % городского населения.

1862. Евреям разрешено поселяться за пределами специально отведенных еврейских кварталов.

1921. Согласно польской конституции евреи получают равные гражданские права.

1938, 31 декабря. 28 486 евреев составляют треть населения города.

1939, 1 сентября. Немецкие войска переходят границу Польши – начало Второй мировой войны.

3 сентября. Немцы заняли Ченстохову.

4 сентября. «Кровавый понедельник» – первый погром в Ченстохове, убито несколько сот евреев.

16 сентября. В Ченстохове организован Юденрат (Еврейский совет) под председательством Леона Копински.

25 сентября. Второй погром, сожжена Большая синагога.

1940, август. 1000 евреев-мужчин в возрасте от 18 до 25 лет угоняют в лагерь Чижанов, не выжил никто.

1940/41, осень и весна. В Ченстохову привозят 20 000 евреев, в основном из деревень юго-восточной Польши.

9 апреля. Организуется Большое гетто.

1941, 23 августа. Выход из гетто запрещен. В гетто находится около 56 000 евреев. Некоторые пытаются бежать, многих при этом убивают.

1942, 23 сентября – 5 октября. Свыше 39 000 евреев увезены в лагерь уничтожения Треблинку, более 2000 убито на месте. Для оставшихся 6500 организуется Малое гетто.

1942, декабрь. Разрозненные группы сопротивления объединяются в БЕО – Боевую Еврейскую Организацию.

1943, 4-5 января. Первая попытка вооруженного сопротивления. 525 евреев убито на месте или депортировано.

20 марта. 127 работников интеллектуального труда увозят на еврейское кладбище и расстреливают под предлогом «гарантированного выезда за границу».

Апрель – июнь. Группы БЕО тайно покидают гетто и присоединяются к партизанским отрядам.

26 июня. Ликвидация Малого гетто. Оставшиеся группы БЕО оказывают немцам сопротивление. Около тысячи человек убито, остальных увозят в четыре концлагеря, принадлежащих концерну Хасаг в Ченстохове.

20 июля. Расстреляно 400 узников лагеря.

2 августа. Евреи в Треблинке поднимают восстание.

1944, осень. После ликвидации других лагерей в Хасаг содержится свыше 12 000 пленников.

1945, 15 и 16 января. Немцы депортируют свыше 6000 узников из лагерей Хасаг – почти никто из них не выжил.

1945, ночь на 17 января. Тринадцать советских танков ворвались в предместья Ченстоховы и освободили оставшихся в лагере Хасаг 5200 пленников.

1946, июнь. 2167 евреев остались в Ченстохове.

4 июля. Еврейский погром в Кельце, за которым следует еще ряд погромов в других городах Польши. Подавляющее большинство евреев покидает Польшу. Из Ченстоховы уехали почти все.

### Мир, который будет уничтожен

### Сара выходит замуж за Пинкуса

Мой отец Пинкус Мендель Эйнхорн родился в 1886 году в ортодоксальной еврейской семье в Заверче, небольшом промышленном городке, вошедшем после раздела Польши между Пруссией, Австро-Венгрией и Россией в состав огромной Российской империи. После раздела Польши большинство евреев мира жило под властью русского царя.

Мой дед, Хиль Йозеф Эйнхорн, чье древнееврейское имя я должен был унаследовать, был ортодоксальным мясником. В первом браке у него не было детей. Когда первая жена умерла, он женился второй раз, и его вторая жена, моя бабушка, родила одного за другим двух мальчиков, Пинкуса и Мориса. В третьих родах погибла и она, и ребенок – девочка. Дедушка женился еще раз, будучи семидесяти двух лет от роду. Свадьбу решили между ним и родителями невесты. Третья жена была намного моложе его, и она так и не стала хорошей матерью для мальчиков.

С этой третьей женой Хиль Йозеф встретился до свадьбы только один раз, да и то при свидетелях. По традиции они должны были встретиться снова только уже во время свадебного обряда. Но когда Хиль Йозеф, напрасно ожидавший под хупой – ритуальным балдахином, узнал, что его юная невеста горько плачет и отказывается выходить замуж, он нарушил все традиции. Он ворвался в комнату невесты и воскликнул: «Не оттягивай свадьбу! Я же не стану моложе, я только еще постарею, покуда ты тянешь!» И тогда она перестала плакать и поскорее вышла за него замуж. Дед, так же, как и мой отец Пинкус, быстро находил убедительные формулировки. И он, как и мой отец, был очень силен и духовно, и физически, и сохранил силу и ясность ума до глубокой старости.

Хиль Йозеф очень хотел, чтобы Пинкус, его старший сын, получил религиозное образование, пошел в одну из ортодоксальных школ в гетто, где жила его семья. Пинкус с пяти лет ходил в хедер, выучился читать, считать и декламировать тексты из Торы. Дед хотел, чтобы он продолжал образование на более высоком уровне в йешиве. А вдруг сын превзойдет его и станет даже не мясником, как он (хотя это тоже очень почетная профессия), а настоящим раввином. Но Пинкус понимал – настают новые времена, ворота еврейских гетто понемногу открываются. Он хотел учиться в обычной школе и не собирался посвятить жизнь обсуждению различных толкований Талмуда.

В тринадцать лет он сбежал из дома. Его имущество составляли пара башмаков и нехитрая одежда – все, что он успел на себя надеть. Случайно он попал к портному – и стал портным. Надежды его на хорошее образование не исполнились, ему не пришлось учиться в школе, зато он приобрел настоящую профессию.

Тринадцатилетним мальчишкой начинает он свою профессиональную карьеру, работая в подвале без окон за еду и постель. Подвал этот одновременно и мастерская, и жилье. Сначала он служит у бедного портного, который еле-еле зарабатывает себе на жизнь, перелицовывая поношенное барахло таких же бедных евреев, как он сам, потом учится у более искушенных мастеров своего дела, и наконец попадает в мастерскую к одному из лучших закройщиков, Кушниру. Здесь шьют одежду для министров, послов, для самого президента в Варшаве, новой столице возрожденной Польши, одной из крупнейших стран Европы с тредцатью тремя миллионами жителей, из которых три с половиной миллиона евреев.

Когда Пинкус посчитал, что полностью овладел профессией, он решил открыть собственное дело. Он переезжает в Ченстохову, промышленный город недалеко от границы с Германией, и быстро становится лучшим портным в городе.

Пинкус – художник. Тощие астеники с покатыми плечами превращаются в элегантных господ. Толстяки становятся стройнее, согнутые спины выглядят прямыми, коротышки внезапно подрастают в его пальто и костюмах. Все хотят шить только у него. Он повышает цены и нанимает новых помощников.

Пинкус, как правило, в хорошем настроении, всегда всех понимает, всегда щедр, всегда готов научить чему-то своих подмастерьев. Огорчается он только, когда кто-то не хочет учиться: «А что ты здесь тогда делаешь, если не хочешь ничего знать?» Очень многие хотят работать у него, но он не стремится слишком уж расширять дело, важнее всего хорошее качество, не устает он повторять своим помощникам.

Дело идет хорошо, но Пинкус не особенно заботится о финансовых успехах. Ему очень мало нужно, он ведет простой и не слишком здоровый образ жизни. Продукты и деньги складываются в холодильник, холодильник каждый день набивают льдом, его привозит человек, даже летом одетый в толстый стеганый ватник. Пинкус обожает мороженое, в холодильнике всегда полно мороженого. Он ест нерегулярно, и чаще всего именно мороженое. У него нет ни времени, ни интереса покупать или готовить еду, и ему совершенно все равно, чем питаться.

Пинкус влюблен в свою работу – и чтение. Он так и не научился писать, но он читает на идиш – смеси немецкого и иврита с приправой из польских и русских слов. Пинкус говорит по-польски с сильным акцентом, но ему это не мешает, он прекрасный профессионал, к тому же все его окружение говорит на идиш. Он буквально глотает книги русских классиков – Горького, Толстого, Достоевского, Тургенева – трудная, угрюмая литература, порожденная угрюмым народом в угнетенной царской России. Он погружается в сочинения немецких философов – Канта, Шопенгауера, Ницше, читает еврейских писателей – Хайма Нахмана Бялика, Шалома Аша, Переца, Анского, Фруга, Розенфельда, Менделе Сефарима. Его фаворит – Маймонидес. Иногда он принимается за немецких гениев – Гёте, Гейне, Шиллера, из скандинавских писателей любит Ибсена и Гамсуна, меньше – Стриндберга. Он прочитал всего Байрона и множество других английских, французских и испанских писателей; в хорошем настроении любит цитировать Сервантеса. Все это переведено на идиш, и две комнаты позади примерочной выглядят, как небольшая публичная библиотека. Там же он и спит.

Когда Пинкусу исполнилось тридцать восемь лет, он почувствовал себя достаточно зрелым, чтобы жениться. Он едет в городок Здуньска Воля недалеко от Лодзи и ухаживает там за Сарой Блибаум. Сара моложе его на тринадцать лет. Ей суждено стать моей матерью.

У Сары семь сестер и брат, они выросли в еврейской ортодоксальной семье, только что покинувшей гетто. Как и Пинкус, Сара не желает следовать ортодоксальным традициям, она модно одевается и овладевает профессией. Родители, дедушка Шия и бабушка Шпринця, не в восторге от образа жизни дочери, но все же относятся к ней с большим пониманием, чем отец Пинкуса. Может быть, у Сары просто более сильный характер. Она шокирует родителей, брата и сестер, родственников и соседей своими экстравагантными поступками.

Много позже, во время долгой ночной беседы в Торонто, вскоре после того, как Сара умерла в мае 1989 года, ее младшая сестра Карола рассказывала мне, как они восхищались Сарой, ее уверенностью и сильной волей, как она умела противостоять давлению со стороны окружения. Юная Сара, рассказывала Карола, могла в летний вечер явиться домой после работы в сверхмодной широкополой белой шляпе с блестящей черной лентой. Вместо того чтобы подростком выйти замуж, Сара устроилась на работу, что было уж совсем необычно для ортодоксальных еврейских семей. Она выучилась на зубного техника.

Впрочем, лишь много, много лет спустя ей придется вернуться к этой профессии.

Сара – красавица, у нее черные вьющиеся волосы и светлая кожа, легкая походка и гордая осанка, красиво посаженная голова. Мгновенная мягкая улыбка освещает лицо, а родинка на левой щеке придает ему еще большую выразительность. У нее хороший вкус, она одета модно, но без вызова, она как раз из тех женщин, которых мужчины на улицах провожают долгими взглядами, что мне не очень нравится. Она всегда знает, чего она хочет, и, как правило, добивается этого.

Когда Пинкус встретил Сару в Здуньской Воле, он влюбился с первого взгляда. Ты – или никто, сказал он, когда делал ей предложение. Сара не отказывает ему, он красивый мужчина. Она тронута решимостью, с которой он предлагает ей руку и сердце, но хочет немного подумать. Пинкус просто болен от ожидания. Его надежды вспыхивают вновь, когда она пишет, что собирается приехать к нему в Ченстохову – довольно необычное предложение в их кругу в двадцатые годы.

И вот они уже встретились в «Кристалле», самой элегантной кондитерской города, недалеко от вокзала. После этого Сара осматривает его жилье, книжный хаос, холодильник-сейф, плохо оборудованную кухню – ей, похоже, никогда не пользовались, – мастерскую. Потом они обедают в ресторане «Европа» конечно же лучшем в Ченстохове – и не могут наговориться. И еще до того, как Пинкус сажает ее на поезд, она соглашается выйти за него замуж. Она согласна, несмотря на беспорядок в его холостяцкой квартире, а может быть, именно из-за него: Сара понимает, как она ему нужна.

После свадьбы у Пинкуса нет ни малейшего шанса против Сары, если вдруг у них расходятся мнения. Но Сара уважает и любит его, и Пинкус любит свою Сару, хотя он и не очень умеет выражать свои чувства. Крупный, статный, мускулистый мужчина, он робок с женщинами…

Я родился через одиннадцать месяцев после свадьбы.

### Родственники, друзья и знакомые

Пинкус ездит иногда на ткацкие фабрики в Англии и Польше, закупает ткани. Сара боится оставаться одна, и Пинкус покупает собаку. В клубе собаководов в Вене он выбрал Лотту, чистокровную овчарку. В этом клубе щенков обучают понимать своих будущих хозяев, а хозяева учатся общаться с собаками. Каждый хозяин должен участвовать в воспитании щенков.

Лотта уже была у нас, когда я родился. Насколько я помню себя, я помню Лотту. Темно-коричневая, большая, сильная, мудрая и заботливая овчарка. Самый тесный контакт у нее с Пинкусом, но, если необходимо, и с Сарой. Лотта не просто слушается приказа, для меня совершенно ясно, что она прекрасно понимает все, о чем говорит и что хочет Пинкус – иногда мне кажется, что они разговаривают друг с другом на каком-то неизвестном мне языке.

Когда я родился, Пинкус прекратил свои путешествия, но Лотта оставалась у нас, и вся атмосфера в доме была отмечена ее присутствием. Лотта была сама надежность, в первую очередь для меня, и покуда она у нас была, никто не мог причинить нам зла. Если происходило что-то необычное, она настораживалась задолго до того, как мы могли что-то заметить. Она поднимала свою мудрую голову и навостряла уши. Она осматривала окрестности яркими карими глазами, делала предупредительный круг и снова ложилась, когда, по ее мнению, нам больше ничего не грозило. Иногда посреди ночи она вдруг подымалась и вставала у двери, казалось, что она слышит что-то, даже, когда спит… Как сладко было расти вместе с Лоттой, но когда я поступаю в школу, ее уже нет с нами, она умерла преждевременно от паралича, начавшегося с задних ног.

…Она лежит в застеленной чем-то мягким корзине, продолжает прислушиваться и наблюдать. Иногда ей кажется, что нам грозит опасность, она пытается встать – и не может; Лотта страдает, и мы страдаем вместе с ней. Мне очень не хватает ее, и я на всю жизнь сохраню что-то от того ощущения защищенности и безопасности, которое она давала мне, когда я был маленьким. С Лоттой я никогда не чувствовал себя беззащитным.

Мои любимые места игр – отцовская мастерская и примерочная с большим зеркалом, где заказчики примеряют костюмы. Чтобы сшить костюм у Пинкуса Эйнхорна, надо прийти как минимум четыре раза: выбрать ткань, снять мерку, примерить костюм первый и второй раз, и лишь затем следует окончательная примерка. Только тогда костюм готов – если, конечно, все в порядке. Если, по мнению Пинкуса, что-то не так – надо приходить еще и еще.

Одно из самых ранних воспоминаний – на меня падает огромное зеркало, трельяж в позолоченной раме в элегантной примерочной Пинкуса. На счастье, боковые створки зеркала при падении подогнулись, и я лежу, как в палатке, парализованный ужасом, в куче больших и маленьких зеркальных осколков. Я понимаю, что мне нельзя шевелиться, лежу совершенно неподвижно. Первый раз в жизни я понимаю – мне грозит опасность, и в ту же секунду осознаю, что боюсь, не рассердится ли Пинкус: как же он сможет принимать заказчиков без зеркала?

Но Пинкус не сердится. Он осторожно поднимает тяжелую деревянную раму, он очень силен, он поднимает ее один, без чьей-то помощи. Он говорит без остановки какие-то успокоительные слова, повторяет, что я должен лежать неподвижно, не шевелиться. Пинкус осторожно подбирает с пола сначала большие осколки, потом помельче, он хочет все сделать сам, все остальные стоят полукругом и смотрят. Я вижу его лицо, застывшее и напряженное, он продолжает разговаривать со мной. Отец убирает последние осколки, потом осторожно поднимает меня и прижимает к себе. Он держит меня в объятиях долго, не говорит ни слова, это так прекрасно… мне так спокойно и уютно у него на руках… И только теперь он позволяет себе показать какие-то чувства. Он бледен как мел, и слезы текут по его щекам. Через мгновение я попадаю в руки перепуганной Сары, но на мне нет даже царапины. Пинкус просит бухгалтера Генека Эпштейна позвонить стекольщику, зеркало надо починить быстро. Надо так же выяснить, нельзя ли временно взять напрокат другое зеркало. Пинкус, с трудом дающимся ему спокойствием, просит всех вернуться к работе.

Мне только что исполнилось четыре года, и я никогда не видел и никогда уже не увижу, как плачет мой отец.

Я горжусь своим отцом. Он почти никогда не повышает голос, он сильный, мудрый и добрый. Сила, мудрость и доброта – какое прекрасное сочетание! Он много видит и мало говорит, он понимает: люди не всегда ведут себя так, как следовало бы. Я никогда не видел, чтобы он кого-то поучал, кроме, конечно, учеников в своей мастерской. Я никогда не видел, чтобы он с кем-то разговаривал надменно, будь то ребенок или взрослый, это ему совершенно не свойственно. Но он никогда не бывает и не будет выглядеть сломленным и униженным – несмотря на все, что случится с нами. Его достоинство и авторитет абсолютно естественны.

Он не мастер светских разговоров. Когда он что-то говорит мне, это всегда что-то важное, продуманное, даже я воздерживаюсь от пустой болтовни, когда я с ним. Когда я спрашиваю его о чем-то, он всегда внимательно выслушивает и отвечает серьезно, хотя мне всего пять лет. Я не могу припомнить, чтобы он когда-нибудь сюсюкал со мной, но я знаю, что он любит меня – лучше показать свои чувства, чем говорить о них.

В мастерской есть место для десяти работников, их никогда не бывает больше. Все крепко скроены, говорят на сочном идиш. Всегда понятно, что они имеют в виду, никаких двусмысленностей, ненужного многословия или фальшивой вежливости, атмосфера теплая и дружеская. Я – баловень мастерской, со мной они говорят по-польски. Несмотря на это, я быстро учусь понимать и говорить на их грубоватом идиш. В примерочной говорят только по-польски.

Обе длинных стены в примерочной представляют собой сделанные на заказ шкафы от пола до потолка, забитые тканями. Самый лучшие ткани делают в Англии, в Манчестере, следом идет товар из Бельско в Польской Силезии, ткани худшего качества просто не покупаются. Я учу портновскую терминологию: пиджаки двубортные и однобортные, брюки со складкой или без, с защипом или без… гарус, шевиот, габардин…

В комнате царит огромный трельяж, о котором я уже писал, боковые створки нужны для того, чтобы заказчик мог видеть себя в новом костюме со всех сторон. В примерочной всегда присутствует элегантный Генек Эпштейн, с кривоватой улыбкой, с зачесанными назад густо напомаженными волосами – любимец ченстоховских дам. В отсутствие Пинкуса он вежливо беседует с клиентами, но как только появляется Пинкус с его естественным авторитетом, инициатива разговора переходит к нему.

Когда я в примерочной, я обычно тихо сижу на моей табуреточке под окном позади левой створки трельяжа и слушаю, как Пинкус разговаривает с клиентами. Иногда заказчик замечает меня, выуживает из-за зеркала и начинает со мной беседовать, чаще всего весело и дружелюбно, но иногда – как, например, гинеколог доктор Гольдман – покровительственно и надменно, что мне очень не нравится. Постоянный вопрос: кем ты будешь, когда вырастешь? Дурацкий вопрос. Конечно же портным, как папа. Иногда задаются более коварные вопросы: ты в какого Бога веришь, в нашего христианского или еврейского? Бог один, разница только в том, как мы молимся, отвечаю я. Пинкус, видимо, гордится моим ответом, но никогда не вступает с комментариями и не поправляет меня.

После того как на меня рухнул трельяж, мне не позволяют сидеть на моей табуретке. Прошло несколько месяцев, прежде чем я снова занял мой наблюдательный пост. Пинкус притворяется, что не замечает, Генек Эпштейн смотрит удивленно, но не говорит ни слова.

Из примерочной ведет дверь в квартиру, там царит моя мама Сара. Она иногда ворчит – чтобы попасть домой, ей каждый раз приходится проходить через примерочную, какое неудобство, нельзя ли пробить отдельную дверь… но нам все равно хорошо в наших двух комнатах с кухней – в гостиной стоит тяжелая основательная мебель, стены увешаны картинами, а в спальне спим мы все – моя кроватка стоит в ногах родительской.

Сара – королева своего маленького государства, ее уважают и в городе. Не только за ее красоту, достоинство и манеру держаться, но и как жену Пинкуса. Я часто сопровождаю маму, когда она идет за покупками или встречается со своими друзьями. А как интересно, когда Сара приходит домой – у нее часто с собой какой-нибудь пакет, иногда это что-нибудь для меня. Мне страшно любопытно, что же лежит в пакете, но еще интереснее содержимое ее большой черной сумки, в которую мне лазить запрещено.

У меня почти нет ничего общего с детьми, играющими во дворе, или с детьми наших знакомых, у меня нет товарищей моего возраста. Странно – мне лучше всего дома, в мастерской, в примерочной, и особенно я люблю гулять с моей красивой, уверенной в себе мамой.

Поздней весной 1931 года, когда мне уже шесть лет, родители затевают со мной осторожный разговор. Они спрашивают, не хочу ли я иметь брата или сестричку. Пинкус сияет от счастья, Сара – сама загадочность. Брата, говорю я, я хочу иметь брата. И как бы ты хотел, чтобы его звали? Роман, говорю я, Сара только что прочитала мне книжку о каком-то Романе.

Через несколько недель меня отсылают пожить у тети Белы, старшей сестры Сары. Как и Сара, Бела вышла замуж в Ченстохову, они с мужем живут в элегантной квартире на Кафедральной 7, в доме, который занимает целый квартал и принадлежит мужу Белы, Игнацу Энцелю. Он очень богат, у него автомобиль – один из первых в городе – и собственный шофер. Энцель учится водить, но без большого успеха. Бела и дядя Игнац любят меня, но у них самих не все так уж безоблачно, они постоянно ссорятся, хотя и стараются сдерживаться в моем присутствии.

Через несколько дней Бела на машине отвозит меня домой, мне предстоит познакомиться с младшим братом Романом; его, оказывается, только что принес аист. На минутку открывается дверь спальни. Сара лежит в постели, слабая и уставшая, около нее хлопочут доктор Ключевский и медсестра. Я даже и не подвергаю сомнению версию тети Белы с аистом, тем более что и Пинкус с ней согласен. Но почему Сара так измучена, что делают у нас доктор Ключевский и медсестра? Что-то здесь не сходится, все окружено тайной. И почему мне нельзя было оставаться дома, когда появился Роман? Что я, мог спугнуть аиста, что ли? Такое ощущение, что все, кроме меня, все понимают и ничему не удивляются. Обычно, когда я о чем-нибудь спрашиваю, получаю серьезный и правдивый ответ, но что-то удерживает меня от вопросов.

Роман выглядит не так, как остальные малыши, которых мне довелось видеть. Он маленький и сморщенный. И мне нельзя его трогать, можно только посмотреть немножко, и вскоре я уезжаю с Белой назад. Ну что ж, во всяком случае, у меня теперь есть брат, я уже не один. И его назвали Романом, как я и хотел. Когда через неделю я возвращаюсь домой, мне приходится переехать на диван-кровать в гостиной, а мое место в родительской спальне занимает Роман.

Иногда мне позволяют попробовать кошерного пасхального вина во время седера – торжественного, всегда строго подчиненного ритуалу, еврейского пасхального ужина. Каждый год я с нетерпением жду этого дня, когда мы все собираемся вокруг празднично накрытого стола, несмотря на длинные утомительные молитвы на иврите. И я совершенно не могу понять, почему вино в серебряном графинчике, которое Сара благоговейно выставляет на стол, нельзя пить до того, как ужин окончен, и уже ясно, что пророк Илия не явился, хотя двери весь вечер были оставлены открытыми. Мне кажется наивным ждать, что он придет к нам; на мой взгляд, это просто немыслимо – посетить все еврейские дома всего за два вечера.

Как-то после обеда Пинкус принес домой большой деревянный ящик – хрипящее радио с детекторным приемником. Вся мастерская и толпа соседей собрались у нас в гостиной – послушать чудо современной техники. Я не понимаю, как это возможно: слышать голоса людей или музыку из другого города? Пинкус пытается объяснить, но мне все равно непонятно.

Вопросы я задаю постоянно, меня не удовлетворяют уклончивые или шутливые ответы, я сдаюсь, только когда понимаю, что еще слишком мал, чтобы понять то, что мне пытаются объяснить. Но почти никогда не признаю свое поражение окончательно. Обычно, подумав как следует, я снова возвращаюсь к тому же, казалось бы, уже забытому вопросу. Я соображаю туговато, но, может, именно поэтому упрям и надоедлив. Но родители никогда не затыкают мне рот, даже когда мы среди посторонних и я продолжаю настырно и занудливо задавать один и тот же вопрос.

У нас очень много родственников, в основном со стороны Сары, и много знакомых, в чем заслуга опять же Сары. Но друзей мало, и все они евреи. Христиане могут, конечно, иметь деловые контакты с нами, евреями, но в основном они живут в своем мире, куда нам вход воспрещен. Сара ревностно следит, чтобы у нас был круг общения. А Пинкус… если бы Пинкусу дать волю, мы вообще бы ни с кем не встречались, кроме заказчиков, работников мастерской и нескольких истинно близких нам друзей. Ему бы этого хватило.

Но Сара все время пытается расширить круг знакомых. Однажды их пригласили к знакомым на ужин. Пинкус поначалу ничего не имел против, но когда пробил час, внезапно улегся на маленький диванчик в гостиной и сообщил, что устал. Не могла бы Сара пойти на званый ужин одна и передать от него, Пинкуса, большой привет всем присутствующим? Сара в отчаянии. Мне жалко ее, но втайне я радуюсь, что Пинкус останется со мной дома. Но Сара не сдается, она терпеливо подбирает круг знакомых, который подходил бы им обоим, несмотря на сопротивление Пинкуса.

Тем не менее вытащить Пинкуса в театр или кино довольно легко. Он с удовольствием также ходит в ресторан, но только вдвоем с Сарой. Они охотно ездят в гости в Варшаву, к дяде Морису или к Вайнапелю – папиному товарищу с тех пор, как они учились вместе мастерству в ателье Кушнира. И Вайнапели с удовольствием приезжают погостить к нам в Ченстохову.

Пинкус, в отличие от Сары, с удовольствием ходит на выставки картин. У него есть дар сразу отличать одаренных молодых художников. Он часто приглашает их домой, разговаривает с ними об их проблемах и честолюбивых замыслах. Это ему интересно. Но Пинкус терпеть не может светской болтовни на званых обедах, он считает это пустой тратой времени.

«Жизнь состоит из времени. Самое ценное в жизни – время», – иногда говорит он мне. Конечно, не следует терять время, но, с другой стороны, это неизбежно. Образ мышления, усвоенный со времен изучения Талмуда, дает о себе знать, когда Пинкус затевает со мной беседы на философские темы. С одной стороны – с другой стороны. Надо точно знать, что ты хочешь и уметь выбрать, но надо смириться с тем, что не всегда бывает так, как ты хочешь, надо научиться жить с этим и не досадовать. Таково условие жизни. Почти всегда присутствует это вечное «с одной стороны и с другой стороны». Хотя бывают вещи, где есть только одна сторона, говорит Пинкус. «Нельзя намеренно причинять боль другим людям». Эта доктрина Пинкуса запечатлелась во мне на всю жизнь. Но даже здесь мне, воспитанному Пинкусом, виделась «другая сторона»: можно ведь причинять боль и не только физическую – не мог, что ли, Пинкус заблаговременно сказать Саре, что он и не думал идти на ужин в тот вечер?

Родители моей мамы переехали в Лодзь. В июле 1931 мне исполнилось шесть лет и меня отправили к ним на дачу, где я провел несколько недель с дедушкой Шией и бабушкой Шпринцей. Дедушка – ортодоксальный хасид, не стрижется и не бреется, у него длинная черная борода, он всегда одет в черные, до полу, хасидские одежды, на голове у него фуражка с козырьком, я никогда не вижу его без фуражки, и мне любопытно, не спит ли он в ней. Он любит пить крепкий горячий чай, как бедные русские – вприкуску. Он берет в левую руку блюдечко, наливает воду из постоянно кипящего самовара, и с шумом протягивает чай через зажатый в передних зубах кусочек сахара – так, что слышно в соседней комнате. Каждое утро он прочно привязывает ко лбу специальными черными молитвенными ремнями маленькую черную коробочку с текстами из Торы, и молится. Он часто ходит в синагогу, но никогда не спрашивает, хочу ли я пойти с ним. Дедушка выглядит строгим, никогда не смотрит на женщин, в том числе и на Шпринцю, он немногословен, ничего никогда не объясняет. Я привык задавать вопросы по любому поводу, но здесь почему-то воздерживаюсь, о чем жалею и сегодня – надо было попытаться.

Бабушка Шпринця – жена ортодоксального хасида, и этим все сказано. В присутствии мужа она всегда молчит, но со мной она возится целый день, правда, довольно неуклюже. И болтает без умолку. Совершенно ясно, что оба они хотят, чтобы мне понравилось у них, но я чувствую себя не в своей тарелке, хотя и не говорю Саре ни слова, чтобы не обидеть, – это же ее родители и мои дедушка с бабушкой. Но больше меня туда не посылают. Возможно, Сара что-то поняла, или ее родители не хотят, чтобы я приезжал. Хотя сомнительно, чтобы бабушка как-то выразила свою волю. Так ли это во всех хасидских домах? Или это только мой дедушка так хмуро и беспрекословно властвует в доме, а бабушка порабощена и молчалива. Интересно, была ли она такой до свадьбы…

Ни дедушка, ни бабушка не переживут войну. Может быть, только несколько человек из многочисленных польских хасидов выживут. Из их девяти детей останутся в живых только моя мать и Карола – младшая дочь. Погибнут все – и красивая, чувственная Бела, успевшая сменить трех мужей и пожить в трех странах, и добрейшая Рахиль, осевшая в Гданьске, и Рози, так и не вышедшая замуж и живущая у нас, и единственный сын, позор семьи, проигравший в карты все, что у него было, и три других дочери, и их мужья, и их дети. Из всех эмансипированных зятьев и невесток Шии и Шпринци, из их многочисленных внуков, рассеянных по всей Польше, в живых останутся только мой отец, мы с Романом и Игнац Энцель. Все остальные погибнут.

Все погибнут.

Нет ничего веселее, чем гостить в Варшаве. Чаще всего мы останавливаемся у брата Пинкуса Мориса, у него есть дочь по имени Рутка. Она моя ровесница, но куда мне до моей кузины по части понимания и знания жизни! Она неизмеримо более развита, и когда мы остаемся дома вдвоем, она тут же начинает шептать мне, чтобы я пришел к ней в спальню. Она показывает мне фундаментальные различия между мальчиками и девочками и рассказывает, чем бы мы могли заняться, но мы так далеко не заходим – еще малы. Вот так и получаются дети, объясняет мне Рутка, а все эти истории про аистов – чушь. Я засыпаю в Руткиной постели и уже слабо помню, как шокированная Сара ночью переносит меня, полусонного, в мою кровать. Перед тем как заснуть, я слышу смех Пинкуса и Мориса: подумаешь, большое дело, они же еще дети.

У Вайнапеля, папиного товарища со времен ученичества, всегда оживленно. Это он, Вайнапель, шьет костюмы для членов городского совета, послов, да и для самого президента Мощицкого. Вайнапель живет в громадной квартире с бесчисленным количеством комнат в элегантном доме на углу главной улицы Варшавы, Маршалковской. Госпожа Вайнапель всегда увешана драгоценностями, у них две дочери и два сына, старший из которых собирается быть портным и продолжить отцовское дело. Сара не похожа на госпожу Вайнапель, ей не нужно так стараться, она в сто раз красивее без всяких украшений.

Когда Вайнапели приезжают к нам, у нас всегда праздник. Сара готовит несравненные обеды. Еды так много, что гости прерывают обед, чтобы немножко полежать, прежде чем продолжать трапезу. Что-то похожее я испытаю много лет спустя в Осаке, в аристократической японской семье профессора Тетсуо Тагучи.

С папиным братом сложнее. Жена дяди Мориса всегда чем-то недовольна, мне жаль Рутку – она наверняка видит, какие напряженные отношения у родителей. Это напряжение передается и на отношения Пинкуса и Мориса. Конечно, они стараются при встрече быть сердечными и приветливыми, но жены их об этом не особенно заботятся. Но мне все равно нравится жить у них, мне нравится Морис, хотя он все время хмурый и не производит впечатления счастливого человека. Но больше всех мне нравится Рутка.

У нее светлые волосы, она очень хорошенькая, потрясающе самостоятельная для своего возраста, хотя и скрытная. В том, что она говорит, всегда есть какой-то тайный смысл. Я замечаю к тому же, что Рутка не всегда говорит правду, может быть, потому, что ей приходится приспосабливаться к сложным обстоятельствам в доме и зрелость пришла к ней раньше, чем к другим детям. Все равно, я очень привязан к Рутке, куда больше, чем к другим моим ровесникам.

Мы навсегда сохраним теплые чувства друг к другу. Рутка – единственная в родне моего отца, кто переживет войну, но душевные раны останутся навсегда, ей так и не удастся наладить вновь свою растерзанную жизнь.

У Вайнапелей всегда праздник. У младшей дочери Барбары комната белая, у Евы розовая, гувернантка, которая в моем отсутствии охотнее всего говорит по-французски, живет в комнате рядом. Роскошная мебель в больших залах, всегда свежие цветы, в серебряных и хрустальных вазочках стоят конфеты, печенье и орехи. В большинстве комнат окна выходят на главную улицу города, и я очень люблю сидеть на окне и глазеть, что происходит на знаменитой Маршалковской, хотя мне это и нечасто удается.

Вайнапель и Пинкус – настоящие друзья, им хорошо друг с другом. Как и Пинкус, Вайнапель начал с самых низов, он с мягким снисхождением наблюдает, что творит его жена с его домом, с детьми, с их жизнью. Совершенно очевидно, что ему не нужна вся эта роскошь, охотнее всего они с Пинкусом говорят о тканях, костюмах, тенденциях мужской моды, им есть чему поучиться друг у друга.

Больше всего я люблю, когда папа и Вайнапель говорят о добрых старых временах, я много узнаю о юном Пинкусе такого, что он никогда мне не рассказывал. Вайнапель надеется, что его старший сын станет его преемником. Но тот воображала и порядочный шалопай, такой же расточительный, как его мать. Младший сын больше похож на отца, но он хочет быть врачом. О том, что кто-то из его дочерей заинтересуется такой прозой, как портняжное дело, нечего и думать.

Однажды вечером Барбара приглашает меня лечь с ней в постель. Ей тоже хочется поговорить со мной о том, что происходит между мальчиками и девочками. Дверь в комнату Евы открыта, она, должно быть, слышит, о чем мы говорим. Вообще-то я охотнее бы забрался в постель к Еве, но не решаюсь. Меня всегда привлекали девочки и женщины старше меня.

Хотя мне и нравится бывать у Вайнапелей, мне бы не хотелось жить их искусственной жизнью, где дети не интересуются работой отца, работой, которая и обеспечивает им благополучие.

Впрочем, все это неважно. Из всей семьи выживет только младший сын, который в момент объявления войны будет изучать медицину в Париже. Все остальные погибнут одними из первых, они совершенно не были готовы к обрушившимся на них испытаниям. Как грустно, что эта красивая, счастливая семья будет уничтожена и забыта – Барбара и Ева с их напряженным ожиданием жизни, которую они так и не успели увидеть, беспечная госпожа Вайнапель и высокий профессионал Вайнапель. Почему? Они никому не причинили зла, никому не угрожали. В конце концов это такое мирное занятие – шить костюмы.

Несмотря на то, что я развиваюсь довольно медленно, а может быть, именно поэтому, Пинкус и Сара рано позволяют мне быть самостоятельным. Мне выдают двадцать пять грошей, чтобы я мог сам сходить в кондитерскую, один злотый предназначается для посещения ресторана Абрамовича, или я могу пойти в кино, билет стоит пятьдесят пять грошей. Как-то по дороге в кондитерскую я встречаю нищих, молодую женщину с ребенком на руках. Она настойчиво протягивает ко мне руку, и я отдаю ей свои двадцать пять грошей – прощай, чашка горячего шоколада с пирожным! Когда я рассказываю дома об этом происшествии, мне дают чай с печеньем, но в дальнейшем меня уже не пускают одного ни в кондитерскую, ни в ресторан Абрамовича, где подают такие восхитительные горячие сосиски с горчицей, лучшие во всем городе. Но в кино я по-прежнему хожу один.

В кинозале – три отделения, билет в самое дешевое, впереди, стоит пятьдесят пять грошей. С таким билетом можно входить в зал в любое время, и, если очень хочется, можно остаться и посмотреть понравившийся фильм еще и еще. Первый сеанс начинается в три часа дня и продолжается два часа. Я посмотрел фильм об огромной обезьяне по имени Кинг-Конг. Кинг-Конг покровительствовал миловидной блондинке, но его благородные поступки не встретили понимания у окружающих. Мне очень понравился этот фильм, и я просидел в кино с утра до вечера. Обеспокоенные родители нашли меня в темном кинозале в половине восьмого вечера. Так я лишился последнего демократического завоевания и в дальнейшем ходил в кино только в обществе взрослых.

Но больше всего я люблю отдыхать в пансионате с Пинкусом или Сарой, у них тогда вдосталь времени для меня. Если я еду с Сарой, мы проводим время с ее знакомыми, и мне разрешают ходить с ними на танцы. Играет оркестр, танцуют десятки пар, кто-то лучше, кто-то хуже, кто-то – просто замечательно. Я присматриваюсь к танцующим и стараюсь учиться. Сару охотно приглашают, но она, если Пинкуса нет рядом, танцует только со мной, хотя мне всего шесть лет. Это мне очень нравится, к тому же я учусь танцевать; чем раньше начнешь, тем легче научиться.

Сколько знакомых было у Сары во всей Польше – не перечислить. Из них только госпожа Оржеховска… да, по-моему, одна только госпожа Оржеховска осталась в живых. Когда началась война, Саре было тридцать восемь, Пинкусу пятьдесят три, из этого поколения евреев почти никто не выжил, те немногие, кому удалось спастись, были помоложе. Оржеховска с мужем к моменту начала войны имели трехмесячную визу в США – они собирались на всемирную выставку. Еще в ноябре 1939 года те, у кого есть виза в нейтральную страну, еще могут уехать. Мы встретимся через тридцать один год, во время моей первой поездки с Ниной и детьми в США. Госпожа Оржеховска жила тогда с мужем в Майами-Бич, она проживет еще долго и умрет естественной смертью.

Пинкус очень тщательно выбирает время для бесед со мной, он хочет быть уверенным, что нам никто не помешает. В такие моменты он всегда серьезен, называет меня Юрек, это уменьшительное от Ежи, или Йоселе – Хиль Йозеф, мое древнееврейское имя. «Юрек, – говорит он, – все люди в основе своей неплохи. Если кто-то поступает так, как будто ничего хорошего в нем нет, с ним что-то не так. Скорее всего, с ним несправедливо обошлись, или причинили ему боль, и это повредило ему. Таких людей очень жаль. Они никогда ничему не радуются, и нет никаких причин их ненавидеть. Для ненависти вообще нет причин». В другой раз он продолжает свою мысль: «Ты должен всегда постараться понять, почему человек так поступает, всегда можно найти причину. И понять это очень важно в первую очередь для тебя, потому что там, где есть понимание, нет места для ненависти. Тот, кто ненавидит, разрушает сам себя; ненависть вредит ему гораздо больше, чем предмету его ненависти». Эту незамысловатую мудрость я пронес через всю жизнь, и она очень облегчила мое существование. Я могу раздражаться, сердиться, но способности ненавидеть я лишен напрочь.

«Деньги, страховки, дома не приносят спокойствия, – говорит Пинкус. – Деньги придуманы для того, чтобы облегчить жизнь, упростить обмен товарами и услугами. Конечно, хорошо иметь достаточно денег для приличной жизни, но деньги должны тратиться, если их не тратить, от них нет никакой пользы. Глупо собирать деньги ради самих денег, сами по себе деньги ничего не стоят, куда важнее другие ценности». Он на минутку умолкает, потом тихо добавляет: «Самое важное, самое долговечное твое богатство – это то, чему ты выучился, и если ты учился хорошо, твои знания всегда будут с тобой». И это тоже правда, в первую очередь во время войны. Деньги не приносят безопасности, только твои знания всегда при тебе.

Еще как-то он сказал: «Это большое преимущество – помогать тем, кто нуждается в помощи». «Какой помощи?» – спрашиваю я. «Какой угодно. Если ты помог кому-то, это добро обязательно в той или иной форме вернется к тебе. К тому же это приносит радость – помогать другим». Пинкус живет в полном согласии со своим учением, иногда кажется, что его просто-напросто надувают. Но Пинкуса это не волнует, он все равно продолжает всем помогать, даже если кому-то кажется, что его просто-напросто используют.

Когда Пинкус говорит о различных философах и писателях. Мне трудно следить за его мыслью. Но я хорошо понимаю, когда он объясняет мне, почему открытие Гутенберга – самое важное в истории человечества. «Книги дали возможность сохранять знания и обмениваться ими, – говорит Пинкус, – они сделали знания доступными всем тем, кто умеет читать и хочет учиться. Самый важный капитал человечества – знания».

Пинкус не читает мне лекций, он рассуждает вместе со мной. Чему-то я учусь у Пинкуса, просто наблюдая за его поступками, он никогда не говорит неправды, но и не торопится тут же высказать все, что у него на уме.

Иногда мы ходим с ним на выставки. Но я совершенно не умею различать плохое и хорошее искусство, и никогда этому не научусь. Возможно, у меня просто нет этого дара, а может быть, Пинкус начал брать меня на выставки слишком рано, мне и тогда было скучно, и сейчас скучно на вернисажах. Но я понимаю, что Пинкус замечательно разбирается в живописи и что другие очень считаются с его мнением. Кажется, все уважают отца, несмотря на то, что он не копит денег и не умеет писать.

Я тоже собираюсь стать портным, и Пинкус хочет, чтобы я стал портным, но он говорит мне, что за дело надо браться по-иному. «Тебе, например, вовсе не нужно устраивать дома мастерскую». Конечно, Пинкус прав, но он-то почему так не делает? «Я уже привык, – объясняет Пинкус, – всегда трудно менять то, к чему привык. То, что подходило мне, когда я начинал, вовсе не обязательно должно подходить тебе, к тому же времена изменились… Но самое главное – это стать хорошим портным, иначе надо выбирать другую профессию. Но сначала надо пойти в школу, это принесет тебе много радости в жизни. Я-то никогда не имел возможности ходить в школу, – констатирует он без горечи и сожаления. – Но если ты хочешь, ты всегда можешь приходить в мастерскую, когда у тебя нет занятий».

…Будут ли мои дети гордиться мной так, как я гордился моим отцом? Смогу ли я когда-нибудь дать моей семье ту опору и защиту, которую дал нам Пинкус? В то время я в этом не уверен. 26 июля 1932 года мне исполняется семь лет, и я еще довольно неуверенный и робкий мальчик.

Еврейский народ в Восточной Европе постепенно преображается, мы словно коконы, из которых вот-вот вылупятся бабочки. После столетий оцепенения, унижений и изоляции мы переживаем процесс освобождения. Для маленького мальчика очень поучительно оказаться сразу в различных стадиях этого процесса: роскошный и искусственный мир Вайнапеля; простой и колючий мир Мориса; наполненный еврейской мистикой и уже уходящий мир Шии и Шпринци, богатый и безрадостный мир Игнаца Энцеля, который не может согреть даже живая и чувственная Бела – и она покидает его; нетребовательный, теплый и уютный мир моей матери, в котором мы чувствуем себя так легко и радостно; мир примерочной и заказчиков с большим зеркалом в золоченой деревянной раме – пульсирующая реальность сегодняшнего дня; мир мастерской с великолепными, поштучно подобранными и тщательно обученными талантливыми мастерами. Это Юзек Левенрейх, прекрасный закройщик, который иногда, когда Пинкус занят, сам может скроить костюм; братья Берел и Сэм Мейеровичи, виртуозы-портные, их сестра живет в Бельгии; молчаливый улыбчивый горбун Гарбузек, фамилия которого, собственно говоря, Медовник – никто не может так выгладить пиджак, как он; всегда веселый, что-то напевающий Сонни Бой – он умеет все, но нет такого дела, где бы он был первым. Кроме того, есть еще Гершкович, довольно средний портной, но Пинкус держит его, потому что у него шестеро детей, он научил его пришивать пуговицы на длинной ножке, чтобы было удобно застегивать, потом Прессер, Грюнбаум и братья Гликман. Все они начали учениками и остались в мастерской, последними были Хаймек Ротенштейн, проучившийся у отца три года, и Генек Мошкович, который появился в прошлом году и так ничему и не научился.

Впрочем, какое это теперь имеет значение. Из них всех только Хаймек – только Хаймек Ротенштейн – переживет войну и впоследствии создаст одно из самых крупных ателье в Нью-Йорке. Мой отец тоже выживет и спасет свою жену и двух своих детей. Но весь его мир рухнет безвозвратно, его жизнь изменится, лишится корней и основ. Какие-то осколки прежнего своего мира он пронесет, впрочем, до конца своей долгой жизни.

Все эти еврейские мирки, в которых я вырос, уже обречены на уничтожение, им осталось жить всего лишь семь лет. Книга «Майн Кампф» уже написана, ее автор, Адольф Гитлер, победил на последних выборах в Германии, и его партия имеет большинство в рейхстаге. Его широко поддерживают предприниматели, особенно тяжелая промышленность, которой он обещал крупные заказы на вооружение. Всего лишь несколько месяцев осталось до января 1933, когда произойдет то, чего все уже давно ожидали: престарелый президент Гинденбург призовет к себе Гитлера и предложит ему пост рейхсканцлера. Итак, предсказания Гитлера сбываются: он получит власть демократическим путем, чтобы затем прикрыть демократию – и «раз и навсегда» решить еврейский вопрос.

Существуют еврейские школы, но выпускнику такой школы почти невозможно попасть в университет. Сара хочет, чтобы у меня были равные шансы, чтобы я пошел в лучшую школу в городе. Школа Зофьи Вигорской-Фольвазинской – частная респектабельная школа с высокой платой за обучение. Саре хочется, чтобы я завел себе друзей и чувствовал себя своим в польских кругах, чтобы я смог продолжить образование в государственной гимназии, лучше всего в гимназии Трауготта, и затем, прежде чем вернуться в мастерскую, окончил университет.

В конце августа 1932 года, за неделю до начала занятий, Пинкус привел меня в примерочную. За окном смеркается, но мы не зажигаем света, просто ходим из угла в угол. После короткого молчания Пинкус произносит: «Юрек, когда ты начнешь учиться в школе, ты заметишь, что ты меньше ростом и слабее твоих товарищей, ты, может быть, даже будешь медленнее схватывать то, что объясняет учитель – в нашем роду все развивались довольно поздно. Но не сдавайся, ты обязательно догонишь и перегонишь других». Я не отвечаю. То, что я отстаю от своих сверстников, для меня не новость, но до сих пор меня это не волновало.

Мы продолжаем кружить по комнате. На улице становится все темней, вот уже зажглись фонари. Я чувствую, что Пинкус еще не закончил, он хочет сказать что-то еще. «Видишь ли, – говорит он, помолчав, – люди очень разные, даже на дереве нет двух одинаковых листьев. Когда корова телится, теленок уже может стоять на ногах, через несколько часов он уже может ходить, но это всего лишь корова или бык. Человеческое дитя рождается совершенно беспомощным, оно не может обойтись без поддержки несколько лет. Но зато в результате получается человек, который может научиться говорить, читать, писать, строить дома и шить костюмы. Так что не пугайся, если поначалу тебе будет трудно». Это Пинкус говорит мне, выросшему под защитой своих родителей, мне, который через неделю должен шагнуть в жесткий мир, где они уже не смогут вступиться за меня.

Я постоянно помню эти слова Пинкуса, они всегда ободряли меня и помогали: все будет точно так, как он предсказал. Но он ни слова не говорит о той действительности, с которой я столкнусь в польской школе. Мы живем в сегрегированном обществе, где миры христиан и евреев разгорожены. Когда в 30-е годы эти два мира начинают сталкиваться, обычно ничего хорошего не получается, особенно для евреев. Пинкус ничего не говорит об этом, может быть, он просто не знает, что сказать, таков уж Пинкус: он неохотно говорит о том, в чем он не уверен.

Мои детские воспоминания пронизаны светом и теплом. Сара любит меня безгранично и некритично, все, что я делаю – все хорошо. Она просто трясется надо мной – и что в этом плохого? Она научила меня любить и не стесняться это показывать. Во всяком случае Нина, моя жена, этому рада. Мой отец – сама надежность, он принимает меня всерьез и делится со мной жизненной мудростью – как люди должны относиться друг к другу и что важно в жизни.

Мы не выбираем родителей, кому-то везет больше, кому-то меньше. Мне повезло, но в каждой бочке меда есть ложка дегтя. Оказалось, что дегтя довольно много, если еврейский мальчик, выросший в Польше тридцатых годов, должен покинуть свой дом и выйти в мир.

### Незваный гость

И в этом мире вне дома мне трудно понять, кто я. В детстве я считал себя поляком. Когда в школе я встретился с нееврейским – польским – миром, я впервые осознал, сначала с недоумением, потом с отчаянием, что меня никто не считает поляком. Я – еврей, в лучшем случае польский еврей. Во всех моих бумагах, даже в школе, обозначено, что я «иудейского вероисповедания». Еврей в Польше – ругательство, «иудейское вероисповедание» – облегченный вариант того же ругательства. Все учителя – католики, как, впрочем, и большинство учеников. Есть несколько протестантов, но все они – поляки. А еврей есть еврей, и ни один из моих соучеников не принял бы всерьез, если бы я стал утверждать, что я поляк.

Даже после войны, когда я вновь начал учебу в Ченстохове, классный руководитель начал с того, что спросил меня перед всем классом – «Wyznanie?» – вероисповедание? Но к тому времени меня уже не будет волновать, что на меня публично указывают – еврей. Потом что за годы войны я очень хорошо понял, кто я…

Против желания пришлось мне смириться с тем, что меня не считают поляком. Только когда я впервые приехал в Швецию, я вдруг стал поляком, – не польским евреем, а именно поляком. Всю свою юность я мечтал быть поляком – но мне этого не позволили. И вот я оставил Польшу, и шведский полицейский убеждает меня, что я поляк. Это, наверное, объясняет, почему, когда я пишу о детстве и юности, я говорю о поляках, не считая себя самого одним из них.

Конечно, я встречался с польской средой и до школы. Многие заказчики Пинкуса – поляки, элегантные господа, они часто приходят со своими женами. В ателье Пинкуса брюки не шьют; их шьет польский портной на дому, я встречаю его, когда он приходит за материей или приносит почти готовые брюки для примерки и доводки в мастерской Пинкуса. После войны этот польский портной останется в Ченстохове, на его ателье будет висеть большая афиша с надписью: «Бывший сотрудник фирмы Эйнхорна».

В нашем доме по Второй аллее 29 живут и евреи, и поляки. Все полицейские – поляки, квартальный раз в неделю приходит, чтобы получить вознаграждение за труд: он добросовестно закрывает глаза на то, что ателье по субботам закрыто, а по воскресеньям работает. На улицах гуляют офицеры, солдаты отдают им честь, все офицеры – поляки. Хотя я слышал, что среди офицеров есть и евреи. Когда солдат видит офицера, он обязан вытянуться по стойке «смирно» и отдать честь, на что офицеры тоже отдают честь, но как-то небрежно. Мне интересно, каково быть офицером, когда все солдаты отдают тебе честь.

Маршал Йозеф Пилсудский, поляк, – бесспорный лидер страны. Он руководил Польшей, когда она получила независимость в 1918 году, потом добровольно ушел в отставку, но снова пришел к власти во время бескровного и спокойного переворота в 1926 году, когда всенародно избранный парламент оказался неспособным принять ни единого решения из-за бесконечных фракционных баталий. Парламент по-прежнему избирается, президент выполняет в основном церемониальные функции, но все знают, что истинным руководителем является маршал Пилсудский. Он немногословен, это уважаемый всеми харизматический лидер, в его справедливости никто не сомневается. Вскоре после освобождения Польши он издает указ о предоставлении евреям всех гражданских прав, он даже слышать ничего не хочет о преследовании меньшинств, тем более физическом. Некоторые говорят, что он женат на еврейке, другие, что его мама – еврейка; мы, евреи, всегда подозреваем что-либо в этом роде, когда поляки хорошо или даже просто справедливо к нам относятся. Когда пришло известие о его смерти, Сара, Пинкус и я едем в Краков, чтобы попрощаться с ним. Мы стоим в длинной очереди к накрытому стеклянной крышкой гробу в Вавеле, старинной усыпальнице польских королей. Пилсудского, который был гарантом более или менее справедливой государственной власти, сменяет военная хунта, она формирует правительство при поддержке офицерского корпуса и аристократии. После смерти Пилсудского возобновляются дискриминация и преследование евреев в Польше, и мне суждено пережить мой первый погром.

Главная достопримечательность Ченстоховы – монастырь Ясна Гора со святой иконой Черной мадонны – Богоматери Марии. На левой щеке Заступницы – шрам от солдатской сабли. Говорят, что когда солдат ударил икону саблей, из раны начала сочиться кровь. О героической защите Ясной Горы монахами поется даже в польском национальном гимне. Мы учим в школе, что именно здесь полякам удалось сдержать вторжение шведов в XVII веке. Святая икона Черной Мадонны, монастырь и, само собой, Ченстохова стали местом поклонения польских католиков. Сюда бесконечными рядами приходят тысячи пилигримов, в основном пешком. Когда они проходят по Первой, Второй и Третьей аллеям – все эти Аллеи ведут в Монастырь, мы слышим их песнопения. Они какое-то время остаются в Ченстохове, живут в палатках у подножья Ясной Горы. Случается, что их переполняют религиозными чувствами, и они вышибают окна в еврейских лавках или избивают попавшегося им на глаза еврея. Согласно утверждению какого-то из ранних пап, это мы, евреи, виноваты в смерти Христа свыше девятнадцати веков тому назад, на нас лежит коллективная вина, об этом проповедует и ксендз в монастыре.

Евреи в Ченстохове предпочитают не снимать квартир на первом этаже, пытаются защитить окна металлическими жалюзи. Когда поздней весной начинается сезон поклонения и первые группы пилигримов прибывают в Ченстохову, многие еврейские магазины закрываются. Так надежнее. Приходится отказываться от заработка, чтобы не рисковать всем имуществом, а, может быть, и здоровьем, и жизнью. Страховка не покрывает ущерба, нанесенного погромом, погром относится к разряду народных мятежей, а возмещение ущерба от народных мятежей ни одна страховая компания на себя не берет. И я никогда не забуду первый виденный мной погром – в мирное время, в стране, где официально антисемитизма не существует.

В пасхальной проповеди какой-то монах убеждает массы, что евреи добавляют в мацу кровь христианских детей. Пинкус говорит, что это чушь – еврейская религия строго-настрого запрещает употребление кровавой пищи. Потом я узнаю, что даже Иисус семь дней в году ел мацу, и во время тайной вечери тоже не обошлось без мацы. Но в то время мне еще неведомо, что и сам Иисус был евреем. Об этом в Польше не говорят, и даже Пинкус мне об этом не рассказывает, потому что я могу заговорить на эту тему с каким-нибудь поляком, а тот еще неизвестно как воспримет это еретическое утверждение.

Мы живем на втором этаже в доме на Второй аллее, мы слышим рев и религиозные песнопения пилигримов – они бьют окна с песнями. Сара старается оттащить меня от окна, но я успеваю увидеть, как возбужденной толпе удается схватить какого-то еврея, они не прекращают избивать его, хотя он уже, бесчувственный и окровавленный, лежит на мостовой. В основном бесчинствует молодежь, но и люди в возрасте, как мужчины, так и женщины бегают с криками по улице, кидают камни и ищут очередную жертву.

Вечером женщина-христианка, живущая в нашем доме, рассказывает, что тела убитых евреев остались лежать на улице, рядом с нашим домом. Больше всего трупов на улице Гончарной, в центре старинного еврейского квартала. Полиция наблюдает за побоищем, но не вмешивается. Мы твердо знаем, что обращаться к полиции бессмысленно, нам просто не к кому обратиться за помощью. Только вечером на следующий день после погрома полиция получает приказ навести порядок на улицах, и она это делает – в течение часа. Почему они тянули так долго? Разве мы, евреи, не граждане этой страны, разве полиция не должна нас защищать?

Никогда не забуду эти два страшных дня. Долго после этого я опасаюсь любого, если он не еврей. Но все равно, рано или поздно, я должен покинуть мой, кажущейся мне надежным, мирок и встретиться с большим миром – миром поляков.

За несколько дней до начала занятий Сара одевает на меня матросский костюмчик с широким воротничком, и мы идем в школу – встретиться с директором. Мы очень волнуемся, когда видим пани Вигорску – дочь основательницы школы – в ее кабинете. На стене висят три портрета – в середине президент Игнаци Мошицкий, налево – маршал Пилсудский в сером генеральском мундире, и направо – сама Зофья Вигорска-Фольвазинска, учредившая школу. В углу кабинета стоит темный архивный шкаф орехового дерева с тайным замком, стулья для посетителей мягки и удобны, освещение приглушено, даже тяжелые гардины на окнах приспущены. Такое чувство, что эта мебель и картины были здесь всегда. Посреди комнаты стоит огромный письменный стол, на котором лежит одна-единственная тоненькая пачка бумаг – документы о поступлении в школу Юрека Эйнхорна, хотя здесь я буду зваться Ежи.

Пани Вигорска в черных низких сапожках, черном платье с широкими белыми манжетами, у нее туго накрахмаленный белоснежный воротничок. Она убежденно уверяет Сару, что лично будет следить, чтобы мне была открыта дорога в гимназию Трауготта. Потом она внимательно смотрит на меня. Я чувствую себя очень маленьким и в то же время мне очень хорошо от того, что такая важная персона лично обещает Саре заботиться обо мне, все будет хорошо, думаю я.

Но нет, хорошо не будет. В дальнейшем я просто не вижу директрису, если вижу, то всегда издалека, она не обменяется со мной ни единым словом, меня никогда больше не пригласят в ее кабинет. В конце концов, я поступлю в гимназию Трауготта, но совсем не так, как представляли себе мои родители. И уж во всяком случае без содействия директрисы Вигорской и ее школы.

Мои воспоминания о четырех с половиной годах обучения в польской школе размыты милосердной памятью, в отличие от времени до и после этих лет.

Позже я понял, что люди одарены замечательной способностью забывать, более того, отталкивать мучительные воспоминания.

У всех у нас, учеников школы Вигорской, одинаковая форма. Мы должны носить ее не только в школе, но и всегда, когда мы не дома. Но, несмотря на одинаковые формы, мы все разные. Я очень скоро обнаруживаю, что я какой-то другой, что я не вписываюсь в компанию. Есть еще два мальчика, которые разделяют мое положение – оба они евреи.

Казик Ченстоховский, Томек Зигман и я – Ежи Эйнхорн – три еврея в классе. Мы с Казиком болтаем иногда, но у нас не так много общего, к тому же он живет в маленьком поселке в нескольких километрах от Ченстоховы, и у нас нет возможности встречаться после школы. Родители Казика небогаты, это видно по его одежде и по тем завтракам, которые он приносит с собой. Им, наверное, пришлось от многого отказаться, чтобы Казик имел возможность учиться в этой привилегированной школе. Томек Зигман почти не разговаривает ни с кем из класса, и никто не разговаривает с ним. Его родители, должно быть, зажиточные люди, за ним часто приезжает автомобиль, особенно если погода скверная или на улице беспорядки.

Я совершенно не помню лиц моих соучеников, за исключением, пожалуй, только Рышека Эрбеля и Беаты. Рышек – единственный, кто решается общаться со мной, он даже часто бывает у нас дома, хотя меня к себе не приглашает. Рышек – один из самых сильных мальчиков в классе, может быть, не самый сильный, зато совершенно бесстрашный, он позволяет мне дружить с ним, но до того, чтобы защищать меня, дело не доходит. Да этого и нельзя ожидать в польской школе тридцатых годов.

Я очень скоро замечаю, что Казика, Томека и меня воспринимают в классе, как людей второго сорта. Я начинаю понимать, что все евреи – люди второго сорта. Я – еврейский мальчик, и должен научиться жить с этим. Но самое страшное для семилетнего мальчика – то, что для своих товарищей он просто не существует. Если кто-то и замечает меня во время перемены, то только потому, что я этому кому-то чем-то мешаю.

Обычно дело не доходит до рукоприкладства – это же лучшая школа в городе! Впрочем, однажды я попытался защититься. Я дал сдачи Янеку, мальчику, который ни с того ни с сего меня толкнул. Мы сцепились на пыльном школьном дворе. Нас окружили мальчишки и девчонки, все они, как один, болеют за Янека. «Дай ему, дай ему только, двойной Нельсон, еще, еще…» – все поддерживают Янека, хотя он и не особенно популярен, и никто не болеет за меня. Рышек стоит в отдалении и молчит. Но все остальные так презирают меня, что я прихожу в отчаяние. Я вдруг ощущаю свое одиночество, и, к своему ужасу, начинаю плакать. Я продолжаю драться, но теперь еще ощущаю дополнительное унижение от того, что я плачу. И, несмотря на то, что преимущество на моей стороне, я прекращаю поединок – чтобы покончить с невыносимым ощущением коллективного презрения и ненависти.

Все уходят. Я лежу один в пыли на дворе, я никому не нужен. Как я объясню дома свою изодранную одежду? На такие вещи не принято жаловаться ни в школе, ни дома. Я надеюсь втайне, что Пинкус и Сара ничего не узнают. Конечно, унизительно быть побитым, но, с другой стороны, естественно – я же еврей.

Девочки и мальчики учатся вместе, но не общаются между собой. Во втором и в третьем классе, когда мы стали постарше, случается, что девочка обращается с чем-то к мальчику, но я не принадлежу к числу избранных. Однажды в начале третьего класса, во время большой перемены, меня что-то спрашивает Беата. Я краснею от счастья и отвечаю. Мы обмениваемся несколькими замечаниями о школе, о наших семьях, но мне этого достаточно – я немедленно влюбился. Прежде чем уснуть, я представляю себе ее бледное, веснушчатое личико, как мы разговариваем, мне снится, что я держу ее за руку. Десятилетние мальчики уже часто думают о девочках, о ком же мне еще мечтать, как не о доброй, приветливой Беате. Она говорила со мной только один раз, но мне кажется, что я иногда ловлю на себе ее ласковый, ободряющий взгляд.

Моя мама возлагает на меня большие надежды, последнее, что ей приходит в голову, что я должен научиться играть на скрипке – если Яша Хейфец играет, то почему ее Юрек не может? После школы я остаюсь с группой учеников, которая берет частные уроки у школьного учителя музыки, совершенно не заинтересованного в успехах своих учеников. Хуже всего, что мне иногда приходится возвращаться в школу для дополнительных уроков музыки. Я играю невероятно фальшиво, у меня болят пальцы, к тому же я никак не могу научиться удерживать скрипку подбородком. Я жалуюсь, но Сара неумолима. Начинать всегда трудно, говорит она, тебе обязательно это понравится, ты будешь благодарить нас, когда вырастешь.

Мои мучения прекращаются, когда Сара решает продемонстрировать мое искусство своим знакомым. Я стою в гостиной на деревянной табуретке и исполняю «Братец Яков» – пилю что есть сил, с трудом добираясь до конца коротенького мотивчика. Пинкус смотрит на меня внимательно, но без своей обычной доброй улыбки. После того как «концерт» окончен, он отводит Сару в сторону, и уже на следующий день я не иду на музыку. Я чувствую огромное облегчение и благодарность, но мысленно продолжаю упрекать родителей: что, не видела, что ли, Сара, как я ненавижу эти проклятые уроки музыки? И почему Пинкус не вмешался раньше?

Должно быть, я был очень послушным ребенком в то время. Но я очень плохо ем, сижу иногда часами за столом, пытаясь заставить себя проглотить очередной кусок. Родители обеспокоены, меня показывают доктору Ключевскому, потом другим врачам, сначала в Ченстохове, потом в Варшаве. Единственное, что они обнаруживают – по вечерам у меня поднимается температура. Врач в Варшаве удаляет миндалины, это очень больно, но лучше не становится. В конце концов Пинкус и Сара идут к раввину, величественному пожилому человеку с бородой, одетому так же, как мой дедушка. Думаю, что это именно он дал Саре мудрый совет – перестать мерить температуру по вечерам.

Мы купили новый приемник, он уже не хрипит, в нем шесть загадочного вида ламп, они спрятаны в ящике позади громкоговорителя и издают необычный, довольно приятный запах. Однажды вечером мы сидим у приемника и слушаем оратора с хриплым, убеждающим голосом. Он говорит по-немецки, но я все понимаю – немецкий очень похож на идиш. Он говорит в основном о Германии – наш Рейх, наш немецкий народ, но и о евреях тоже. Это мы – причина всех несчастий на земле, мы представляем собой самую страшную опасность для Третьего Рейха. К тому же, оказывается, это мы, евреи, контролируем международный капитал. Он истерически призывает решить еврейский вопрос раз и навсегда. Это историческая задача его лично и всего немецкого народа.

О ком он говорит – о Пинкусе и Саре, обо мне и моем трехлетнем братике Романе? Человека, который кричит по радио, зовут Адольф Гитлер, даже имя звучит угрожающе. Он недавно пришел к власти в Германии. Соседи и знакомые говорят, что он сумасшедший, что он не удержится у власти. Но Пинкус очень обеспокоен.

Начинают появляться еврейские беженцы из Германии. Сначала приезжают те, кто долго жил в Германии, но сохранял польское гражданство, затем те, кто не мог документально подтвердить свое немецкое гражданство, и наконец законные немецкие граждане, у которых есть родственники в Польше. Их выбрасывают на немецко-польской границе и гонят в Польшу, многие бегут в Ченстохову, все они без гроша в кармане и насмерть перепуганы тем, что им довелось увидеть. Беженцам помогает еврейская община, их временно размещают в еврейских домах. Община собирает деньги, пытается обеспечить беженцев работой, а детей пристроить в школы. Вновь прибывшие постепенно вливаются в польско-еврейскую среду. Имя Адольфа Гитлера звучит все чаще.

Наконец-то в школьной библиотеке появляется книга, которую ждал весь класс – «В пустыне и в лесу», приключенческий роман нобелевского лауреата Генриха Сенкевича – все хотят получить книгу первыми. Учительница говорит, что книгу можно получить после большой перемены. Роман в единственном экземпляре, и он будет выдаваться по списку в алфавитном порядке. Самое большее на четыре дня. На перемене ко мне подходят сразу пятеро и говорят с угрозой: «Попробуй только полезть первым, получишь книгу после всех остальных!» – остальные наблюдают в отдалении. Класс возбужден. Рышек Эрбель советует мне воздержаться и не брать книгу первым, но мне так хочется поскорее прочитать эту захватывающую книгу! Почему я не имею права получить ее первым – ведь мое имя стоит первым в списке! Почему я должен ждать три или четыре месяца – это несправедливо.

После большой перемены я получаю под расписку заветную книжку и чувствую себя гордым своим решением. И тут прорывается всеобщая ненависть, мальчишки открыто угрожают меня избить. После последнего урока они не расходятся, как обычно, по домам, они стоят и ждут меня перед школой. В стороне стоят девчонки и с интересом ждут, что будет.

Учительница говорит, что мне нельзя идти домой, я должен остаться в школе – она уже позвонила моим родителям и предупредила, чтобы они не беспокоились. Она остается со мной. Но через пару часов она тоже начинает торопиться домой, присматривать за мной остается сторож. Я сижу до самого вечера, пока мои соученики не расходятся – тогда я решаюсь идти домой. Во всяком случае, книга у меня, я предвкушаю интересное чтение, и по-прежнему горжусь своим мужеством. Родителям я ничего не рассказываю. Это мое последнее воспоминание о школе Зофьи Вигорской-Фольвазинской, где я был непрошеным гостем среди польских детей в польской школе.

Я встретил Рышека Эрбеля много позже, когда он приехал в Швецию через двадцать восемь лет после окончания войны. Он рассказал мне, через какие испытания пришлось пройти моим соученикам во время войны. Все, правда, остались в живых, – все, кроме Казика и Томека.

### Опять среди своих

Мне уже десять лет, Роману недавно исполнилось четыре – нам становится мало наших двух комнат позади мастерской, да и в ателье стало тесновато. Дела у отца идут хорошо, мы можем позволить себе снять квартиру побольше. Осенью 1935 года мы переезжаем в большую удобную квартиру на Аллее Свободы 3/5.

Во время переезда у меня вдруг заболел живот. Сначала позвали фельдшера, пана Фельдмана. Это средних лет, лысоватый плотный человек, он просто излучает тепло и надежность. Он очень опытен, этот пан Фельдман – многому научился за свою долгую практику.

Он расспрашивает Сару, щупает мой живот, морщит лоб. Что-то ему не нравится, он хочет показать меня хирургу. Молодой хирург, доктор Шперлинг, задает вопросы, тискает живот, измеряет температуру и, покачав головой, зовет на помощь хирурга постарше. Меня будут осматривать сразу два врача, все это выглядит очень тревожно. Пожилой хирург спрашивает то же самое, проделывает те же манипуляции и заявляет, что не может исключить приступ аппендицита – он не уверен на все сто процентов, но долго ждать в таких случаях опасно. Оба врача и родители выходят в соседнюю комнату и что-то там обсуждают, мне никто ничего не говорит, мне же всего десять лет. Я лежу и фантазирую, исходя из услышанных мной обрывков фраз, которыми они обменивались между собой и из того, что я слышал раньше от других, уже переболевших аппендицитом. Как он, собственно, выглядит – аппендикс? Длинный он или короткий, зачем он вообще нужен, и что произойдет, если его удалить? И вообще, как его удалить – разрезать живот? Я поднимаю одеяло и внимательно смотрю на свой гладкий живот. Я щупаю его и ничего не чувствую, кроме каких-то неприятных ощущений справа внизу.

Несколько лет назад один мальчик в нашей школе умер – у него лопнул аппендикс. Еще раньше болела девочка, она осталась в живых, но ей пришлось несколько недель провести в больнице со шлангом в животе, чтобы гной из лопнувшего отростка мог вытечь наружу. Несколько недель со шлангом в животе? Мне становится все страшней и страшней. Я ясно чувствую свой отечный и наполненный гноем аппендикс, я ощущаю, как ужасный гной медленно вытекает из него и обволакивает кишки. Все страшно – и операция, и лопнувший отросток. Еще хуже – и то и другое. Я лежу на диване в нашей большой гостиной, весь в холодном поту, и пытаюсь, чтобы успокоиться, изучать детали на большой картине Виленскиса, изображающей старую унылую рощу, она висит прямо напротив дивана. Пробую читать – ничего не получается…

Аппендицит в 1936 году был серьезным заболеванием, не так уж редко кончавшимся смертельным исходом. Еще не научились делать пенициллин, сульфидин тоже не был открыт. Без помощи этих лекарств организм часто не справлялся с инфекцией, и многие умирали мучительной смертью. Поэтому оперировали очень широко, при малейшем подозрении на аппендицит. Но, к сожалению, тогда не было принято что-то объяснять больному, особенно ребенку. Впрочем, при тяжелых заболеваниях и взрослым ничего не говорили, все вопросы обсуждались с родственниками. Это удобно для врача, но очень жестоко по отношению к больному, который остается наедине со своими фантазиями, ему лгут и лишают возможности всерьез обсудить свое состояние и поделиться своей тревогой.

Ничто так не поучительно, как собственный опыт, лишь бы только была способность его осмыслить. Еще важнее – пытаться понять чувства других людей. Это не так трудно – достаточно сообразить, что они чувствуют то же, что и ты сам. Я почти уверен: что парализующий страх, испытанный мною в те дни, повлиял на мое врачебное будущее. Я всегда стараюсь объяснить больному и обсудить с ним его состояние – уже теперь, много лет спустя, когда я сам стал врачом.

Через пару дней мы едем в больницу, и меня оперируют, так и не объяснив, что со мной. Это страшно, но не настолько, как я себе представлял. Когда я просыпаюсь после операции, все очень заботливы, ходят вокруг моей кровати на цыпочках, мне не разрешают пить, только через несколько дней можно будет есть обычную пищу и вставать. Меня выписывают через девять дней, когда снят последний шов, с предупреждением, что мне нельзя напрягаться и несколько недель нельзя ходить в школу. Так было принято после операций на животе в тридцатые годы.

Но я поправляюсь быстро, выхожу на улицу и играю во дворе. Это большой, разделенный пополам двор огромного дома по Аллее Свободы, где мы теперь живем – и во дворе я встречаю Манека Розена.

В Ченстохове есть две еврейских школы, одна из них так и называется – Еврейская школа, по всей стране есть такие школы, другая – частная, школа Аксера, там учатся в основном девочки. В польской школе я иногда слышал, что мальчишки собираются после уроков драться с учениками Еврейской школы. Звучит устрашающе, но я понимаю, что чаще всего они просто хотели подразнить меня. Какие из евреев драчуны?

Манек Розен учится в Еврейской школе. У него густые черные волосы, спокойные синие глаза, неторопливые движения, он силен и уверен в себе, никогда не отводит взгляда. Манек очень великодушен, я обнаруживаю, что с ним вполне можно бороться, он свято соблюдает благородные правила борьбы. Мы боремся, чтобы попробовать свои силы. Такая борьба никогда не переходит в драку. Он похож на добродушного медвежонка – подумать только, что есть такие еврейские мальчишки!

Манек тоже ходит в четвертый класс, как и я, и однажды он приглашает меня пойти с ним в Еврейскую школу. Мы приходим как раз к началу большой перемены. Почти все разговаривают со мной, как со старым знакомым. Даже девочки обращаются ко мне, смотрят в глаза и смеются. У всех дружелюбные лица, я легко запоминаю имена. Я здесь свой, среди этих еврейских мальчиков и девочек, совершенно естественно, без притворства, я ощущаю себя одним из них уже к концу тридцатипятиминутной большой перемены.

Никто не пытается уговорить меня сменить школу, в этом нет необходимости. Когда я прихожу домой, я просто заявляю Саре, что больше никогда не пойду в польскую школу, даже за своими книгами, ноги моей больше там не будет.

Сара в сомнениях, но не говорит ни слова. Это очень мудро с ее стороны. Она даже не пытается возражать – все равно бы не помогло. Жаль, я не знал раньше, что есть такая школа. Покорно ходил туда, куда меня определили. Посреди учебного года я меняю школу, меня записывают в Еврейскую школу, и я даже не иду на встречу с директором – в этом нет необходимости.

Мы сидим по двое, со мной за партой сидит Генек Уфнер. Это предпоследняя парта в ряду у двери. Позади нас, за последней партой сидят рыжий Владек Копински и Эдди Зандштайн, всегда с тщательно причесанными влажными волосами, впереди – две девочки, Паула Шлезингер и Розичка Гловинска.

С самого начала я чувствую себя как дома, я хочу как можно скорее наверстать упущенное, насладиться дружбой, которой мне так не хватало в польской школе. Здесь я могу подойти к любой группе ребят – никто не замолкает при моем приближении, никто не поворачивается ко мне спиной. Ребята ходят ко мне домой, я хожу к ним, мы играем в пуговички – популярную в те времена игру. Я играю чуть ли не лучше всех, я же сын портного, а какая у меня коллекция пуговиц! Я начинаю интересоваться девочками и воображаю, что они интересуются мной.

Может быть, надо сначала пройти через то, что прошел я, надо осознавать себя изгоем. Только после этого можно по-настоящему оценить дружбу, почувствовать свою нужность, понять, что ты среди своих – вещи, для большинства совершенно естественные.

Из-за болезни я порядком отстал, к тому же мне нужно быстро догнать товарищей в новых для меня предметах – иврите, истории евреев, библии и иудаизме. Несмотря на это, я веду себя легкомысленно. Во время уроков я мечтаю, дома для уроков времени нет, у меня появляются плохие оценки. Это беспокоит Сару, она после каждого визита в школу приходит домой огорченная – но мне все нипочем. У меня появилась уверенность в себе, я начинаю понимать, что я хочу делать – и делаю то, что хочу.

Идет время – счастливые, беззаботные месяцы и годы. Я встречаюсь со своими друзьями, но чаще всего я в компании девочек – лучше всего я себя чувствую с девочками, часто я единственный мальчик в их обществе. Высокая, с командирскими наклонностями Доська Ференц, скромная Стуся Наймарк, молчаливая Розичка Гловинска, могучая Поля Шлезингер, веселая Бронька Масс и серьезная Ханка Бугайер – мальчики спорят, кто из двух последних красивее. Как-то вечером я целуюсь с Доськой Ференц, правда, по ее инициативе, но влюблен в мягкую, всегда дружелюбную Стусю Наймарк. Мы встречаемся каждый день, иногда даже целуемся за шкафом – невинная, нетребовательная детская влюбленность.

У меня по-прежнему не хватает времени на уроки. Всегда добродушный, страдающий плоскостопием, учитель географии профессор Шаффер (все учителя в Польше носили титул профессора) вызывает меня отвечать не иначе, как следующим образом: «Эйнхорн, Эйнхорн, – он дважды повторяет фамилию, это звучит очень укоризненно, – подойди к карте, ты, как всегда, ничего не знаешь, а я, как всегда, поставлю тебе двойку».

С помощью каких-то влиятельных знакомых мне все же удается поступить в гимназию – с тройками по всем предметам, но я остаюсь в том же классе, со всеми моими товарищами.

Наша квартира имеет два входа. Один – парадный, с широкой лестницей. В большой прихожей четыре двери: прямо – в примерочную, налево – в мастерскую, и две двери направо, в комнаты Романа и Рози. С черного хода, из маленького внутреннего двора, узкая лестница ведет в остальные комнаты – гостиную и родительскую спальню. Роман переехал от родителей, у него теперь своя комната, я по-прежнему сплю на диване в гостиной. Рози – младшая сестра Сары – переселилась к нам, а самая младшая, Карола, иногда тоже живет у нас, в комнате Рози.

Рози и Карола – единственные в большой семье, кто так и не вышел замуж. У Рози черные, прямые, гладко зачесанные волосы, большие влажные карие глаза и великолепная светлая кожа. Говорит она чуточку в нос. Рози слегка полновата, никогда не ходит в парикмахерскую – укладывает волосы сама, одевается не особенно элегантно, хотя Сара и пытается ей помочь. Всегда носит обувь на низких каблуках. Рози – серьезная, мягкая и добрая девушка, хотя и не так красива, как остальные сестры. Кавалеры не дежурят у подъезда, она почти никогда ни с кем не встречается. Карола тоже не замужем, но она моложе, всегда весела и кокетлива. У нее множество поклонников, но Карола рассчитывает на Генека Эпштейна, темноволосого бухгалтера в мастерской Пинкуса.

Я очень радуюсь, когда Карола приезжает в Ченстохову. Я всегда стараюсь залучить ее на прогулку на «дептак» – прогулочный тротуар для школьников на широкой Второй аллее. По правой стороне Аллеи, где висят огромные «часы Паздерского», над входом в его же аптеку, прогуливаются ученики еврейских школ, по левой – юноши и девушки из польских школ. Никому и в голову не приходит пройтись по «чужой» стороне улицы. По тенистому бульвару в середине Аллеи гуляют взрослые. На удобных, выкрашенных в зеленый цвет деревянных скамейках, появляющихся на бульваре каждую весну, сидят мамы с младенцами. Я очень горжусь, когда иду по бульвару с веселой, красивой, элегантной, на несколько лет старше меня Каролой.

Мне очень нравится и Рози, несмотря на ее застенчивость и молчаливость. Именно Рози нянчится с нами по вечерам, когда родители куда-нибудь уходят. Когда Роман засыпает, а я ложусь с книжкой, Рози иногда приходит в гостиную, садится на диван и медленно расчесывает мои непослушные темно-русые волосы. Мы оба молчим, но я очень люблю, когда она стоит или сидит рядом, и задумчиво водит расческой по голове. Потом она уходит и тихо закрывает за собой дверь. Я иногда представляю себе, как я дотрагиваюсь до нее, пробую вообразить, как она выглядит без одежды – однажды я видел ее выходящей из ванной в коротком, не до конца застегнутом халатике, под халатиком ничего не было. Мне никогда не приходят в голову такие мысли, когда я думаю о Кароле, например, или о моих девочках-сверстницах.

Я довольно часто бываю в мастерской, особенно во время долгих каникул, когда мне не нужно идти в школу и все мои товарищи уезжают. В мастерской тоже стало больше места, но в остальном все осталось по-прежнему – такая же здоровая, дружелюбная и профессиональная атмосфера. Говорят о том, что происходит в Германии, об Адольфе Гитлере и еврейских беженцах, которых выгнали из своей страны, о том, что многие евреи уезжают в Палестину; а Палестина – это каменистая пустыня и болота, малярия и невыносимая жара. И все равно многие еврейские юноши и девушки, халуцим – пионеры, едут в Землю Обетованную большими группами. Землю, с которой евреи разлучены уже почти две тысячи лет. Они возделывают каменистую почву, осушают болота, организуют огражденные и вооруженные сельскохозяйственные поселки – кибуцы, где все делится поровну – работа, опасности и скудная прибыль.

Пинкус все больше времени посвящает обучению меня портновскому делу – он очень рад, что я опять зачастил в мастерскую. Он просит своих помощников научить меня – каждый своему делу – но я все еще слишком мал, чтобы Гарбузек научил меня, как правильно гладят пиджаки. Я часто бываю с Пинкусом в мастерской по вечерам, когда ему ничто не мешает и он, тщательно и сосредоточенно, кроит очередной костюм. Раскрой он, как правило, делает сам. «Это стратегически важно, – говорит он мне, – здесь, за столом, создается костюм, и если с самого начала что-то сделано неверно, потом очень трудно, а иногда и невозможно исправить».

Даже Пинкус заговаривает о Палестине. Мы сами не можем туда ехать, там слишком жарко. Пинкус говорит, что он не может работать, когда жарко. Да и кому шить костюмы в Палестине – евреи носят рубашки и брюки, арабы – свои длинные, до пят, одежды. К тому же он не может бросить своих помощников – он знает все об их частной жизни, радостях и огорчениях.

И в школе слышны разговоры о Палестине, о хахшарах – специальных подготовительных лагерях для халуцим, которые туда поедут, о жизни в еврейских поселениях. Специальная организация занята сбором денег для приезжающих – чтобы купить землю в Палестине и обжить ее. Организация называется Керен Кайемет. В каждом еврейском доме есть характерная бело-голубая жестяная коробочка с надписью «Керен Кайемет», туда можно складывать деньги. Сара каждый раз, приходя с покупками, кладет туда немного денег, те, кто приходит в гости, вместо того, чтобы покупать цветы, опускают соответствующую сумму в коробочку, карточные выигрыши идут туда же. Раз в полгода приходит молодая девушка с ключиком, забирает деньги и оставляет квитанцию – если Саре кажется, что денег мало, она добавляет несколько ассигнаций. Кроме того, Пинкус каждый год делает взнос во вновь образованную организацию, Еврейское агентство, Керен Хайесод, которая помогает евреям эмигрировать из стран, где они подвергаются преследованиям – главным образом из Германии.

Мы делаем, что можем – собираем деньги, но халуцим, которые едут туда – настоящие герои. Они должны за один день построить какое-то жилье – ядро будущего поселения – и окружить укреплениями, чтобы как-то защищать его, когда настанет ночь.

Подумать только, вооруженные евреи! Иметь оружие, владеть землей и возделывать ее евреям с незапамятных времен запрещено в Польше, России и других странах. Новые герои – посланники Еврейского агентства. Они все евреи, в основном жители Палестины, их посылают в страны, где преследуют евреев, чтобы помочь им эмигрировать.

Почему мы так держимся за этот клочок земли, где почти никто не хочет жить? Этот вопрос мы обсуждаем в школе. Это единственное место на земле, на которое мы, евреи, имеем историческое право, единственное место, про которое мы можем сказать, что вернулись домой, хотя и прошло без малого две тысячи лет. Когда-то нас изгнали с нашей земли в Вавилон, но нам удалось вернуться – почему бы этому не случиться еще раз? Потом нас опять прогнали римляне – императоры Веспасиан и Тит. Они не могли смириться, что наши предки не хотели изменить своей вере и своим традициям. Когда изображения чужих богов появились в их храме, они подняли восстание. Религия и традиции запрещают нам изображать Бога, тем труднее было нашим предкам примириться с изображением чужих богов в своей святыне.

Разбросанные по всему миру, мы продолжаем свято придерживаться нашей веры и наших традиций, без своей земли, угнетенные и преследуемые со времен, когда в 73 году после Рождества Христова пала последняя крепость Иудеи, Массада. С тех пор, дважды в день, мы молимся, чтобы нам было позволено вернуться. Я, правда, не молюсь, да и Пинкус тоже. Сара каждую пятницу, вечером, зажигая традиционные свечи, произносит короткую молитву, поскольку это входит в обязанности каждой еврейской хозяйки. Хотя я подозреваю, что она молится главным образом о своей семье, а вовсе не о возвращении – она немного побаивается всей этой истории с Палестиной.

Над беззаботной Европой тем временем собираются черные тучи. В воздухе чувствуется, что скоро грянет гром – но куда ударит молния? Рядом с именем Адольфа Гитлера звучат новые фамилии: Герман Геринг, Йозеф Геббельс, Рудольф Гесс. Речи Гитлера становятся все более истеричными, все более накаленными, о чем бы он ни говорил, все кончается еврейской темой. В киножурналах показывают немецкие войска, марширующие на Рейне, смотреть на это страшно, но, наверное, так и надо – кто может запретить немцам быть хозяевами в собственной стране? В Сааре проводится референдум, там Гитлер и его партия, несомненно, популярны – и Саар присоединяется к Германии. Потом настает очередь Австрии. Гитлер кричит, что Австрия – это неотъемлемая часть Германии, он сам австриец. В газетах и по радио называют новые имена – Дольфус[1], потом фон Шушниг[2], который в Вене мужественно пытается противостоять нацистам – но напрасно. Его никто не поддерживает и ему никто не помогает – ни дома, ни за рубежом. Гитлеровские танки продвигаются все дальше, тяжеловооруженные немецкие войска маршируют по Австрии, их с хорошо организованным энтузиазмом встречает народ. Те, кто не встречает, сидят в своих домах, они, может быть, просто боятся – и их не видно, о них не говорят по радио, не пишут в газетах, их не видно в киножурналах. Полное единение нации. Мир наблюдает за всем этим, но никак не реагирует, разве что разочарованно вздыхает. Единственный, кто ставит под сомнение аннексию Австрии – итальянский диктатор, фашист Бенито Муссолини, но Гитлер заставляет его примириться с новым соседом, который захотел расширить свои владения.

Новое выступление Гитлера – он считает, что с судетскими немцами плохо обращаются в Чехословакии, он не может этого терпеть. И снова радио, газеты и киножурналы повторяют новое имя – Эдвард Бенеш, чешский премьер-министр. С Чехословакией дело не так просто, как с Австрией. На стороне Чехословакии – симпатии всего мира, но самое главное, что дальновидное чехословацкое правительство, в отличие от всей Европы, успело создать современную оборону. Ее небольшая, но хорошо обученная армия мобилизована, танки и самолеты готовы к бою. К тому же страна связана Договором о совместной обороне с одной из великих держав – Францией. Гитлер кричит и угрожает, британский премьер-министр Невилль Чемберлен взывает к нему из Лондона – а что, Чемберлен не может, что ли, сам приехать в Берлин, если ему так хочется поговорить с Гитлером? И Невилль Чемберлен, глава самой могучей державы Европы и мировой империи Великобритании, едет на поклон к Гитлеру и отдает ему Судеты – и тем самым, одну из союзных стран. Чехословакию.

Когда Гитлер начал вооружать Германию, Чехословакия тоже перестроила свою высокоразвитую тяжелую промышленность – прежде всего заводы «Шкода» и «Татра» – на производство вооружения. Как я уже говорил, страна создала современную армию с танками, авиацией, прекрасно обученными офицерами и солдатами, знающими, за что они воюют. Кроме Германии, Чехословакия – единственная страна в Европе, располагающая такой армией, и, к тому же, в Судетских горах чешско-немецкая граница великолепно укреплена. Какое право имел британский премьер-министр просто отдать чужую территорию за листок бумаги, за пустое обещание, которое он истолковал как «мир в наши дни»? Гитлер убедил Чемберлена, что, кроме Судетов, у него нет никаких территориальных претензий в Европе, он будет полностью удовлетворен, получив Судеты – лишь бы его оставили в покое и не провоцировали, подчеркивает Гитлер. Он хочет получить всего лишь Судеты, естественную, лучше всего укрепленную границу в наиболее подготовленной к войне, высокоиндустриальной стране в Средней Европе.

Лидер Советского Союза, Иосиф Сталин, заявляет: он не считает, что нужно уступать угрозам Гитлера и предавать Чехословакию, он обязуется оказать поддержку чехословацкой армии войсками и авиацией. Но тут немедленно реагирует польское правительство, в тот же самый день оно выступает с заявлением, что не позволит советским войскам идти через польскую территорию. К тому же Чемберлен не хочет разговаривать с красным Сталиным, он больше доверяет Гитлеру. Самая крупная измена предвоенного времени совершается абсолютно открыто, весь мир может день за днем следить за развитием событий, как предают и отдают на поругание наглому диктатору единственную демократическую страну Средней Европы.

Гитлер милостиво жмет руку Чемберлену, позволяет себе натянутую, но все же улыбку – мы видим это на фотографиях. Чемберлен возвращается в Лондон, он глубоко тронут, в глазах у него слезы, когда он размахивает своей бумажкой – «мир в наши дни». В это самое время немецкие войска победным маршем входят в Судеты, и опять хорошо срежиссированные киножурналы показывают нам ликующие массы людей – тех, конечно, кто вышел на улицы.

Конечно, немецкие войска ненадолго задержались на границе. Гитлер снова заходится в крике, он требует отставки Бенеша – Эдварда Бенеша, одного из самых выдающихся дипломатов межвоенного периода, автора Женевского протокола, принятого единогласно Лигой Наций в 1924 году, к тому же инициатора соглашений о запрете агрессивных войн, о действиях третейского суда и о санкциях при межгосударственных конфликтах. Гитлер утверждает, что Бенеш и то, что осталось от его страны, провоцируют великий Третий Рейх – Бенеш отказывается разоружиться и демобилизовать армию. Это провокация, настаивает Гитлер, что, чехи не верят обещанию, которое Гитлер дал Невиллю Чемберлену? Такого недоверия Гитлер вынести не может.

Невилль Чемберлен, а теперь еще и Эдуар Даладье, премьер-министр ближайшего союзника Чехословакии – Франции, нажимают на маленькую страну и ее демократическое правительство: мы не будем вам помогать, если вы не послушаетесь указаний Гитлера. Да, Гитлер пообещал Чемберлену отказаться от территориальных притязаний, но только – помните? – только в том случае, если его не будут провоцировать. Чехословакия должна согласиться с Гитлером и внести свой вклад в дело мира в Европе. И могучий Бенеш, национальный герой Чехословакии, сдается, его заменяют марионеткой, безвольным Хачей, армия и авиация демобилизуются. Но и этого мало – гитлеровские танки катятся все дальше, пехота марширует, и снова без единого выстрела Гитлер оккупирует всю Чехословакию. Карпаты-Рус и энклав Чешинь отходят соответственно к Венгрии и Польше – в качестве взятки. Словакия становится немецким вассалом. Лондон и Париж заявляют формальный и вялый протест – они уже выбрали свой путь, они не хотят провоцировать Гитлера. Чехословакия внесла свой вклад в дело мира в Европе – стала жертвой усердных стараний Великобритании и Франции до последнего надеяться на добрую волю Гитлера.

Но какой мир и какой ценой? Советский Союз – единственная страна, которая была готова поддержать Чехословакию. Это необходимо помнить, когда осуждается последовавший за этим пакт о ненападении между Советским Союзом и Германией, пакт, названный именами министров иностранных дел Молотова и Риббентропа.

А две крупнейших демократических державы Западной Европы заплатят высокую цену за наивность своих лидеров, они попадут в изоляцию – ведь теперь всем очевидно, что ни Франции, ни Англии верить нельзя. Положение Гитлера, наоборот, укрепляется во всей Европе, и особенно – в Германии.

Даже пассивное сопротивление режиму Гитлера угасает в Германии. Всех закружил национальный водоворот, в первую очередь офицерский корпус и высшее руководство армии. Если они раньше и сомневались в планах Гитлера, то его успехи их убедили. Ему же все удается! Он вернул Германии ее позиции среди великих держав, он сделал немцев господами на своей земле и в других странах – и все это, не пролив ни единой капли немецкой крови. У всех есть работа, инфляция прекратилась, в Европе к немцам относятся с возрастающим уважением. К каждому слову немецких послов прислушиваются во всем мире, многие высокообразованные люди едут в Германию, чтобы на месте изучать немецкое чудо.

Страны, одна за другой, объявляют себя либо дружественными, либо нейтральными по отношению к гитлеровской Германии. Конечно, эта история с евреями и цыганами неприятна – почему, собственно, он их так ненавидит? Но кто его знает, может быть, он и тут прав – доказал же он свою правоту во всем остальном.

Никто и ничто не способствовало успеху Гитлера так, как довоенные правительства Великобритании и Франции. Я надеюсь, что суды над военными преступниками устраиваются не для того, чтобы отомстить, а для того, чтобы мы могли усвоить уроки истории и не повторять ошибок в будущем. Именно поэтому и Чемберлен и Даладье несут ответственность за то, что случилось, их поступки должны быть тщательно проанализированы, а результаты такого анализа опубликованы не в специальных исторических журналах, а в школьных учебниках истории. Самое поразительное в их непростительной недогадливости то, что они даже не использовали передышку. Они бросили в пасть Гитлеру две мирных державы и не использовали передышку для модернизации собственной обороны.

В Польше народ ликует на улицах, симпатии к Германии проявляются особенно сильно, когда польские войска входят в чешский Чешинь. Киножурналы показывают, как польские солдаты ломают пограничные шлагбаумы, генерал, руководящий оккупацией беззащитного энклава – чуть ли не национальный герой. Вся страна смотрит в кино, читает в газетах и слушает по радио как он, на белом коне, во главе своего кавалерийского полка гордо переходит границу. Венгрия и Польша помогают Германии растерзать мирную, дружески настроенную братскую страну. Как долго это может продолжаться?

Но наша жизнь не меняется. Роман начал учиться в моей школе, мы видимся иногда на переменах в школьных коридорах или во дворе. Я подрос, но все равно пока один из самых маленьких в классе. Когда родители уходят, а Роман засыпает, Рози подолгу просиживает около меня в гостиной и расчесывает мне волосы. Мы ничего не говорим, я лежу и притворяюсь, что читаю. Это приятно и волнующе.

Я прекратил лодырничать, в школе учусь старательно, и к концу учебного 1939 года у меня в аттестате только хорошие отметки. Пинкус и Сара довольны. Ни они, ни я еще не знают, что это мои последние отметки в Еврейской школе.

Никто в школе не осознает, что это наш последний учебный год, что наша школа вскоре будет уничтожена, так же, как гимназия Аксера и все другие еврейские школы в Польше. Школы, предназначенные для образования первого поколения евреев, которое могло бы, после столетий обучения в гетто, в хедерах и йешивах и несмотря на сегрегацию в обществе, получить полноценные знания. Первое поколение юношей и девушек, избавленных от менталитета гетто, свободно говорящих на языке страны, в которой они живут, а не только на идиш. Как жаль, что только немногие из этого поколения выживут. Только немногие. Мы так старались и так много хотели. Никто никогда так и не узнает, какой вклад в мировую культуру и прогресс могло бы внести наше поколение.

Снова выступает Адольф Гитлер, мир начинает понимать, что его аппетит неутолим, но уже поздно. Нельзя помешать неизбежному. Уже нельзя остановить колесо разрушений и массовых убийств, оно неумолимо катится по Европе, принося с собой не только уничтожение евреев, но и разрушение городов, деревень, целых культур. В конце концов, это колесо докатится и до Гитлера и его окружения… но как много произойдет до этого, какие великие победы будут одержаны и какие горькие поражения понесут люди, прежде чем будет разорван порочный круг насилия и зла.

### Начало конца

В начале лета 1939 года Польша утопает в роскошной зелени – повсюду цветы, щебечут птицы, в городах нашествие бабочек. Нашествие… лучше бы сказать налет, но нельзя же сказать про бабочек «воздушный налет». Впрочем, этот термин скоро прочно войдет в наш обиход. Женщины в легких ярких летних платьях, мужчины в летних рубашках и светлых брюках – ничто не предвещает беды. Мне скоро исполнится четырнадцать.

В последней речи Гитлер сообщает, что ему необходим коридор через Польшу к Восточной Пруссии. Он рисует этот коридор на карте – широкая полоса, разделяющая Польшу. На этой полосе он собирается построить шестиполосный автобан и железную дорогу, здесь же должно быть место для складов и жилье для немцев, отвечающих за обслуживание и безопасность этого коридора, коридора, который фактически отрезает Польшу от ее балтийских портов. Помимо этого, Гитлер требует статус свободного города для Гданьска, логика, как всегда, неопровержимая – там живет довольно много немцев.

Правительство Польши дает быстрый и уверенный ответ – мы не отдадим ни сантиметра нашей территории, так и написано: ни единого сантиметра. Чемберлен и Даладье заявляют, что уж на этот-то раз они не будут молчать, они дают Польше гарантии, утверждают, что это не просто гарантии, а обязательства. Можно подумать, что «просто гарантии» не являются обязательствами. Общественное мнение Польши, в течение какого-то времени дружелюбное по отношению к Германии, делает поворот на сто восемьдесят градусов – мы будем до последней капли крови защищать нашу землю.

Польша со своими 33 000 000 жителей – одна из крупнейших и густо заселенных стран Европы. У Польши большая и сильная армия – мы в этом уверены, так думают все. Мы не боимся «провоцировать» нашего удачливого соседа. Польша начинает мобилизацию – сначала тайно, потом все более открыто, страну просто распирают энтузиазм и национальная гордость. По радио играют военные марши, зачитываются гордые декларации и произносятся речи – ни сантиметра нашей польской земли, ни единого сантиметра. Даже евреям дозволено принимать участие в национальном подъеме.

У Польши давние кавалерийские традиции, на кавалерии построена вся оборона. На улицах появляются уланы с белой перевязью и драгуны – со светло-голубой. Даже артиллерия передвигается конной тягой, но заметна и пехота – ядро нашей армии, у пехотинцев более будничные темно-коричневые ленты на фуражках. А вот и подразделения горных егерей в широкополых шляпах с лихо загнутыми полями и в мантиях, перекинутых через плечо и удерживаемых широкими ремнями на груди. Вот моряки в своих легких голубых формах. А вот солдат моторизованных частей с их грозными черными лентами на круглых беретах почти не видно. Где-то существует и авиация, но я не знаю, как выглядит летчицкая форма, никогда не видел.

Как обычно, в мастерскую приходят заказчики. Хотя Пинкус ничего не говорит, я вижу, что он понимает – мне нелегко дается сложное искусство портного. Он даже нанимает специального учителя, еврейского закройщика из Франции, который дает мне уроки по вечерам – но дело лучше не идет.

У нас открытый дом, к нам постоянно приходят родственники и знакомые. Когда у нас живет Вайнапель, праздник продолжается несколько дней – Сара гостеприимная и щедрая хозяйка, к тому же она замечательно готовит.

Как-то утром я сижу в мастерской и прострачиваю борт пиджака толстой коричневой ниткой, чуть более темной, чем светло-коричневый гарус на пиджаке. Последнее время я замечаю, что Пинкус чаще и дольше наблюдает за мной, когда я работаю, но не говорит ни слова, как раньше. По-моему, он недоволен моей работой, но я же еще молод и у меня есть время научиться. Я вижу, как Пинкус поглядывает на меня из-за стола, на котором он гладит темно-синий пиджак, но не отвлекаюсь от работы. Веселый Сонни Бой, вновь появившийся в мастерской после долгого отсутствия, рассказывает какую-то забавную историю. Я смеюсь громче всех, пытаюсь бороться со сном, и комментирую рассказ на моем пока несовершенном, но постоянно улучшающемся идиш. Пинкус слушает, но не смеется. Вдруг он подходит ко мне, осторожно отбирает пиджак, гладит по голове и говорит: «Юрек, иди к маме». В мастерской повисает тишина.

Я вначале не понимаю, что происходит, и, до крайности огорченный, прихожу к Саре, она прибирается в спальне. Сара видит, что я близок к тому, чтобы заплакать, и, как всегда в таких случаях, кидается на защиту. Она идет к Пинкусу в мастерскую и громче, чем обычно, говорит ему: «Я должна с тобой поговорить». Пинкус не кажется удивленным, он ждал этого. Отложив утюг, он идет за Сарой в гостиную. Я сижу в дальнем углу, они наверняка знают, что я слышу их разговор.

«Зачем ты огорчил Юрека?» – упрекает его Сара, видно, что она встревожена. Пинкусу неудобно, он говорит смиренным голосом, но уверенно: «Сара, я не думаю, что из него получится портной». Сара пугается: как это может быть? «Ты знаешь, я пытался, – оправдывается Пинкус – должно быть, это у них уже не первый разговор, – но из него не выйдет хороший портной». «Кем же он тогда будет?» – спрашивает Сара с отчаянием в голосе, я никогда раньше не видел ее такой убитой. «Если он станет плохим портным, – продолжает Пинкус, – его ждет плохая жизнь, этого не хотим ни ты, ни я. Лучше пусть он огорчится один раз, чем будет огорчаться всю жизнь». Наверное, Пинкус все уже продумал, осознаю я, и меня охватывает покорность судьбе. «Кем же он станет?» – повторяет Сара. Пинкус медлит с ответом, очевидно, обдумывает формулировку, и говорит: «Ну что ж, он может стать врачом или инженером, тоже можно прожить».

У Сары опускаются плечи. Пинкус не знает, чем ее утешить, и тихонько сматывает удочки – назад, в мастерскую. Менее уверенным, чем обычно, голосом, Сара говорит мне: «Не печалься, Юречек, все как-нибудь образуется».

Я продолжаю бывать в мастерской и примерочной, Пинкус ничего против не имеет. Но мы уже знаем, что портного из меня не получится. Я чувствую себя потерянным и неуверенным. Может быть, я приложил мало стараний или начал слишком рано? Я завидую Роману, ему только девять лет, у него еще есть шанс. Может быть, он сумеет продолжить дело отца, построит мастерскую и магазин дорогой одежды, как мечтал Пинкус, когда мы говорили с ним о будущем.

Итак, Пинкус принял решение, и я чувствую, что он прав. Он вовсе не хотел кого-то огорчить, и меньше всего – меня. Для него это было очень трудным решением, это крушение его надежд еще в большей степени, чем моих.

Однажды, когда Роман уже спит, а родители ушли в гости, приходит, как всегда, Рози, чтобы расчесать меня. Я читаю книжку. Рози не говорит ни слова, она мягко и ласково водит расческой по волосам. На ней черный блестящий сатиновый халат, и я вижу – или только воображаю себе – матовую белую кожу на внутренней стороне ее полных бедер.

Она стоит совсем рядом. В какой-то момент я, будто бы случайно, касаюсь ее мягкого бедра. Рози, похоже, ничего не замечает, но поворачивается как-то так, что мои пальцы оказываются между ног. Я возбуждаюсь все больше, рука скользит вверх и внезапно натыкается на мягкий, покрытый волосами треугольник – под халатом на ней ничего нет. Мы оба молчим и делаем вид, что все происходит случайно. Она продолжает водить расческой, я смотрю в книжку, но ничего не вижу, волосы между ее мягкими, полными ногами жестки и непокорны, но там, внутри, таятся удивительные мягкие тайны. Мной движет не любопытство, а яростное, неукротимое желание, когда я трогаю эту зрелую женщину, когда рука моя достигает того загадочного, привлекательного и запретного места, о котором я мог только мечтать в разгоряченных юношеских снах. Я почти теряю сознание от желания, Рози не отталкивает меня, она делает почти неуловимые встречные движения и дышит все чаще. Вдруг она резко и, кажется, слегка раздраженно, отодвигается. Но у меня нет даже мысли, что между нами происходило что-то постыдное.

Я и сейчас, прожив долгую жизнь, испытываю возбуждение, когда пытаюсь описать то, что делали мы с Рози этим поздним вечером.

Тетя Бела разводится наконец со своим богатым Энцелем, их постоянные ссоры переросли в обоюдную молчаливую вражду. Сара говорит, что муж Белы ее поколачивает, но Пинкус в это не верит. Она вновь выходит замуж, на этот раз за бельгийского еврея – виртуозного ювелира. Через какое-то время ей надоедает Бельгия, и они переезжают в Польшу – роковое решение, оно будет стоить им обоим жизни, но влюбленный муж Белы ей не противится.

В конце лета 1939 года Сара отправляет нас с Пинкусом в отпуск. В середине августа – мне только что стукнуло четырнадцать – мы едем в Шверк, курортное местечко в южной Польше, в предгорье Карпат. На вокзале Сара говорит, чтобы я присматривал за Пинкусом, она шутит, но в словах ее есть доля правды – она ревнует своего статного мужа. Мои родители – очень красивая пара, они нежно заботятся друг о друге и по всему видно, что им очень хорошо вдвоем.

В пансионате, где мы устроились, нет ни радио, ни мастерской, так что Пинкус уделяет мне много времени. Мы гуляем, много разговариваем, на Пинкусе элегантный летний костюм, которого я раньше не видел – ничего удивительного, что одинокие дамы засматриваются на него, но он не обращает на них внимания.

Он и в самом деле красив, мой отец. Он высок ростом, у него широкие плечи, неторопливая и уверенная походка, гордо посаженная голова с львиной гривой начинающих слегка седеть волос. Глаза его спокойны и внимательны, мягкая улыбка освещает лицо. Когда он надевает рубашку без рукавов, видно, какие у него мускулистые руки, хотя он никогда не занимался спортом. Все это он получил с рождением – силу и спокойствие.

Пинкус частенько присаживается на скамейку на склоне холма, он хочет полностью расслабиться, молча смотрит на красивый пейзаж – и о чем-то думает. Я понимаю, что в такие моменты ему хочется побыть одному. Как-то раз, когда Пинкус вот так сидел на своей любимой скамейке, я вскарабкался на вершину холма и побежал вниз. Я бегу все быстрее и быстрее, и вдруг понимаю, что не могу остановиться. Я помню, что очень испугался, закричал: «Папа, папа!» – уже со слезами в голосе. Пинкус в несколько шагов преодолел довольно большое расстояние и прервал мой сумасшедший бег, поймав меня в свои объятия. Он крепко прижимает меня к себе и ждет, пока я успокоюсь. Я чувствую себя так, как будто мне четыре года – и он опять, как тогда, в одиночку поднимает упавшее на меня тяжеленное зеркало в позолоченной деревянной раме, выуживает меня из-под осколков и успокаивает, прижав к груди. Но сейчас, когда я подрос, я уже понимаю, что этот момент я буду помнить всю жизнь, это чувство защищенности на руках у отца, в которого я верю безгранично. Отец может все. В эту минуту я не хочу быть взрослым и брать на себя ответственность, мне хочется остановить время, мне хочется, чтобы так было всегда.

Я еще не знаю, что это последний раз в жизни. Никогда больше не будет такого мига, чтобы мы с отцом были так близки друг другу и так чувствовали свою защищенность – по крайней мере я.

Пока мы с отцом в Шверке, Сталин и Гитлер договорились между собой, их министры иностранных дел – Молотов и Риббентроп – подписывают пакт о безусловном ненападении, они не будут нападать друг на друга, что бы ни случилось. На практике это означает, что они предоставляют друг другу полную свободу нападать на другие страны. Ходят слухи, что в этом договоре больше пунктов, чем опубликовано в газетах, и что эти неопубликованные параграфы касаются, в частности, Польши. Потом выясняется, что так оно и есть.

Гитлер по-прежнему утверждает, что он пламенный сторонник мира, что, кроме коридора в Восточную Пруссию и Гданьска, ему ничего не нужно, но в это же самое время на польской границе накапливаются танковые войска. Польша в ответ проводит тотальную мобилизацию, повсюду происходит реквизиция лошадей и грузовиков у гражданского населения. Великобритания и Франция подтверждают свои гарантии: нападение Германии на Польшу будет рассматриваться ими как объявление войны. Пинкус по нескольку раз в день говорит с Сарой по телефону и в конце концов решает прервать отпуск. Вечером мы пакуем вещи, и наутро поезд доставляет нас в Ченстохову. Сара уже собралась, мы уезжаем в Варшаву.

Это все, конечно, обнадеживает – ни сантиметра польской земли! Но мы живем в четырнадцати километрах от немецкой границы – а если начнется обстрел? Пинкус звонит брату в Варшаву, Морис готов нас принять. В Ченстохове народ лихорадочно скупает сахар, чай, табак, муку, картошку, бритвенные лезвия, салфетки, одеколон – все. Пинкус посылает деньги Морису, чтобы он запасся продуктами. Морис считает, что Пинкус преувеличивает, но обещает купить еды. К сожалению, не покупает.

Мы задерживаемся в Ченстохове всего два дня и едем в переполненном поезде в Варшаву. Многие уезжают из Ченстоховы. Везде стоят и сидят люди, на полу, на сумках, на рюкзаках, кондукторы тщетно пытаются протиснуться в вагоны и проверить билеты. В окно поезда я вижу колонны войск, передвигающихся в обратном направлении, к границе. Маленькие подразделения и большие, пешком, на велосипедах, лошадях, грузовиках. Это тоже успокаивает – военные будут нас защищать.

С большим опозданием приезжаем мы в Варшаву 31 августа 1939 года и с трудом добираемся до дома Мориса – ни такси, ни извозчика поймать невозможно.

Когда приезжаешь не как гость на несколько дней, а как беженец, тебя встречают не так сердечно. Морис конечно же не закупил никакой провизии, он говорит, что когда Пинкус позвонил, в магазинах было уже пусто. Поздний вечер, и я ложусь спать. Хотя взрослые и Рутка продолжают разговаривать в соседней комнате, я проваливаюсь в глубокий, без сновидений, сон.

Это последняя мирная ночь. Когда наступит следующая такая ночь, я буду уже взрослым, а мир уже никогда не станет таким, как тогда, когда я заснул в своей кровати в Варшаве. Когда окончится Вторая Мировая война, останется совсем немного или вовсе не останется евреев в Польше, Чехии, Словакии, Венгрии, Югославии, Греции, Латвии, Литве, Эстонии, Австрии и Германии. Гитлер достиг по крайней мере одной из своих главных целей: сделать Среднюю и Восточную Европу Judenrein – свободной от евреев, уничтожить девять десятых еврейского населения во многих странах Западной Европы. Вся цветущая еврейская культура, неиссякаемый источник, откуда появились все еврейские ремесленники, рабочие, нищие, ученые, предприниматели, писатели, поэты, художники, музыканты и мыслители – будет уничтожена. Старики, юноши и дети, женщины и мужчины, те, кто придерживался религиозных обычаев и те, кто пытался ассимилироваться, те, кто хотел стать христианином и принимал крещение, и те, кто женился на христианках, и дети от таких браков – все они будут уничтожены. Богатые и бедные, те, кому удалось получить образование, и малообразованные, говорящие на идиш и на польском, больные и здоровые, красивые и безобразные, одаренные и отсталые, с хорошими отметками и плохими – все они будут истреблены.

Что мы такого сделали? Каким образом каждый из нас, весь наш народ, заслужил этот смертный приговор? В чем виновен я, мой брат, наш отец Пинкус и мама Сара? В чем виновны все мои школьные товарищи, все евреи, которые пытались учиться в польских школах, и те, которые вообще не ходили в школу? Ничто не поможет, совершенно безразлично, какую дорогу ты выбрал в жизни – все будут уничтожены.

Адольф Гитлер дал приказ. Ранним утром 1 сентября 1939 года гусеницы его танков загрохотали на польской земле, его штурмовики запустили моторы и поднялись в воздух – навстречу гибели всей Европы и самого Гитлера. Почему он не удовлетворился тем, чего уже достиг?

Адольф Гитлер потерпит поражение во всех своих замыслах – как государственный деятель, как диктатор и как полководец. Он потянет за собой в пропасть весь свой народ. Но это произойдет только через пять долгих лет, восемь бесконечных месяцев и одну неделю, а до этого десятки миллионов солдат и мирных жителей погибнут – без всякой к тому необходимости. Карты мира и Европы будут начерчены заново, падут империи, его родная страна превратится в пустыню, его народ будет разорен и сам он покончит жизнь самоубийством. Он покончит жизнь самоубийством, когда уже не останется детей и стариков, которых он мог бы бросить в бой, чтобы защищать его болезненные амбиции. Только одно ему удалось – уничтожить, или, по крайней мере, почти уничтожить цыган и евреев в Европе. Почти, потому что кто-то из нас все же выжил. Я, по случайности, – один из них.

### Война

### Осада Варшавы

Утром 1 сентября 1939 года я проснулся в квартире Мориса в Варшаве. Меня разбудили громкие голоса на улице – могли бы говорить потише в такую рань. Я надел пижаму и спустился в кухню. Мои родители, Морис, его жена Магда, Рутка – все уже одеты. Война. Немцы напали на Польшу.

За завтраком Пинкус спрашивает Мориса, закупил ли он продукты. Морис раздражается – люди вообще легко раздражаются, когда они неправы. Нет, он ничего не купил на те деньги, что Пинкус перевел ему из Ченстоховы, он считал, что в этом нет никакой необходимости, к тому же у него не было времени и в магазинах уже ничего не было. Пинкус не возражает – он не любит бессмысленных упреков. Я никогда не слышал, чтобы он сказал кому-то: «А что я тебе говорил?» или «Почему ты не сделал, как тебе было сказано?», если уже слишком поздно что-либо изменить. Это, наверное, под его влиянием я никогда не задаю больным бессмысленный вопрос: «Почему же вы не обратились к врачу раньше?» – это жестоко, особенно по отношению к раковому больному.

Пинкус и Сара собираются пойти и купить продукты. Я иду с ними. Мой младший брат Роман остается дома – нам надо купить много, и он будет мешать. Роман не протестует, он сидит один за столом, и ноги его не достают до пола. В обычные дни ему не разрешают сидеть в пижаме за столом.

На улице чудесный, чуть прохладный осенний день. По небу плывут тонкие ажурные облака, то и дело выглядывает солнце, и настроение у публики приподнятое. Незнакомые люди обращаются друг к другу: «Мы им покажем! Франция и Англия поддержат нас, они уже предъявили немцам ультиматум!» В последние дни часто показывали киножурнал «Francja czuwa», «Франция на посту» – марширующие французские войска в тяжелом полевом обмундировании, французская авиация, неприступная линия Мажино.

Каждого польского солдата, случайно оказавшегося поблизости, встречают как героя, и он принимает это, как должное – в Польше всегда восхищались своими солдатами. Я поддаюсь общему настроению, мне интересно – конечно же мы им зададим! Как мудро придумал отец, что мы уехали из нашего приграничного городка в большую и надежную Варшаву – в Ченстохове, чего доброго, уже идут бои.

А в магазинах пусто. Еще можно купить скоропортящиеся продукты – свежий хлеб, молоко, пирожные. Но варшавяне уже смели все, что долго хранится – муку, картошку, консервы, даже масло и маргарин, мясо – все. После того, как на прошлой неделе Польша вежливо, но решительно отклонила требования Германии, стало понятно: война неминуема. То немногое, что еще не скупили, владельцы лавок отложили на черный день для себя и для своих постоянных клиентов – что поделаешь, война. Приказчики в продуктовых лавках нам ничего не продают – мы не их клиенты, время супермаркетов еще не пришло, понятие самообслуживания в Польше пока не существует. Мы возвращаемся домой с нашими скромными покупками. Магда помогает разобрать продукты, хотя и считает, что мы беспокоимся понапрасну.

На улицах устанавливают громкоговорители – информировать, воодушевлять и предупреждать население. По радио все время передают бодрые марши вперемежку с военными бюллетенями, чаще всего мы слышим речи и лозунги лидеров страны. В польском правительстве со времен завоевания независимости в 1918 году всегда преобладали военные, и я не помню, чтобы кто-нибудь этому удивлялся или ставил под сомнение. После смерти отца нации – маршала Пилсудского, страной руководит другой генерал, Эдвард Шмиглый-Рюдзь. Но он не так ярок и конечно же не так популярен, как всегда хмурый, но несокрушимо уверенный и надежный Пилсудский.

По радио передают новые правила – по ночам вводится затемнение, появились сигналы тревоги, передают зарубежные новости. Понять, что же на самом деле происходит на фронте, невозможно. Сообщаются в основном мелкие детали, они не особенно тревожны. Со дня на день все с нетерпением ждут, когда же Франция и Англия выполнят свое обещание и объявят Германии войну, они же должны начать боевые действия на западном фронте именно сейчас, когда немецкая армия в Польше. Слухи, слухи… французская авиация уже в воздухе, она направляется к нам.

Проходит еще день, а Франция не торопится. Англия ведет себя еще осторожнее, продолжается обмен нотами. Но настроение в Варшаве все равно приподнятое: подумаешь, Франция, Англия, справимся и без них. Мы покажем этому психу Гитлеру, где раки зимуют! Отец выглядит все более и более встревоженным – думаю, оттого, что мы так и не сумели запастись продуктами.

Через пару дней Франция, а потом и Англия объявляют Германии войну, но это только заявления, ничего не меняется, на западной границе Германии все тихо. Союзники не шлют к нам никаких самолетов, слухи о французских армадах оказались болтовней.

Зато целый ряд стран заявляет о своем нейтралитете, в частности, Бельгия и Голландия. Мы-то думали, что они друзья англичан, французов, и, само собой, наши, но они не хотят быть втянутыми в войну, они хотят, чтобы их оставили в покое, что бы с нами ни произошло. С другой стороны, ползут слухи, что советские войска якобы вошли в Польшу, но это не может быть правдой. Ведь наше правительство заявило, что мы не хотим их помощи. Или они поступают с нами так же, как мы поступили с Чехословакией – всаживают нам нож в спину? Все хорошие новости кажутся правдивыми, как бы плохо они ни вязались с действительностью, все скверные новости – ерунда, всего лишь злокозненные слухи.

Громкоговорители на варшавских улицах предупреждают о шпионах и вредителях. Не заводите бесед с незнакомцами, не говорите, где расположены наши фабрики и заводы, помалкивайте, если разговор зайдет о дорогах, поездах и другом транспорте, и уж совсем следует держать рот на замке, когда дело касается нашей обороны – какие подразделения ты видел, где служат твои родственники, где расположены мобилизованные части. Если какой-нибудь чужак чересчур любопытен, сообщите в ближайший полицейский участок.

На улицах патрулируют бойцы гражданской обороны с повязками на правой руке – они должны контролировать затемнение, чтобы ни одна полоска света не просочилась через занавески. Как будто это имеет какое-то значение – неужели немцы не знают, где находится Варшава? В каждом доме есть уполномоченный, он показывает нам бомбоубежище и следит, чтобы в случае воздушной тревоги мы спускались туда. Постоянно проводятся учебные воздушные тревоги, так что мы уже легко различаем сирену, призывающую нас спуститься в бомбоубежище, и сирену, возвещающую о том, что опасность миновала.

Уже на третий день войны звучит не учебная, а самая настоящая воздушная тревога, и на Варшаву падают первые бомбы. На пятый день Варшава окружена, мы отрезаны, единственная связь с миром – радио.

Пять дней ушло у немецкой армии на то, чтобы перемолоть польскую оборону, чтобы скосить всю доблестную кавалерию с ее саблями, даже длинные пики отважных улан оказались бессильными в бою со стремительно продвигающимися немецкими танками под Кутно. Пять дней – и польские военно-воздушные силы уничтожены на летных полях. Они даже не успели подняться в воздух. Бомбардировки городов выгнали на дороги огромные толпы беженцев, препятствующих перегруппировке остатков польской армии. Пять дней понадобилось, чтобы разрушить миф о непобедимой польской армии и окружить польскую столицу.

Ни громкоговорители на улицах, ни газеты, ни радио не сообщают, что президент, все правительство, все до одного государственные советники, вся высшая администрация и практически все военачальники сбежали в Румынию, променяв опасности войны на спокойное, но, с моей провинциальной точки зрения, бесславное существование. Это стало для нас ясным, когда отважный бургомистр Варшавы Старзиньски объявил, что принимает на себя все гражданское и военное руководство страной. Он кажется уверенным и искренним. Остатки варшавского гарнизона, вдохновленные его мужеством, отказываются капитулировать. В мирное время Польшей руководили генералы, но когда настал час военных испытаний, во главе страны стал сугубо гражданский человек – бургомистр польской столицы.

Воздушные налеты становятся все чаще и продолжаются все дольше. Мы научились быстро спускаться в бомбоубежище, научились кое-как организовывать жизнь в тесном подвале. Мы знаем, что надо захватить с собой из квартиры, чтобы можно было поесть и поспать – только необходимое, все, в чем нет острой потребности, мы оставляем в квартире.

Но поспать в бомбоубежище не особенно удается. Мы уже отличаем звук снарядов тяжелой артиллерии от рева пикирующих Штукас – немецких штурмовиков, нам знаком свист падающих бомб. Мы теперь знаем, что зажигательные бомбы довольно опасны, хотя их и не слышно.

Вы когда-нибудь слышали вой тяжелого артиллерийского снаряда или надрывный рев пикирующего бомбардировщика? Если нет, вы легко можете себе представить, что это за звуки и как себя чувствует человек, запертый в тесном подвале, посреди осажденного города, когда негде скрыться и некуда убежать. Представьте себе, как ребенок – мой брат, или подросток – я сам, чувствовали себя в нашем подвале. Или что переживали родители с их врожденным инстинктом защищать своих детей – как Сара и Пинкус, лишенные возможности хоть как-то, пусть даже своим телом, прикрыть нас от грозящей опасности. Ты знаешь, что снаряд сейчас упадет, но не знаешь где. Сейчас, вот уже сейчас, раздастся мощный взрыв, но ты не знаешь, насколько близко от тебя, а может быть, ты и не услышишь взрыва, потому что этот снаряд предназначен как раз тебе, ты не знаешь, будешь ли ты в живых через несколько секунд, или тебя разорвет на куски, или тяжело ранит – но у тебя нет ни единого шанса не только попасть в больницу, но и просто получить квалифицированную помощь. Твоя жизнь зависит от того, когда пилоту придет в голову начать пике, когда откроется бомбовый люк, как артиллерийский расчет поставит прицел – несколько сантиметров правее – и тебе, и твоим близким конец, несколько сантиметров левее – и ты пока еще в живых. На этот раз. Но еще будет много бомб и снарядов, через несколько минут, ночью, утром, этому не видно конца, и ты ничего не можешь с этим сделать. Потому что ты принадлежишь к гражданскому населению, невооруженному и беззащитному, помыкаемому гражданскому населению – главной жертве современной войны.

Если ты принадлежишь к гражданскому населению, во время войны у тебя нет никаких прав. Принимаемые в мирное время гордые декларации и конвенции стоят во время войны меньше, чем один-единственный пистолет. Потому что если у тебя есть пистолет, штык или хотя бы противогаз, у тебя есть хоть какое-то, пусть ложное, чувство защищенности, чувство, что ты можешь за себя постоять. А после целого дня яростной бомбежки никто даже и не вспоминает о том, что существует Женевская конвенция об обязанностях воюющих сторон перед гражданским населением. Все, что говорилось, писалось, обсуждалось и после долгих взвешиваний принималось в мирное время, не стоит ломаного гроша. Потому что это война, и ты уже в пределах досягаемости вражеского оружия, и у тебя нет никаких прав. Можно только удивляться, как умные, дальновидные люди тратят столько сил, труда и денег, чтобы разрабатывать все эти далекие от жизни, наивные и бессмысленные документы. Все, что происходит во время войн, подтверждает, что созданные ими декларации не стоят бумаги, на которой они написаны. Войны нельзя допускать, потому что их нельзя выиграть, в войнах нет победителей – только побежденные.

Ты пытаешься сделать все, чтобы защитить себя и своих близких. При звуке сирены ты бежишь в бомбоубежище – в нашем доме это просто подвал. Ты надеешься, что это тебя защитит, не от прямого попадания, конечно, но уж во всяком случае, от осколков, свистящих на улице после каждого взрыва.

Ты знаешь, что снаряд изготовлен в другой стране, делал его рабочий, которого ты никогда не встретишь, нацелит его неизвестный тебе человек в военной форме, и он обязательно собирается попасть в тебя или в кого-то еще в осажденном городе. Снаряды неумолимы, они не имеют чувств, они предназначены, чтобы разрушать и убивать все на своем пути, и сделаны в соответствии с этим предназначением. Во время бомбежки тебе кажется, что ты готов отдать все, что угодно, пусть случится самое худшее – лишь бы прекратился этот кошмар. Но когда он прекращается, ты все равно знаешь, что скоро все начнется заново. Это не война армий. Это война гражданского населения, война детей, стариков и женщин.

Только тот, кто на себе испытал, что значит находиться под постоянной бомбежкой в осажденном и беззащитном городе, только тот может понять, что испытывают его жители. Я понимаю, что переживали люди в осажденном сербами Сараево, в беспощадно бомбардируемом хорватами Книне, что чувствовало население в Багдаде во время налетов американских и английских бомбардировщиков. Но в Сараево люди по крайней мере знали, что кто-то пытается им помочь, естественно, они были разочарованы, что делается так мало, но что-то все же делалось. Нам в Варшаве никто не пытался помочь, мы с болью сознавали, что до нас никому нет дела и помощи ждать неоткуда.

Слухи о том, что помощь уже близка… их уже никто не повторяет и никто им не верит. Мы кричим «ура!», многие плачут от радости, когда в первые дни осады последний польский истребитель поднимается в воздух, чтобы защитить нас. Пило, лейтенант Палузиньски – последний герой войны. Теперь и его самолет разбит – его уничтожили на земле. У нас больше нет героя, на которого мы могли бы рассчитывать. Польские пушки слышны все реже. Они все же помогали нам не падать духом, хотя и не приносили немцам особого вреда. Мы, правда, слышали, что один немецкий самолет был сбит в начале осады, люди ходят смотреть на его сгоревший остов. Теперь же они могут терзать нас без малейшей опасности для себя.

Когда ближе к вечеру бомбежка прекращается, а вечерний артиллерийский обстрел еще не начался, начинает мучить голод. Первый раз в жизни я голоден и начинаю понимать, что значит истинный голод. Голод – это не тогда, когда очень хочется чего-нибудь вкусного. Голод – это постоянно присутствующее неукротимое желание хоть чем-нибудь его утолить. Впервые в жизни я чувствую, что мне грозит опасность, впервые я осознаю, как непрочна человеческая жизнь. Я понимаю вдруг, что жизнь – это дар, который может быть отнят когда угодно. Это понимание останется со мной на всю жизнь – если мне суждено выжить.

Вместе с нами прячется в бомбоубежище пожилая, очень молчаливая, решительная и немного высокомерная седая женщина с пристальным, а иногда просто яростным выражением серых глаз. Ее покойный муж был офицером немецкой армии во время Первой мировой войны. После него остались остроконечная немецкая каска и такая же древняя винтовка. Для нее эти неуклюжие предметы важнее, чем теплое одеяло, матрас или подушка. Винтовка – ее гордость, каска – ее защита, все это напоминает ей иные времена. Мы все понимаем и уважаем ее, особенно символично, что это немецкая винтовка и немецкая каска. Однажды, во время воздушной тревоги, когда мы слышим вой пикирующего бомбардировщика, она вдруг поднимается с места, берет винтовку и спокойным и уверенным шагом идет к выходу. Боец гражданской обороны не препятствует ей, хотя отмены тревоги не было. Она стоит у выхода в своей странной каске и тщательно прицеливается в летящий самолет. Мы слышим хлопающие выстрелы старой винтовки. Все понимают, что это напрасно, но никто не смеется. Мы надеемся, что она все-таки попадет в летчика, или, по крайней мере, прострелит дырку в крыле, чтобы хоть немного попугать наших мучителей.

Уже несколько дней нет отмены тревоги, мы проводим в подвале круглые сутки. Сара говорит, что надо захватить кое-какие вещи из квартиры, но Пинкус не отпускает ее – тревога не отменена. Роман спит на бетонном полу, постелив только летний Сарин плащ. Сара говорит, что в следующий раз мы должны захватить тонкий матрас, чтобы детям было удобнее спать – о себе она не говорит. Она говорит о детях.

Воды хватает только для питья, ни умыться, ни постирать нечем. Мы не меняем белье. Оказывается, можно жить и так, особенно, если все в таком же положении. Вещи, которые раньше казались важными, внезапно теряют всякое значение – речь не о вещах. Речь о том, чтобы выжить.

После десяти дней осады мы голодны, испуганы и измотаны. Не только Роман, но и я ноем, мы хотим есть, дайте нам поесть – дети безжалостны. Отношения с Морисом и его семьей отнюдь не улучшаются. Сара считает, что они потихоньку едят, пока мы не видим. Однажды утром Магда спрашивает, не хотим ли мы кусочек салями – он, правда, слегка заплесневел. Сара пытается счистить плесень, она режет и скоблит, салями остается все меньше. Мы все – Пинкус, Роман и я – смотрим, как зачарованные. Под конец Сара говорит, что мы не будем есть салями, хоть мы и голодны.

Какой-то мужчина в бомбоубежище говорит Пинкусу, что он видел на нашей улице убитую лошадь. Бомбардировка продолжается, может быть, чуть менее интенсивно, но мы все равно слышим свист осколков. Тем не менее Пинкус покидает убежище и выходит на улице. Я иду за ним, но он велит мне остаться у входа.

Стоит ясный и довольно теплый сентябрьский день. Самолетов не видно, но я слышу разрывы неподалеку. В нескольких местах горит, я вижу серый дым, самого пожара, правда, не видно. Надеюсь, что никто не остался внутри, как это должно быть ужасно – быть запертым в горящем доме. Кстати, можно ли выйти из нашего бомбоубежища, если дом загорится?

Несколько домов, насколько хватает взгляда, разрушено – одни до основанья, у других уцелели нижние этажи. Один из этих домов стоял прямо рядом с нашим – это, должно быть, произошло сегодня утром, когда мы слышали сильный взрыв и весь подвал затрясся. После взрыва был слышен жуткий грохот рушащихся стен – там, конечно, никто не мог уцелеть. Чуть подальше, на другой стороне улица – дом с обвалившимся фасадом. Можно заглянуть во многие комнаты, издалека они кажутся неповрежденными. Я вижу шкафы, столы и стулья, все на своих обычных местах, в углу красивая кафельная печь, видны картины на стенах и ковры. Окна выбиты, некоторые заботливо прикрыты бумагой или одеялами. Чуть подальше на улице лежит убитая молодая женщина в черной юбке, темно-красной цветастой блузке и зачесанными назад, все еще красивыми блестящими черными волосами, отброшенными на тротуар.

В пятидесяти метрах от нашего дома, может быть, даже поближе, на мостовой лежит труп сильной пегой лошади, губы ее оттянуты так, что видны большие желтые зубы, кажется, что она смеется. Несколько человек суетятся вокруг, отрезая куски мяса. Пинкус встает где-то у хвоста лошади и начинает отрезать кусок от ляжки острым ножом, одолженным в бомбоубежище, он выглядит спокойным и собранным, хотя и видно, что торопится. Тем не менее проходит четверть часа, а то и больше, прежде чем он заканчивает работу. Сара волнуется, что я стою на пороге убежища, она зовет меня, но я не ухожу. Тогда она подходит ко мне и говорит просящим и раздраженным тоном: «Немедленно вернись в убежище! Тебе мало того, что отец рискует жизнью?» Но я, всегда такой послушный, не могу сдвинуться с места – я стою и смотрю. Наконец Пинкус тяжело бежит назад – я не так часто видел, как он бегает. В руках у него большой кус лошадиного мяса.

Сара делит мясо с той семьей, которая одолжила нам нож, и спрашивает Мориса, будет ли он есть, но тот ворчливо отказывается.

В убежище есть большая спиртовая плита, на которой можно приготовить еду или вскипятить воду. Сара готовит блюдо из свежей конины с пряностями, принесенными ею из дома.

Я никогда раньше не ел конину. Мясо, которое я ем сейчас в подвале дома Мориса, довольно жесткое и сладковатое на вкус. Только сейчас мне становится понятной поговорка о том, что голод – лучший повар. Я никогда не любил мясо, разве что рубленое или колбасу. Но никогда мясо не было таким вкусным, как эта конина. Правда, никогда раньше я не был таким голодным.

Приготовленного Сарой вполне хватает на нас четверых, и она угощает остальных в убежище – впервые за время осады у нас есть настоящая еда, и мы даже можем кого-то угостить.

Еще до наступления темноты опять прилетают штурмовики, кошмарные Штукас. Я опять слышу этот свистящий рев, когда они переходят в пике, знаю, что как только они сбросят бомбы, тут же выходят из пике – звук меняется. Милиционер в нашем доме рассказывал, что теперь они бомбят только полутонными бомбами, такая бомба, если попадает в дом, оставляет только развалины. Уцелеть невозможно.

Воздушный налет продолжается до самых сумерек, потом – с небольшим перерывом – начинается артиллерийский обстрел. Но мы, дети, уже не слышим залпов, мы засыпаем, впервые за долгое время на сытый желудок. Засыпая, я думаю о еде. У наших соседей нашлись сухари, у кого-то был чай, даже немного сахара, мы поделились всем, что было, даже у нас на этот раз было, чем поделиться, но Пинкус для этого рисковал жизнью.

Спустя три дня, к концу третьей недели осады, наш милиционер сообщил, что объявлено прекращение огня, чтобы похоронить убитых и позаботиться о раненых. Многих мужчин мобилизуют для этих работ, но нас это не касается. Пинкусу пятьдесят пять и он слишком стар, мне четырнадцать – я слишком молод. Мы поднимаемся в квартиру Мориса, нам больше некуда идти. Квартира в целости и сохранности, но нет ни воды, ни света, ни газа. В темном чулане, правда, лежат дрова, ванна полна водой, но еды в доме нет.

Отношения между Морисом и Пинкусом становятся с каждым днем все более напряженными, а у Магды с Сарой – даже говорить нечего. Мы почти не разговариваем друг с другом. Я не совсем понимаю, что происходит, но кое-что до меня доходит: оказывается, Сара видела в мусорном ведре остатки сардин в масле, шкурку салями и сухарные крошки.

Сара не может удержаться – она сообщает Магде, что знает, что у нее есть запасы, и между делом интересуется, не куплена ли эта еда на те деньги, которые Пинкус послал Морису. Морис начинает припоминать старые обиды. Пинкус молчит, но ничего не предпринимает, чтобы как-то поправить дело, а может быть, понимает, что это уже невозможно. Понятно, что я симпатизирую своим родителям, хотя мне и странно, что такое происходит между родными братьями – но я ничего не говорю.

Мы голодны, и надо во что бы то ни стало раздобыть еду. Надо использовать передышку и попробовать что-либо купить. Сара считает, что никто лучше нее с этим не справится, и Пинкусу приходится согласиться. У Сары есть какие-то деньги, Пинкус отдает ей все, что у него осталось – никто не знает, сколько стоят продукты. Сара принаряжается и уходит, Пинкус остается с нами – они не хотят оставлять нас одних.

Пока Сары нет, мы пытаемся немного привести себя в порядок, пробуем полежать на настоящих кроватях, потом осторожно выходим на улицу. Здесь все так же, как и три дня назад, но уже нет ни мертвой женщины, ни лошади. На улице много людей, но среди них я не вижу ни единого солдата – только милиционеры и дежурные гражданской обороны в своих повязках. Куда подевались солдаты?

На дворе по-прежнему солнечно и тепло, прекрасный осенний день в конце сентября 1939 года. Газоны все еще зелены, хотя листва уже тронута желтизной. Все вокруг кажется таким мирным – и все же мы не решаемся отойти от дома.

Часа через три возвращается Сара. Она довольна – ей удалось раздобыть картошки, немного топленого масла и цикорий – суррогат кофе, в мирное время напиток бедняков и больных, но сейчас, в осажденной Варшаве, о настоящем кофе мечтать не приходится.

Сара рассказывает, что торговля идет на ближайшей к нам площади – но Варшава велика, и это довольно далеко. Меняют продукты на все, что угодно, но чаще всего – продукты на продукты. Но Саре было нечего предложить для обмена. Как жаль, что она не захватила с собой свою каракулевую шубку, меха пользуются спросом – но шубка осталась в Ченстохове, мы же уезжали летом. Деньги, особенно польские злотые, никому не нужны и на площади она не смогла ничего купить, хотя была готова заплатить, сколько угодно. Только на улице над красиво одетой барыней сжалилась какая-то деревенская женщина, которой Сара поведала, что у нее дома двое голодных детей. Крестьянке тоже не нужны были деньги, но она, посомневавшись, взяла рубиновое колечко – продукты не особенно охотно меняют на кольца с рубинами.

Сара осторожно чистит картошку, стараясь не срезать лишнего, и печет тонкие, хрустящие картофельные оладьи – никогда в жизни ничего вкуснее я не ел. Сара и Пинкус съедают по одной оладье. Они говорят, что не голодны. Ешьте, мальчики. Они пьют кофе из цикория без сахара, а мы с Романом доедаем оладьи.

Когда не так давно мы сидели с Романом у него в доме на берегу озера Онтарио в Берлингтоне в Канаде, он сказал, что не помнит эти оладьи. Что ж, ему было только восемь. А мне и сейчас стыдно, когда я думаю, что за эгоисты мы были. Сейчас мы с Романом часто восхищаемся: какие у нас были замечательные родители. Но, наверное, многие родители поступали, поступают и будут поступать так же.

Война.

Варшава держится еще неделю. Потом все кончается – еда, вода, боеприпасы и мужество защитников. Конечно, можно с полным основанием утверждать, что оборона Варшавы была бессмысленной. В учебниках истории, наверное, появится сноска о мужественной обороне города, могущественной гитлеровской армии понадобился целый месяц, чтобы взять Варшаву. Но цена этих строчек непомерно высока – и заплатило ее гражданское население. Когда идет война, простые люди ничего не могут сделать, их просто никто не спрашивает, само слово «демократия» – народное правление – во время войны звучит дико.

Но все же, если бы в сентябре 1939 года нас попросили проголосовать – наверное, многие высказались бы за то, что мы должны защищать город до последнего. Интересно, как бы проголосовал мой отец? Могу только предполагать, что он – когда стало ясно, что никто не придет нам на помощь – предпочел бы проголосовать за капитуляцию. Я думаю, что отец, гуманист-самоучка, сказал бы, что человеческая жизнь важнее, чем сноска в учебнике истории.

Но что есть истина? Кто они, те, кто продолжал оборонять беззащитный город от безжалостного агрессора – герои или преступники по отношению к своему народу? И вообще – можно ли во время войны определить, что правильно, а что неправильно? Может быть, они и были правы – если подумать, какие непостижимые преступления совершил немецкий народ под руководством нацистской партии с сентября 1939 года по май 1945.

Похоже, что войны неизбежны. Наверное, это лежит в человеческой природе, войны были во все периоды истории, независимо от культуры и уровня развития общества. Человечество живет в порочном круге угроз и страха, войн и – между войнами – подготовок к следующим войнам: понятно, что если кажется, что тебе угрожают, надо вооружаться. Все это, конечно, так, но мне трудно понять, почему это должно быть так. Осуждено ли в самом деле человечество на вечные войны – и будет воевать, пока ему не придет конец? Я бы принял международную конвенцию: как только лидер государства начинает бряцать оружием и грозить соседям, он должен быть немедленно смещен.

Немецкие солдаты маршируют по Варшаве. Конечно, они выглядят устрашающе со своими танками, грохотом сапог и железными касками, но, оказывается, совсем не такие чудовища, как мы воображали. Если представить их без этих касок, они вполне похожи на людей. Неужели оружие в руке, каска на голове и сапоги так меняют человека? Или это пропаганда из репродукторов? Или ощущение их безграничной власти над другими людьми?

В отличие от других польских городов, в Варшаве не проводится акций устрашения. По-видимому, оккупационные власти решили, что население и так достаточно запугано. Всемогущее высшее командование немецкой армии посчитало, что больше не надо. У нас короткая передышка, но худшее впереди.

### Назад в Ченстохову

Война не кончена, она еще только начинается. Но Варшава пала и военные действия в Польше прекратились – если не считать военно-морской базы на узком песчаном полуострове Хель, которая держится еще несколько дней. Много погибших, еще больше раненых, инвалидов на всю жизнь. Мы уцелели и хотим как можно скорее вернуться в Ченстохову. Но сначала надо навестить наших друзей – Вайнапелей. Мы упаковываем чемоданы, прощаемся с Морисом, его женой и Руткой – все стараются сделать вид, что все в порядке – и пытаемся добраться до Маршалковской, где живут Вайнапели.

На улицах – столпотворение. Лошади, которых не успела конфисковать армия, запряжены в дрожки или просто тачки, откуда-то появились древние полуразвалившиеся такси – военные, похоже, ими просто побрезговали, грузовики, множество самодельных средств передвижения, влекомых велосипедами или просто бегущими хозяевами. Нужда рождает изобретателей, творческие возможности человека безграничны, когда нужно быстро решить какую-либо острую бытовую проблему.

Наконец мы находим извозчика, согласившегося нас подвезти.

Дом Вайнапелей уцелел, и они нам рады. Но это уже не те люди, с которыми мы не так давно расстались, они растеряны, угнетены, никак не могут приспособиться к новой ситуации. Их младшему сыну повезло – он в Париже, учится на медицинском факультете. Гувернантка по-прежнему живет у них, но смех, веселье, ощущение постоянного праздника, всегда царившее в этом доме, – как ветром сдуло, блеск шикарной жизни заметно потускнел.

Поезда не ходят, вообще никакой общественный транспорт не работает, но Вайнапель говорит, что есть владельцы грузовиков, они собирают группы пассажиров в разные точки страны. Это нам подходит. Один из таких водителей едет в Ченстохову, он набрал уже много пассажиров, но говорит, что мы поместимся. Мы ночуем у Вайнапелей, а наутро закидываем наши чемоданы в кузов и отправляемся домой.

Раннее, очень раннее утро 4 октября 1939 года. Хозяин грузовика и шофер позаботились о наших удобствах – в кузове совсем не тесно. Багаж аккуратно уложен впереди, несколько чемоданов стоят между прочными и удобными скамейками со спинкой, на них мы и устраиваемся. На лавках постелены коричневые одеяла, даже есть несколько больших черных зонтов – на случай дождя, но они нам не понадобятся – стоит теплый и тихий осенний день, даже солнце пробивается иногда сквозь легкие светлые облака.

Все рестораны закрыты. Но у нас с собой термосы с горячим чаем и бутылки с водой, у кого-то, кому удалось что-то купить, есть и пакеты с продуктами, еду делят на всех. А какой обзор из кузова грузовика! Мы едем через разбомбленную Варшаву.

Вовсю идет расчистка и ремонтные работы, хотя еще очень рано и с момента капитуляции прошло всего три дня. Работами руководят поляки, немцев в форме среди них нет. Почти не видно и немецких солдат, только польские полицейские в голубых мундирах, они регулируют движение. На стенах домов появились новые объявления – белые в черных рамках, с угрожающим немецким готическим шрифтом, под ним – тот же текст в польском переводе. Внизу печать – немецкий орел с расправленными крыльями сидит на черном кольце со свастикой. Они уже здесь со своей свастикой. Когда грузовик останавливается на перекрестке, я успеваю прочитать, что речь идет о различных запретах, за нарушение – смертная казнь. Смертная казнь, похоже, вполне стандартное наказание за нарушение оккупационных предписаний. Что, они всерьез собираются расстреливать людей? Или только хотят нас припугнуть?

Мы уже едем по предместьям столицы. Здесь почти не видно поврежденных домов, не заметно глубоких воронок от разрывов бомб, как в центре.

До Ченстоховы двести с лишним километров. Кое-где мы делаем остановки, чтобы высадить кого-то из пассажиров – совсем как на пригородном поезде. Оказывается, это их багаж стоял между лавками.

Мы едем по одной из главных дорог Польши, но она все равно узкая – только одна полоса в каждом направлении. На дороге полно людей, они направляются в Варшаву или из Варшавы на легковушках, грузовиках, повозках, велосипедах или просто пешком. На спинах у многих – большие, на мой взгляд, неподъемные мешки. Наш грузовик с трудом пробивает себе дорогу в этой шевелящейся массе.

Иногда проезжает немецкая колонна – на мотоциклах или машинах, а не на лошадях или пешком, как польская армия. Впереди колонны едут несколько военных полицейских в плотных темно-зеленых плащ-палатках на больших, тоже темно-зеленых или защитного цвета рокочущих мотоциклах. Они задерживаются на перекрестках, решительно останавливают движение и пропускают колонну.

Сначала проезжает легковая, тоже защитного цвета, машина с офицерами в зеленых или коричневых плащах из кожи или еще из какого-то материала, похожего на толстую резину. За ними – солдаты в крытых брезентом грузовиках, иногда проезжают бронемашины с угрожающе торчащими пулеметами, но танков не видно.

При приближении военной колонны все должны съехать на обочину и ждать, пока колонна пройдет. Затем военная полиция покидает перекресток, и шумная, сварливая толпа продолжает путь, пока не появится следующая колонна. Мы движемся медленно, а немцы действуют очень быстро и расчетливо, они не допускают задержек в переброске войск из-за гражданской бестолочи.

На пересечениях больших дорог стоят по нескольку мотоциклистов под началом офицеров. Они стоят там все время и ждут следующей части. Я вижу немецкого офицера в длинном, до пят, кожаном плаще, он стоит посередине перекрестка и регулирует движение. Когда ему кажется, что дело идет недостаточно быстро, он покрикивает: «Schnell, schnell!» – быстро, быстро! Армейские курьеры на тяжелых мотоциклах снуют взад и вперед вдоль длинных воинских колонн. Все это, конечно, не так красиво, как наша элегантная кавалерия, как драгуны и уланы на холеных конях, но, похоже, гораздо эффективнее. Во всем, что делают немцы, чувствуется порядок и продуманность, и они вовсе не выглядят враждебными.

Недалеко от Пьотркова мы ждем, пока пройдет очередная колонна. Шофер и две женщины с тремя детьми выходят из водительской кабины, чтобы размяться, мы остаемся в кузове – оттуда не так легко слезть, а потом надо опять забираться, когда придет время трогаться – ставить ногу на колесо, а потом с трудом перелезать через высокий дощатый борт.

К нам подходит пожилой немецкий солдат. Он в типичной серо-зеленой форме из плотной ткани, пилотка сидит прямо, а не набекрень, как у солдат помоложе. Никаких знаков отличия – обычный солдат вермахта, ни медалей, ни наград. Не эсесовец, не член партии. Солдат выглядит добродушным и будничным, у него нет огнестрельного оружия, только штык висит сбоку. Он маленького роста, и нам совсем не страшно, просто любопытно. Он смотрит на нас, сидящих в кузове – я впервые вижу немецкого солдата вблизи – и спрашивает: «Gibt’s einige Juden im Auto?» («Евреи в машине есть?»).

Мне хочется показать, что я понимаю его и могу ответить. «Ja», – говорю я и поднимаю руку. Он смотрит на меня и добродушно, хотя и решительно произносит: «Мы пришли, чтобы раз и навсегда решить еврейский вопрос». Только это – и больше ничего. Это первый немецкий солдат, с которым я разговариваю – обычный рядовой, вовсе не член нацистской партии – и то, что он говорит – это спокойная констатация факта, который ему, по-видимому, вполне по душе. Он поворачивается на каблуках и возвращается к своей группе немолодых солдат, присевших отдохнуть на обочине.

Пинкус в ужасе – и не из-за того, что сказал немец, а из-за моей глупости. Сам я не испугался, я только потрясен и озадачен. Я ведь не причинил ему никакого зла, и он ничего особенного не сказал – просто повторил то, что его фюрер, Гитлер, постоянно говорит по радио. Пинкусу я говорю примирительно: «С нами же ничего не случилось, не о чем спорить».

Через несколько часов, по мере того, как мы удаляемся от Варшавы, движение становится все меньше, и наш грузовик набирает скорость. Мы продолжаем путь, обогащенные новым опытом: я поговорил с немецким солдатом. Я слышал, что он сказал.

На дорогах никаких проверок, этот пожилой немец был единственным, кто поинтересовался, кто мы такие. Когда мы добрались до Ченстоховы, был уже вечер, хотя еще светло. На первый взгляд здесь ничего не изменилось – ничего не разрушено, никаких руин, никаких следов бомбежки на зданиях. Все выглядит довольно мирно – за исключением черно-белых приказов на стенах и немецкой полиции порядка в зеленых мундирах, некоторые из них в странных высоких шлемах. В Ченстохове уже работает немецкое гражданское управление.

Шофер высадил оставшихся пассажиров в разных местах главной улицы Ченстоховы. Мы сошли с грузовика всего в квартале от нашего дома на Аллее Свободы 3/5.

Двери в квартире заперты, как мы их и оставили. Сара открывает поочередно оба замка, мы вносим чемоданы и оглядываемся. Ничего не изменилось, все, как было, все так же спокойно и надежно.

Роман бежит к своим игрушкам, а Сара принимается готовить обед. Дома есть консервы, крупы, в погребе хранится картошка – теперь, когда уже никто не привозит лед, погреб – самое надежное место. Есть и дрова. Интересно, зачем мы ездили в Варшаву и подвергались бомбежкам. Пинкус пошел к соседям порасспросить, что происходит, он всегда должен быть в курсе последних еврейских нахес – устных новостей. Это от него я унаследовал привычку слушать радио, интересоваться новостями, знать, что происходит в мире.

Через какое-то время он возвращается с нашим соседом, господином Франком. Франк живет на первом этаже, он высок ростом и силен, всегда в темном костюме, у него круглая, добродушная, гладко выбритая физиономия. Его жена шьет корсеты, ей помогают две белошвейки. Я, правда, так и не знаю, чем занимается сам Франк и вообще, есть ли у него какая-нибудь работа. Пинкус любит с ним беседовать – сосед всегда знает последние нахес и к тому же хороший рассказчик.

Франк сообщает, что уже первого сентября, в день начала войны, все военные и городская управа потихоньку уехали их Ченстоховы, предоставив горожан собственной судьбе. Многие хотели уехать с ними, но не успели. Рано утром 3 сентября немцы вошли в город, и уже на следующий день была проведена первая террористическая акция с целью внушить к себе почтение, показать, с кем мы имеем дело, запугать население и заставить его подчиниться. Это как раз то, что им обещал много раз, устно и письменно, их вождь, Адольф Гитлер. Он обещал, что с его приходом к власти начнется тысячелетнее царство страха, в котором его народ, немцы, будут господами, они будут стоять высоко над другими народами и руководить ими в этом царстве страха. И это как раз то, что они и делают сейчас – воплощают в жизнь, или, вернее, в смерть то, что им обещал их лидер.

Акция началась на улице Надречной, посредине района, где живут в основном евреи. Немцы в мундирах шли от дома к дому, грохотали в двери, криками, угрозами и побоями выгоняли всех на улицу. Первую группу согнали в большой двор Ремесленного училища на улице Гончарной в еврейском квартале, заставили всех лечь ничком на землю и велели не подымать голову. Когда этот двор был заполнен, начали сгонять людей в пустой двор старого польского 27-го пехотного полка. Когда и в этом дворе не осталось места, остальных просто погнали по улицам Ченстоховы, через Новую Площадь, Кафедральную, Нарутовича, Первую и Вторую аллею. Немцы стреляли – в основном в воздух, но не отказывали себе и в удовольствии пострелять в бегущих людей.

Убитые и раненые остались лежать на улице, оказывать им помощь было запрещено. Несколько человек загнали в костел святого Сигизмунда, другие оказались на площади перед магистратом в центре города. Им тоже было велено лечь на живот и не поднимать головы. Немцы начали стрельбу из пулеметов поверх лежащих, так что те, кто поднимал голову или руку, были убиты или ранены. Иногда они стреляли настолько низко, что очереди задевали даже и лежащих. Они начали в еврейском квартале, потом перешли к другим районам города. Это было массовое выборочное убийство по принципу случайности – никто не должен чувствовать себя в безопасности, новый порядок равно угрожает всем.

Шестого сентября акция закончилась. Разрешили похоронить убитых и подобрать раненых на улицах и площадях, многие пролежали там без помощи почти двое суток. В результате блестяще проведенного мероприятия четыреста человек было убито, из них триста – евреев. Намного больше было ранено, люди разных возрастов, юноши и старики за семьдесят, никто не знает, сколько их. Кое-кто из них по-прежнему лежит в больнице, но кое-кто из родственников не решился положить своих раненых в больницу, они лечат их дома. Многих куда-то увезли, в основном молодых людей, поляков и евреев. Говорят, что их было три тысячи или, может быть, даже больше, что их погнали на принудительные работы, но никто не знает куда. И никто не знает, живы ли они и вернутся ли когда-нибудь назад.

Что ж, можно считать все происходящее началом обещанного немецкого тысячелетнего царства страха, хотя, если быть точным, начало ему было положено несколькими годами раньше – во время Хрустальной ночи. Хотя тогда думали, что все это относится только к евреям и не так уж страшно. История никого ничему не учит – всегда начинается с евреев, потом приходит очередь остальных.

Франк рассказывает о целом ряде вывешенных немцами приказов, за нарушение любого из них – смертная казнь. Причем немцы вовсе не шутят, и их предписания лучше выполнять.

И еще – всех, кто жил в большом доме на Аллее Костюшко, выселили. Теперь там помещение гестапо. Людей арестовывают и везут туда. Многие из них не возвращаются, никто толком не знает, что там происходит. Те же, кто возвращается, совершенно сломлены. Говорят, что там избивают и пытают людей, кто-то даже выбросился из окна на третьем этаже. Лучше всего быть предельно осторожным, повсюду полно доносчиков – часто это сторожа в домах, другие предлагают свои услуги добровольно – кроме того, в городе много фольксдойчей, поляков немецкого происхождения. Еще Франк рассказывает, что две недели назад, 16 сентября, в Гестапо вызвали несколько известных евреев, большинство из них – члены бывшей еврейской общины. Прежде чем идти туда, они попрощались со своими семьями. Об их приходе в дом по Аллее Костюшко сообщено было так: Die Hunde sind da, собаки явились. Их встретили три гестаповских офицера, они просидели под арестом несколько часов, но их не трогали. Потом их вызвали те же три офицера и приказали создать Judenrat, Еврейский совет. Совет старейшин. Франк не знает, что входит в задачи Совета, но он должен нами управлять. Председателем Совета назначен Леон Копински, его племянник Владек учился со мной в одном классе и сидел за партой как раз позади меня.

Леону разрешено выбрать других членов совета и нескольких служащих. Пинкус и Франк приходят к выводу, что в совет выбраны хорошие и известные люди: Берлинер, Ротбарт, Ротштейн, Коленбреннер со своим помощником Абрашкой Вильгельмом, адвокаты Похориль и Хитлер, известный спортсмен Бернард Курлянд и ректор Еврейской гимназии Анисфельт. Я не могу понять, кто подсказал гестапо эти кандидатуры. Но они знали. Знали совершенно точно и это, и многое другое еще до того, как пришли в Ченстохову.

Нет, не так уж спокойно в Ченстохове, как нам показалось два часа назад.

Я всегда был тугодумом, мне нужно время, чтобы что-то осмыслить и прийти к каким-то выводам. Только поздно вечером в этот день я осознал смысл того, что сказал мне немецкий рядовой. Совершенно обычный, ничем не примечательный солдат, а не какой-нибудь оголтелый наци. Это доказывает, что немецкий народ целиком разделяет убеждения своего фюрера, в частности, в том, что касается нас, евреев. Они поддерживают его в планах на будущее, для них это важное поручение – раз и навсегда решить еврейский вопрос.

### Затишье перед бурей

Проходит несколько недель. Мы пытаемся приспособиться и жить более или менее нормальной жизнью, насколько это возможно в условиях войны, оккупации и не особенно дружелюбно настроенной к нам, евреям, власти.

Появились новые деньги – на них можно что-то купить. В магазинах есть продукты, хотя и по карточкам. На так называемом черном рынке можно купить все, что угодно. Новые власти прекрасно знают о существовании черного рынка, но смотрят сквозь пальцы. Цены и качество товаров любые, можно купить масло, хлеб, сахар, яйца, овощи, ботинки, бритвенные лезвия – но все довольно дорого.

В польском сельском хозяйстве большинство крестьян – единоличники, у них маленькие участки земли, которые они обрабатывают с женой и детьми. Батраков, как правило, нет. В город приезжают женщины в косынках, в тачках у них продукты с огородов – все это быстро раскупается. На черном рынке можно даже увидеть немецких служащих, хотя на немцев карточная система не распространяется. Во время войны и карточек мелкие польские крестьяне живут гораздо лучше, чем остальное население. Это – аристократы военного времени, к ним взывают все, их роль возрастает по мере исчезновения из магазинов еды, а в Ченстохове с продуктами становится все трудней. Но пока еще не похоже, что начинается голод, пока еще нет. На черном рынке есть и золото, и драгоценные камни, и зарубежная валюта и много, много всего.

Появились специальные магазины подержаной обуви и одежды, продают скатерти, белье, меха и кожу. Красивая скатерть может переходить от посредника к посреднику по нескольку раз, всем принося доход. Люди покупают участки и даже дома – все это резко упало в цене. Квартиры некому сдавать, недвижимость не приносит дохода, но понятно, что после войны она резко поднимется в цене. На рынке можно даже купить оружие, но это уж совсем незаконно.

Пинкус вновь открывает мастерскую. Многие из его сотрудников возвращаются к работе – многие, но не все. Заказчики есть, есть люди, которые шьют пальто, брюки и костюмы, в основном новые клиенты. У меня сейчас много времени, и я часто бываю в мастерской.

Наши школы закрыты, и Еврейская гимназия, и гимназия Аксера. Вместо этого организуются секретные курсы, ими руководит профессор Меринг. В Еврейской гимназии он преподавал историю – вообще говоря, довольно скучный и сухой учитель. Польский язык преподает его жена, профессор Мерингова, она пытается казаться строгой, но на самом деле труслива и глуповата, и еще профессор Брандес – великолепный преподаватель математики. Эти трое преподают нам все, за исключением иврита, истории евреев и иудаизма – эти предметы не входят в наш новый учебный план. Мы исходим из того, что эти науки, которые раньше казались важными, вряд ли с нас потребуют те, кто, как мы надеемся, будет после войны оценивать наши полученные в подпольной гимназии знания – впрочем, и до войны они были не нужны студентам реальных училищ и университетов.

Во время войны приходится довольствоваться самым необходимым, шкала ценностей меняется. Многое из того, без чего, казалось, не обойтись в школе, дома, в отпуске и в свободное время, теперь воспринимается как излишки, без которых можно легко обойтись. Было бы что поесть, чем согреться, кровать, чтобы спать, и – может быть самое главное – была бы вера в будущее.

Куда-то исчезли Шаффер, добрый и приветливый учитель географии, харизматический Лауер, преподаватель иврита и наш классный руководитель, который так здорово умел держать нас в границах, «малыш» Хиршфельд, учитель алгебры и геометрии, и «здоровяк» Хиршфельд, раввин, который, как поговаривают, очень любит ветчину, что не мешает ему преподавать иудаизм, рыжий латинист Гинзбург, элегантный преподаватель гимнастики Леопольд Феферберг, на которого засматривались все девочки, когда он приходил в класс в форме младшего лейтенанта, хотя и был в запасе – все они, как и многие другие в нашей старой прекрасной Еврейской гимназии, уже не с нами. Преподавание идет в маленьких группах дома у учителей, три или четыре часа в день. У нас есть старые школьные учебники, учебный план, и в конце четверти нам ставят отметки.

Весь наш второй «Б» гимназический класс продолжает встречаться, теперь, правда, небольшими группами. Мы влюбляемся, мы счастливы, или несчастливы и разочарованы, как и все подростки в этом возрасте, мы целуемся и обнимаемся, когда думаем, что нас никто не видит – все как обычно. Встречаемся, правда, на квартирах, а не под часами на Второй аллее, как раньше. Мы еще слишком молоды, чтобы нас забрали на принудительные работы, и поэтому чувствуем себя в относительной безопасности – пока.

Мы принадлежим к так называемому генерал-губернаторству – той части, которая осталась от Польши после захвата больших областей Германией на западе и Советским Союзом на востоке. Генерал-губернатор Польши – Ганс Франк. Он живет в Вавеле, средневековой крепости, набитой художественными ценностями – гобеленами и коврами ручной работы, дорогими картинами и мебелью, одном из богатейших замков польских королей того времени, когда Краков был столицей Польши. Варшава разрушена, поэтому Краков, исторический город, связанный в памяти народа с годами величия Польши, выбран резиденцией генерал-губернатора.

Генерал-губернатор Ганс Франк – юрист средней руки. Его главная заслуга состоит в том, что он был адвокатом Гитлера и его сподвижников по партии в то время, когда суды в Германии еще были свободными. Теперь им не нужно адвокатов, они сами законодатели и диктуют немецким судам, какой приговор те должны вынести, они сами судьи в оккупированных странах и приводят свои приговоры в исполнение немедленно – на месте. Еще в 1924 году Гитлер писал, что если он придет к власти, разделается с демократией. И он выполняет свое обещание, в частности, разгоняет свободные суды, важную часть демократического правления. А адвокаты защиты? Конечно, они существуют, но вряд ли играют сколько-нибудь значительную роль в гитлеровской Германии.

Большинство характерных двуязычных воззваний на стенах домов подписаны комендантом. Чаще всего это немецкий юрист, с докторским званием, почти всегда член партии. Он заменяет гражданского, выбранного демократическим путем, бургомистра. Но одно из этих официальных обращений подписано самим генерал-губернатором Польши, адвокатом Гансом Франком. Он утверждает, что это мы – евреи – хотели развязать эту войну, что война – это наша работа. Мы – паразиты, и у нас нет никаких прав находиться в его генерал-губернаторстве, являющемся частью Deutscher Lebensraum – немецкого жизненного пространства, непонятно, что бы это могло значить. Деваться нам некуда, и к тому же, в специальном воззвании, подписанном городским головой, сказано, что мы не имеем права покинуть Ченстохову, евреи вообще не имеют права передвигаться по стране без специального разрешения. Кто-то должен, наверное, иметь такое разрешение, иначе незачем было бы сообщать об этом в предписании, но я не знаю ни одного еврея, который получил бы разрешение выезжать из Ченстоховы.

Из польских властей остались только «голубые» полицейские порядка и пожарная команда со своими красными машинами и золотыми блестящими шлемами. Но зато появилось много новых мундиров. Мы очень быстро научились различать формы и знаки различия у новых властей, это необходимо, мы ведь целиком зависим от их настроения.

Преобладают зеленые мундиры немецкой полиции порядка. Наводить порядок в Ченстохове поручено отделению лейпцигской полиции; мы их называем «зеленые», так что во время войны жителям Лейпцига придется обходиться урезанной нормой полицейских на душу населения. Кроме того, в Ченстохове есть гестапо – как я понимаю, это секретная немецкая государственная полиция. Гестаповцы одеты в сшитое по фигуре, стального цвета обмундирование со знаками различия на черных воротниках – хотя чаще всего они носят гражданское, они же не просто полиция, а секретная полиция. Кроме того, встречаются полугражданские немцы, у них темно-коричневые партийные униформы, красные нарукавные повязки с изображением свастики и партийные значки на груди. Мы видим и солдат вермахта, серо-зеленые мундиры пехоты, голубоватые формы летчиков и наконец появляются внушающие ужас могучие солдаты СС, целиком в черном, в до блеска начищенных сапогах и с серебряными черепами на фуражках – они, кажется, стоят выше всех в иерархии, у них, как и у гестаповцев, знаки различия на воротничках.

Кое-кто из гражданских немцев имеет только круглый бело-красно-черный значок NSDAP – национал-социалистической немецкой рабочей партии. Часть военных, но и некоторые гражданские носят устрашающие эсэсовские значки – две серебряных молнии на черном фоне.

Видно, что немцы обожают военную форму и сапоги, даже когда они носят гражданское, и с каким удовольствием они нацепляют свои значки на грудь или лацкан пиджака, чтобы обозначить свое место в государственной или партийной иерархии. Членов партии, похоже, очень много, но эсэсовские значки носят только единицы.

Большинство немцев приветствует друг друга поднятием правой руки и восклицанием, за этим следует рукопожатие. Для членов партии это, кажется, обязанность, но многие беспартийные тоже вдохновенно выкрикивают при встрече: «Хайль Гитлер!». Все, кто в форме, это Reichsdeutscher, немцы из Германии, то есть настоящие немцы. Оказалось к тому же, что многие из тех, про кого мы думали, что они поляки, вовсе не поляки, а «фольксдойчи», этнические немцы, не имеющие немецкого гражданства. Они держатся заодно с немцами, многие из них свободно заходят в полицейские участки и даже в гестапо. Некоторые носят партийные эмблемы, они уже давно в партии, только держали это в секрете. Фольксдойчей боятся, никогда не знаешь, кто из поляков может вдруг оказаться немцем, иногда это даже кто-то из знакомых, люди, которых ты давно знаешь. Говорят, что есть даже дружески настроенные фольксдойчи, они даже иногда оказывают какую-то помощь – чаще всего, конечно, за деньги. Но таких мало, так что лучше быть начеку. Но я ни разу не слышал, чтобы кто-то из настоящих немцев, граждан Третьего Рейха, оказал помощь еврею.

Начал действовать Еврейский совет. Леон Копински, председатель Совета, называется у немцев еврейским старейшиной, хотя он совсем не стар. Копински дали возможность выбрать десять членов Совета и организовать нечто, напоминающее маленькое правительство с пятнадцатью отделами, каждый из которых имеет своего начальника. Это финансовый, рабочий, социальный, промышленный, почтовый, жилищный отделы и так далее, почти как в настоящем правительстве, только в миниатюре. Все в Еврейском совете и все начальники отделов – известные и достойные люди, все считают, что Копински не мог сделать лучший выбор, он и его сотрудники пользуются доверием еврейского населения – и оправдывают его. Бернард Курлянд назначен шефом важнейшего рабочего отдела. Бывший ректор Еврейской гимназии, известный математик Анисфельт, возглавляет учебную комиссию, хотя все еврейские школы закрыты, управлять нечем – во всяком случае, официально.

Еврейский совет проводит регистрацию всего населения – детей, взрослых и стариков, распределяет продовольственные карточки и организует бесплатное питание для тех, кто не имеет возможности купить еду по карточкам. Они получают кусок черного хлеба и очень питательный горячий суп – в обмен на обещание зарегистрироваться и получить карточки к следующему разу. Все взрослые евреи должны работать и иметь так называемый рабочий паспорт. Те, кто не имеет паспорта, рискуют при очередной немецкой облаве быть угнанными на принудительные работы, многие из них исчезают навсегда. Еврейский совет распределяет рабочие места и выдает рабочие паспорта, такой паспорт есть почти у каждого взрослого. Если кто-то не может устроиться на работу, служащие Совета находят ему место, которое вписывается затем в рабочий паспорт. Пока с этим все идет неплохо.

Мы все зарегистрированы, здесь царит истинный немецкий порядок. Без регистрации нельзя получить продуктовые карточки или рабочий паспорт, а рабочий паспорт – защита при облавах. Тщательно продуманная и последовательно воплощенная в жизнь система – для нас строится ловушка, но никто из нас пока этого не понимает.

Людей постоянно арестовывают, чаще всего мужчин, но иногда и женщин. Причин никто не объясняет, и люди исчезают – никто не знает куда. Во время облав хватают целые группы молодых евреев на улице или в домах, их, как говорят, посылают на принудительные работы, куда – тоже никто не знает. Иногда не помогает даже рабочий паспорт.

Немцы очищают улицы от нищих и инвалидов. Говорят, что их убивают – в одной из больниц им делают инъекцию яда, занимается этим какой-то немецкий врач или фельдшер. В это трудно поверить, может быть, это всего лишь слухи. Но, как бы то ни было, они исчезают и больше не появляются.

Мне очень жаль добродушную дурочку-карлицу, всегда одетую в красивые, хотя и не особенно чистые, платьица, которая с постоянной улыбкой ковыляла на своих недоразвитых ножках по еврейской стороне Второй аллеи и всегда получала подаяние. Ее имя было Ривка, мы звали ее «мишугене Ривка» – сумасшедшая Ривка. Она не умела говорить, но зато у нее была замечательная улыбка, и она так робко и стеснительно протягивала свою маленькую ручку за милостыней. Внезапно она исчезла. Нам ее не хватает, она была как бы частью нашей жизни, и ее все любили. Никому не пришло бы в голову причинить ей зло, хотя несколько лет назад ходили слухи, что ее изнасиловали. И что, немцы убили эту беззлобную крошку? И если да, то за что? Она никому не мешала.

В начале ноября 1939 года во двор нашего дома въехал крытый грузовичок немецкой полиции. Из него вышли трое, поднялись по лестнице и позвонили в нашу дверь. Они очень вежливы, они хотят поговорить с «господином закройщиком Пинкусом Эйнхорном», спрашивают разрешения войти в гостиную и входят, не дожидаясь разрешения. Один из них офицер – оберлейтенант, двое других – просто полицейские. У офицера – значок СС. Он представляется – «оберлейтенант Юбершеер», руки он не подает, евреям руку не пожимают. Юбершеер сообщает, что из Берлина получен приказ реквизировать несколько картин в нашем доме, мы получим расписку. Он достает список, показывает его Пинкусу и спрашивает с нажимом – есть ли у него эти картины? Пинкус заглядывает в список и подтверждает, что да, такие картины у него действительно есть. Оберлейтенант Юбершеер просит разрешения взглянуть на картины.

Это лучшие наши картины. Но Пинкус внешне совершенно спокоен, он показывает Юбершееру картины из списка и объясняет, кто их автор и что на них изображено. Оберлейтенант слушает не особенно внимательно, видно, что ему не особенно интересно, он с гораздо большим удовольствием отдает приказы своим подчиненным. Картины, указанные в списке, снимают со стен – две старых французских, пару работ известных польских художников, одна русская картина и рисунок Шагала, который достался Пинкусу много лет назад.

Это была отдельная история. Пинкус написал с чьей-то помощью письмо Марку Шагалу. Он поведал Шагалу, что он тоже художник, правда, в портновском деле, и что ему бы очень хотелось иметь какую-нибудь его работу, он готов за нее заплатить. Далее он поинтересовался, не хочет ли Шагал иметь костюм его работы. Костюм Шагалу оказался не нужен, но он продал Пинкусу авторский рисунок – и вот теперь они его забирают. Они оставляют нам полотна еврейских художников или с еврейскими мотивами, за исключением большой писаной маслом картины Менкеса с изображением молящегося еврея – довольно авангардная работа с необычным темно-красным фоном, любимая картина Пинкуса.

Оберлейтенант Юбершеер вручает нам расписку о реквизиции, правда, там не указано, какие картины изъяты. На расписке уже стоит чья-то неразборчивая подпись, обычной печати с большим орлом и свастикой нет. Полицейским приходится несколько раз подняться и спуститься по лестнице, пока все картины не погружены в грузовичок – в нашем доме нет лифта. За рулем сидит еще один полицейский в форме, они вежливо отдают друг другу честь и уезжают. Мне кажется, на них произвело сильное впечатление, что Берлин заинтересовался картинами еврея Эйнхорна. Пинкус разглядывает квитанцию – он не умеет читать ни по-польски, ни по-немецки, только на идиш – и отдает ее Саре на сохранение, чем черт не шутит.

Мы с Сарой уверены, что Пинкус вне себя от горя, и не знаем, чем его утешить. Почти все деньги, заработанные им в своем ателье, он тратил на приобретение своих картин. Он не покупал землю и недвижимость, не хранил деньги в банке. Пару раз, когда он считал, что ему удалось купить особенно хорошую работу, в гостиной переклеивались обои, так, чтобы создать подходящий фон для новой картины. Но Пинкус неожиданно сообщает, что он вовсе не огорчен, и я вижу, что он говорит правду. «Юрек, – говорит он, а это означает, что разговор серьезный, иначе он бы назвал меня Йоселе, – в жизни человека бывают разные периоды и вещи в зависимости от того, что за времена на дворе, имеют разную ценность. Сейчас нам важно выжить, жаль, конечно, но пусть они забирают картины, лишь бы мы остались в живых, лишь бы у нас было что поесть и на чем поспать. Когда война кончится, можно все начать сначала, купить новые картины, их квитанция конечно же пустая бумажка».

И он возвращается к реальности, идет в мастерскую работать, видно, что он сказал то, что думал. Он в самом деле не особенно горюет о картинах – странный человек. Мой отец.

Снова выходит наша местная газета «Голос Ченстоховы». Внешне это та же самая газета, эмблема, расположение статей, шрифты – все то же самое, но мы не узнаем ее. И даже не потому, что она стала тоньше – всего четыре листа, восемь страниц, но прежде всего из-за содержания. Если верить газете, все, что делают оккупационные власти, направлено на благо народа. Франция и Англия – наши заклятые враги. Неужели они там настолько наивны? Неужели они воображают, что кто-то этому поверит? Или думают, что если повторять одно и то же достаточно часто, это становится истиной? В газете мало объявлений, зато публикуются все новые приказы и предписания. Они выглядят так же, как и те, что вывешивают на стенах, правда, поменьше.

Большинство новых приказов относится к нам, евреям. Нам запрещено иметь на руках денег больше, чем сто злотых – а это очень мало – остальное должно храниться в банке. То же самое касается тщательно расписанного реестра драгоценностей и камней. Все эти вещи должны быть сданы на специально указанный приемный пункт, за нарушение – расстрел. Несмотря на суровое наказание, никто не торопится сдавать драгоценности. Люди знают, что эти вещи могут понадобиться им, чтобы купить еду, чтобы выжить, они знают, что настанут еще более тяжелые времена – прежде чем, может быть, что-то изменится к лучшему. Мы продолжаем надеяться, хотя и не знаем, на что.

Маленькими острыми ножницами Сара выковыривает камни из колец и браслетов, которые ей подарил Пинкус или она купила сама. Золото она сдает на сборный пункт – там его просто бросают в ящики, никто не спрашивает, кто сдает золото, никакая расписка не положена. Драгоценные камни Сара зашивает в корсет и показывает мне. «Запомни этот корсет, Юрек, – говорит она. – Он должен быть всегда с нами, нам надо на что-то прожить, когда будет еще хуже и когда войне придет конец». Она просто мастерица, наша Сара. Она так ловко зашила камни, что их невозможно обнаружить в швах даже наощупь. Правда, и камни небольшие, у нас не было денег, чтобы покупать и картины, и крупные камни. К тому же Сара всегда была довольно равнодушна к драгоценностям, она всегда поддерживала Пинкуса в его страсти к живописи.

Теперь евреям запрещено владеть магазинами, предприятиями и фабриками. Новая власть назначает собственных опекунов, Treuhänder, они возглавляют бывшие еврейские предприятия. Предприятие теперь является собственностью власти, бывший хозяин не может взять ни винтика – иначе расстрел. Ни о каком возмещении, конечно, речи не идет. Почти третья часть населения Ченстоховы – евреи. Они сделали очень много для развития города, в основном это именно они создали промышленность, построили большие и маленькие магазины, так что понадобилось много Treuhänder. Но этот порядок странным образом не относится к ремесленникам, так что Пинкус продолжает работать в своем ателье. В большинстве отнятых у евреев предприятий опекуны оставляют еврейских хозяев – никто лучше их не знает дела, они создавали свои предприятия, работая по пятнадцать часов в сутки, в маленьких семейных предприятиях им помогали жены и старшие дети. Вряд ли сумели бы опекуны добиться успеха, если бы не бывшие хозяева предприятий.

На большинстве крупных производств опекунами назначаются немцы из Германии, на более мелких – фольксдойчи, особенно заслуженный фольксдойч может быть опекуном нескольких предприятий. Очень редко среди них встречаются специалисты в той области, которой они назначены руководить. Правда, часть из них – бывшие служащие этих самых предприятий. Теперь они вдруг оказались немцами. Например, опекуном на большой кожевенной фабрике Горовица назначен бывший ее бухгалтер. Немцы, приехавшие из Германии, чтобы взять на себя руководство большими фабриками, чаще всего специалисты своего дела, у них есть опыт руководства предприятиями. Таких фабрик, основанных и поднятых евреями, несколько; прежде всего, это большая швейная фабрика, где директором был Зигман, и кирпичный завод «Цегельния», принадлежащий Гельману. Оба предприятия процветали, обеспечивая работой несколько сотен польских и еврейских рабочих. Я знаю Зигмана и Гельмана, Пинкус шил им костюмы, а сын Гельмана Томек ходил в тот же класс в начальной школе Зофьи Вигорской-Фольвазинской, что и я.

Двадцать пятого декабря 1939 года Ченстохову потрясает еврейский погром, очевидно, по приказу нового начальства, но бьют, поджигают и убивают поляки. Погром отлично организован, он происходит быстро, целеустремленно и эффективно, это продолжается всего несколько часов. Наша красивая, построенная на пожертвования и сборы ченстоховских евреев, синагога сгорела дотла – со всем, что было внутри, сгорели даже старинные священные тексты, за которые мы так боялись. Мы, напуганные, сидим дома. Нас пока никто не трогает.

Через несколько дней я иду посмотреть на синагогу. Это сюда мы с Сарой приходили на праздники, иногда даже Пинкус сопровождал нас. Чуть больше года назад, когда мне исполнилось тринадцать, здесь проходила моя Бар Мицва, традиционный еврейский праздник достижения зрелости. Я стоял на подиуме, читал писание, что-то пел, как всегда, фальшиво, – и был принят в общину.

И вот теперь я смотрю на пожарище. От синагоги остались только голые, обугленные стены. Но все равно видно, какое это было красивое здание, по крайней мере, если видел его раньше: торжественные портал на четырех колоннах, три лестницы, сходящиеся у входа, сводчатые окна с красивыми цветными витражами – теперь они все выбиты. Зачем сожгли синагогу?

Евреям нельзя ходить в кино, в театр, на концерты – это строго запрещено. Но я очень люблю кино, так же, как и Сара.

И вот однажды Сара принаряжается – черная плиссированная юбка, белая шелковая блузка, маленькая черная курточка с белыми аппликациями и серебряной нитью, я одеваю белую сорочку и галстук. Сара не говорит, куда мы идем, до самого входа в кинотеатр Одеон – мы там раньше очень часто бывали, это совсем недалеко от нашего дома.

Кассирша в Одеоне – толстая, размалеванная пани Когутова. В мастерской Пинкуса частенько довольно грубо проходятся по ее адресу, помню, как Берек интересовался, кто бы хотел подержать мадам Когутову, если ей захочется пописать – как держат малышей, чтобы они пописали на травку.

Первый сеанс начинается в пять часов. Мы появляемся в кинотеатре пять минут шестого, когда все уже зашли в зал. Сара знакома с пани Когутовой, та берет деньги и протягивает, не глядя на нас, два билета. Мы заходим в уже темный зал и садимся в последнем ряду, около выхода.

Фильм называется «Бель-Ами», он только что начался. Это немецкий фильм, теперь показывают только немецкие фильмы с польскими субтитрами. Это сентиментальная комедия, начало века, элегантно одетые, беззаботные люди, балы, роскошные дома, песни – и любовь, любовь. У них нет проблем, разве что небольшое взаимонепонимание и путаница, ничто им не угрожает, все кончается замечательно – и Сара плачет. Она хватает меня за руку и уводит еще до того, как зажегся свет в зале. Я понимаю, что мы должны уйти так, чтобы нас никто не видел, и не сопротивляюсь, хотя мне очень хочется досмотреть последние сцены. Мы уходим раньше других и торопимся домой, уже темно, скоро начнется комендантский час для евреев.

Это был самый прекрасный и проникновенный фильм из всех, что я когда-либо видел. Вечерами, перед сном, я думаю об этих красивых и хорошо одетых людях, их постоянных улыбках, об их легко решаемых проблемах. Все в фильме приветливы и добры, невозможно опознать в них тех самых немцев, которых мы видим каждый день. Как прекрасно было посмотреть этот фильм среди всего того, что нас окружало – продуктовые карточки, комендантский час, принудительные работы, подкрадывающаяся нищета, ежедневные аресты, пытки и казни за проступки, которые в нормальной жизни проступками не считаются. Мне так хочется подумать о чем-то приятном перед сном – и я думаю о «Бель-Ами».

Но как решилась на это Сара? Это совсем непохоже на нее – рисковать без всякой на то необходимости – как же она решилась просто взять и пойти в кино? Как я благодарен ей за то, что она взяла меня с собой, среди окружающего нас кошмара это было как напоминание, что существует иной мир, что кто знает, может даже нас, евреев, ожидает в будущем что-то хорошее. В этот день я узнал мою мать со стороны, о которой даже не подозревал, я никогда не думал, что она может вести себя так по-ребячески. Мне кажется, мы даже стали еще ближе друг другу благодаря нашей маленькой тайне, и я еще лучше понял Пинкуса, который когда-то без памяти влюбился в Сару и во что бы то ни стало хотел жениться на ней. Но как она решилась? Может быть, она договорилась заранее с мадам Когутовой?

Ни я, ни моя мать никогда больше не вспоминали этот поход в кино, даже когда мы встречались после войны. Я не спрашивал ее и могу только догадываться, почему она совершила этот странный поступок.

Когда весной 1947 года я приехал в Уппсалу, чтобы изучать медицину, фильм «Бель Ами» шел в кинотеатре «Маяк», в том же доме, где я снимал квартиру – Йернбругатан 10. Я пошел на него еще раз, но мне не следовало этого делать. Оказалось, что это слюнявая, насквозь фальшивая лента. Но тогда я уже жил относительно нормальной жизнью, уже ничем не рисковал и со мной не было Сары.

Несколько дней спустя я встречаю у нас дома молодого, уверенного в себе человека в коричневой шинели, сапогах, бриджах и тирольской шляпе с пером. Он выглядит, как фольксдойч, но фамилия его на самом деле Врублевский, он еврей, и у него поддельные документы. Он обедает с нами. Саре удалось, несмотря на дефицит, приготовить вполне приличный обед. Врублевский приехал из Варшавы, он рассказывает, что Морису, Магде и Рутке приходится очень трудно, они голодают. Пинкус решает, что они должны приехать к нам, мы можем как-то поддержать их, и Сара соглашается. Но как им добраться до Ченстоховы? Меня отсылают в другую комнату, пока они продолжают говорить.

Врублевский после обеда уезжает и через две недели возвращается с Морисом и Руткой. Магды с ними нет. Она не захотела поехать, объясняет Морис, может быть, приедет позже. Я понимаю, что она бросила Мориса и живет теперь с другим мужчиной.

Нас стало много в нашей квартире, помимо работников мастерской и нас четверых – Пинкуса, Сары, Романа и меня, с нами живут Карола, Рози, Морис, Рутка, иногда ночуют и другие случайные гости. Но тесноты мы не чувствуем – идет война, во многих еврейских домах живет еще больше людей, а Сара всегда отличалась гостеприимством.

Появляется новый приказ. Мы, евреи, должны носить нарукавные повязки, отличающие нас от прочего населения – белые полоски с голубой звездой Давида положено носить на правой руке. Если кого-нибудь из евреев застанут без повязки – смертная казнь. Нам дают всего неделю, чтобы раздобыть повязки, и внезапно расцветает торговля повязками. Есть повязки из самой различных материалов, даже из твердого блестящего целлулоида. Те, кому не на что купить повязку, может получить ее в Еврейском совете – из вощеной бумаги. Мы очень следим, чтобы повязка всегда была на руке, даже маленькие дети должны носить повязки, дома всегда есть запас, повязки лежат в блюде на буфете. Теперь мы помечены – каждый может видеть, кто из прохожих еврей.

В один прекрасный день у нас дома появился немецкий солдат, обычный рядовой в серо-зеленой форме вермахта, он приехал из Лодзи, где живут родители Сары. Лодзь перед войной была самым крупным польским городом после Варшавы – теперь она принадлежит Германии, находится на территории Рейха и называется Лицманштадт. Солдат рассказывает, как тяжело живется Сариным родителям, особенно сейчас, зимой. В Лодзи строится еврейское гетто, и тогда будет еще хуже, они вообще не смогут ездить.

Меня отсылают из комнаты, но они говорят громко, и я все слышу. Пинкус и Сара умоляют немца – не может ли он помочь старикам приехать в Ченстохову? Он говорит, что это очень сложно, хотя и не отказывается. Мне странно: как будет выглядеть это путешествие – Шия с его бородой, пейсами, черным кафтаном и Шпринця в своем парике? Но немец, похоже, готов организовать переезд. Интересно, может быть, у Шии уже нет бороды? Может, он сменил свои хасидские одежды?

Пинкус спрашивает, нельзя ли он послать с солдатом немного денег для стариков. Что ж, тот не возражает, но это должны быть другие деньги – генерал-губернаторские деньги в Лодзи никому не нужны. За пару часов Пинкус и Сара достают другие деньги – благо, это теперь не трудно, было бы на что их выменять. Больше всего ценятся русские царские золотые – если с ними поймают, можно сказать, что ты нумизмат. Многие воображают, что это выручает.

Я не знаю, что за деньги взял немецкий солдат, не знаю, сколько, знаю только, что взял. Интересно, чем пришлось родителям пожертвовать, чтобы их раздобыть. Солдат уехал, и мы никогда его больше не увидим и не услышим о нем.

Это последний раз, когда мы получили известие о Шие и Шпринце, если, конечно, они еще были живы, когда этот солдат рассказывал об их тяжкой жизни, и мы уже никогда ничего не узнаем об их судьбе.

Обычный человек, немецкий солдат, возможно, поляк – он говорит на чистейшем польском языке. Скорее всего, он фольксдойч, но живет теперь в Лицманшадте, а это значит, он настоящий немец, рейхсдойч, призван в немецкую армию. Что они – немцы – делают с людьми? Они создали своего рода иерархию, где рейхсдойчи стоят выше всех, они самые лучшие, а мы, евреи, отбросы планеты, находимся в самом низу. Рейхсдойчи имеют право распоряжаться судьбами остальных, что они и делают, им же обещал Адольф Гитлер еще до того, как они выбрали его на высший государственный пост. Он обещал им, что так будет продолжаться как минимум тысячу лет.

Дела в ателье идут неплохо, все еще есть люди, которые хотят носить одежду «от Эйнхорна». Различных тканей полно, но хороших, таких, какие покупал Пинкус, не хватает, и уже чувствуется дефицит на нитки и пуговицы, даже в нашей мастерской.

К Пинкусу начинают ходить немцы, сначала редко, а потом все чаще и чаще. Кто-то приносит товар с собой, кто-то покупает у Пинкуса; когда дело касается немцев, у него нет выбора. Некоторые из них платят, другие притворяются, что забыли. Никто не напоминает немцам о долгах – будь то фольксдойч или настоящий немец. Почти все немцы ведут себя пристойно, таков уж Пинкус, с ним невозможно быть невежливым, он обладает каким-то магическим действием на людей. Вообще надо сказать, многие немцы, если они не при исполнении служебных обязанностей и им не приказали ничего другого, ведут себя вполне прилично, только не надо их раздражать. Почти все, кто приходит на примерку, крайне вежливы, они называют Пинкуса «господин портной». Пинкус платит жалованье своим помощникам независимого от того, получил он с клиента деньги или нет. Совсем как раньше.

Все, кто помоложе, рискуют быть угнанными на принудительные работы, многие из них бесследно исчезают. Сара идет в Еврейский совет и заявляет, что у меня неправильный паспорт – я родился в 1926, а не в 1925 году, так что мне четырнадцать, а не пятнадцать лет. Совет работает очень гибко, и я получаю новый паспорт, где записаны указанные Сарой данные. Сара объясняет мне, что на самом деле мне конечно же пятнадцать, но лучше, чтобы было четырнадцать, на тот случай, если пятнадцатилетних начнут угонять на принудительные работы.

На этих темно-красных, согнутых пополам картонных карточках, которые называются нашими рабочими паспортами, большими буквами указано, что владелец этого документа является евреем, а также имеет ли он (еврей) или она (еврейка) постоянную или временную работу. Безопасность, которую мы якобы получили после регистрации и вручения рабочих паспортов, оказалась ложной, это просто еще один пример методичной и целеустремленной работы по регистрации нас всех: сколько нас, где мы находимся и как нас найти, когда им понадобится.

Так проходит 1940 год. Когда я думаю об этом периоде, мне кажется, что это спокойное, почти идиллическое время по сравнению с тем, что нам предстоит пережить.

Еврейское население постепенно нищает, но пока как-то приспосабливается. Исчез кофе, если повезет, можно купить суррогат из цикория, нет и чая. Не хватает сахара, лимоны и другие импортные фрукты пропали бесследно, нет и своих – яблок, груш, слив, лук стал деликатесом. Многие, те, кто до войны страдал язвой желудка, камнями желчного пузыря и другими «болезнями благосостояния», забыли о своих недомоганиях. Школы закрыты, но я все равно посещаю курсы Меринга и получаю отметки. Многие голодают, но никто еще не умер от голода – в этом заслуга открытой столовой Еврейского совета, которая пока еще работает. Кажется, никто еще не покончил жизнь самоубийством – люди настроены на то, чтобы выжить. Мы носим наши повязки, но передвигаемся относительно свободно, во всяком случае, в границах города. Ателье работает, как и раньше, за исключением того, что портных стало меньше и совершенно изменился круг заказчиков. Генек Эпштейн по-прежнему принимает клиентов, если Пинкус занят, а Карола, кажется, по-прежнему влюблена в Генека или думает, что влюблена.

Мне исполняется пятнадцать лет, хотя по паспорту – только четырнадцать, и я влюблен в Стусю Наймарк, а она влюблена в меня. Иногда она сидит у меня на коленях, и я обнимаю ее. Мне это нравится, но особого возбуждения я не испытываю.

Мой брат Роман быстро растет, у него волнистые рыжеватые волосы. Когда мы остаемся одни, он все время дразнит меня, придумывает прозвища, которые меня раздражают. Иногда он утаскивает мои вещи, я сержусь и огорчаюсь. Родители видят только мою реакцию, они не знают, почему я злюсь. Объяснения не помогают, никто меня не слушает – ты старше, ты должен быть умнее, он же еще такой маленький, говорит мне Сара. Мне не кажется, что он такой уж маленький, ему уже девять лет и он совершенно невыносим.

Вообще-то говоря, я завидую брату Роману. Я очень послушный ребенок, Роман же не боится возражать родителям, он делает, что хочет, в определенных границах, понятно, и так было всегда, сколько я себя помню.

Становится известно, что Франция капитулировала и оккупирована немцами, наши надежды на короткую войну рухнули. Мы понимаем, что немцы очень сильны, что война будет долгой, но никто не сомневается, что Германия в конце концов проиграет. Не знаю ни одного еврея, который думал бы иначе.

Что ж, осталась только Англия. Но Англия – могучая держава, говорят, что ей помогает вся Британская империя. Мы узнаем, что в Англии существует польское правительство в изгнании, что фамилия премьер-министра – Сикорский, что польские солдаты и летчики воюют в Англии, что в Англию прибыли части из Канады, Южной Африки, Австралии, Новой Зеландии, Индии и других уголков гигантской империи. Поговаривают, что скоро вступит в войну и Америка. Черчилль, Сикорский и Рузвельт в Польше становятся легендой, овеянными славой героями – и, может быть, в первую очередь – среди евреев. Мы мечтаем, как это будет, когда они войдут в Польшу. Сикорский не въедет в Варшаву на белом коне, нет, он, наверное, прилетит на военном самолете или приедет на танке, он настоящий солдат, не как те, что удрали в Румынию в сентябре 1939. Засыпая, я думаю, какую же форму носят американские солдаты. Я слышал, не помню от кого, что у них мундиры кофейного цвета. Когда становится тяжело, мечты помогают уйти от реальности, так же как и обнадеживающие, но, увы, неправдоподобные слухи.

На самом же деле это будут вовсе не американские, английские или канадские солдаты – те, кто спасет нас, немногих оставшихся в живых евреев Ченстоховы, будут служить в совсем другой армии.

### Приготовления

### Большое гетто

Апрель 1941 года. Мы пережили тяжелую зиму, дни стали длиннее, уже не холодно, все время идут дожди.

9 апреля 1941 года по всему городу вывешивается последний приказ коменданта города доктора Венделя: все евреи должны жить на нескольких специально отведенных улицах, от набережной реки Варты на востоке до улицы Кавья на западе, и от улицы Стражацкой на юге до улицы Вильсона на севере – довольно небольшая территория в старой, юго-восточной части города. Это район бедноты, со старыми, запущенными домами и скверными санитарными условиями. В западной части отведенной территории, впрочем, есть дома получше – по улице Кафедральной и Третьей аллее. Хуже всего в старом еврейском квартале к югу от Старой Площади.

Новый район обитания евреев все, даже немцы, называют гетто, хотя в приказе, предписывающем массовое переселение, это слово не упоминается. Почти все, кто и так живет в указанном немцами районе – евреи. Но большинство евреев живет в других районах, так что в нашем гетто будет довольно тесно.

Евреи, имеющие жилье за пределами будущего гетто, выселяются систематически, согласно заранее разработанному плану – улица за улицей. Тех немногих неевреев, кто жил на территории создаваемого гетто, переселят. Они будут первыми, кто получит возможность выбрать себе бывшую еврейскую квартиру, после того как рейхс– и фольксдойчи удовлетворят свои желания. Выбор квартир очень велик, свыше 35 000 евреев освобождают квартиры в городе. Идет настоящее переселение народов, на все про все немцы выделили три недели.

Евреям разрешено брать с собой все свои вещи, но они физически не могут этого сделать, поскольку в том жилье, которое выделено им распоряжением жилищного отдела, умещается лишь небольшая часть их имущества: чаще всего это одна комната на семью, общая кухня и туалет, а семьи часто большие.

У польского населения уже и раньше были возможности грабить евреев – во время погрома в декабре 1939 и позже, когда у евреев отбирали их магазины и предприятия. Теперь же поле деятельности еще шире. Красивая мебель, фарфор, картины, ковры, скатерти, полотенца, белье – евреи должны все это продать, что почти невозможно, или просто бросить – ничто из этого не вместится в их новое жилье. Так что полякам достаются довольно щедрые объедки с богатого немецкого стола – плоды многолетнего еврейского тяжкого труда, поколениями накопленных сбережений – евреи живут в Ченстохове уже как минимум двести лет.

Когда все евреи города переедут в гетто, там будет очень и очень тесно, но немцам и этого недостаточно. Подобные операции по очистке от евреев проводятся и в других городах и селах. Но там гетто не организуют, евреев переселяют в ченстоховское гетто. В основном это близкие к Ченстохову городки, но приезжают люди и из более отдаленных мест: Пьотркова, Пширува, Кшепице, Мстува, Еджейова, Жарков, Влошчовы. Им еще хуже, чем ченстоховским евреям, им дают всего несколько часов на сборы, с собой можно взять только то, что помещается на грузовике. Многие приезжают с пустыми руками. За две недели в уже и без того переполненное ченстоховское гетто набивается еще 20 000 евреев, и никто не знает, когда это прекратится.

В мастерской Пинкуса, находящейся за пределами гетто, все очень обеспокоены. Уже прошла неделя из тех трех, в течение которых надо переехать в гетто, но мы все еще не получили никакого ответа из жилищной комиссии Еврейского совета. Пинкус угнетен – он не знает, позволят ли ему продолжать работу. Он говорит со своими помощниками, все прерывают работу и собираются вокруг раскроечного стола, но высказывают свое мнение только старшие. Пытаются сообразить, что они успеют сделать до закрытия и не следует ли уже сейчас перестать принимать заказы.

Проходит еще три дня. Пинкус выглядит совершенно измученным, когда он говорит своим клиентам, что, к сожалению, не успеет закончить костюм, что они должны обратиться в другое ателье, он предлагает на выбор адреса. Я не знаю, что будет с моей мастерской, говорит он. Нет, я не знаю, будет ли вообще существовать ателье Эйнхорна.

Одного из новых заказчиков, темноволосого, изысканного, сдержанного, всегда вежливого немца, зовут господин Лохарт. Пинкус сшил ему серый спортивный костюм, причем тот принес ткань, нитки, даже пуговицы – все. Лохарт очень доволен, он приходит еще раз – хочет заказать брюки для верховой езды. Пинкус рассказывает ему, как обстоят дела – он может не успеть с заказом, как бы он ни старался. Лохарт удивленно смотрит на Пинкуса и говорит: «Да-да, я знаю, но вы успеете сшить мне брюки, вообще можете принимать заказы, но только у немецких заказчиков». Заметив, что Пинкус удивленно смотрит на него, он добавляет: «Решение уже принято, мы, как всегда, подумали обо всем», – Лохарт говорит тихо и задумчиво, как бы с самим собой, и загадочно улыбается. Первый раз я вижу улыбку на лице этого всегда крайне сдержанного немца. Я вижу, что Пинкус хочет что-то спросить, он в растерянности и хочет узнать больше, но понимает: разговор окончен. Он снимает мерку для брюк, и господин Лохарт уходит. Пинкус молча смотрит на своих помощников – мы по-прежнему ничего не знаем, мы даже не знаем, кто такой Лохарт, этот немецкий господин в штатском.

Позже в тот же день неожиданно приходит Коленбреннер, председатель жилищной комиссии. Он рассказывает, что нам выделили помещение для ателье и жилье на Аллее 14 – «дом Майтлиса». Все большие дома в Ченстохове называются по имени их строителей и первых владельцев. Дом 14 по Аллее был построен зубным врачом Майтлисом и его двумя братьями, один из них был известный адвокат. Коленбреннер пытается отвечать на посыпавшиеся на него вопросы.

Да, там будет место и для жилья и для мастерской. Нет, он не знает, сколько там комнат, они еще не приступали к распределению жилплощади. Да, ему предложили сообщить нескольким семьям, которые будут жить в этом доме, их всего пятнадцать, это в основном специалисты-ремесленники. Да, как и всем прочим, нам разрешено взять с собой все необходимое оборудование, в том числе и то, которое может понадобиться в будущем – он указывает на швейные машинки, утюги, столы для раскроя.

Сара тоже с нами, она начала задавать вопросы первой, но теперь уже спрашивают со всех сторон. Коленбреннеру явно некогда, но он терпеливо отвечает. Да – магистрат сообщил ему эти новости еще вчера, а может быть, и позавчера, но он был очень занят, так много работы, надо же разместить столько людей. Нет – он в самом деле ничего больше не знает, нет – он понятия не имеет, кто такой господин Лохарт, он даже не знает этого имени, отвечает Коленбреннер.

Когда Коленбреннер уходит, все начинают говорить одновременно, перебивая друг друга – обсуждать услышанное. Но Пинкус прерывает дискуссию своим обычным «а теперь давайте работать». Пинкус обожает свою работу, и ему сказали, что он пока может продолжать. Когда-то он говорил мне, что ничто так не успокаивает, как работа – и мы работаем, как обычно.

Через несколько минут в мастерскую возвращается Сара, ей надо поговорить с Пинкусом. Что, сейчас? – Да, лучше сейчас, ей нужно кое-что сделать и она хочет посоветоваться. Пинкус всегда прерывает работу, если Сара просит его об этом – впрочем, такое случается нечасто.

Сара говорит, что ей хотелось бы оставить какие-то наши наиболее ценные вещи за пределами гетто – лучшие из оставшихся после реквизиции картин, пару небольших ковров, купленных в Варшаве, столовое серебро и фарфоровые вазы Розенталя, за которые она всегда так боялась, что хранила их в запертом стеклянном шкафу. Пинкус задумался. Сара стоит и смотрит на него. Я вижу: она напряжена и нетерпелива, она будет настаивать на своем до последнего, Пинкус тоже замечает ее состояние. Хорошо, говорит он, это, наверное, самое разумное, к тому же это, кажется, не запрещено.

Мы обсуждаем, к кому бы нам обратиться за помощью. Сара предлагает госпожу Пловецки. Пинкус тоже считает, что это хороший выбор, они честные люди, он им доверяет – если в эти времена вообще можно кому-нибудь доверять. Муж госпожи Пловецки – известный нотариус, в мирное время он был депутатом от социал-демократов в ратуше.

Пинкус указывает, какие картины мы передадим Пловецки и какие возьмем с собой в гетто – и уходит, чтобы продолжать работу. Для него работа важнее, чем вопрос, где и как разместить наши ценности, это задача Сары. Пинкус шьет костюмы, это его дело, в этом он мастер. Сара заботится об остальном – и здесь она тоже мастер.

Больше Сара не обращается с этим к Пинкусу, она все делает сама. Вещи, которые они с любовью собирали всю жизнь, теперь будут храниться у других людей, к тому же мы знаем их весьма поверхностно. Мы таким образом постепенно лишаемся всего, что составляло наш дом, наше существование, что казалось нам важным и необходимым – мы живем в оккупированной стране. Мы – евреи.

Никто даже не обсуждает, почему, собственно, мы и другие евреи должны отдавать дорогие им вещи чужим людям. Наверное, надеемся, что придут иные, лучшие времена и мы сможем получить наши реликвии назад. Но вслух этого никто не высказывает, а о лучших временах разговоры заходят все реже и реже. Наши надежды выцвели и поблекли. Каждый день мы слышим о новых победах Германии. Никто не надеется, что отношение немцев к нам может измениться, но поступаем мы все равно так, как будто лучшие времена не за горами. Думаю, что в самых безнадежных ситуациях люди сохраняют надежду; если они перестают верить в лучшие времена – им конец. Мы пока не сдаемся.

Карола наконец перестала дожидаться Генека Эпштейна и вышла замуж. Ее муж – Антек, чудесный, веселый и надежный парень, любимый всеми. Он трогательно заботится о Кароле. По всему видно, что они без памяти влюблены друг в друга. Странно – несмотря на то, что творится вокруг, Карола наконец счастлива. Удачный брак в гетто. Видимо, даже нечеловеческие обстоятельства не помеха настоящему счастью.

Начальник немецкой полиции порядка, капитан Дегенхардт, приказывает Леону Копински: в гетто должна быть создана еврейская полиция. Дегенхардт уже все продумал, сколько должно быть полицейских, как они будут организованы. У еврейской полиции будет обычная гражданская одежда, но предусмотрены специальные полицейские фуражки и повязки на руках – кроме обычной бело-голубой, которую должны носить все евреи. Совет поручает председателю комиссии по образованию, бывшему директору Еврейской гимназии, доктору Анисфельту, провести набор в еврейскую полицию. Это разумное решение, как и почти все действия Еврейского совета за всю его трехлетнюю историю. Выбор скажется на условиях жизни в будущем гетто.

Анисфельт был известным математиком и педагогом, мудрым и дальновидным человеком. Он любил своих учеников и прекрасно разбирался в человеческой психологии. Первым делом он создал рабочую группу, куда, помимо его самого, вошли два наиболее уважаемых учителя из Еврейской гимназии и гимназии Аксера, они долго совещаются при отборе кандидатов. Рабочая группа, иногда вместе с Копински и Курляндом, провела собеседования с претендентами. Я не знаю, какие они задавали вопросы и какими критериями руководствовались – но выбор был сделан отменный: еврейская полиция в гетто по-настоящему защищала его обитателей. Они не позволяли себе падать духом, что бы ни случилось – и мы, глядя на них, тоже не впадали в отчаяние. Но все они погибнут, никого из этих прекрасных мальчиков, многие из которых учились в нашей школе в старших классах, не выживет. Никто – за исключением двоих, которые очень быстро уволились из полиции. Они сняли свои фуражки и спаслись, один из них бежал из гетто и скрывался на «арийской» стороне.

У еврейской полиции три начальника. После того как первый начальник был смещен Дегенхардтом, шефом стал Парасоль, бывший унтер-офицер в польской армии, у него на фуражке две звездочки. Его ближайшие помощники – тоже бывший офицер Ауэрбах и еще один юрист, у них по одной звездочке. Все прочие не имеют никаких знаков отличия.

Большинство евреев подчиняется распоряжению и переезжает в переполненное гетто, но несколько человек решают рискнуть и остаются в городе. Они добывают фальшивые документы, из которых видно, что они не евреи. Многие говорят, что неплохо было бы так сделать, но очень немногие решаются.

Через два с лишним месяца, утром 23 августа 1941 года, еврейское гетто без предупреждения становится закрытым – мы отрезаны от города, от генерал-губернаторства, от всего мира. Согласно подсчетам жилищной комиссии, на очень небольшой площади зарегистрировано свыше сорока восьми тысяч человек, теснота страшная. На самом деле нас еще больше, никто точно не знает точно, сколько, иногда называют цифру в пятьдесят шесть тысяч. Нам, живущим на Аллее 14, немного легче.

Аллея – широкая парадная улица города. Дома выстроены по обе стороны, между ними – три дорожки для прогулок, разделенные двумя автомобильными полосами, каждая с односторонним движением. На самой широкой прогулочной аллее, в середине, посажены небольшие газоны, в середине каждого газона – дерево. Улица, собственно говоря, называется Аллея Наисвятейшей Марии Богоматери, это название иногда сокращают – НМБ, но чаще всего зовут просто Аллея – все понимают, что имеется в виду. Улицы в Ченстохове – это улицы, те, которые пошире – аллеи, но главная улица, гордость горожан, называется просто – Аллея. Все другие имеют название – Аллея Свободы, где мы жили раньше, или, к примеру, Аллея Костюшко – там стоит жуткий дом Гестапо. Наша аллея – просто Аллея, она идет от Новой площади к монастырю, который расположен на холме и доминирует над всей центральной частью города. До железнодорожного моста улица называется Первая аллея. После моста это уже Вторая аллея, она идет до большой, покрытой травой лужайки перед магистратом и продолжается дальше уже как Третья аллея. Дома на Первой аллее старые и не очень большие, от силы четыре этажа, но все в очень хорошем состоянии. И деревья на Первой аллее самые красивые, большие, тенистые деревья.

Дом 14 стоит в конце Первой аллеи, около железнодорожного моста, на углу улицы Вильсона, составляющей западную границу гетто. Это большой, красивый, оштукатуренный трехэтажный белый дом с двумя мезонинами. Со стороны улицы он украшен колоннами, обрамляющими низкие окна в мезонинах. На углу крыши – изящная круглая башенка. Это пограничный дом гетто. Мы живем на втором этаже. Окна в гостиной расположены в эркере, из которого с одной стороны видно все происходящее на Первой аллее, а с другой – большая часть Второй Аллеи. И в отдалении – монастырь.

Когда я подошел к окну утром 23 августа, я увидел, что у входа в гетто стоит польский полицейский в синем мундире и представитель еврейской полиции в круглой темно-синей фуражке с красным околышем. Вся наша широкая Аллея перегорожена колючей проволокой. Полиция при необходимости может открыть некое подобие ворот в ограде для проезда машины, но это бывает очень редко – никакие машины не въезжают и не выезжают из гетто. Для пешеходов сделан узкий проход, у которого всегда стоит польский или еврейский полицейский, никто не может войти в гетто и выйти без проверки. У входа вывешено несколько приказов. С «арийской» стороны написано: «Вход строго воспрещен – опасность эпидемий»; с еврейской: «Евреи, покидающие гетто без разрешения, будут расстреляны, неевреи, проникшие на территорию гетто, осуждаются к тюремному заключению». Очень скоро немцы докажут, что, когда они пишут «расстрел», они имеют в виду расстрел.

Из нашего эркера в гостиной нам очень хорошо видно, как польский полицейский проверяет документы у тех немногих, кто проходит через калитку, неподалеку все время дежурит немец в мундире. Если какому-то немцу вздумается войти в гетто, то зовут немецкого полицейского. Немцы никогда не разговаривают ни с польской, ни с еврейской полицией, только с немецкой, всегда в нужный момент откуда-то появляется немецкий «зеленый» полицейский мундир. Иерархия соблюдается очень строго. Невозможно представить, чтобы поляк или еврей проверял немца – представителя расы господ.

Главный вход в наш дом по Аллее 14 расположен на «арийской» стороне, через него в наш дом приходят и уходят заказчики. Но в доме есть еще один вход, поменьше, со стороны гетто, и если кто-то и останавливает проходящего через этот «черный» ход, то это всегда еврейский полицейский. Получить временное удостоверение, дающее право на вход в наш дом, довольно легко – их выдает Еврейский совет, но наши полицейские частенько пропускают жителей гетто и без такого пропуска. Если ты уже вошел в дом, то можно через любую квартиру, через нашу, например, попасть на «арийскую» сторону. Это кажется совсем просто, но надо быть очень осторожным – где-то поблизости всегда торчит немецкий полицейский.

Уже на следующий день, 24 августа, оберполицай Хандтке остановил юношу, выходящего из нашего дома. Хандтке спросил его о чем-то, тот показал бумаги. Хандтке проводил его по направлению к улице Вильсона и застрелил. Мы слышали два выстрела.

Он убил молодого человека прямо на улице, без всякого разбирательства, ничего не спрашивая, без суда – но не наповал. Это случилось около четырех часов дня, шел небольшой дождь. Юноша лежит на улице, мы видим через окно, что он иногда слабо шевелится, он лежит на боку и держится за живот, но он довольно далеко, и мы не слышим его стонов. Никто не имеет права подойти и помочь ему, он лежит один всю ночь. Утром он уже неподвижен. Только тогда двое из гетто получают разрешение забрать его. Он умер ночью один, под дождем, на булыжной мостовой улицы Вильсона.

Он был евреем.

Я не знаю, что сказал ему Хандтке и что он ответил. Я не знаю, какие бумаги он показал Хандтке и не знаю, по какому делу он вышел из гетто. Но Хандтке выпустил в него две пистолетных пули, обе в живот, чтобы он не умер слишком быстро.

Все в гетто знают немецких зеленых полицейских из Лейпцига, только они и связывают нас с внешним миром. Они – полновластные господа над нашими жизнями. Нам известны имена большинства из них: Шотт, Оппель, Шмидт, Рон, Киннель, Клюфац, Опитц, Цопот, Хандтке, Юбершеер, Шиммель, Хиллер, Ункельбах и их шеф, капитан Дегенхардт. Почти у всех есть клички. Хандтке, тощего, бледного блондина с выцветшими бровями, всегда в толстом белом шарфе, прозвали «Белой головкой». Он очень любит стрелять, этот вполне обычный немецкий полицейский, которого, наверное, обучали, как стоять на страже закона и защищать гражданских лиц. У него знаки отличия капрала – никаких эсэсовских или партийных значков.

Иногда он приходит в гетто даже в свое неслужебное время. Он болтает о чем-то с немецким полицейским при входе, я вижу, как они смеются. Затем он заходит в гетто, достает пистолет и убивает одного или двух евреев.

Однажды на моих глазах он застрелил статного мужчину и относительно хорошо одетую женщину, которые шли по Третьей аллее с маленькой лохматой беременной собачкой на поводке.

Может быть, он застрелил их, потому что посчитал неуместным, что два еврея гуляют с маленькой собачкой, хотя это и не запрещено. Может быть, ему показалось, что они слишком уж довольны жизнью. А может быть, ему просто стало скучно в казарме. Он, не оборачиваясь на убитых им людей, погладил собачку, и не торопясь пошел к выходу из гетто. У выхода он обменялся парой слов со своим коллегой – они говорили о чем-то другом, убитая пара не вызывала у них больше никакого интереса.

Собачка, совершенно ошалевшая от ужаса, забежала в наш дом 14. Сара спустилась вниз и взяла ее на руки. Сара сама горько плачет, пока пытается утешить несчастное существо. Эта собачка останется у нас и будет жить все оставшееся время, которое нам суждено прожить в этом доме.

Каждое утро большие группы евреев увозят на принудительные работы вне гетто. Они должны рано утром явиться на указанное место. Начинается с переклички, еврейскиие полицейские проверяют, все ли на месте. Иногда при этом присутствует и немецкий полицейский. Затем рабочих под строгой охраной выводят за ворота гетто. Они уезжают рано утром и возвращаются поздно вечером. Работа тяжелая, но в то же время это какая-то отдушина. Они встречаются с польскими рабочими, узнают новости. У них есть возможность прихватить с собой какие-то вещи – свои или тех, кто попросит. На продажу. Они привозят с собой продукты. В остальном ни один еврей не покидает гетто и никто не приходит, только немцы имеют на это право, но они им не пользуются, только лейпцигская полиция шныряет взад и вперед. Иногда какой-нибудь немец с места принудительных работ является в Еврейский совет, чтобы что-то там утрясти. Иногда приезжают с какими-то делами гестаповцы. Гестапо – всегда плохой признак.

Во всем прочем – самоуправление, все решения принимает Еврейский совет со своей полицией и служащими в различных комиссиях.

В доме по Аллее 14 живут пятнадцать семей лучших в Ченстохове мастеров. Два сапожника, один из них шьет замечательные сапоги, его зовут Дорфсганг, другой, Шидловский, специализируется на обычной обуви. Госпожа Парасоль, жена начальника полиции, шьет нижнее белье и пижамы. Один плотник, три дамских портных – из них самый известный Катц, он живет под нами. Есть еще шляпный мастер, мастерица по корсетам – мадам Франк, так что господин Франк по-прежнему живет с нами в одном доме. Два военных портных, их зовут Баум и Грин, и мужской портной Пинкус Эйнхорн, мой отец, а с ним Сара, Роман и я.

Когда в гетто беспокойно, отцовские помощники остаются у нас ночевать. Считается, что здесь безопаснее. В гетто наш дом называют на идиш «Das Wajse Hojs» – «белый дом», или просто «Czternastka» – четырнадцатый. Дом наш играет все большую роль для связи с «арийской» стороной.

Мы начинаем постепенно понимать, что в действительности все гораздо хуже, чем мы могли вообразить. Осознаем наконец, как методично немцы берут нас в кольцо. Сначала регистрация – чтобы получить рабочий паспорт, который, как мы надеялись, обеспечит нам относительную безопасность. Затем бело-голубые нарукавные повязки – чтобы отличать нас, тоже вроде бы ничего страшного, надо только их носить. Потом нас заталкивают в гетто, тесно, конечно, но прожить можно. Потом сооружаются ворота с колючей проволокой, и мы отрезаны от всего мира. Все продумано и спланировано, мы начинаем догадываться, как работает эта система.

Франк, Пинкус и Катц обсуждают, что может случиться дальше, я сижу и слушаю. Франк говорит, что сверх того, что уже есть, вряд ли что может произойти, не могут же они перестрелять нас всех, нас все же 50 000 только в нашем гетто и больше трех миллионов во всей Польше. Катц возмущается, что Франку даже приходят в голову такие мысли, мир этого не позволит, считает он. Пинкус согласен, но…

– Жизнь может превзойти любой кошмар, может произойти все, что угодно, – задумчиво говорит он.

Все больше и больше обитателей гетто осознают, что мы в ловушке, предполагают худшее, но у нас нет альтернативы. Нам некуда деваться. Там, за пределами гетто, так же опасно, мало кто хочет помогать нам, и мы это понимаем: за укрывательство еврея – расстрел. Почти все те, кто уходит из гетто и пытается спастись «там», возвращаются назад, подавленные и запуганные, но вернуться удается не всем. За пределами гетто полно профессиональных доносчиков – поляков, специализирующихся на распознавании евреев. Они стоят у выхода из гетто, наблюдают за принудработами или просто ходят по улицам. Если они заподозрят в каком-то из прохожих еврея, они незаметно следуют за ним и обнаруживают место, где он прячется. Они вымогают у бедняги все, что у него есть, и затем сообщают немцам. Каждый szmalcovnik – доносчик – получает за обнаруженный тайник два килограмма сахара. О том, что перед тем как донести, они уже забрали все, что было у их жертвы, полиции они не сообщают. Те, кто работает за пределами гетто, рассказывают, что охотой на евреев занимаются и мальчишки. Они бегут за одиноким евреем и кричат по-польски: «Zyd, zyd!» или по-немецки – «Jude, Jude!», чтобы и немцы поняли. Человека задерживают и увозят – или отпускают, если мальчишки ошиблись и он оказался не евреем. Но чаще всего они правы.

Я думаю: как жутко должно быть одинокому еврею там, вне гетто. Мальчик, ему не больше двенадцати, смотрит на тебя и вдруг начинает кричать: «Жид!». Их быстро набирается несколько человек, пока немецкий, или, что чаще, польский полицейский не останавливает тебя и не требует показать документы, которые обычно не в порядке. Немец может пристрелить тебя прямо на улице, поляк отводит в полицейский участок. Что происходит с этими мальчишками? Почему они это делают? Они даже не получают за это вознаграждения. Хотят показать себя? Или это просто легкомыслие, развлечение от нечего делать? Или, может быть, ненависть? Интересно, думают ли они о том, какую цену мы платим, когда они преследуют нас? Парализующий страх одинокой, беззащитной дичи, страх неминуемой гибели. Нет, эти мальчики прекрасно знают, что происходит с теми, на кого они указали, обнаруженного еврея убивают, как правило, в тот же день. Неужели они нас так ненавидят?

Я прекрасно понимаю, что безопасность в гетто обманчива, но ни за что на свете я не хотел бы его покинуть. Здесь я, по крайней мере, не одинок, здесь, что бы ни случилось, я могу остаться самим собой – Юрек Эйнхорн, шестнадцати лет, сын Пинкуса и Сары, еврей. Кроме того, во мне еще жива совершенно ни на чем не основанная вера в то, что мой могучий отец сумеет преодолеть все. Все это каким-то образом создает ощущение защищенности, и я все время думаю о том, что будет, когда война кончится, как нам объявят: все, война окончена, вы свободны, – и что мы будем делать, когда все это будет позади? Здоровый человек не может жить в постоянном страхе – а я думаю, что еврей, оказавшийся «по ту сторону», должен чувствовать постоянный страх, у него нет прав там находиться. Здесь, в гетто, мы, по крайней мере, имеем право жить – пока. Как же мы могли не ценить ту свободу, которая была у нас, – подумать только, мы могли ехать, куда хотели, свободно передвигаться. Какое чудо – иметь возможность выбрать любую улицу и идти по ней куда угодно!

Но есть евреи, которые постоянно покидают гетто, возвращаются и опять уходят. Кто-то пытается ночью или ранним утром перелезть ограду с риском быть подстреленным и остаться висеть на колючей проволоке, или быть схваченным безжалостным «голубым» польским полицейским, или попасться на глаза «шмальцовнику», который поджидает свою жертву по ту сторону ограды. Другие, чтобы перейти границу, пользуются нашим домом по Аллее 14.

Ходят слухи, что в лагере под городком Хелмно немцы используют выхлопные газы машин и тракторов, чтобы уничтожать чуть ли не по нескольку тысяч евреев в сутки. Неужели это может быть правдой? Как это, наверное, жутко – быть запертым вместе с другими в тесной каморке, понимать, что ядовитый газ медленно заполняет помещение, медленно задыхаться, видеть, как другие умирают и ждать, что вот-вот и ты потеряешь сознание – как долго человек может задерживать дыхание? Подросток с живой фантазией успевает много чего передумать, прежде чем ему удается избавиться от этой мысли – но в подсознании она все равно остается.

Впрочем, не так уж много людей в гетто верят этим слухам – но кто-то все же верит. В результате подпольное движение в гетто, о котором поначалу все говорят с иронией, набирает силу. Я понял, что это не пустяки, только когда мы переехали в наш дом по Аллее 14.

Они называют себя Боевой Еврейской Организацией, сокращенно БЕО, но в гетто их зовут партизанами. Говорят, что в организации триста человек, что штаб у них на улице Надречной 66, в южной части гетто. Ходят также слухи, что такие группы есть в каждом гетто по всей Польше, что у них контакты с польским сопротивлением, с Лондоном и еврейскими организациями в других странах. Наши, ченстоховские, называют себя «Боевой группой 66», они используют наш дом, чтобы перебрасывать связных. Это именно они, связные, решаются покидать гетто и возвращаться.

Юноши и девушки, появляющиеся в нашей квартире, всего лишь на несколько лет старше меня, но они выглядят уже совершенно зрелыми, они уверены в себе, устремлены к цели и мужественны. Иногда они ночуют у кого-то в нашем доме, но мы не рассказываем друг другу, у кого и когда. Мы доверяем друг другу, но все же лучше не рассказывать. Никто не знает, что будет завтра – может быть, кто-то из нас попадет в гестапо на Аллее Костюшки, а у них есть способы заставить заговорить даже самых сильных.

Связные рассказывают о том, что происходит за пределами гетто, но никогда не касаются деятельности и контактов их организации. Мы обсуждаем между собой услышанное, эти связные БЕО знают гораздо больше, чем поляки, которых евреи встречают на принудработах. Рассказы связных звучат довольно мрачно, особой надежды не внушают – но они говорят правду.

Когда запрещено читать газеты и слушать радио, возникают слухи. Это так естественно, что в нашем положении не хочется верить, что все плохо; наоборот, люди охотно верят хорошим новостям, особенно когда речь идет о дальних странах, о войсках союзников. Но таких новостей мало, союзников не видно и не слышно, говорят в основном о продвижении немецких войск.

Те, кто ночует у нас, переодеваются, меняют прическу или красят волосы. У всех фальшивые документы, многие из них – мои школьные товарищи, а один даже из моего класса, второго «Б» класса в Еврейской гимназии – Януш Ставский.

Мы с Янушем говорим всю ночь напролет. Даже не о том, что происходит сейчас, а о добром старом времени, о нашей школе, о том, где сейчас наши товарищи, учителя, сторожа, а ближе к утру – о наших мечтах и надеждах, что мы будем делать после войны. Мы не так уж часто говорили с ним, когда учились в школе, но в эту ночь стали близкими друзьями.

Больше я никогда не видел Януша Ставского, моего серьезного, спокойного и надежного школьного товарища. Он не красил свои темные волосы, зато приклеил усы. Янушу Ставскому было шестнадцать лет. Он не переживет войну, он никогда не вернется с этого своего последнего задания. И до сих пор никто не знает, что случилось с Янушем Ставским, самым юным связным БЕО.

Через наш дом проходят и те, кто просто хочет сбежать из гетто, попытаться как-то устроиться на «арийской» стороне, скрывая свое еврейство, а также и те, кто был опознан и в последний момент бежал от «шмальцовника», когда его убежище было раскрыто, «сгорело», как они говорят. Возвращаются и те, у кого просто кончились деньги и стало нечем платить тем, кто их прятал. Долго там не проживешь, говорят они. Пинкусу и Саре заранее дают знать, если кто-то хочет уйти из гетто. Возвращающиеся приходят без предупреждения.

Однажды ближе к вечеру приходит девушка с гитарой в большом темно-сером потертом футляре, она хочет уйти из гетто. Она чуть постарше меня, семнадцать или восемнадцать лет, у нее приятное круглое лицо и теплая, невеселая улыбка. Ее имя Ханка, и Сара ласково называет ее Ханечка. Она открыта и любопытна, много рассказывает о себе, но только о себе, а не о тех, с кем она должна встретиться «там», когда она покинет наш дом.

Взрослые в Доме ремесленников встречаются по вечерам. Мы, подростки, тоже собираемся то на той, то на другой квартире. Этим вечером мы собрались у нас – Геня Франк, Поля Грин и еще несколько человек. Ханка бережно берет свою гитару, совершенно ясно, что гитара – самое дорогое, что у нее есть. Она садится на табурет, упирает гитару в правое бедро, нагибается, смотрит на струны, пощипывает струны и начинает играть грустную немецкую довоенную мелодию – «Две гитары у моря». Ханка понемногу расходится, уже не смотрит на струны, поднимает голову, глядит на нас невидящим взглядом, она серьезна, собранна – и очень красива. Она не может не нравиться, когда она играет, но я и без этого влюбился мгновенно.

Когда все ушли, Ханка обсуждает с Сарой, как бы сделать, чтобы ее волосы стали светлее. Она надолго уходит в ванную и возвращается с намотанным на голову старым полотенцем. Она будет спать с Рози, с полотенцем на голове – так всегда делают, когда красят волосы, краска должна оставаться всю ночь.

Когда рано утром Ханка появляется в комнате, ее волосы и в самом деле стали светлее, но приобрели странный зеленоватый оттенок. Во время войны, и особенно в гетто, трудно найти хорошую краску для волос. Ханке, должно быть, досталась особенно скверная, или она неправильно поняла инструкции. Мне очень жаль ее красивых темно-русых волос. Сара и Рози говорят, что она не может появляться за пределами гетто в таком виде – волосы выглядят совершенно неестественно. Но Ханка решилась, и ничто не может ее остановить. Она коротко стрижется, накидывает на голову Розин цветастый платок – там есть какие-то зеленые пятна, завязывает его под подбородком и уходит. Мы смотрим из окна, как она уверенным шагом, с гитарой через плечо проходит через арку дома и направляется к железнодорожному мосту. Потом у окна остаюсь я один и смотрю ей вслед, пока она не исчезает среди деревьев на бульваре Второй аллеи.

Я часто вспоминаю ее, красивую, целеустремленную Ханку. Куда она шла, удалось ли ей спастись, и если удалось, то где она теперь? Я этого не знаю, так же как не знаю ничего о судьбе большинства прошедших через наш дом. Кого-то из них я более или менее могу вспомнить, кого-то вообще не помню, но Ханка запомнилась мне на всю жизнь, а ведь я даже не знаю ее фамилию. Каждый раз, когда я слышу «Две гитары у моря», я вспоминаю о ней. Иногда мне даже хочется поставить эту мелодию – и думать о замечательной девушке Ханке.

Если бы война не оборвала естественный ход ее жизни, Ханка наверняка была бы любима всеми, у нее был бы хороший муж, семья, она была бы прекрасной матерью. А может быть, так оно и есть, может быть, у нее прекрасная семья в какой-то стране на нашей земле – если только она жива. Мне хочется в это верить, хотя я и знаю, что очень немногие из тех, кто ушел «на ту сторону», остались в живых. Ханку я буду помнить до конца своих дней. Кто знает, может, моя память – это все, что от нее осталось.

Июнь 1941 года. Уже очень жарко. Новый слух: Германия воюет с Советским Союзом. Немецкое начальство не сообщает, что происходит на фронте, прошло три дня, но по-прежнему никаких известий. Слухи ходят самые разные, появляются фантастические надежды, мы так хотим на что-то надеяться в нашем отрезанном от мира гетто. Наверное, войне скоро придет конец, не могут же немцы сражаться на два фронта – на западе Англия, на востоке – огромный Советский Союз.

Но наша радость коротка, а разочарование – ужасно. Немецкая армия побеждает и на восточном фронте. Кто-то принес в наш дом местную газету – «Голос Ченстоховы», и в ней – большая рубрика: «Победы на Востоке». Крупными буквами приводятся победные сводки верховного немецкого командования. Победоносная немецкая армия взяла в клещи и уничтожила северную русскую армию и за два дня продвинулась до балтийских стран – столица Литвы пала уже 24 июня. За несколько дней танковые соединения дошли до Смоленска. Южная русская армия тоже окружена. Пинкус и Франк считают, что немцы, конечно, преувеличивают, что все это во многом пропаганда, но даже если часть того, что пишут, правда, то и это достаточно скверно.

В ближайшие теплые, солнечные летние дни до нас доходят сведения из разных источников, подтверждающие немецкие победы. Немцы уже дошли до Волги и Кавказа, их войска поблизости от Москвы и Ленинграда и продолжают продвигаться вперед. Чем все это кончится? Неужели может быть непобедимой армия, которая не несет людям ничего, кроме зла?

Короткий период надежд сменяется отчаянием. Но мы постепенно приходим в себя. Жизнь в гетто идет своим чередом, появляются новые слухи, подтверждаются или остаются висеть в воздухе – слухи наполняют наше существование, определяют настроение и забываются, не получив подтверждения.

Первые числа ноября 1941, необычно холодное начало долгой зимы. В гетто уже не развешивают немецкие двуязычные предписания, немцы распоряжаются через Еврейский совет. Указы Совета выглядят не так устрашающе, чаще всего это просто написанные от руки объявления. Последний приказ – мы должны сдать меховые одежды, за невыполнение – смертная казнь. Указаны два места сбора, из них ближайшее к нашему дому – Новая Площадь.

Как всегда, возникает много вопросов. Пинкус спрашивает служащего Еврейского совета, касается ли распоряжение только шуб, или надо ли сдавать также меховые шапки и шкурки – они у него на складе, из них шьют меховые воротники, если заказчик хочет иметь такое пальто. Служащий говорит, что, как ему кажется, сдавать надо все, но он не уверен. Появляется Сара со своей красивой шубой, которую ей подарил Пинкус по случаю рождения Романа в 1931 году – той самой, которую она хотела бы обменять на продукты во время осады Варшавы. Сара всегда дорожила этой шубой, она ей очень шла. Сара отрезает воротники от своего и Розиного зимнего пальто – воротники должны быть сданы, но теплые пальто пока, кажется, можно оставить.

Пинкус с помощником относят меха на сборный пункт. Туда же отправляется элегантное зимнее пальто Пинкуса на меховой подкладке и тщательно подобранным по цвету серым каракулевым воротником – он отдает пальто целиком, не имеет смысла отпарывать всю меховую подбивку и воротник – что останется от пальто? Шкурки со склада тоже сданы – Пинкус говорит мне, что не стоит рисковать жизнью из-за куска меха.

Через двадцать четыре часа Еврейский совет передает немцам товарный вагон, набитый мехами, отнятыми у пятидесяти тысяч человек.

Когда выгоняемые со своих квартир люди выбирали, что взять с собой, они в первую очередь брали теплые меховые вещи, чтобы не замерзнуть зимой – теперь у них все отняли, у них нет ничего другого, чтобы согреться. И что немцы будут делать с нашими мехами? А вдруг у них в России дела идут так плохо, что они собирают меха для замерзающих солдат?

Январь 1942, необычно суровая и холодная зима только начинается. Все больше людей толпится в очереди у бесплатной кухни Еврейского совета, все меньше тех, кто пытается покинуть гетто через Дом ремесленников – стоят такие свирепые морозы, что «на той стороне» почти невозможно выжить. Ходят страшные слухи о том, что случилось с евреями, обнаруженными в их укрытиях.

Но в лесах под Ченстоховой, говорят, есть группа еврейских партизан, она входит в меньшую из двух польских групп сопротивления – поддерживаемую Советским Союзом социалистическую народную армию, Гвардию Людову. Более многочисленная группа, пользующаяся поддержкой из Лондона, Армия Крайова, евреев в свои ряды не принимает. Говорят, что они даже убивают евреев, если встречают их в лесу или в деревнях.

### Гутка Баум

Молодежь из Дома ремесленников чаще всего собирается теперь у Гени Франка. Франк живет на нижнем этаже, окна выходят во двор. Среди тех, кто недавно стал посещать наши посиделки – сын Баума, Монек.

Монек самый молодой в нашей компании, на год моложе меня. Тоже учился в еврейской гимназии. Высокий, темноволосый, приветливый парнишка с карими глазами и такой открытой улыбкой, что все невольно начинают улыбаться ему в ответ. Он очень смешлив.

У Монека есть сестра Гутка – первая красавица в Еврейской гимназии, она на класс старше меня. Я слышал, как она играет на пианино – видно, что любит музыку, играет с пониманием и глубоким чувством. Много раз я видел Гутку в школе, на улице или – совсем недавно – на лестнице в нашем доме, но она мне кажется недоступной, я даже никогда не решался с ней заговорить. Она не ходит на наши вечеринки, сидит в основном дома. Баумы живут в том же подъезде, что и мы, этажом выше. Иногда из их квартиры доносятся звуки пианино – должно быть, играет невидимая и недоступная Гутка.

Бывает, что мы встречаемся у кого-то еще, но Монек, который теперь с нами постоянно, никогда не приглашает к себе, впрочем, взрослые тоже не ходят к Баумам. Старый военный портной Баум – приятный, дружелюбный, разговорчивый человек, но его жена – могучая дама с гладко зачесанными и собранными узлом на затылке черными волосами – далеко не так приветлива и очень нелюдима. Они никогда никого не приглашают и сами никуда не ходят – за исключением младшего сына, Монека.

Однажды вечером Гутка приходит с братом к Франкам. Ей любопытно: Монек, наверное, рассказывает ей, как у нас хорошо. Первый раз я вижу ее вблизи – она еще красивее, чем я себе представлял. Красавица с гордо посаженной головой, нежной кожей, яркими губами, четко очерченными бровями и глубоким, мелодичным голосом. У нее густые, длинные, почти черные волосы, собранные в толстые косы; когда она перекидывает их на грудь, они достают до талии. Иногда косы собраны на голове, это выглядит так, как будто на ней корона, очень хочется потрогать ее волосы – но никто не решается. Гутка и в самом деле прекрасна, у нее естественное, скорее всего, врожденное достоинство – поразительно красивая юная женщина.

Она приходит и на следующий вечер, не знаю, как получилось, может быть, она так устроила, но мы сидим с ней отдельно от всех, на диванчике в темном углу. Мы говорим обо всем. Как-то получилось, что с первого раза мы начали говорить о чем-то важном. И это не пустой разговор для времяпрепровождения. Мы говорим о ее матери, о ней, о ее планах на будущее, какое пианино ей хотелось бы иметь. Она теперь приходит каждый вечер, и уже через несколько дней мы сидим с ней и держим друг друга за руки. У нее мягкие, теплые, живые руки с длинными пальцами, она держит меня за руку и не отпускает.

Каждый вечер сидим мы в темноте на том же диванчике, разговариваем и обнимаемся. Прочие притворяются, что не видят и не слышат нас, даже Монек… Что нашла во мне гордая, красивая, серьезная и зрелая Гутка? Я жду ее каждый вечер, и когда она приходит, вне себя от счастья. Если же почему-либо ее нет, я стараюсь говорить с Монеком.

Это не игра. Это всерьез, это настоящая юношеская любовь, любовь, формирующая и меняющая человека, любовь, которая останется со мной навсегда, как часть моего характера. Я мучительно желаю Гутку, и в то же время понимаю, что это не самое главное. Мы лежим на широком диване, я осторожно ласкаю ее, совершенно очевидно, что ей это приятно, но я даже не пытаюсь идти дальше – и она благодарна мне за это.

Гутка все чаще говорит о своих мечтах, о будущем, как она выйдет замуж, и в один из вечеров до меня доходит, насколько это для нее серьезно. Я вдруг понимаю – она ждет. Ждет, чтобы я сказал, как много она для меня значит. Ей важно узнать мои планы на будущее, собираюсь ли я тоже жениться, может быть не сейчас, но в будущем, и – может быть – на ней? Я понимаю, что она хочет это услышать – но молчу. У меня нет образования, нет профессии, я не смогу содержать семью. Я считаю, что с моей стороны было бы безответственно говорить о женитьбе, даже если это касается будущего. С Гуткой я сразу, с самого начала понял, насколько это серьезно. Не только для меня, но и для нее тоже, и я не хочу причинять ей боль. Я не говорю тех слов, которые она от меня ждет.

Мы продолжаем встречаться каждый вечер, говорим, обнимаемся, целуем друг друга в темноте – но Гутка больше не заговаривает о будущем. Мне очень хочется, чтобы она опять заговорила о наших общих планах, но у меня самого не было никакого права говорить строить планы. Мне нечего было ей предложить.

Конец апреля 1942 года. В Ченстохове, да и во всей юго-западной Польше – типичный континентальный климат с холодной зимой и жарким летом. Уходящая зима была необычно суровой и долгой, теплые дни только начинаются. У жителей гетто остается все меньше вещей, которые можно обменять на продукты. Подкрадывается нищета, многие голодают.

Количество народа в гетто постепенно уменьшается, правда, очень медленно. Кого-то немцы уводят на допросы, на принудительные работы или просто без всякой причины – и они исчезают. Многих просто подстрелили для развлечения немецкие «зеленые» полицейские. Все меньше людей пытается бежать из гетто, почти ни у кого уже нет денег, чтобы выжить «на той стороне». Партизаны в Гвардии Людовой принимают евреев, но только молодых и сильных мужчин, желательно с собственным оружием и опытом военной службы. Армия Крайова евреев не берет. В лесах действуют националистские партизанские соединения, NSZ. Те просто убивают попавшихся им на глаза евреев.

Многие женятся и выходят замуж, они совсем еще молоды, в мирное время так рано не женились. Девочки и мальчики, дружившие в школе, теперь женятся, правда, нашего второго «Б» класса это пока не коснулось. Детей стараются не рожать, страшно рожать детей в такие времена, но те немногие младенцы, что все же появляются на свет, становятся общими любимцами и баловнями.

В середине мая 1942 года Гутка перестала приходить на наши посиделки, да и брат ее, Монек, появляется все реже. Но как-то, после пары недель отсутствия, вдруг они появляются вдвоем. Гутка еще нежнее, еще мягче, чем обычно. Она ласково прижимается ко мне и начинает тихо и горько плакать. В чем дело, спрашиваю я, но она не отвечает, только прижимается все теснее. Потом она бессвязно шепчет мне на ухо, что любит меня, так тихо, что я не все слышу. Я знаю, шепчу я в ответ.

Я чувствую себя счастливым и обеспокоенным, какая-то новая интонация появилась у Гутки, происходит что-то очень серьезное, и я боюсь спросить, что именно. Я просто обнимаю и целую мою любимую, мою прекрасную Гутку. Я не в силах на что-то повлиять, но еще не осознаю, что это наша последняя, или почти последняя встреча. Мы неохотно расстаемся и идем по домам.

После этого мы больше не видим Гутку на наших встречах. Она не показывается, проводит, как и раньше, все вечера дома. Монек иногда приходит, он рассказывает, что их мать больна и требует, чтобы Гутка за ней ухаживала. Мы знаем, что госпожа Баум – решительная, волевая дама, теперь она еще и больна, а таких людей болезнь превращает в деспотов.

Но через неделю в доме становится известно, что Гутка вышла замуж за Митека Сойку. Мы узнаем, что старый вдовец Сойка со своим сыном Митеком скрывались у Баумов с того дня, как мы переехали в Дом Ремесленников. Вот почему они так старательно избегали визитов.

Она хотела выйти замуж, моя прекрасная, гордая Гутка, она хотела создать семью. Но Сойка, на несколько лет старше ее, толстый, надменный и богатый Сойка?

Я в отчаянии. Никогда больше я не смогу побыть с ней, прижать к себе, нежно погладить ее волосы. Мне кажется, я люблю ее еще сильнее, чем раньше. Сара видит, что происходит и страдает вместе со мной. Я ничего не ем, часами лежу в постели, глядя в потолок. Конечно, Сара знала, что я встречаюсь с Гуткой, такого не скроешь, если люди живут в одном доме, но она даже представить себе не могла, насколько сильно я люблю Гутку, что ее маленький Юрек может переживать такие страсти. Она ведет себя со мной не так, как всегда, в ее отношении ко мне появилось что-то новое. Это первый в моей жизни серьезный кризис, и Сара помогает мне пережить его.

Наконец я все ей рассказываю, с кем-то я должен поделиться, а особого выбора нет. Я не говорю о том, что мы делали вечерами на диване, она и так все понимает, но я рассказываю ей, что я чувствовал тогда и чувствую сейчас. Я рассказываю, как Гутка начинала разговор о свадьбе, хотела выйти за меня замуж, не сейчас, так позже. Я чувствую на себе взгляд больших, темных, грустных Сариных глаз, она почти ничего не говорит и не пытается меня утешить. Думаю, она считает, что я должен был сказать Гутке, как сильно я ее люблю. Но она не поучает меня, она мудра, моя мама, она еще мудрее, чем я думал раньше, она способна понять все. И она страдает вместе со мной. Я вижу, что мама чувствует себя бессильной мне помочь. Но мне легче даже от того, что она рядом…

Что ж, если бы не война, не долгая изоляция, еще неизвестно, доверился бы пусть еще незрелый, но вполне взрослый юноша своей матери. Может быть, другим сыновьям тоже стоит попытаться.

Я испытываю сладкую щемящую грусть, когда слышу звуки рояля в Гуткиной квартире. Я опять ложусь и воображаю, что она играет для меня – но так ли это? Она же замужем за Сойкой, а девушки вроде Гутка, сохраняют верность своему избраннику даже в мыслях.

Через какое-то время Монек рассказывает, как это все произошло. Когда их мать положили в больницу и потребовалось переливание крови перед операцией, она взяла с Гутки слово, что та выйдет замуж за Митека Сойку. Я не знаю, верить ли мне этому, но нисколько не сомневаюсь, когда Монек рассказывает, что Митек уже несколько месяцев спрашивал Гуткиных родителей и саму Гутку, не выйдет ли она за него замуж. Я понимаю его – нельзя находиться рядом с Гуткой и не влюбиться в нее. В глубине души я надеюсь, что она счастлива.

Мы встретимся с Гуткой еще один, только один раз.

Через год, когда ченстоховские евреи уже будут в основном уничтожены, а мы, те немногие, что пока еще живы, будем жить в Малом гетто, Гутка захочет повидать меня. Мы спустились по старой щербатой лестнице черного хода во двор. Она взяла меня за руку и слегка пожала своими теплыми, нежными пальцами, я прижался к ее теплой щеке, погладил толстую косу на спине. Мы просто стояли и молчали, сказать нам было нечего. Вдруг она прошептала: «Servus», – прощай, и быстро ушла. Я стоял во дворе дома Малого гетто и смотрел ей вслед – я любил ее по-прежнему.

Но я уже не чувствовал глубокого отчаяния и горя, как раньше, уже не думал о том, что было бы, если…

Наверное, все, что произошло, к лучшему. Я стою в темноте на булыжной мостовой и думаю, что она была права, моя Гутка с длинными черными косами. Наши вечера останутся с нами, все, что мы пережили в течение почти полугода. Я уверен, что она любила своего Митека. Он смог ей дать то, о чем она так горячо мечтала. А со мной… она просто хотела попрощаться со всеми.

И со мной тоже, как будто уже знала, что произойдет.

На следующий день я узнал, что Гутка и Митек Сойка ушли из гетто, чтобы повидать отца Митека, который жил в подполье на «арийской» стороне. Их почти сразу поймали и расстреляли после короткого допроса в полиции. До отца Митека они так и не дошли.

Красивая Гутка и состоятельный Митек. Бедная Гутка так мечтала обеспечить свое будущее, искала защиты и поддержки…

Но в нашем еврейском мире нет будущего, нет защиты и поддержки.

Только голод, нищета и смерть.

И все же мы продолжаем отчаянные попытки создать семью, держаться за соломинку надежды, нами руководит мощный импульс – выжить. Планировать будущее, мечтать о том, что будет после этого, жить не только сегодняшним днем – это наш молчаливый протест против ожидающей нас судьбы.

Монек Баум, младший сын, Монек, который никогда ничего не планировал – единственный во всей семье, кто до сих пор жив. Мы встретимся еще раз через много лет, когда с моей женой Ниной навестим его в его доме под Тель-Авивом.

После войны Монек довольно долго оставался в Ченстохове, пожалуй, дольше всех из бывших учеников Еврейской гимназии и гимназии Аксера. Он – один из последних эмигрантов из Ченстоховы, города, где когда-то жило так много евреев. Монек стал инженером, он, его жена и двое сыновей живут в Израиле вполне достойно. Когда мы встретились в его доме в Херцлии, мы говорили о наших корнях, о жизни в послевоенной Ченстохове – я почти ничего о ней не знал. Но ни единым словом не коснулись мы событий в доме по Аллее 14.

В 1943 году, в том году, когда были убиты Гутка Баум и Митек Сойка только за то, что они посмели появиться вне гетто, в этом самом году советская армия уже переломила хребет немцам. Немецкая армия отступала в беспорядке. Военное счастье отвернулось от Гитлера, война в принципе уже была проиграна и убийства бессмысленны.

Старый Сойка тоже пережил войну. Ему удалось убедить немецких полицейских позвонить «опекуну», немцу, который возглавлял теперь его фабрику, и тот объяснил, что Сойка ему совершенно необходим. Сидя в тюрьме, Сойка руководил фабрикой. Должно быть, есть и другие евреи, которые выжили в немецких тюрьмах, но я никогда о них не слышал – за исключением старого одинокого Сойки. Некоторым удалось уцелеть и на «арийской» стороне, но я никого не знаю, и даже не слышал хотя бы об одном еврее, который был бы схвачен и не казнен.

Кроме Сойки. Сойка был единственным.

### Последние дни

Середина июня 1942 года. В генерал-губернаторстве жарко, прошедшая длинная, жестокая зима еще не забыта, но вспоминается все реже. Как и до войны, покрыты яркой листвой величественные тенистые деревья на Аллее Наисвятейшей Марии Богоматери – Аллее. Из наших окон мы видим, как жители с «той» стороны прогуливаются на солнышке, как мамы в светлых цветастых платьях толкают перед собой коляски с младенцами.

В гетто колясок нет.

Немецкая, польская и еврейская полиция охраняет вход, все реже людей увозят на принудительные работы. Летом на черном рынке можно купить любые продукты, все, что угодно – но денег почти ни у кого не осталось. Немцы по-прежнему заходят в наш Дом ремесленников, среди них заметны два высоких, серьезных господина в штатском. Они говорят мало, сдержанны, но корректны, у них все свое – ткань, нитки, пуговицы. Они заказали Пинкусу брюки – по паре каждый. Но и брюки нужно померить перед окончательной доводкой, главное – точно подогнать длину. Уже понятно, что я не буду портным, поэтому я чаще всего помогаю в примерочной.

Пинкус встает на колени, как всегда делают портные, когда нужно определить длину брюк. Он подгибает одну брючину, смотрит в большое зеркало и спрашивает: «такая длина вас устроит?» Немецкий офицер вертит головой, чтобы лучше видеть, потом цедит: «Да, спасибо». Пинкус, стоя на одном колене, закрепляет обшлаг булавками из зеленой бархатной подушечки, которую он держит на левой руке и отмечает уровень мелом – он тщателен, как всегда. Вдруг немец, тот, что примеряет брюки, спрашивает самым естественным тоном: «Sagen Sie mir bitte, Herr Schneidermeister, was meinen die Juden, wie geht’s für Deutschland im Krieg?» («А скажите, господин портной, что говорят евреи – как пойдут дела у Германии в войне?»). Я замираю на месте, но мне кажется, что все в комнате слышат, как бьется мое сердце – я чувствую эти удары в груди и даже где-то на шее.

Пинкус делает вид, что не слышит вопроса, он мерит длину на второй ноге, смотрит сначала в зеркало, потом на немца и спрашивает: «Так будет хорошо?» Немец кивает. Тогда другой, тот, что стоит рядом и ждет своей очереди, тоже спокойно, но уже с нажимом спрашивает: «Господин портной, вы что, не слышали вопроса? – и холодно добавляет: – Не хотите отвечать?»

У меня перехватывает дыхание, я чувствую, как тошнота подступает к горлу.

Вот так приходит конец.

Отец медленно поднимается с колен, смотрит в упор на настойчивого немца и спокойно произносит на своем ужасном немецком: «Не только евреи знают, и не только евреи уверены, что Германия Шиллера и Гёте не может проиграть войну». Говоря это, он заканчивает примерку и просит клиента надеть брюки. Второй немец вопросительно смотрит на первого, но тот только слегка пожимает плечами. Кажется, обошлось. Теперь уже второй примеряет свои брюки, они договариваются с Пинкусом, когда можно будет прислать за заказом, и уходят. Эпштейна в примерочной нет, так что на мою долю выпадает проводить их до дверей. Я смотрю в окно и вижу, как немецкий полицейский в зеленой форме щелкает каблуками и отдает им честь.

Когда я вхожу в примерочную, Пинкус прибирается после визита. Ничто, кроме слегка дрожащих рук, не выдает, какую смертельную опасность мы только что пережили. Мы прекрасно знаем, что любой немец может сделать с любым евреем все, что ему вздумается и когда вздумается. Мы также научились понимать, что самые опасные немцы – те, кто исподволь управляет всем происходящим – хорошо воспитаны и вежливы. Два немца, побывавшие у нас сегодня, несомненно, чрезвычайно опасны: у обоих на груди внушающие ужас эмблемы СС – серебряные молнии.

Шофер, заехавший через пару дней за брюками, одет в форму унтер-офицера со знаками отличия на черном воротничке и повязкой на левом рукаве отлично сшитого мундира стального цвета, мундир гестапо.

Я всегда восхищался своим отцом. Но никогда я не испытывал подобной гордости, как тогда… Он сумел с честью выйти даже из такого отчаянного положения. Пинкус никогда не будет обсуждать со мной происшедшее, мы ничего не скажем ни Саре, ни работникам мастерской. Но я продолжаю обдумывать его мудрый ответ. Что бы он ответил, если бы последовал вопрос о шансах на победу в войне другой Германии, не Германии Шиллера и Гёте, а Германии Гитлера? Но они об этом не спросили. Может быть, додумались до этого позже – как и я.

В конце августа 1942 года расползаются новые слухи: будто бы происходит массовая депортация евреев из Варшавского гетто. Их куда-то увозят в вагонах для скота, по нескольку тысяч каждый день. Владка, одна из связных БЕО, приезжает к нам из Варшавы. Это крепкая, уверенная в себе темноволосая девушка, ей некогда, она задерживается только, чтобы переодеться. Она подтверждает, что все это правда. Она сама видела, с «арийской» стороны. От нее я впервые слышу выражения «Акция» и «Селекция» в том леденящем душу значении, которое они приобретут для евреев во время этой войны.

Мы должны что-то делать, говорит Сара Пинкусу, по крайней мере один из нас должен спастись. Роман должен уйти из гетто и жить на той стороне. Они уже, должно быть, говорили об этом раньше, все продумано в деталях, но Пинкус еще сомневается. На этот раз Сара не дает ему улизнуть в мастерскую. Все, откладывать больше нельзя, мы должны решить все сейчас, через неделю может быть уже поздно. Пинкус слышал рассказ Владки, он мучается, медлит и наконец нехотя соглашается. Сара чувствует облегчение: пусть положение кажется безнадежным, но все же легче, когда что-то предпринимаешь. Она всегда была человеком действия.

Через два дня, сразу после обеда, Сара приходит в мастерскую и тихо говорит Пинкусу: «Что, ты не хочешь попрощаться с ребенком?» Пинкус откладывает большие ножницы, и мы идем за Сарой.

В гостиной сидит хорошо одетая женщина лет сорока. Она дружески беседует с уже одетым бледным Романом. Она смотрит на него с ободряющей улыбкой, но Роман, мой младший одиннадцатилетний брат, постоянно трогающий мои вещи, все время отводит глаза. Он выглядит отсутствующим, он никогда раньше не видел эту женщину, она совершенно чужая для него. На полу стоит уже упакованная сумка.

Сара обсуждает с гостьей последние детали, как мы будем платить в дальнейшем, Пинкус внимательно, но как бы безучастно смотрит на все происходящее. «Пора прощаться с Романом», – говорит Сара. Но Пинкус вместо этого вдруг подходит к даме и говорит: «Мы очень рады вас видеть». Почему-то он не сказал этого, когда она пришла.

Он расспрашивает ее о поместье, которым она владеет вместе с мужем, о том, как они собираются пристроить Романа. Потом подходит еще ближе, берет ее за руку и говорит с сильным акцентом по-польски: «Мы очень благодарны, что вы хотите помочь спасти нашего маленького сына, вы решаетесь на это в такие тяжелые времена, когда никто из нас не знает, что случится завтра. Но я прошу вас оказать мне еще одну услугу». Он подходит к окну, указывает на кондитерскую Блажиньского на другой, «арийской» стороне улицы и тихо говорит: «Сейчас вы спуститесь в кондитерскую. Моя жена приготовила деньги за Романа за шесть месяцев – возьмите их с собой. Выпейте чашку чая и съешьте пирожное. Если вы хотите позаботиться о моем сыне и попытаться спасти его, возвращайтесь назад и забирайте его. Возьмите с собой его сумку и оставьте ее в кондитерской – выходить вдвоем налегке не так подозрительною. Потом вы захватите сумку по дороге домой».

Сара краснеет от раздражения. «Как ты можешь в чем-то подозревать даму, которая хочет нам помочь?»

Пинкус внимательно смотрит на гостью и произносит: «Я совершенно ни в чем вас не подозреваю. Просто я доверяю вам самое дорогое, что у меня есть – моего сына. И я, старый отец, буду вам вечно благодарен, если вы выполните мою просьбу, тогда я буду чувствовать себя еще спокойнее». Женщина вовсе не выглядит оскорбленной. «Я вполне понимаю вас, господин Эйнхорн, у нас, конечно, есть общие знакомые, но лично меня вы не знаете. Конечно, я сделаю так, как вы просите». Она берет Романову сумку. Я выпью кофе, говорит она, оставлю сумку в кондитерской и сразу вернусь назад. Мы видим, как она пересекает улицу, и входит в стеклянную дверь большой кондитерской.

Она не вернется. Мы никогда больше не увидим эту доброжелательную женщину, сумку Романа и деньги.

Пинкус и Сара какое-то время стоят у окна и ждут. Потом Пинкус, не говоря ни слова, возвращается в мастерскую. Сара ждет еще какое-то время. У Романа, похоже, гора свалилась с плеч. Он без всякого приказа снимает пальто и начинает что-то делать.

Как обычно, Пинкус не обсуждает случившееся и не упрекает Сару. Но вопрос о том, что кто-то из нас должен уйти на ту сторону, больше не стоит. Несколько месяцев никто даже не заговаривает об уходе, а это долгий срок, если идет война.

Когда я думаю о времени в Большом гетто, оно вовсе не представляется мне идиллическим. Пытаюсь вспомнить свои чувства, думаю об этом времени – и, как ни странно, не ощущаю отчаяния. Разумеется, не испытываю никакой ностальгии, но отчаяния не чувствую. Это было время моей юности, моего возмужания – другого у меня не было.

И это был сравнительно спокойный период по сравнению с тем, что ждало нас впереди – и очень скоро.

### Последние приготовления. Тишина

В последние недели в ченстоховском гетто воцарилась какая-то роковая обреченность, которая чувствуется сильнее с каждым днем.

Пока еще немногие поверили в то, что тысячи евреев погибают в газовых камерах или в специально переоборудованных автомобилях – душегубках, но слухи упрямо ползут и конечно же вызывают беспокойство. Многие утверждают, что слухи эти – всего лишь пропаганда, или, в худшем случае, плод нашей больной фантазии. Тех, кто распространяет эти слухи, называют паникерами. Кто-то считает, что этого не может быть, что это выходит за пределы человеческого понимания, что слухи намеренно распространяются вновь созданным Рабочим советом – их штаб помещается в доме на Первой аллее. Рабочий совет, объединяющий многих известных людей в гетто, прежде всего интеллектуалов с левыми взглядами, иногда сотрудничает с Еврейским советом, но чаще противодействует его решениям. Они намереваются начать с бойкота принудительных работ. Голод, нужда и все новые тревожные слухи усиливают общую подавленность.

Первого мая 1942 года немецкая полиция проводит хорошо спланированную облаву, в результате которой схвачены все руководители и наиболее активные члены Рабочего совета. Их отправляют в концентрационный лагерь – говорят, он называется Аусшвиц, это где-то рядом с деревней Освенцим в окрестностях Кракова. Кому-то удалось скрыться. Рабочего совета больше не существует, но слухи о массовом уничтожении евреев упрямо ползут.

В середине июня 1942 года капитан Дегенхардт издает приказ: все евреи должны собраться на перекличку к 15.00. Приказ касается всех живущих в указанном Дегенхардтом районе гетто в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет, как женщин, так и мужчин. Должны также присутствовать члены и работники Еврейского совета, а также еврейская полиция – все, кроме персонала медпункта, который как раз находится в указанном районе.

За несколько часов до переклички в гетто начинается движение. Детей оставляют со стариками или просто у соседей, тех, кто не должен являться на перекличку, иногда уводят в районы гетто, не указанные в приказе. Но взрослые, как сказано, от пятнадцати до пятидесяти, постепенно заполняют Старую и Новую площадь, а также часть Первой аллеи. Еврейский совет со своими служащими размещается поблизости от входа в гетто – впервые я вижу, как их много.

В три часа дня, минута в минуту, капитан Дегенхардт со своей свитой из «зеленой» немецкой полиции порядка и несколькими немцами в штатском появляется в гетто. Он дружески беседует с членами Еврейского совета, приглашает кое-кого из них, в том числе Леона Копински, следовать за ним на Новую площадь. Он идет вдоль рядов собравшихся, иногда бросая какие-то замечания своей свите. Обойдя примерно половину строя, Дегенхардт объявляет, что доволен результатами построения, поворачивается на каблуках и идет к выходу. Оберлейтенант Юбершеер дает команду разойтись и немецкая полиция уходит. Мы ничего не понимаем, выдумка немцев кажется нам совершенно бессмысленной. Многие обсуждают услышанные обрывки разговоров Дегенхардта со своими помощниками, другие с надеждой отмечают спокойные и дружелюбные интонации капитана.

Капитан Дегенхардт и в дальнейшем будет вести себя очень корректно, иногда почти дружески. Никто из нас никогда не увидит его обозленным или раздраженным, не услышит, как он даже повысит голос на кого-то, он не ударил и не застрелил ни одного еврея. Капитан Дегенхардт – идеальный организатор массового убийства – хладнокровный, организованный, спокойный, он всегда внимательно и с пониманием выслушивает точку зрения любого еврея. Как и многие в этот период немецкой истории он, полицейский из Лейпцига, просто выполняет свой долг. Сам он, повторяю, никогда не убил и не ударил ни одного еврея – никто не может его в этом обвинить.

Пройдет еще три месяца, прежде чем мы поймем, что это были последние приготовления к хорошо продуманной Акции, своего рода генеральная репетиция, прелюдия к великолепно спланированному сначала в генерал-губернаторстве, потом во всей оккупированной немцами Европе массовому уничтожению евреев – всех евреев, детей, взрослых и стариков.

В их планы вносятся изменения. Опыт показал, что нас чересчур много, расстреливать нас и хоронить – слишком долго и дорого.

Когда проводится в жизнь такой всеобъемлющий проект, надо использовать методы индустриального планирования, необходимо разработать более дешевую и эффективную технику массового убийства здоровых людей, необходимо использовать последние достижения техники, объединить современную химию, медицину, строительную технику, построить хорошую коммуникационную сеть и обучить людей – как жертв, так и убийц, провести необходимые испытания, – чтобы процесс, когда он будет запущен, шел гладко и без помех.

Другим важным звеном в планировании являлась необходимость заменить дорогое оборудование для старомодного массового отравления выхлопными газами. Зачем разбазаривать стратегически важные топливные ресурсы? Нужны более эффективные яды.

Это поистине монументальный проект. Но в исполнителях нет недостатка, все работают не за страх, а за совесть. Ученые, изобретатели, химики, архитекторы, немецкая промышленность – и палачи, непосредственные исполнители. Большинство привлекаемых к работе знают, что они делают, другие догадываются, все знают почти все – кроме жертв. И когда мы наконец поймем, что происходит, нас останется очень мало. Но все же даже эти немногие попытаются организовать сопротивление. Безнадежное.

К работе привлекаются бесчисленные немецкие врачи, ученые и психологи. Все объяснено научно или псевдонаучно, лучше или хуже, но объяснено: раса господ и раса рабов, чистая, арийская раса. Все аккуратно и красиво мотивировано, и потом – никто же не хочет взять под свою защиту этих евреев, никто не хочет их принимать, так что мы, немцы, оказываем человечеству неоценимую услугу.

Можно, конечно, удивляться – где все эти тысячи полицейских, юристов и врачей получили образование? Разве их не учили, что они должны защищать жизнь, справедливость, никого не осуждать, не выслушав, мыслить критично? Но вот что знаменательно: насчет того, что никто не хотел нас принять, они правы. Несмотря на то, что немецкие власти до 1939 года и даже позже разрешали еврейскую эмиграцию как одну из возможных форм решения еврейского вопроса.

Никто не хотел нас принять, и это хороший аргумент: массовое уничтожение – единственный возможный выход из положения.

Германия воюет, но главный враг – это мы, безоружные евреи, мы – мужчины, женщины и дети. Мы должны быть уничтожены. И на это работают все, не только Гестапо, СС и члены партии. Помогают и многие поляки, не только сочувствуют, но и активно помогают, выдавая немцам тех, кто пытается спастись бегством.

Нельзя простить, но можно как-то попытаться понять немцев – страх, угрозы, приказы, массовый психоз – трудно отстаивать свою точку зрения, если она отличается от взглядов большинства. Но я не могу ни понять, ни объяснить, хотя и пытался много раз – почему лидеры стран во всем мире сознательно замалчивали то, что происходит? Многие евреи, немцы и поляки рисковали жизнью, чтобы сообщить вам это – почему вы молчали? Председатель Варшавского Еврейского совета Черняков понял, к чему идет дело и покончил жизнь самоубийством, вы знали об этом. Еврей, член польского правительства в изгнании, Шмуль Зигельбойн, тоже наложил на себя руки в 1943 году и оставил записку с убедительными документами. В Лондоне. И об этом вы знали. Можно ли принести большую жертву, чем в безопасном и спокойном Лондоне совершить самоубийство, только чтобы привлечь внимание мира к нашей судьбе?

Многие сотрудники немецких посольств, некоторые высокопоставленные немецкие офицеры и польские связные тоже рисковали жизнью, чтобы рассказать вам о происходящем. Но все напрасно. Вы все знали, вы – Рузвельт, Черчилль и Сталин, все руководители государств, польское правительство в изгнании в Лондоне и шведское в Стокгольме. Вы все знали, но предпочли молчать. Вы предпочли утаить информацию, ради которой люди жертвовали жизнью. Я так и не могу понять, почему вы не оказали нам даже той небольшой помощи, которую могли бы оказать, просто рассказав миру о том, что знаете? Вы не хотели огорчать свой народ? Если так, то это жалкое оправдание.

Нельзя во всем винить капитана Дегенхардта и ему подобных, недостаточно осуждать их и возмущаться их делами. У них был приказ, они, может быть, боялись его не выполнить, их даже могли отправить за это на фронт. Мы, люди, слабы, наша свободная воля, наша способность независимо мыслить ограничена – даже если мы и неохотно это признаем.

Но вы, жившие в свободных странах, вам никто не угрожал, вам никто не промывал мозги в течение десяти лет массивной пропагандой, вы не жили в обстановке массовой истерии, как немцы. И все же вы молчали.

Мне очень жаль, но когда сейчас, через пятьдесят лет, я заставляю себя думать о том, что произошло, когда я пытаюсь все это анализировать, то не могу избавиться от мысли, что вы, многие из главных героев прошедшей войны, вашим непостижимым молчанием сделали себя пассивными участниками массового уничтожения целого народа. Мы, запертые в гетто и те, кто рисковал жизнью, чтобы доставить вам эти сведения, мы были так наивны, что надеялись, что если вы узнаете об этом, то что-то произойдет. Но нет, ничего не произошло – наоборот. Вы замалчивали всю информацию, которую получали из различных, независимых и достоверных источников. Формально ваши руки чисты, многие из вас были прославлены при жизни и вошли в учебники истории за ваши военные подвиги. Но чиста ли ваша совесть – если, конечно, вы еще живы? Конечно, это не вы приговорили нас к смерти, но это вы своим преступным молчанием осудили нас на гибель в безвестности. Мы гибли в безвестности, лишенные сочувствия окружающего мира. Мы гибли в полной, доводящей до отчаяния, изоляции.

К тому же никто не знает, продолжалось ли бы массовое убийство с таким же размахом, если бы мир знал. Никто не знает, как повернулась бы история, если бы мировое общественное мнение было поднято свободной прессой, которая, как принято считать, существовала в ваших государствах. И я не могу избавиться от мучительной мысли, что это вы, герои Второй мировой войны, отняли у нас этот шанс.

Может быть, другие, те, кто не прошли через то, через что прошел я, могут лучше понять то, что происходило. Наверное, они более объективны. Я и те немногие, которые спаслись, когда вы выиграли войну, скорее всего, не можем быть беспристрастными. Мы не в силах понять ваши мотивы и объяснить ваше оглушительное молчание.

Другие, может быть, могут – но не я.

Я не могу.

### Истребление

### Первый день Истребления

Рош Хашана, еврейский Новый год, и Йом Кипур, Судный День, приходятся на осень, сентябрь или октябрь, это наши главные религиозные праздники. Многие, даже нерелигиозные, евреи приходят в эти дни в синагогу, придерживаясь многотысячелетней традиции, или просто так, на всякий случай – кто его знает, в конце концов. Может быть, они хотят ощутить общность, причастность к своему народу, когда все желают друг другу счастливого Нового года и поют бодрые и веселые песни в конце службы, песни, которые все помнят с детства. Йом Кипур – день поста, когда мы, отрешившись от дневных забот, можем почтить наших усопших, простить друг друга и примириться с тем, чего мы не в силах изменить. Это день сосредоточения и медитации, находящей исход в примирении. Йом Кипур начинается и заканчивается совместной трапезой.

Но накануне Йом Кипура, 21 сентября 1942 года, настроение в гетто подавленное. Ни торжественная трапеза, ни вечерняя служба не в состоянии отвлечь нас от мрачных мыслей.

Мы уже привыкли к тому, что наши школы закрыты, что у нас отняли наши магазины и наши предприятия без всякой компенсации, что мы живем в страшной тесноте, запертые в гетто и отрезанные от внешнего мира, что мы страдаем от нищеты и недоедания. Мы научились жить со всем этим. У нас только одна цель – выжить, все остальное – неважно, мы думаем только об одном – выжить. Поэтому новый слух особенно страшен: в Ченстохову прибыли «Di Szwarce». Черные.

Слухи о «Черных» начали ходить еще до их появления. Много раз мы слышали: эти до зубов вооруженные солдаты в темно-коричневых мундирах и черных пилотках появляются, когда немцы начинают готовить очередную кровавую Акцию против евреев. Немцы называют их Einsatzkommando, исполнительная команда, но у евреев они получили прозвище Черные, или Украинцы, что верно лишь частично – не только украинцы.

Евреев, работавших на принудительных работах на Восточной станции, отослали в гетто уже в два часа дня. Они видели Черных – те шли и пели печальные украинские песни – красиво, ритмично, с запевалой. Для нас эти песни звучат как похоронный марш. Они также рассказали, что видели на запасном пути на Восточной станции необычно длинный товарный поезд, чуть ли не сто закрытых вагонов, и что немецкая полиция осматривает состав.

В четыре часа дня другая группа рабочих, вернувшаяся в гетто, подтверждает, что тоже видели Черных. Черных расквартировали в закрытой школе по улице Пилсудского, у них два подразделения, в одном только украинцы, другое составлено из прибалтов. Кто-то слышал, как немецкий надсмотрщик произнес: «Сегодня ночью начнутся кровавые игры»…

Все это слухи, слухи, но они мгновенно распространяются в парализованном ужасом гетто.

Еврейский совет просит об аудиенции у нового коменданта, он, как и генерал-губернатор в Кракове, юрист. И, по странному совпадению, фамилия его тоже Франк. Доктор Франк. Он принимает представителей Совета ближе к вечеру и заверяет, что никакого Umsiedlung – выселения евреев в Ченстохове не будет. Ходят слухи, что у делегации были припасены 100 000 злотых, собранных населением на крайний случай, и что эти деньги якобы переданы «в поддержку» коменданту, но члены Совета опровергают эту версию.

В начале десятого вечера по специальной телефонной линии капитан Дегенхардт связывается с начальником еврейской полиции. Он недоволен – господин комендант Франк уведомил его о делегации. Те, кто распространяет злонамеренные слухи об эвакуации евреев из ченстоховского гетто, должны быть наказаны. Он подтверждает слова коменданта, что никаких действий в отношении населения гетто предприниматься не будет и требует, чтобы Совет успокоил людей.

«Телеграф джунглей» в гетто работает, несмотря на праздники. До нас очень быстро доходят все эти противоречивые сведения. Тревога нарастает, многие не верят заверениям немцев. Те, кто еще не лег спать, узнают, что рабочие с ночной смены отправлены обратно в гетто. Сразу после полуночи гетто окружают части в характерных мундирах и пилотках. Черные. Еврейских полицейских, заступающих на смену в полночь, немцы отсылают назад – их сменяют Черные из прибалтийских стран. Литовцы, латыши и эстонцы.

В час ночи вдалеке слышны единичные выстрелы. Мы понимаем, что начинается что-то ужасное, пытаемся, кто как может, успокоиться и преодолеть ужас и томящее чувство беззащитности. Я ложусь в постель с приключенческим романом Карла Мэя и засыпаю с мыслями о герое книги – старике Шаттерханде.

В три часа ночи в гетто внезапно зажигаются все уличные фонари. Снова звонит капитан Дегенхардт и приказывает всем еврейским полицейским собраться на перекличку во внутреннем дворе «Металлургии» – завода на Короткой улице. Они должны прибыть на место не позже четырех утра.

Я в полусне слышу, как взволнованные голоса обсуждают новости. Мне не хочется возвращаться к реальности, но заснуть уже не могу, лежу в постели и читаю все тот же роман, пытаюсь сбежать в успокаивающий мир Карла Мэя, не думать об угрозе скорой гибели. Я не хочу принимать участие в происходящем, не хочу ничего обсуждать. Все равно я ничего не могу сделать.

Как всегда, рано утром начинается работа в мастерской Пинкуса. Мы узнаем, что около часа ночи Черные расстреляли группу евреев, пытавшихся, воспользовавшись темнотой, уйти из гетто. Все погибли. Мы слышали эти выстрелы. Рассказывают, что в четыре часа утра капитан Дегенхардт на перекличке информировал еврейскую полицию, что все же предстоит принудительная эвакуация евреев из ченстоховского гетто. Все, кто живет на улицах Кавья, Кошаровой, Гарибальди, Вильсона и Варшавской должны явиться к «Металлургии». Короткая улица 13. Самое позднее в шесть часов утра. Важно иметь с собой выданные Еврейским советом красные рабочие паспорта, целью переклички будто бы является их проверка.

Многие из работающих в ателье ночевали у нас. Самый молодой – Хаймек – пожимает плечами: как же так, всего шесть часов назад капитан Дегенхардт обещал, что никакой эвакуации не будет. Хаймек наивен. Даже я, спросонок натянув брюки, понимаю, что бессмысленно напоминать капитану Дегенхардту о его обещании. Ложь громоздится на ложь.

Евреи с указанных капитаном улиц одеваются во все лучшее, самое ценное упаковано в маленькие свертки. Кто-то предпочел взять с собой молитвенники, тефилим и талес – молитвенные принадлежности, другие пакуют фотографии родственников, оставшиеся деньги и драгоценности, припасенные на черный день.

Наш дом и Короткую улицу разделяет всего один квартал. Мы слышим плач матерей – у них нет рабочих паспортов, перепуганные дети тоже плачут без остановки. В мастерской обсуждают, что же будет с теми, кто слишком стар, чтобы получить рабочий паспорт.

К шести часам утра, как всегда, люди, которых возят на принудительные работы, начинают собираться у выхода из гетто – никто не сказал им, что работы отменяются. Здесь их встречают Черные. Они выкрикивают что-то на языке, который никто не понимает, единственное, что можно разобрать – немецкое слово «zurük, zurük» – назад, назад. Некоторые из Черных теряют терпение и палят из винтовок прямо в группы растерянных рабочих. Начинается паника. Немецкие полицейские некоторое время наблюдают за происходящим, затем приказывают прекратить стрельбу и гнать тех, кто остался в живых, к общему месту сбора, перед «Металлургией».

Я вижу, как в гетто входит группа Черных. Вместе с двумя немцами они пристреливают раненых, даже тех, кто легко ранен и пытается присоединиться к уходящим.

Я вижу все это. Это видят все, кто живет в Доме ремесленников и у кого окна выходят на Первую аллею. Немецкие полицейские убивают методично и эффективно, они не истязают без нужды жертву и не выказывают никаких чувств. А Черные, которых в гетто называют Украинцы, хотя среди них не меньше прибалтов, стараются пнуть тяжелораненного человека сапогами, дают ему подняться и сделать несколько шагов, и только потом убивают – ненужная жестокость, игра в кошки-мышки с теми, кто все равно обречен на смерть.

Сейчас, пятьдесят три года спустя, в окружении жены, детей и внуков, я мучительно пытаюсь вспомнить, что же я чувствовал в этот день, 22 сентября 1942 года и в последующие три недели – и не могу. Я легко и в деталях вспоминаю картины осажденной Варшавы, Большого гетто, лагеря – но не этот день.

Картины – да, картины врезались глубоко в память, но они стерильны, в них нет чувства, я не помню, что переживал, когда смотрел, видел и, главное, понимал, что происходит. Эти невероятно подробные и четкие картины стали частью меня самого и они будут существовать во мне, пока я жив. Такое ощущение, что я был посторонним наблюдателем, а не участником событий, что меня не касался процесс Истребления, что я не был намеченной жертвой. Я помню, что видел – но совершенно не помню, что при этом думал, и даже не помню, было ли мне страшно. Я не помню своих чувств.

Но и эта память, память чувств, существует где-то в глубине души, она должна была сохраниться. Потому что когда я пытаюсь описывать происходившее, во мне подымается тоска и отчаяние, меня охватывает паника, как будто вот сейчас, сию минуту, моя жизнь в опасности. Срабатывают гормоны и сигнальные вещества, они даже сейчас, полвека спустя, воспроизводят ужас давних событий. Это отчаяние возникает в глубине подсознания. Может быть, я и смог бы усилием воли вызвать к памяти испытанные мною в дни Истребления чувства, но, наверное, это и не надо. Тот, кто читает сейчас эти строки, и так может себе представить, что ощущал я и все другие, когда мы смотрели, видели, что происходит и ждали нашей очереди. А очередь наша наступит, это мы знали точно. А может быть, в тот сентябрьский день я и не чувствовал такой смертной тоски, как сейчас. Скорее всего, я был оглушен, сработал уже хорошо известный сегодня механизм психологической защиты, отрицание действительности: да, все, что я вижу, происходит, но не со мной.

Этот милосердный механизм сегодня не действует. Сегодня я осознаю, насколько близка была гибель, и мне страшно.

Сегодня я должен вспомнить, проанализировать и описать эти три недели пятьдесят три года назад, и во мне зреет внутренний протест. Я не хочу это делать – и не могу не делать, потому что тогда эта книга, описание моей жизни, мои воспоминания потеряют смысл.

К тому же я дал слово не забывать, и вы, кто читает эти строки, надеюсь, тоже не забудете. Те, кто жил и умирал в ченстоховском гетто, заслужили эту память, и нас, живых свидетелей, осталось так мало. Ничтожно мало тех, кто помнит, и еще меньше тех, кто находит в себе силы рассказать об этом. То, что вы, и я, и другие вспомнят, может быть, избавит кого-то в будущем от повторения этого жестокого, бессмысленного, методического и непостижимого геноцида, направленного против евреев или какого-то другого народа.

Но вы, читатели моей книги, должны простить мне мою краткость. То, что я видел 22 сентября, оглушило меня. Все более или менее четкие картины касаются только первого и последнего дня массового истребления. Я был свидетелем этих событий, но все остальное я припоминаю, как бессвязные кадры из ночного кошмара. И в этом кошмаре присутствует скелет в мундире и с винтовкой в костлявой руке – вместо косы.

В назначенный час, в шесть часов утра 22 сентября 1942 года, на оцепленных улицах выстраивается длинная очередь к входу в «Металлургию». Это бесконечная очередь мужчин и женщин, здоровых и тех, кто пытается скрыть болезнь, пожилых, старающихся выглядеть молодыми. Все одеты в лучшие одежды, почти у всех в руках свертки, а за спинами – рюкзаки, у всех, кроме молодых женщин с детьми на руках, которых они безуспешно пытаются успокоить: все знают, что капитан Дегенхардт терпеть не может детский плач. Многие держат в руках грязно-красные, сложенные пополам картонки – спасительные рабочие паспорта, которые им приказали иметь при себе, – их затем и вызвали на перекличку, чтобы проверить рабочие паспорта.

В нескольких метрах от входа стоит капитан Дегенхардт, все должны пройти мимо него. Но он даже не смотрит на протянутые к нему картонки. Не зная, что и думать, разочарованные, люди пытаются найти объяснение происходящему в выражении лица капитана, в тех коротких взглядах, которые он бросает, пока они проходят мимо него со своими торжественно поднятыми красными бумажками.

Дегенхардт стоит в окружении свиты с матово поблескивающим черным стеком в руке. Ноги слегка расставлены. Стек все время в движении – этот еврей налево, во внутренний двор «Металлургии», а этот направо, к основной группе. Основная группа у входа во двор, окруженная Черными. Немецкие полицейские порядка в зеленых мундирах следят, чтобы очередь продвигалась быстро, чтобы каждый шел на указанное капитаном Дегенхардтом место, они в мгновение ока оттаскивают тех, кто пытается заговорить с капитаном. В стороне стоят несколько еврейских полицейских, им отведена роль пассивных наблюдателей. Группа у входа в «Металлургию» быстро растет, полицейским задают бесконечные вопросы. Вопросы, на которые у них нет ответа.

Все женщины с детьми на руках – направо.

Мужчины, цепляющиеся за этих женщин – направо.

Все старики, все, кто выглядит не особенно здоровым, все, кто плачет, кто кажется испуганным, все, кто взывает к милосердию капитана Дегенхардта, многие другие – направо. Только немногих направляют на внутренний двор завода «Металлургия».

Все идет очень быстро, капитан Дегенхардт умеет принимать решения. Несмотря на то, что его несколько раз прерывали для доклада, он успевает за четыре часа отсортировать свыше восьми тысяч человек и определить их судьбу – свыше семи тысяч направо, триста сорок – на внутренний двор «Металлургии». Остальных убивают на месте. Какому судье удавалось так быстро выносить приговоры? Он знает свое дело, капитан Дегенхардт из Лейпцигской полиции.

Когда все закончено, задолго до полудня, за дело принимаются Черные. Они строят тех, кого отобрал капитан Дегенхардт, в колонну по пять человек в ряду и гонят ее, сначала к выходу из гетто, потом по улицам Ченстоховы, через улицу Пилсудского к Восточному вокзалу и новой железнодорожной линии на Кельце.

Никто из нас, оставшихся в живых, не знает, что происходило во время этого марша. Несколько наших полицейских, которым было приказано сопровождать колонну, рассказывали потом, я сам это слышал, как нечеловечески жестоко обращались Черные с пленниками. Ни один из еврейских полицейских не пережил Истребление, но многие слышали рассказы о том, как Черные били беззащитных людей сапогами, оскорбляли тех, кто уже был – и они это прекрасно знали – осужден на мучительную смерть в дороге или сразу после прибытия на станцию назначения. Может быть, им показалось недостаточным, что все они, старики, женщины и дети, должны умереть? Как объяснить эту омерзительную жестокость по дороге на бойню? Немецкие полицейские, сопровождавшие колонну в городе, не вмешивались…

Мы живем в «пограничном» доме, и я слышу рассказ трех потрясенных еврейских полицейских, вернувшихся с Восточного вокзала. Они видели там необычно длинный поезд, самое меньшее – семьдесят вагонов для скота без окон и маленькими люками для воздуха. Они рассказали о пронзительном запахе хлорки, ударившем в нос, когда вагоны открыли. Они рассказали, как жестоко грузили людей в вагоны, загоняя окриками и ударами все более и более измученных, изнемогающих от жажды, униженных и уже безразличных ко всему людей в вагоны – еще один, еще и еще один… в каждый вагон, в конце концов там можно было только стоять, даже не сидеть – о том, чтобы лечь, не могло быть и речи. Затем воняющие хлоркой вагоны запирали снаружи. В каждый вагон втиснули по меньшей мере сто человек, животных перевозят в лучших условиях. Эти трое ребят рассказывают и не могут остановиться. Они говорят о застреленных евреях, валяющихся в лужах крови на вокзале, как людей убивали, если они отказывались, сомневались или просто медлили подняться по деревянному настилу. Они рассказывают об одном из Черных. Тот схватил младенца за ноги и разбил голову о стенку вагона, когда его мать взмолилась о чем-то, а потом затолкал рыдающую женщину в уже переполненный вагон.

Через несколько часов, во второй половине дня в наш дом пришел Юлек, один из еврейских полицейских. Ему приказали вместе с отрядом немецкой полиции отправиться в уже «очищенный» район гетто. Он рассказывает, как погиб любимец и предмет гордости ченстоховсих евреев – могучий, добродушный боксер джентльмен Ханс Зильберберг. Ему было двадцать четыре года, он три года подряд был чемпионом воеводства, все, в том числе местные газеты, называли его просто Ханс, довольно необычное в Польше имя. Ханс Зильберберг отказался уйти из квартиры. Когда немцы, проверяющие «очищенные» дома, ввалились к нему, он зарычал на них, чтобы они убирались из квартиры – его квартиры. Он быстро нокаутировал двоих и успел сбить с ног третьего, когда его настигла первая пуля – что ж, у него были только кулаки, чтобы защищаться. Его последние слова перед смертельным выстрелом были: «Я не уйду из моей квартиры – моей квартиры!» – потом он, затихший, лежал в собственной крови на ковре. Он так и не ушел из своей квартиры…

Ханс Зильберберг выбрал свой путь, он не поверил заверениям немцев, что речь идет только о переводе в рабочий лагерь, он избежал много унижений, ему не пришлось ехать в омерзительном телячьем вагоне и умереть в высокопроизводительной немецкой газовой камере.

«Селекция» – так мы будем называть в дальнейшем подобные отдельные мероприятия во всеобъемлющей «Акции» – закончена задолго до одиннадцати. Немецкий светловолосый полицейский отбирает человек пятьдесят из тех, кто остался во внутреннем дворе «Металлургии». С помощью Черных он выстраивает их в три ряда, и они получают приказ вывезти наших мертвых на тачках и похоронить в общей могиле на еврейском кладбище.

Капитан Дегенхардт и его помощники потрудились на славу. Не так-то легко всего за несколько часов успеть выгнать восемь тысяч человек из квартир, отобрать из них триста сорок, кому предстоит еще немного пожить, и семь тысяч, кого предстоит отправить в дорогу – он знает, куда. Не так-то легко успеть затолкать эти семь тысяч в семьдесят – всего-то! – вагонов, многих убить для примера на месте, внушить страх и заставить подчиниться.

С другой стороны, вся акция подготовлена великолепно. Все спланировано заранее. После того как решение об окончательном снятии еврейского вопроса было принято 20 января 1942 года в роскошной вилле на озере Ванзее под Берлином, ни у кого никаких сомнений нет. На этой конференции обсуждались наиболее рациональные методы уничтожения 6 миллионов беззащитных людей. На конференции! Не тайно, в кулуарах, как заговорщики, а на специальной конференции…

Все избранные демократическим путем лидеры высказались единогласно.

Важные для успешного претворения в жизнь намеченного плана детали – выбор мест, транспортных средств, ядов – потом будут разработаны, описаны и введены в практику широким кругом знающих и опытных в своем деле специалистов, представителей различных секторов прекрасно организованного немецкого общества – ученые-медики и ученые-химики, работники химической промышленности, транспорта, управленцы, полиция, строители. Даже психологи были подключены – им предстояло определить, какое вранье нам предстоит выслушать перед отправкой на гибель. После пламенных речей рейхсканцлера Адольфа Гитлера и декларации об окончательном решении еврейского вопроса на Ванзейской конференции в январе 1942 года все спланировано. Построены железные дороги для перевозки миллионов людей, разработаны конструкции газовых камер в Треблинке, выбран ядовитый газ – многократно опробованный и эффективней цианида. Даже построены специальные крематории для массового сжигания человеческих тел. В современном, высокоиндустриальном обществе, с помощью лучших экспертов продумывают и создают мощную сеть, покрывающую большую часть Европы и требующую гигантских ресурсов.

В этот всеобъемлющий процесс, в эту гигантскую цепь входило множество звеньев. Некоторые из них все еще не изучены. Кому, например, пришла в голову блестящая идея с еврейским рабочим паспортом, введенным во всех без исключения гетто в генерал-губернаторстве и дававшим еврейскому населению ложное чувство защищенности? Кто изобрел все детали? Еврейские советы, еврейская полиция в абсолютно одинаковых во всех гетто униформах? Местные власти, с помощью одной и той же лжи убаюкивающие обреченных людей и создающие иллюзию безопасности? В Ченстохове это был комендант города Франк, однофамилец генерал-губернатора – интересно, развлекала ли его необходимость врать нам? И наконец совершенно единообразная во всей Польше система изъятия последнего имущества убиваемых людей. Все, что имелось у обнищавшего населения гетто, все, что можно было использовать – использовалось. Золотые зубы, длинные красивые волосы наших женщин – перед смертью их стригли наголо.

Первый раз в истории человечества было организовано индустриальное уничтожение 6 миллионов человек – большинства из них в течение одного года. Мало того, все, что представляло хоть какую-то ценность для немецкого общества, даже части наших тел – все было утилизировано, всему нашлось применение.

Конечно, капитан Дегенхардт и его подручные из лейпцигской полиции порядка, те же Черные – все они играли не последнюю роль, но все равно, это лишь маленькие винтики гигантской машины во главе с немецким индустриальным гигантом – AG Farbenindustrie, производившим эффективный ядовитый газ. Но мы-то видели только эти винтики, тех, кто получал приказы и приводил их в исполнение. Многие из тех, кто работал на эту машину, до сих пор неизвестны. Кто-то никогда не будет идентифицирован, кто-то просто отрицает свое сотрудничество. Люди охотно забывают то, что они хотят забыть.

22 сентября 1942 года, праздник Йом Кипур. Необычно солнечный и теплый для этого времени года день. Я вижу из наших окон, как люди вне гетто прогуливаются на солнышке – молодые и старые, женщины и дети, некоторые держатся за руки – как будто ничего существенного не произошло. Ближе к вечеру я вижу, как полицейский старшина Шиммель спешит вместе со специально отобранными евреями на улицу Вильсона. Евреи грузят на тачки мертвых, тех, кто погиб во время Селекции. Многие плачут. Я не вижу этого, но знаю, что для семи тысяч человек в переполненных, закупоренных вагонах для скота необычно теплый день и ласковое солнышко служат источником дополнительных страданий.

Я хотел бы забыть этот день, но не могу и не имею на это права. Попытка рассказать о том, что я видел сам или слышал от очевидцев, оказалась гораздо мучительней, чем я мог предположить, когда начал работать над книгой. В то же время сейчас, когда я написал все это, пришло странное чувство освобождения, мне легче стало справиться с тоской и отчаянием, охватывающим меня каждый раз, когда я думаю о Первом дне Истребления.

### Последний день Истребления

Раннее утро 4 октября 1942 года, день пятой депортации евреев из Ченстоховы и последний день массовой Акции Истребления. Все происходит по одному и тому же сценарию. Капитан Дегенхардт проводит Селекцию и своим коротким офицерским стеком указывает, кто должен умереть, а кто может еще пожить. Черные вступают в свои права на границе гетто, гонят колонну по улицам города к длинному товарному поезду. Такие поезда, забитые до отказа человеческим грузом, каждый третий день отправляются с Восточной станции, ветка на Кельце. Процедура каждый раз чуточку меняется – немцы набираются опыта, к тому же каждый раз они имеют дело с новым районом гетто.

Раньше в основном «обработке» подлежали бедные районы с их маленькими старыми домишками. Сегодня селекция проводится в больших густо заселенных многоквартирных домах, в районе западной границы гетто, куда входит и Первая аллея. Мы из нашего окна в фонаре дома видим, как группа немцев с неутомимым капитаном Дегенхардтом во главе идет из одного комплекса в другой – Акция проводится прямо во дворах: заканчивают с одним двором, переходят в другой.

Раньше, когда сгоняли по восемь тысяч человек в одну длиннющую очередь перед «Металлургией», порядка было меньше. Жителей домов выгоняют во двор, в ход, как обычно, идут крики, угрозы, иногда для порядка стреляют – и Селекция проводится прямо во дворе: людей делят на две группы. Одну из них сразу уводят на границу гетто, где их встречают Черные, других направляют во двор «Металлургии».

Мы не знаем, что происходит в каждом из дворов, но видим, как Акция неумолимо приближается к Дому ремесленников, нашему дому, дому номер 14 по Первой аллее, последнему дому на границе гетто.

Я продолжаю искать спасения в приключенческих романах, сейчас это книга Януша Мейснера, увлекательный мир мужественных летчиков, черно-белый мир, где у положительных героев возникают, конечно, разные трудности, но они в конце концов обязательно побеждают и остаются в живых. Но это не моя реальность. В моей реальности добро не побеждает. Я пытаюсь, но не могу отгородиться от того, что я вижу, что я видел и слышал от очевидцев за последние тринадцать дней.

На прошлой неделе троим участникам сопротивления, членам Боевой Еврейской Организации – БЕО, удалось с помощью еврейского полицейского проникнуть в Дом ремесленников, отгороженный от остального гетто. Среди них и Ривка Гланс, которая как-то уже ночевала у нас. Они хотели разведать, можно ли этим путем уйти из гетто. Оказалось, невозможно.

Вечером они рассказывали, как немецкие патрули прочесывали эвакуированные районы после первой Акции, 22 и 23 сентября. У них были специально тренированные собаки, приученные находить людей в подвалах, на чердаках или в изобретательно сконструированных «бункерах». Ривка рассказала, как немцы избивали найденных евреев ногами и заставляли выдавать других спрятавшихся, тех, кому посчастливилось избежать первой Акции.

На улице Кавья нашли большую комнату, спрятанную за мастерской хитроумной конструкцией из перегородок. Там скрывались несколько семей с детьми. Они рассказали, как Черные хватали младенцев за ноги и в присутствии родителей разбивали им головы о стену. Это для них, похоже, привычное дело. Многие из евреев, найденных в бункере, покончили жизнь самоубийством, чтобы избежать пыток и боясь выдать остальных. Прочесанные районы гетто оцепляли, после чего прекращалась подача воды, электричества и газа…

Утром 28 сентября, в день третьей Акции, немецкая полиция разъезжает в зеленых патрульных машинах с громкоговорителями. Мы узнаем, что ранее эвакуированные евреи прибыли в трудовые лагеря и чувствуют себя хорошо, что тот, кто сам явится на место сбора для отправки сегодняшним поездом, получит полкило хлеба, мармелад и тарелку горячего супа.

Что ж, это удачный прием, он облегчил немцам проведение третьей Акции. Много измученных голодом людей явились сами. Кто-то, может быть, поверил заверениям немцев, но большинство, конечно, просто смирилось со своей судьбой – уж лучше хоть раз насладиться хлебом, горячим супом и мармеладом.

В этот раз немцы сдержали слово – в отношении еды. Обещанный суп, хлеб и комочек мармелада раздали всем добровольно явившимся для отправки в Треблинку. Других, кто не клюнул на наживку, обычными методами выгнали из домов и все равно заставили погрузиться в поезд.

Следующие два дня немцы уже привычным для нас способом прочесывали опустевшие дома в районах третьей Акции – на улицах Надречной, Гончарной, Торговой, Прямой и Старой Площади.

Можно начинать четвертую Акцию.

Курьеры БЕО хорошо информированы – непонятно, правда, откуда у них эти сведения. Они рассказали, что большую группу тех, кого сгоняли во внутренний двор «Металлургии» – свыше полутора тысяч человек – отправили в четыре новых места принудительных работ: на Пельцери, большую шерстяную фабрику, ранее принадлежавшую французам, на фабрику «Ченстоховянка», в Гута Ракова и на каменоломни около деревни Бур.

Первый раз я слышу о Хасаг – фабрике, принадлежащей теперь акционерному обществу Ханс Шнайдер. Это новые хозяева Пельцери. Трудовой лагерь называется Хасаг-Пельцери, самый большой лагерь для тех, кто остался в Ченстохове. Ривка рассказывает, что еврейские рабочие заняты демонтажем и отправкой в Германию французских машин. Никто из них, конечно, не подготовлен к такой работе, люди работают по двенадцать часов в сутки, спят на каменном полу без матрацев, нет даже одеял, чтобы спастись от ночного холода. На всех три туалета и один умывальник. Если кому-то надо выйти ночью по нужде, он должен лечь лицом вниз на пол и спросить разрешения у охранника. Суточный рацион – ломоть черного хлеба, кофе из цикория утром и водянистый суп вечером. Говорят, французский фольксдойч Жозеф – главный повар в Хасаг-Пельцери – продает на черном рынке большинство продуктов, предназначенных для еврейских рабочих.

Между Акциями три немца в штатском и несколько Черных нагрянули в другой трудовой лагерь. Они заставили одного из евреев раздеться догола, долго избивали его, чтобы припугнуть остальных, затем всем было приказано в течение пяти минут сдать все золото и драгоценные камни. Если у кого-то впоследствии будут обнаружены ценности – расстрел.

В Гуте Ракове рабочие должны разгружать ежедневно приходящие вагоны с коксом и углем для доменных печей. О тех, кто работает на каменоломне в Буре, ничего не известно.

БЕО также известно, что капитан Дегенхардт во время первых селекций перестарался – слишком много отправил и слишком мало оставил. Он якобы получил за это нагоняй, так что теперь будут оставлять группы побольше.

Курьеры БЕО ночуют у нас три ночи и возвращаются в гетто, когда становится ясно, что через наш дом уйти они не смогут.

Четвертое октября. Скоро одиннадцать часов дня. Настала наша очередь. Я слышу крики и топот сапог в нашем большом доме – немецкие полицейские колотят в двери и кричат: «Raus, Raus, Schnell, Schnell!» – всем быстро выйти, двери должны быть оставлены открытыми. Они уже не требуют больше предъявлять наши грязно-красные рабочие паспорта, они тоже понимают, что это уже в прошлом, паспорта сыграли свою роль – убаюкали нас на какое-то время. Все должны покинуть дома, кричат они, все должны собраться во дворе. Перед тем, как уйти из дому, я вижу из окна, что прямо около нашего дома, у выхода из гетто ожидают Черные.

Мы спускаемся вниз. Мы стараемся держаться друг друга – Пинкус, Сара, Роман и я, те, кто работает в нашей мастерской и те, кто живет или ночует в нашей квартире.

Во дворе уже собралась большая толпа, кое-кого, особенно наших соседей по дому, я знаю, но много и совершенно незнакомых лиц – не припомню, чтобы я когда-либо их встречал. За восемнадцать месяцев, что мы жили в этом доме и встречались чуть не ежедневно, многие успели подружиться. Всего во дворе, как мне кажется, человек триста. Довольно много немецких «зеленых» и польских «голубых» полицейских, в стороне стоят несколько человек из еврейской полиции. Все, кроме нас и еврейских полицейских, выглядят совершенно спокойными. Нас строят в три ряда так, что образуется большой полукруг.

Когда Дегенхардт собрал все донесения от посланных в дом полицейских, он подает им знак, что начнет с левого фланга, довольно близко от того места, где стою я. В сопровождении нескольких полицейских он начинает Селекцию.

Его знаменитый короткий офицерский стек, который я впервые вижу так близко, указывает то на того, то на другого – он выбирает. Я вижу, как он бросает быстрый и, как мне кажется, проницательный взгляд на каждого. Его серо-зеленые глаза внимательны и сосредоточенны. Капитан Дегенхардт довольно маленького роста, но выглядит величественно, спокойно и даже расслабленно – уверенный человек, знающий порученное ему дело, прекрасно сознающий масштабы своей власти над людьми.

Он делит нас на две группы – большая, которая остается стоять в полукруге, и меньшая, те стоят вне полукруга, слева, прямо напротив меня. Тех, кто попал в меньшую группу, охраняет пожилой польский полицейский с добродушным, немного скучающим выражением лица.

Дело идет споро. Пинкус стоит во втором ряду, он положил левую, белую, как мел, руку на плечо Романа. Мы с Сарой стоим по правую сторону от них, Сара у меня за спиной. Она слегка попудрилась и накрасила губы, но не румянилась – в румянах нет нужды. Она крепко держит меня, смотрит прямо перед собой – Сара пытается выглядеть спокойной, но она не спокойна, ее рука почти судорожно сжимает мое плечо. Дегенхардт приближается, он проходит мимо Пинкуса, Сары и меня. Мне кажется, что он с любопытством, дольше, чем на других, смотрит на Пинкуса – статный Пинкус со своей седой львиной гривой, похоже, старше всех собравшихся. Пинкус смотрит на него, не отводя глаз. Мне знакомы несколько немцев в окружении Дегенхардта, они бывали у Пинкуса, он шил им костюмы, но они даже вида не показывают, что с ним знакомы. Остальные, в том числе и штатские немцы, стоят в стороне и о чем-то беседуют, похоже, их совсем не интересует, что происходит во дворе дома номер 14 по Первой аллее. Они просто ждут, когда Дегенхардт закончит свою работу. Дегенхардт прошел мимо нас.

Мы не знаем, что будет с теми, кто остался стоять в полукруге или с теми, кто оказался в постепенно растущей, но пока еще меньшей группе, состоящей в основном из молодых женщин и мужчин. Они стоят в десяти метрах от нас с Сарой, охраняемые тем самым добродушным поляком. Дегенхардт, как правило, берет его с собой на селекции.

Как только Дегенхардт миновал нас, Сара спрашивает у поляка, не могу ли я перейти в меньшую группу. Я не знаю, почему она спрашивает, я даже не знаю, хочу ли я переходить в ту группу – хотя там много моих знакомых. Полицейский пожимает плечами, и Сара, лихорадочно прошептав мне в ухо: «Один из нас должен спастись!», выталкивает меня из полукруга. Теперь я стою в меньшей группе и размышляю, правильно ли мы поступили.

В той группе, где я оказался, в основном молодые люди. Эта группа меньше. Во время предыдущих селекций, как правило, большую группу, куда входили дети и старики, угоняли на станцию, в то время как молодежь пока оставляли. Я в полном отчаянии, мне хотелось бы оказаться где-нибудь в другом месте, но такой возможности у меня нет. Странно, что в эту минуту я вспомнил, как Пинкус когда-то говорил мне, что в нашем роду мужчины созревают медленно. И я для своего возраста довольно инфантилен, мне трудно принять решение, хотя от него сейчас зависит моя жизнь. Но внезапно, пока я стою под ясным небом во дворе дома по Аллее 14, у меня проясняется в голове. Я вдруг осознаю последствия того, что происходит.

Я внезапно увидел себя самого как бы со стороны – вот я стою посреди двора и смотрю на тех, кто остался в полукруге – мои знакомые, и среди них Сара, моя мама, Пинкус, мой отец, и Роман – Пинкус все еще держит руку на его плече. Пинкус смотрит прямо перед собой и не подает мне никаких знаков, может быть, не хочет…

И моя мама, такая потрясающе красивая, несмотря на все пережитое, моя мама Сара смотрит на меня своими огромными, полными нестерпимого страдания карими глазами. Потом я бросаю взгляд на спину капитана Дегенхардта, неторопливо заканчивающего свой обход, и наконец на сторожащего нас пожилого польского полицейского – он тоже устало поглядывает вслед Дегенхардту, ему хочется, чтобы все поскорее закончилось, для него происходящее – просто будничная и не особо интересная работа. Голова моя работает с невероятной четкостью, я понимаю, что не Сара или Пинкус, а я, именно я, должен немедленно принять решение.

Что я, с ума сошел – добровольно разлучаться с Сарой, Пинкусом и Романом? Неужели я должен выбрать одиночество? Нет, я хочу, чтобы мы были все вместе, чтобы моя мама, мой папа и мой младший брат были вместе, неважно, суждено ли нам остаться или уйти. Я даже не спрашиваю, я просто сообщаю поляку, что возвращаюсь на свое место в полукруге, он снова пожимает плечами – твое дело. Никто не реагирует, или, возможно, просто не замечает, что происходит – все глядят в сторону Дегенхардта. Я делаю несколько шагов и встаю на свое место. Сара грустно смотрит на меня, и я шепчу ей – коротко, решительно, и, кажется, с упреком: «Мы будем все вместе». Она снова впивается в мою руку, что-то бормочет – что-то неразборчивое. Я только вижу слезы в ее больших красивых глазах. Не думаю, чтобы кто-то обратил внимание на перебежки старшего сына Пинкуса и Сары.

В это короткое мгновение, я даже не знаю, сколько секунд прошло, в это мгновение моя судьба, моя жизнь и смерть в моих руках – я должен был на что-то решиться, и вот я стою здесь. И у меня нет даже тени сомнения – я там, где я хочу быть. С моей семьей. Я хочу быть только с ними, пока это возможно, и нигде больше.

И этот загадочный польский полицейский, который разрешил мне сначала перейти в отобранную Дегенхардтом группу, а потом вернуться обратно, он позволил еврейскому юноше выбирать – очень необычный поступок в то время…

Еще двое польских полицейских, которые обыскивали дом, появляются вместе с обнаруженными в последний момент четырьмя евреями – две женщины и двое мужчин. Дегенхардт отправляет их в меньшую группу.

Таким образом, селекция в Доме Ремесленников завершена, быстро, умело и организованно, никакого шума, если не считать лая двух дрессированных полицейских собак и обычного крика – Raus, Raus, Schnell, Schnell! – когда нас выгоняли во двор, никого на этот раз не убивают на месте.

Ту, другую, группу уводят со двора под конвоем из польских и немецких полицейских, у входа в гетто их встречают другие немцы – и Черные, которые уже стоят там и ждут отобранных евреев, чтобы препроводить их в пока еще пустые скотные вагоны на Восточной станции. Капитан Дегенхардт, неторопливо беседуя с подчиненными, величественно покидает двор и направляется на Вторую аллею – и с ними тот самый поляк, который разрешил мне выбирать. Сейчас они будут обедать, хотя еще нет двенадцати. Никто даже не оборачивается, я вообще не помню, чтобы кто-то из них как-то показал свои чувства. Двое еврейских полицейских, которые до этого стояли без дела, говорят, чтобы мы возвращались в свои квартиры, потом нам скажут, что делать дальше.

Я сделал правильный выбор, дело шло о жизни и смерти. Но чуть позже, вечером того же дня, я буду разлучен со своей семьей, и до конца нашей жизни мы будем видеться очень редко и коротко. Мы очень хотели быть вместе, но различные люди и учреждения нам этого не позволили. Глубоко продуманное политическое и юридическое устройство человеческого общества существует как бы вне этого общества, вернее, над ним. В этом устройстве желания отдельных людей не играют никакой роли.

Мы возвращаемся в свою мастерскую и не ощущаем никакой радости. Только грусть. Облегчение от сознания, что нам дали еще немного пожить, очень кратковременно. Мы чувствуем себя еще более заброшенными, чем всегда. Все понимают, что относительно безопасное среди творящегося вокруг существование в Доме ремесленников окончено. Мы не знаем, что будет с нами, но понимаем, что жизнь уже никогда не будет такой, как была, пока нас не коснулась Акция. Те, кто управляет нашей судьбой, имеют планы и на дальнейшее – и это дальнейшее будет еще хуже.

Я по-прежнему сохраняю совершенно некритичную веру в своего сильного отца, хотя разумом понимаю, что он почти ничего не может сделать. Он такая же жертва, как и все остальные, мой сильный и надежный отец. Еще я понимаю, что советы моей любимой мамы тоже не всегда правильны. И ко мне приходит понимание: все это время, веря слепо в силу отца и глотая приключенческие романы, я пытался бежать от жестокой действительности, в которой мы все вынуждены жить, действительности, которую нельзя понять, если в ней не живешь. Понимание приходит против твоей воли, ты не хочешь этого понимать и не можешь с этим примириться.

Это горькое понимание заключается в том, что мы брошены в мельницу, которая мелет и будет продолжать молоть наши жизни, пока в Ченстохове не останется ни единого еврея.

И помощи нам ждать неоткуда.

Середина дня. Большая акция по истреблению евреев в ченстоховском гетто в основном закончена. Гетто должно быть освобождено. Это касается и Дома ремесленников. Но у многих есть еще заказанные немцами и недошитые ботинки, сапоги, костюмы, пальто, рубашки, платья, бюстгальтеры, корсеты. Около двух часов дня появляются двое немецких полицейских – Шмидт и Хиллер, они делят нас на три группы. Одна из групп переезжает в мастерскую фрау Мосевич – она фольксдойч. Они будут там находиться, пока не закончат оставшуюся работу. В эту группу попадают Пинкус и Сара. Пинкусу разрешено взять с собой одного помощника и Романа. Никто из нас раньше даже не слышал об этой мастерской или о фрау Мосевич. Остальные – большинство – должны переехать в «Металлургию», там уже живут евреи, оставшиеся в Ченстохове. Но двоих, один из них я, отбирают для очистки гетто. Тем, кто не переезжает в мастерскую Мосевич, дают пятнадцать минут на то, чтобы собрать вещи и попрощаться.

Сара практична – она начинает паковать мои вещи. Мне кажется, она кладет слишком много, я вынимаю часть тряпок и кладу мои школьные учебники. Продуктов, чтобы поделиться, у нас нет. Пинкус крепко обнимает меня и говорит на идиш: «Mir wellen uns treffen» – мы еще увидимся. Роман вцепляется в меня намертво и повторяет: «Куда ты? Куда ты?». Не знаю, говорю я, и глажу его по голове. Для долгого прощания нет времени, может быть, это и к лучшему.

Во дворе внизу стоят польские и еврейские полицейские – они должны препроводить нас на место назначения. Меня ведут в дом по улице Гарибальди, там живут те, кто должен работать по уборке гетто. Еврейский парень, полицейский, который сопровождает меня – Монек Камрас, он тоже учился в Еврейской гимназии на четыре года старше меня. По дороге он рассказывает, что больше половины еврейской полиции и почти весь Еврейский совет погрузили в тот же поезд. Остался только Курлянд. Еще он говорит об отвратительных условиях в «Металлургии».

В доме по улице Гарибальди уже живут человек двадцать евреев, все молодые, ожидается еще больше. Мы распределяем места для сна – соломенные матрацы на полу, одеяла и подушки без наволочек, пять-шесть человек в каждой комнате. Еще в комнате есть стол и пара стульев. Нам дают по толстому ломтю черного, влажного хлеба, немного мармелада без сахара и холодный суп – по-видимому, он был горячим, но остыл, пока его везли с «Металлургии».

Прибывают новенькие – молодые, относительно здоровые люди. Мы делим комнаты и места для сна. К наступлению темноты нас уже больше пятидесяти человек, усталых, перепуганных, многие прибыли слишком поздно, им не досталось хлеба и они голодны – а у нас, тех, кто прибыл раньше, нечем с ними поделиться.

Во всем доме гаснет свет, я первый раз один – и страшно тоскую по своей семье. Мы ложимся рано, работа начнется рано утром – что это будет за работа? Перед сном я печально думаю, как мало нас осталось из веселого, дружного еврейского общества в Ченстохове. Последняя мысль: вот нас уже разлучили, как долго нам осталось жить? После этого я проваливаюсь в милосердную черную пустоту сна.

За тринадцать дней, между 22 сентября и 4 октября 1942 года, между нашими праздниками Йом Кипур и Симхас Тора, Праздником Радости, немцы уничтожили терпеливо создававшееся двести с лишним лет еврейское общество в Ченстохове. Акцией руководило отделение лейпцигской полиции порядка во главе с капитаном полиции Дегенхардтом.

### Конец Большого гетто

Одиннадцатое октября 1942 года. Прошла неделя, как меня отправили в группу на улице Гарибальди, занимающуюся уборкой в опустевшем гетто.

В первые дни у нас не было никакой связи с другими оставшимися в Ченстохове евреями, но мы рассказывали друг другу все, что видели. Последними к нашей группе присоединились семь человек, пять мужчин и две женщины. Во время последней Акции они были в «Металлургии». По их рассказам, всех сто девяносто еврейских полицейских в этот день выстроили на перекличку. Капитан Дегенхардт самолично разделил их на две группы. Одна группа, сто шестьдесят человек, должна была сопровождать последний транспорт, чтобы обеспечить порядок в трудовом лагере, куда, как сказал Дегенхардт, направлены евреи из Ченстоховы. Другая группа, тридцать человек, осталась в Ченстохове. Отбирали людей наугад. Весь Еврейский совет уехал тем же поездом, кроме его председателя – Леона Копински, который был застрелен на месте, «по причине недостаточной лояльности», и Бернарда Курлянда, оставшегося в «Металлургии».

С последним поездом 4 октября уехал и ректор нашей Еврейской гимназии, блестящий математик и педагог Анисфельт. Перед уходом он под секретом рассказал остающимся, что регулярно вел записи того, что происходит в Еврейском совете и в гетто, записывал устные распоряжения комендатуры и полиции, даже часть письменных приказов он сохранил в оригинале. Он положил все бумаги в четыре водонепроницаемых ящика и закопал их. Пока еще не нашелся ни один из четырех ящиков Анисфельта, хотя попытки делались. Но когда они найдутся, я уверен: это будет потрясающий документ.

Немцы методично искали спрятавшихся в Большом гетто евреев. Поиск начинался сразу после завершения очередной Акции и заканчивался вечером перед началом следующей. Немцы, как уже было сказано, использовали специальных собак, натренированных разыскивать людей в подвалах, на чердаках, даже в специально сделанных и как будто бы идеально скрытых бункерах-тайниках. Довольно многие пытались спастись в таких бункерах. Я видел два таких, уже обнаруженных немцами, тайника. Один из них, по улице Варшавской 6, был чрезвычайно тщательно спланирован и хорошо спрятан, там могло уместиться много людей и жить довольно долго. В этом бункере, где скрывалась семья Мительман, были консервы, крупы и другие приспособленные для длительного хранения продукты как минимум на два года, к тому же был доступ к воде. Этот тайник даже собаки не нашли. Мительманов выдал один из еврейских полицейских, которого вместе с женой и двумя детьми должны были отправить последним поездом, но ему обещали помилование, если он укажет, где еще прячутся евреи. Он знал про бункер Мительманов и рассказал о нем немцам, чтобы спасти жену и детей. Бедняга умер под пытками – не смог назвать больше укрытий, он их просто не знал. Правда, жену и детей оставили в «Металлургии», но я не знаю, что с ними случилось потом. Семью Мительман, семь человек, расстреляли на месте. В их укрытии немцы нашли и уничтожили записи профессора Меринга о событиях в Ченстохове.

Обнаруженных в укрытиях евреев, тех, кого не расстреляли на месте, а таких было довольно много, сгоняли в специальный дом. В основном старики и дети, для них единственной возможностью выжить было – спрятаться. Их допрашивали, угрожали, били и пытали, даже обещали помиловать, если они назовут еще кого-то, кто спрятался в гетто или «на той стороне». Всех их отправили последним поездом в Треблинку.

Должно быть, это было очень важно для немцев – найти и уничтожить каждого еврея в Ченстохове. Была проделана огромная работа, затрачены немалые средства для того, чтобы не выжил никто. В Ченстохову привезли специально обученных полицейских, различных экспертов, дрессированных собак, оборудование – все для того, чтобы безошибочно находить спрятавшихся людей. Я был очень удивлен, когда несколько месяцев спустя узнал, что все-таки удалось спрятать около двадцати еврейских мальчиков.

Когда нас привозят в очищенные районы гетто, там, кроме нас, никого нет. Туда никого не пускают, чтобы избежать мародерства. Мародерством имеют право заниматься только немцы, а мы им помогаем.

Улицы, дома и дворы совершенно пусты, как в кошмаре, ни одного человека не видно и не слышно в эти последние, по-прежнему теплые и ласковые осенние дни. Раза два я видел несколько немцев в мундирах, пять или шесть человек, и однажды – двух женщин в штатском. Они выглядели, как туристы на экскурсии. Еще как-то раз появились два гестаповца, они по-видимому проверяли пустое гетто.

В большом доме по улице Вильсона 20/22, который и мы, и немцы называли мебельным складом (раньше здесь была мебельная фабрика Левковича) немцы собрали евреев-ремесленников: плотников, слесарей, маляров и электриков. В их задачу входило за три дня приспособить два дома по улице Гарибальди для складирования вещей, найденных в гетто. Мы, команда уборщиков, собираем туда все, что удалось найти: мужскую одежду в одну комнату, мужское нижнее белье – в другую, женское платье и нижнее белье, приличную мебель и лампы, швейные машинки и электроприборы, картины и скульптуры, драгоценные металлы – серебро и золото, другие изделия из металла, все аккуратно рассортировано по отдельным помещениям. Вещей очень много. Ведь это предметы обихода пятидесяти тысяч человек.

Я самый младший в группе, которой руководит Хандтке – «Белая головка». Под зеленой шинелью он носит нештатный белый шарф, который очень подходит к его бледному лицу, выцветшим бровям и почти белым волосам. Он пока не демонстрирует своих обычных привычек – «выстрели – убей», наверное, уже настрелялся вдоволь во время Акций и поисков спрятавшихся. Он ведет себя с нами, входящими в его группу, почти дружелюбно.

Мы начали с самой старой и бедной части гетто по берегу реки Варта. Когда этот район был очищен, сюда начали сгонять евреев из других мест – с «Металлургии», из Хасаг-Пельцери, Хасаг-Раков, Ченстоховянки, мебельного склада. Туда же поместили и нас с улицы Гарибальди – но не Пинкуса, Сару и Романа, они так и продолжают жить в мастерской фрау Мосевич. Немцы называют теперь этот район «Das kleine Ghett» – Малое гетто. Каждое утро нас забирают на работу, мы работаем как минимум двенадцать часов и к вечеру возвращаемся назад.

Нас, работающих на уборке, называют «фазовники». Несмотря на то, что это строжайше запрещено, некоторые надевают на себя или просто выносят тряпки поприличнее из тех, что были оставлены в пустых квартирах, чтобы на следующий день кто-то другой на своем рабочем месте выменял одежду на еду или продал польским рабочим. Выручка делится пополам между обоими смельчаками. Таким образом в Малое гетто попадает какая-то еда. Немцы не замечают, или им, может быть, просто наплевать, что кто-то из нас возвращается не в той одежде, в которой был, но иногда происходят выборочные обыски. У одной женщины при таком обыске нашли две серебряных кофейных ложечки. Полицейский Шиммель, руководивший обыском, застрелил ее на месте в присутствии остальных, после чего группе разрешили вернуться в Малое гетто. Говорят, что некоторые из фазовников все равно решаются выносить драгоценности и что многие собрали уже приличное состояние. Не думаю, чтобы это было правдой.

Нашей работе мешает то, что многие двери в квартирах заперты, несмотря на строжайший приказ уходящим оставлять двери открытыми. Может быть, двери просто захлопнулись на сквозняке, а может быть, немцы сами захлопнули их после проверки. Хандтке как-то увидел, что я ломиком довольно ловко открыл какую-то дверь, и теперь он каждый раз посылает меня взламывать замки.

После того как я вскрыл дверь, у меня есть около часа, пока не подтянется Хандтке с остальной группой, к тому же мне слышно, когда они приближаются. Я оглядываю пустые, тихие квартиры – они выглядят так, как будто в них еще живут, как будто хозяева вот-вот вернутся.

Но они не вернутся никогда. Я вижу, в какой панике проходили сборы, на столе стоят полупустые тарелки с едой, что-то осталось в кастрюле на плите. Может быть, ушедшие хотели съесть то, что им удалось припрятать, чтобы хватило сил на дорогу – но не успели. Переодевались в спешке – на стульях, на кроватях, на полу брошена одежда.

Кроме того, что я стал специалистом по взламыванию замков, я научился также находить драгоценности, хотя и не знаю, что мне с ними делать.

Однажды на самом дне среднего ящика бюро из светлой березы я нашел маленькие сверкающие камушки, завернутые в вощеную бумагу – это наверняка драгоценные камни, иначе зачем бы их было прятать? Один большой и три поменьше тщательно ограненных камня выглядят как бриллианты. Я испуган, не знаю что делать, охотнее всего я бы с ними не связывался, а с другой стороны, я понимаю, что следовало бы их вынести, их так легко спрятать, а они, может быть, стоят целое состояние. Камушки можно будет обменять на продукты, или они пригодятся нам после войны. И все же, я боюсь рисковать жизнью из-за драгоценностей. А если я положу камни назад, их возьмет Хандтке, этого мне тоже не хочется – я видел, как он убивает евреев, он не заслужил такого подарка. А может быть, это вовсе и не бриллианты, может быть, это просто ничего не стоящие кусочки стекла – вдруг я понимаю, что это было бы для меня облегчением.

Из уроков физики в школе я помню, что алмазы очень тверды, тверже стали. В другом ящике в кухне я нашел молоток, положил самый большой камушек на стальной край плиты и попытался разбить его – если это бриллиант, он не расколется. Это нелегкая работа, несколько раз камень выскальзывает из-под молотка, но в конце концов мне удается его разбить – на плите остается лишь горстка блестящего порошка, который я собираю и выкидываю в мусор. После нескольких попыток все камушки превращаются в порошок, те, что поменьше, раздробить оказалось намного проще. Проблема решена, и я чувствую облегчение. И все же червячок сомнения остается – а вдруг я расколошматил настоящие бриллианты?

Я, может быть, трусоват, я признаю это, но зачем рисковать жизнью? И Хандтке ничего не достанется. В дальнейшем я всегда беру с собой молоток – если кто-нибудь спросит, я скажу, что он мне необходим, чтобы открывать двери. Но никто не спрашивает, и в течение недели я нахожу еще четыре спрятанных камушка, сверкающие белые и зеленые драгоценные камни – все превращается в порошок и исчезает в мусорной корзине.

Я могу понять, почему немцы оставили немного евреев в Ченстохове. Рабочие из нас, конечно, не особенно хорошие, используют нас тоже не так уж эффективно, здоровенные немцы заняты нашей охраной, вместо того чтобы сражаться на фронте – но мы все же что-то делаем. Но почему оставлены в живых евреи в таких лагерях, как Равенсбрюк, Бухенвальд и Берген-Бельзен в самой Германии? Может быть, мы были нужны, чтобы какие-то особенно заслуженные немцы могли быть вознаграждены безопасной работой, вместо того, чтобы рисковать жизнью на фронте? Или кто-то из высшего начальства в Берлине рассматривал нас как возможный предмет переговоров, страховку на тот случай, если дела на фронте пойдут плохо?

Потому что, пока происходило истребление евреев в ченстоховском гетто, военное счастье уже повернулось. Уже прошло восемнадцать месяцев с момента, когда ближайший наперсник Гитлера, Рудольф Гесс, которого Гитлер считал своим преемником, улетел в Великобританию, чтобы попытаться начать мирные переговоры. Прошло девять месяцев с тех пор, как двадцать шесть союзных стран подписали Вашингтонскую декларацию о том, что их главным врагом является Германия и ни один из союзников не будет искать с ней сепаратного мира. Немецкая промышленность начала выдыхаться, несмотря на тотальный перевод ее на военные рельсы и централизованное производство вооружения. У немцев не хватает солдат и техники, в то время как военная промышленность Великобритании и в первую очередь Соединенных Штатов работает на полных оборотах. Потери в немецком подводном флоте превышают пополнение, к тому же союзники оккупировали Иран, чтобы обеспечить сухопутные поставки вооружения в Советский Союз.

Прошло девять месяцев, как Гитлер вынужден был приостановить из-за морозов мощное наступление в СССР. Летнее наступление, из-за недостатка ресурсов ограниченное только южным фронтом, выдохлось. Происходит гигантское перевооружение советской армии, которая через месяц начнет под командованием маршала Василевского мощное наступление на растянутые на две с лишним тысячи километров немецкие линии обороны.

Ловко задуманное и проведенное наступление генерала Роммеля в Северной Африке остановлено, позже в октябре войска союзников под командованием маршала Монтгомери прорвут фронт у Эль-Аламейна.

После заметных начальных успехов остановлено и наступление японцев. Прошло пять месяцев со дня битвы в Коралловом море, когда флот союзников выдержал атаку японских войск у Порт-Моресби, четыре месяца, как японцы понесли большие потери при неудачной попытке захватить остров Мидуэй. Их наступление на севере, в районе Алеутских островов, тоже сорвано.

Германия уже фактически проиграла войну, когда полиция порядка из Лейпцига, с помощью большого количества экспертов, в том числе и Черных, 4 октября 1942 года завершила крайне успешное, почти полное уничтожение большой, невооруженной, существовавшей больше двухсот лет еврейской общины в Ченстохове. Но мы еще не знаем, что немцам изменило военное счастье. Для нас немцы олицетворяют непобедимое, вечное зло.

Я знаю – многие не понимают, как это мы, евреи, могли допустить, чтобы с нами так поступали, кто-то даже презирает нас за то, что мы не оказали сопротивления и безропотно позволили вывезти нас и уничтожить в газовых камерах. Почему мы не сопротивлялись – нас же было так много, почему мы покорно носили повязку на руке или желтую звезду на груди, почему мы позволили затолкать нас в гетто, почему мы являлись на места сбора во время Селекций, как мы допустили, чтобы нас запихивали в скотные вагоны, как мы могли поверить лжи, что нас отправляют в трудовые лагеря?

И что здесь удивительного? «Как мы могли поверить этой лжи»… Неужели легче представить себе, как один из наиболее просвещенных европейских народов в середине XX века отправляет поезд за поездом в специальные лагеря сотни тысяч людей, чтобы их уничтожить?

Наш народ рос в гетто, наше мироощущение сформировалось в гетто, пятьдесят поколений евреев были вынуждены жить в этой среде. Почти во всей Европе тысячу с лишним лет мы были одиноки и изолированы, нас притесняли все, кто не входил в наш маленький круг.

Когда Адольф Гитлер пришел к власти, процесс освобождения евреев в Европе был еще в пеленках. Герцль, Бен-Гурион, Жаботинский, сионизм, ревизионизм, Бунд, организованное движение евреев против угнетения – все это были еще совсем новые понятия. Процесс нашего освобождения не успел далеко зайти к тому времени, когда девять из десяти евреев были уничтожены, большинство за один год.

А весь мир притворялся, что ему ничего не известно.

И куда нам было податься? Те, кому удалось бежать из гетто, вынуждены были вернуться, люди, которые десятилетиями жили бок о бок с нами, не оставили нам выбора, при попытке к побегу нас выдавали немцам. И как мы могли защищаться, если до нас доходило лишь ничтожное количество оружия, к тому же самого плохого качества, из того, что нам иногда сбрасывали на парашютах правители тех стран, где местным евреям удалось их на это уговорить.

Наших юношей не брали в движение Сопротивления, иногда их даже убивали – тех, кто бежал из гетто и пытался вступить в отряд. Нам даже не оказали той небольшой помощи, которую могли бы оказать, разбомбив хотя бы одну-единственную железнодорожную ветку в лагерь уничтожения, или одну-единственную газовую камеру. Вошедшие в историю главы государств-участников Второй мировой войны все знали, но замалчивали массовое убийство. Все происходило в тишине.

Я жил в Польше, там, где жило большинство евреев во время немецкой оккупации. Я видел все, все пережил, я знаю, как это было, я слышал от моих родителей и читал, как все было раньше, и я преклоняюсь перед моим народом, несмотря на все перенесенные им унижения.

Я горд, что мы смогли пережить тяжкое изгнание и многие столетия непрерывных преследований. Я горд, что многие из нас упорно сохраняли религию, традиции и культуру, только так мог выжить народ, хотя подчас было довольно легко избежать дискриминации и гонений. Например, во время двадцатипятилетней службы в русской армии – надо было только отказаться от еврейства, но мало кто на это пошел. Я горжусь той спайкой, которая существовала у моего народа в самые тяжелые времена, его врожденной жертвенностью, позволившей ему выжить, и я глубоко благодарен, что у нас часто находились друзья и среди неевреев, те, кто нам помогал. Их было, по-видимому, достаточно много, иначе рассеянный по земле народ без родины не мог бы уцелеть за девятнадцать столетий.

Я испытываю глубочайшее горе, я потрясен тем, что произошло, но я в то же время горжусь, что даже пройдя через невиданное в истории человечества тотальное истребление, мы сохранили самоуважение. Я горжусь той поддержкой, которую мы оказывали друг другу в ченстоховских Большом и Малом гетто и позже, в лагере. Я горжусь, что среди нас не было предателей, я, по крайней мере, их не встречал, горжусь, что нам удалось создать пусть слабое, но все же сопротивление. Я горжусь, что целая дивизия моторизованных и бронированных войск СС была отозвана с восточного фронта, чтобы подавить восстание наших братьев и сестер в варшавском гетто. Горжусь безнадежным сопротивлением в нашем и других гетто, даже в лагере уничтожения в Треблинке.

В какой-то степени быть евреем – это преимущество, хотя недостатков больше. И я еще раз заявляю, что я горжусь своей принадлежностью к еврейскому народу, потому что наша горькая историческая судьба доказывает человеческую стойкость, умение преодолеть любые обстоятельства, сохраняя достоинство и веру в людей и человечество.

### Малое гетто

Малое гетто, где после Акции разместили оставшихся в Ченстохове евреев, включает Козью улицу и части улиц Надречной, Мостовой, Спадек и Гончарной. Все это, собственно, даже и не улицы, а короткие тесные переулки. Места для официально зарегистрированных 5200 человек очень мало, к тому же это самая старая, бедная и запущенная часть города. Дома маленькие, уборные во дворе, почти нигде нет водопровода, хотя свет есть. Асфальтирована только одна улица, другие выложены крупным серо-коричневым булыжником, а кое-где – просто утоптанная черно-рыжая земля.

Малое гетто окружено забором в человеческий рост из толстой колючей проволоки, укрепленной на больших столбах. Все дома, прилегающие к Малому гетто, выселены, магазины пусты. Гетто охраняют до зубов вооруженные военные, патрулирующие день и ночь по прилегающим улицам – Яскровской, Сенаторской, Пташьей и Мостовой, продолжающейся за границы гетто.

Почти все, кто пытался выйти из гетто, были застрелены и оставлены висеть на колючей проволоке. И все же есть евреи, которым удается по нескольку раз покидать гетто и возвращаться, они знают места, где в ограде оставлены скрытые проходы.

Я – один из первых, кто поселился в Малом гетто, Пинкус и Сара – одни из последних. Нас семь человек – Рутка, Морис и Рози живут с нами в нашей крошечной квартирке. Мы живем не хуже и не тесней остальных, а когда съехали Морис и Рутка – даже просторней. В Малом гетто в общей сложности тысячи двухсот комнат, в которых, кроме зарегистрированных пять тысяч двести евреев, живет еще человек пятьсот незарегистрированных – я не могу понять, как им удалось избежать Акции истребления.

У нас комната и крошечная кухня на втором этаже полуразвалившегося двухэтажного дома на Гончарной, почти у выхода из гетто. В нашу квартиру ведет темная, вытертая до блеска скользкая каменная лестница. Всего в доме восемь квартир, во дворе – три туалета и холодная комната с ванной, там же стоит водоразборная колонка, качающая воду из колодца неподалеку.

Саре удалось сотворить настоящее чудо с нашей запущенной комнатой. Помятые кастрюли всегда начищены, тяжелая чугунная сковорода висит на стене в кухне – у нас нет в ней потребности, жарить нечего. Всегда прибрано, на единственном столе у окна лежит какая-нибудь красивая салфетка. Она достает откуда-то приправы, чтобы, по крайней мере, сделать более или менее съедобным суп, который нам вместе с довольно толстым ломтем черного хлеба и кофе из цикория выдают на Гончарной напротив сохранившегося дома еврейской полиции. Нам выделили эту квартирку для семи человек, но скоро моя кузина Рутка съезжает и вместе с ней ее отец, младший брат Пинкуса Морис.

Рутка сошлась с мужчиной намного старше ее, его зовут Бессерглик, он их тех, кто устроил свою жизнь в Малом гетто сравнительно неплохо. Нам не по душе выбор Рутки, о чем Сара сгоряча ей и сообщает. Рутке Сарино вмешательство не нравится, она спокойно сообщает ей об этом, после чего мы несколько недель ее не видим. Морис заходит иногда по вечерам, говорит, что у них все относительно прилично, но не рассказывает, чем они с Бессергликом занимаются. Пинкус и я огорчены, что Рутка у нас не бывает. Я считаю, что Сарино вмешательство было ненужным, это не наше дело, как устраивает свою жизнь Рутка. Сара тоже чувствует себя не в своей тарелке, хотя ничего и не предпринимает, чтобы поправить дело.

Единственный выход их Малого гетто – на Гончарной. Рядом находится пустырь, он почему-то называется Варшавской площадью, мы называем ее Ryneczek – Площадка. Туда каждое утро приходят немцы, чтобы забрать группы жителей гетто на различные принудительные работы, евреи ждут их за изгородью.

В Малом гетто совсем нет зелени, единственное дерево, которое мы видим, растет прямо за воротами, на Площадке. Это старый, скрюченный, полузасохший клен за колючей проволокой – единственное доступное нам растение, мы называем его «Клен за Колючкой».

Бернард Курлянд и его четверо подчиненных в Рабочей комиссии занимают скромное помещение в доме на углу Гончарной и Надречной, тоже недалеко от выхода из гетто. Почти в центре, как я уже говорил, на Гончарной улице, находится полиция и рядом медпункт, который его сотрудники пышно называют Больницей, а все остальные – «Заразкой». Есть два врача, шефа зовут Шперлинг, другой врач, постарше, носит фамилию Бреслер. Есть еще один врач, молодой хирург – Пшировски.

Все любят доктора Бреслера. Он всегда дружелюбен и щедро выдает освобождения от работы, хотя врач он никакой. Его называют AK-доктор, он выписывает только два лекарства: «А» – аспирин и «К» – когутек, до войны это был препарат от головной боли, его можно было купить без рецепта.

А Шперлинга терпеть не могут. Он не дает освобождения, если у тебя нет высокой температуры, а больных укладывает в одну из двух палат, хотя охотнее они побыли бы дома. Он назначил свою жену медсестрой, несмотря на то, что у той нет никакого медицинского образования – но человек она хороший, очень добра с больными и персоналом.

Все не раз слышали, как Шперлинг упрекает своего коллегу в том, что он дает слишком много освобождений от работы. Говорят, что Бреслер сказал в свою защиту: к врачу приходят больные, а не здоровые, а больные работать не могут и нуждаются в освобождении. Впрочем, после этих разговоров Бреслер выдает освобождения, только если есть температура, но больные все равно стараются попасть к нему, а не к Шперлингу, и выжидают момент, когда того нет в Заразке. Доктору Бреслеру около шестидесяти и он сам выглядит не особенно здоровым. Шперлинг крепко сложен и коренаст, рыжий и краснощекий, ему чуть больше сорока – надменный и несимпатичный человек. Он выглядел гораздо более участливым и дружелюбным, когда шесть лет назад осматривал меня и присутствовал при удалении моего аппендикса. Конечно, то, что о нем рассказывают, во многом преувеличено, но мне все равно не хотелось бы к нему попасть.

Малое гетто считается трудовым лагерем. Это значит, у каждого должно быть рабочее место. Но на некоторых работах делать просто нечего. Поэтому даже днем в гетто на улицах довольно много народа, а вечером и того больше, несмотря на то, что многие группы работают в ночную смену и их увозят после обеда. Те, кто не пошел на работу, должны иметь заключение врача из Заразки. Но у многих рабочие места прямо в гетто, другим просто не досталось работы, а кто-то рискует и не выходит на работу, даже не имея заключения врача. Никаких облав в Малом гетто пока еще не было, немцы вообще тут не появляются, а еврейская полиция, как и раньше, глядит на все происходящее сквозь пальцы.

Пинкус, Сара и Роман каждое утро отправляются в мастерскую фрау Мосевич, это в центре города, на Второй аллее дом 18. У Рози какая-то малопонятная служба в гетто, она приходит домой раньше остальных, а частенько просто целыми днями сидит одна.

Я – один из первых, кто, как только подвернулась возможность, перестал работать фазовником. Как раз эту работу обменять на другую нетрудно, желающих много. Я говорю об этом своему начальнику – Ротштейну. Он договаривается с немецким шефом, что ему надо заменить одного из рабочих, а Пинкус тем временем через фрау Мосевич устраивает так, чтобы меня направили в ее мастерскую. Через неделю я уже иду вместе с Пинкусом и Сарой и первый раз вижу фрау Мосевич.

Это довольно плотная, хорошо одетая, добродушная и чрезвычайно энергичная дама лет пятидесяти, с проседью в темно-каштановых волосах, она из немецко-силезского рода и бегло говорит по-польски. Ее муж, тоже немец, умер, и она организовала небольшое, но хорошее ателье, очень выросшее во время оккупации. Я не знаю, кто она – настоящая немка или фольксдойч, но она общается с самым высоким оккупационным начальством в Ченстохове. И в то же время, как утверждает Пинкус, фрау Мосевич – честная и деловая женщина. Она устроила так, что евреи, работающие в ее мастерской, не только завершают невыполненные заказы (после того, как их выгнали из Дома ремесленников, таких осталось довольно много), но и получает для них новые.

Может быть, она делает все это из деловых соображений, а может быть, ей просто жаль тех, кто у нее работает, – кто знает. Во всяком случае, Пинкус, которому уже пятьдесят шесть, вряд ли избежал бы отправки в Треблинку, если бы не получил эту работу, а получил он ее потому, что был великолепным портным.

Мы живем в этом обреченном на уничтожение лагере и все-таки надеемся на будущее – здоровый человек не может жить без надежды. Надежда нужна так же, как нужна пища, вода и теплое жилье – наступает зима, пока, правда, не особенно суровая. Пинкус все время носит с собой темно-зеленый матерчатый пакет со страховым полисом, выданным швейцарской страховой компанией. Он надеется, что страховка поможет нам заново начать жизнь – после войны. Но никто не знает, никто даже не строит предположений, каким образом мы сможем выжить. Все реальные надежды на выживание не выдерживают критики, нам остались только расплывчатые мечты и иллюзии.

Так много людей расстреляли на наших глазах, нас так много раз надували, что мало кто верит по-прежнему красивой Хеленке Танненбаум, когда она рассказывает, что капитан Дегенхардт сказал ей, что все, что он делал, было просто исполнением приказа свыше, что больше Акций против евреев не будет, и те, кто остался, могут жить спокойно. Похоже, и сама Хеленка в это не особенно верит.

В это время в гетто появляется до крайности истощенный и потрясенный пережитым еврей из Треблинки – лагеря уничтожения. Он подтверждает все, что мы ранее слышали. Хотя у него тоже нет никаких иллюзий, он вернулся в гетто – ему больше некуда деваться.

Но мы теперь все знаем, мы уже не можем отрицать очевидное, мы должны смотреть правде в глаза. И благодаря этому знанию растет и укрепляется БЕО, наша организация сопротивления. В ней уже около трехсот человек, они хорошо организованы и считаются более авторитетной властью в гетто, чем, скажем, полиция или то, что осталось от Еврейского совета, то есть Бернард Курлянд. К тому же Курлянд, как говорят, сотрудничает с БЕО. Все руководители в БЕО имеют псевдонимы, командира зовут Мойтек. В гетто знают, что в БЕО имеются не только кусачки и толстые одеяла, чтобы преодолевать заграждения, но и огнестрельное оружие, и что гранаты (или то, что в мы называем гранатами) делают в их мастерской на улице Надречной 66. У БЕО есть постоянный контакт с «той стороной». Их связи простираются до Варшавского гетто и АК – националистской Армии Крайовой. Злые языки утверждают, что АК в качестве посредника присваивает себе оружие, боеприпасы и лекарства, предназначенные для гетто и БЕО, которые регулярно сбрасывают с парашютами союзники.

Но понимание того, что случилось с остальными евреями из Ченстоховы и что может быть с нами, имеет и обратную сторону. Многие пытаются, очертя голову, уйти из гетто на «ту сторону», попадая в практически безнадежное положение.

Моя первая любовь в Еврейской гимназии, рано созревшая, спокойная, добрая Стуся Наймарк, как-то днем приходит к нам, чтобы попрощаться. В этот день я не на работе. Мне она по-прежнему очень нравится. Она повзрослела, стала еще мягче, еще спокойней – прелестная молодая женщина. Стуся печальна. Ее родители погибли, из всей родни остались в живых только она и ее младший брат. Она уходит из гетто завтра утром, но не говорит, куда, и я не спрашиваю. Мы говорим о старых временах, о наших друзьях, оставшихся в живых, меньше – о погибших. Мы очень нежны друг с другом, но уже не обнимаемся и не целуемся – это было так давно, в другом, беспечном и беспечальном мире, когда мы вместе играли и любили друг друга.

Стуся не переживет войну, через много лет я встретил ее младшего брата, даже и он не знал, как убили Стусю Наймарк.

В начале января в Ченстохове тепло, стоит необычно мягкая зима. Ворота в Малое гетто, обычно открывающиеся только для того, чтобы пропустить рабочие группы, рано утром 4 января открыты настежь. Группы евреев, отправляющиеся на работу, строятся на перекличку, даже те, кто должен работать в ночную смену. Еврейские полицейские мечутся по гетто – все должны немедленно явиться на Площадку. Уже светает, когда прибывает команда полицейских, вообще-то неохотно посещающих гетто – будет проверка, в частности, они выясняют, не прячется ли кто-нибудь из здоровых в Заразке. На площади много зеленых полицейских, многих из них мы знаем, но капитана Дегенхардта с ними нет. Акцию проводит оберлейтенант Рон, рядом с ним – толстый лейтенант Цопарт.

Стоим мы очень долго и уже начинаем замерзать в наших не приспособленных к зиме тряпках. Рон ждет, когда все выйдут на площадь.

К восьми часам утра мы стоим на площади уже два часа. Появляется еврейский полицейский, он тихо говорит, что нужно отобрать пятьсот человек и послать в лагерь в Радомско. Но ничего не происходит – мы стоим и смотрим на немцев и на старый скрюченный клен.

Почти девять. Уже взошло бледное зимнее солнце, а мы все еще стоим на площади. Наконец приближается Рон со своей свитой и начинает обход. Он подражает капитану Дегенхардту, хотя у него и нет стека. Рон указывает, кого следует отобрать – куда? Мы стоим по три-четыре человека в ряд, много рядов, он торопится. Он уже отобрал больше сотни, когда я понимаю, что происходит что-то необычное.

Оберлейтенант продолжает обход, он метрах в двадцати от нас, когда двое молодых людей внезапно выходят из строя. У одного в руках пистолет, другой, помоложе, держит в руке большой нож, он громко и четко говорит, сначала по-немецки, потом на идиш: «Men tor nit hargenen uns unbestroft!» («Вы не будете больше убивать нас безнаказанно!»)

Я знаю этого парня, это Изя Фейнер, он учился в Еврейской гимназии на три года старше меня. Последнюю зиму перед войной мы были с ним вместе в школьном спортивном лагере, где наш преподаватель физкультуры Леопольд Фефферберг учил нас кататься на лыжах – и играть в карты. Другого, с пистолетом, я не знаю. Несколько секунд на площади стоит мертвая тишина, на короткое время эти двое юношей оказываются хозяевами положения.

В эти секунды тысяча мыслей проносятся у меня в голове, я вдруг перестаю чувствовать холод. Вначале мне страшно от того, что сейчас может произойти, потом я вдруг чувствую гордость, меня просто переполняет гордость, хотя мне все равно страшно и я ощущаю в животе странную пустоту. Я вижу наших героев – наконец-то кто-то нас защищает! Он прав, Изя – вы не имеете права убивать нас безнаказанно!

Я стою завороженный, почти парализованный и вижу, как юноша с пистолетом, как я потом узнал, Менделе Фижелевич, пытается раз за разом выстрелить, он лихорадочно трясет пистолет, но затвор не срабатывает. Он достал пистолет «на той стороне», тщательно за ним ухаживал, но у него не было возможности проверить его в строго охраняемом гетто.

До этого самоуверенный оберлейтенант Рон стоит, как в параличе, когда Менделе поворачивает пистолет и пытается ударить Рона рукояткой. Толстый Цопарт хочет ему помешать, но тут вперед бросается мой старший товарищ Изя Фейнер и наносит Цопарту удар ножом в правую руку – он пытается выиграть немного времени для Менделе. Я успеваю увидеть, что удар довольно силен, Цопарт отчаянно кричит и хватается за кровоточащее плечо.

Но внезапно звучат крики и выстрелы, много выстрелов, но это стреляет не Менделе, это немцы орут и беспорядочно стреляют, я не знаю, сколько пуль изрешетило тела наших юных героев. Много.

Немцы потрясены, но быстро приходят в себя, они сообразили, что у доселе беззащитных евреев оружия больше нет. Они вытащили свои пистолеты, те, в серых мундирах, стоявшие до того поодаль, подошли ближе, дула их винтовок направлены на нас. Некоторые начали стрелять в строй евреев, они кричат: «Zurück, zurück!» («Назад, назад!»). Многие уже лежат, окровавленные, на земле – раненые или убитые.

Вооруженные немцы, охраняющие район вокруг Малого гетто, прибегают с винтовками в руках, я слышу сирены патрульных машин, они где-то поблизости. Оберлейтенант Рон тоже пришел в себя, только Цопарт стонет, прижимает раненую руку и с ненавистью, но, как мне кажется, и со страхом смотрит на распростертого у его ног окровавленного Изи Фейнера, тот так и лежит с ножом в руке. Через мгновение вся площадь усеяна немецкими мундирами, прибыли даже солдаты вермахта из гарнизона в своих характерных касках. На Варшавской улице, ведущей на площадь, я вижу броневик с торчащими пулеметами. И все это предназначено для двух юных евреев, одного с непригодным пистолетом, другого – с охотничьим ножом.

Акция заканчивается, но только триста пятьдесят человек отправляют в Радомско, откуда они будут угнаны дальше – поездом в Треблинку. Около двухсот человек убили либо на площади, либо расстреляли на еврейском кладбище, которое давно уже стало местом казней и массовых захоронений. В общей сложности уничтожено больше, чем намечали немцы, минимум пятьсот пятьдесят вместо запланированных пятисот. Мы, оставшиеся в живых, стоим еще несколько часов на площади, потом нас отпускают назад в гетто. В этот день еды мы не получаем.

После 4 января 1943 года, запомнившегося на всю жизнь дня первой попытки вооруженного сопротивления, для нас, выживших, существование в гетто изменилось. Два месяца мы жили относительно спокойно, но теперь охрана вокруг гетто резко усилилась, немцы стали подозрительнее. Они уже не решаются поодиночке входить в Малое гетто. Суп стал еще жиже, хлеб еще мокрее, чем раньше, отменили и без того скупые пайки маргарина и мармелада, охрана рабочих групп стала гораздо строже.

Одной из первых жертв усиленной охраны стал герой моего детства, Манек Розен, мальчик, с которым я повстречался, когда мы переехали на Аллею Свободы 3-5, тот самый, который доказал мне, что евреи тоже могут за себя постоять и спас от гимназии Зофьи Вигорской-Фольвазинской. Манек несколько раз ночью уходил из гетто, но под конец его убили. Двенадцатого января утром я увидел, что мой лучший друг детства, Манек Розен, висит, убитый, головой вниз на колючей проволоке, почти уже, но, к сожалению, только почти – на «той стороне».

Уже через несколько дней все в гетто знают, что стояло за этой первой, на первый взгляд нелепой, попыткой вооруженного восстания.

В руководстве БЕО в ченстоховском гетто было принято решение: при следующей Акции оказать сопротивление. Но БЕО, обычно хорошо информированная, ничего не знала заранее об Акции 4 января. И как раз в этот день многие вооруженные члены БЕО не были в лагере – их увели на работу. Остался только один пистолет. Но Менделе Фижелевич, сам член руководства БЕО, принял решение, что все равно надо выполнить коллективное постановление, и оказать сопротивление теми средствами, что есть в наличии. Он выбрал Изю Фейнера, чтобы «прикрыть» его. Он надеялся хоть как-то отомстить нашим мучителям.

Я не знаю, о чем он думал перед смертью, понял ли он, какая неудача их постигла. Мы, молодые, потрясены событиями на площади, но одновременно переполнены гордостью, мы чувствуем, как в душе растет воля к сопротивлению. Но как и чем защищаться? Другие, в первую очередь те, кто постарше, настроены критично. Зачем было рисковать жизнью, ведь то, что сделали Менделе и Изя – бессмысленно.

Для меня Изя Фейнер, Менделе Фижелевич, курьеры, которые ночевали у нас, да и все участники БЕО в Ченстохове – последователи и предшественники юношей и девушек, уехавших в Палестину, чтобы ценой немыслимых жертв превратить непригодные для жизни малярийные болота и каменистые пустыни в цветущую страну. Халуцим. Пионеры.

Вместе с теми немногими пережившими лагеря уничтожения, которые позже на кораблях нелегально прибыли в Палестину, они построят Хагану и Пальмах, они с контрабандным оружием будут до последней капли крови защищать крошечный участок земли, который перепал еврейскому народу в результате голосования в ООН, голосования, на результаты которого повлияли угрызения совести мировой общественности. Во всяком случае, мы надеемся, что это так, что это были именно угрызения совести, хотя скорее всего за этим решением стояли другие, так называемые геополитические мотивы.

Если бы Библия не была уже написана, возвращение евреев на свою землю через девятнадцать веков могло бы стать одной из самых ярких ее глав.

Израиль – маленькая страна, будущее ее по-прежнему тревожно. Но для нас, евреев, живущих в других странах, это вечный символ того, что нам есть где искать защиту. Даже не для нас самих, нам это уже не нужно – но для наших внуков и правнуков. Потому что мы с горечью понимаем, что массового истребления евреев не произошло бы, если бы в тридцатые годы Израиль уже существовал.

Немцам не разрешается иметь еврейскую прислугу. Но капитан Дегенхардт позволяет себе нарушить предписание, у него есть еврейская служанка, которая к тому же целые дни проводит в его временной квартире в Ченстохове – ее зовут Хеленка Танненбаум. Хеленка – светловолосая красавица. Она высокого роста, во всяком случае, выше, чем малорослый, особенно для полицейского, Дегенхардт. Гладко зачесанные роскошные волосы собраны в тугой узел на затылке, у нее красивая, легкая походка и зеленые яркие глаза. Она всегда одета со вкусом, несмотря на то что в гетто очень трудно одеваться красиво, всегда выглядит свежей, ведет себя приветливо и естественно со всеми. Хеленка Танненбаум – хорошо воспитанная, образованная девочка, она выросла в одной из тех семей, которые принято называть «хорошие» – не очень богатой, но образованной и интеллигентной.

Никто не знает, как долго Хеленка работает у Дегенхардта. Кто-то говорит, что он заметил ее во время одной из селекций перед «Металлургией», другие считают, что Дегенхардт обратил на нее внимание еще раньше, приказал ей явиться в полицию, а там распорядился, чтобы она ему прислуживала – и она не посмела отказаться. Каждый день около девяти утра, после того, как всех уже разобрали по рабочим местам, за ней приезжает шофер Дегенхардта сержант Ункельбах. Он вежлив и предупредителен, распахивает перед ней дверцу служебной машины. Но Хеленка, кажется, вовсе не рада такому невероятному обращению с ней, еврейкой, наоборот, она постоянно печальна, как будто ее все время что-что мучает.

Она ни с кем не обсуждает свои обязанности в доме Дегенхардта, да никто и не спрашивает. Говорят, что иногда Ункельбах не привозит ее в гетто вечером. Несмотря на все это, никто из обитателей гетто не осуждает и не презирает Хеленку, по крайней мере, никто из тех, кого я знаю. Совершенно ясно, что это не она сделала выбор. И завидовать здесь нечему, все ее жалеют – ведь что бы потом ни случилось, такое пятно не отмоешь. Мне очень жаль красивую Хеленку, может быть, мне жаль ее больше, чем кого бы то ни было.

Незадолго до ликвидации Малого гетто Ункельбах приезжает за Хеленкой позже обычного. Он не так вежлив, как обычно, дверь машины ей приходится открыть самой. В тот же день Ункельбах застрелил Хеленку на обычном месте казни – на еврейском кладбище.

В гетто ходят разные слухи. Говорят, что Хеленку Танненбаум убрали, потому что в Ченстохову должна была приехать жена Дегенхардта. Другие слышали, что Дегенхардт получил нагоняй от начальства за служанку-еврейку. Поговаривают также, что Ункельбах изнасиловал ее перед смертью. Но все равно, на удивление мало сплетен о красавице Хеленке Танненбаум – женщине, погибшей из-за своей красоты.

Много месяцев позже я услышал, что Дегенхардт якобы был на самом деле влюблен в красивую и изящную Хеленку, что он долгое время не мог прийти в себя, когда получил приказ ее казнить.

Но одно совершенно ясно. Никогда и ни при каких более или менее нормальных условиях не мог бы капитан Дегенхардт из лейпцигской полиции иметь такую умную, добрую, изысканную и образованную красавицу, как Хеленка Танненбаум, в служанках, а тем более – в любовницах. Никогда и ни при каких условиях, если бы дело не происходило в оккупированной Польше, если бы он не распоряжался еврейским гетто в Ченстохове и не имел неограниченной власти над его населением.

### Роман, Рози и я

Начало июня 1943 года. После необычно теплой зимы весна пришла рано, постоянные дожди превратили немощеные улицы Малого гетто в болото.

Как-то утром Сара и Роман не пошли на работу. Когда я вернулся вечером, Романа не было дома. Сара рассказывает, что польская семья в деревне под Ченстоховой согласилась его взять. Место, похоже, надежное – Роману только одиннадцать лет, он слишком мал, чтобы уцелеть при следующей Акции. Он ушел из гетто с группой плотников. Они спрячут его под брезентом в грузовике, который ежедневно увозит их на работу в Гнашинь Горни, недалеко от той фермы, где будет скрываться Роман. Ему дали точное описание, как найти это место, к тому же поляки будут встречать его на дороге.

Мне очень грустно, но я понимаю, почему Сара рассказывает мне все это задним числом. Я, наверное, стал бы противиться этому плану, я боюсь, что Роман растеряется и попадется. Я ничего не говорю, говорить особенно нечего, моя бедная мама полушепотом повторяет только свое вечное: «Один из нас должен спастись». Мы знаем, что положение в Малом гетто безнадежное – но стараемся об этом не говорить.

Я сохранил свои учебники из школы и с тех прервавшихся с началом акций истребления подпольных курсов. Я даже раздобыл учебники для старших классов, их полно в гетто, они никому не нужны. Я продолжаю заниматься с того места, где окончились занятия профессора Меринга. Кроме обычных учебников, достал задачники по математике, папку с вопросами по истории и географии, темы гимназических сочинений с примерами образцово написанных работ – надеюсь, что все это сможет в какой-то степени заменить руководство педагогов. Я сижу за своими учебниками, часто по вечерам, иногда рано утром, несколько раз даже рискую не пойти на работу, не имея освобождения. Пока этого никто не заметил, возможно, потому, что я работаю в мастерской фрау Мосевич.

Ясное солнечное утро, должно быть, конец мая. Дома только я и Рози. Я с утра сижу за учебниками, за столом у единственного в квартире окна, пытаюсь решить геометрическую задачу, но все время ощущаю за спиной присутствие Рози. Я слышу, как она ходит по квартире в своих домашних туфлях без каблуков, знаю, что на ней ее черный халат из блестящего сатина с пуговицами спереди, и что чулок на ней нет.

Рози останавливается рядом со мной и спрашивает, не хочу ли выпить чего-нибудь – она предлагает разогреть немного кофе из цикория, сэкономленный от утреннего пайка. Голос ее мягок и нежен. Я поворачиваюсь к ней и вижу, что несколько нижних пуговиц на ее халате не застегнуты, мне видны ее белые, полные бедра, они так привлекательно контрастируют с черным халатом и черными туфлями. Рози видит, как я жадно уставился на нее, она должна понимать, даже видеть, хотя я и сижу на стуле, что творится со мной. Она густо краснеет, отчего ее лицо становится почти красивым, она, должно быть, только что расчесала свои прекрасные черные волосы. Рози видит, как я не могу оторвать взгляда от ее бедер, что я чуть ли не съедаю ее глазами. Она медленно подходит ко мне, легонько гладит меня по давно нестриженным волосам, которые она так часто расчесывала, потом сжимает мое лицо теплыми ладонями и шепчет: «Чего ты хочешь?».

Когда она подошла ко мне, и я увидел ее тело еще ближе – боже мой, за всю свою семнадцатилетнюю жизнь я не испытывал более сильного возбуждения.

Она и раньше позволяла мне ласкать ее тело, забираться рукой между ног, она научила меня, не произнося ни слова, что и как я должен делать, но я никогда не трогал и даже не видел ее белого, все еще пышного тела. Я был для нее радостным и послушным инструментом, я помогал ей как-то утихомирить рвущееся наружу желание, которое она не имела возможности удовлетворить иным способом. Но она никогда не показывала мне своих чувств, не делала никаких намеков, что я мог бы позволить себе и больше, никогда не трогала меня – только волосы. У нас было молчаливое соглашение: как только она – по-видимому, насытившись игрой – отстранялась от меня, мы оба притворялись, что ничего не произошло, просто Рози расчесывала мне волосы.

Но это было так давно, я не знаю, сколько месяцев тому назад. Мы долго жили порознь, к тому же теснота в гетто не располагает к проявлению чувств, даже когда живешь в одной квартире.

Но сейчас происходит что-то иное. Я вижу, или, может быть, воображаю, что она смотрит на меня по-другому, что она видит во мне молодого мужчину, подросшего, уже не такого инфантильного – обстоятельства сделали его взрослее. И, может быть, как и многие другие в гетто, она решила попытаться взять от жизни чуть больше, пока еще не поздно. И никого, кроме меня, у нее для этого нет.

Для меня совершенно неважно, что именно движет этой взрослой женщиной, о которой я мечтаю уже несколько лет. Первый раз за все время она показывает какие-то чувства, говорит со мной, не молчит, как раньше. Она зовет меня, и я не хочу, да и не могу противостоять желанию, я вдруг воспринимаю то, что происходит, как окно в какой-то удивительный, неведомый рай среди ада, в котором мы живем.

Я не отвечаю на ее вопрос: «Чего ты хочешь?» – просто встаю и ногой отодвигаю стул. Рози отводит глаза, когда она, несмотря на то, что я одет, замечает, что творится у меня под брюками. Но я не отвожу глаз, наоборот, я хочу смотреть на нее, и даже не задумываюсь, хорошо или плохо то, что я делаю. Я на секунду приподымаю ее, сам не знаю, зачем, потом расстегиваю несколько верхних пуговиц на ее халате. На ней нет лифчика, и я первый раз в жизни вижу ее большую, тяжелую грудь, такую же белую и мягкую, как она сама, с темно-розовыми, смотрящими чуть вниз сосками. Меня охватывает дрожь, когда она с закрытыми глазами слегка подталкивает меня к постели.

Я кладу ее на постель, довольно неуклюже. Она сама ложится поудобнее, Рози не смотрит на меня, пока я лихорадочно сдираю с себя одежду, она просто нежно привлекает меня к себе. Я быстро расстегиваю оставшиеся на халате пуговицы – и замираю от восторга и желания, когда я вижу перед собой большое, прекрасное, как мне кажется, тело зрелой, желающей меня женщины. Я сжимаю ее грудь, но ей это не нравится, она отталкивает мою руку, рука моя проникает между ее бедер и касается промежности. Я чувствую влажное тепло. Рози еще влажнее, чем раньше, она была такой влажной, еще до того, как я притронулся к ней. Рози тоже дрожит и слегка разводит ноги, когда я слегка провожу рукой по внутренней нежной поверхности ее бедер.

Она ничего не говорит, просто крепко зажмуривается, когда я первый раз в жизни натягиваю на себя припрятанный когда-то из тщеславия презерватив и очень медленно проникаю в ее влагалище. Она обнимает меня и стыдливо целует в шею, я чувствую легкое сопротивление, которое вдруг исчезает, Рози вскрикивает от боли, но продолжает крепко держать меня в объятиях. Я делаю несколько движений, она встречает их легкими встречными толчками, дышит все быстрее и быстрее – и тут происходит извержение, мощное, годами накопленное извержение, оно все продолжается и продолжается, она чувствует, что творится со мной, не отпускает меня, сдерживает дыхание и лишь потом, выдохнув, как после ныряния, отводит руки. Я вижу на презервативе кровь – оказывается, я был ее первым мужчиной. По-прежнему я чувствую желание, надеваю новый – последний – презерватив и пытаюсь вновь овладеть ей. Но она вскрикивает при каждой моей попытке, удерживает меня и шепчет: «Я хочу, я очень хочу, но не могу, мне очень больно, может быть, через несколько дней». И я не мучаю ее, я люблю ее и благодарен ей за эти минуты.

Мы лежим на постели, обнимаем друг друга, она уже не отстраняется, как раньше. Мы не чувствуем ни стыда, ни раскаяния. Я смотрю на нее, и мне кажется, что она красива, хотя и знаю, что это не так. Ее тело для меня – источник непреодолимого желания и бесконечного удовлетворения. Мы хотим повторить наше свидание через несколько дней, когда ей уже не будет так больно.

Но это свидание не состоится никогда. Рози осталось жить меньше месяца, и у нас больше не будет случая остаться наедине в переполненном Малом гетто. Я часто вспоминаю этот день в конце мая 1943 года, в разгар войны, в измученном, обреченном на уничтожение Малом гетто. Рози, как и раньше, взяла инициативу на себя. Как хорошо, что она это сделала, что это свершилось, что мы успели, пока еще не было слишком поздно. И совершенно неважно, что она была моей теткой, что она была намного старше меня – мы жили в нечеловеческих условиях, мы прикоснулись к одной из главных радостей жизни среди несчастья, безнадежной тьмы и бессмысленного убийства.

Много лет спустя я попытался рассказать об этом эпизоде Саре, но, не успев углубиться в рассказ, почувствовал, что этого делать не стоило. Сара была потрясена и подавлена, она начала просить у меня прощения, и я понял, что она просто не понимает, не может понять. Может быть, этого никто не может понять. Потому что для меня в том, что произошло у нас с Рози, нет ничего постыдного, наоборот, это было прекрасно, особенно в тех условиях, в которых мы жили.

Я в своей жизни ласкал и целовал много девушек, но Рози была моей первой женщиной. Я так рад, что она успела познать мужчину, даже если этим мужчиной был ее неопытный племянник. Она этого хотела, и я благодарен ей за тот волшебный день.

Я не думаю, чтобы я стал хуже от того, что было между нами. Наоборот, мне кажется, что это хорошо, просто прекрасно, что она помогла мне избавиться от уже тяготившей меня невинности, и что я сделал для нее то же самое. Хорошо, что она успела что-то узнать, перед тем как погибнуть жестокой смертью – охранник в Хасаг-Пельцери убил ее ударом тяжелого молотка по голове. Это случилось еще до моего прибытия в лагерь, так что я не застал Рози в живых. Я могу сказать, что Рози до сих пор живет во мне, каждый раз, когда я вспоминаю об этом дне, я чувствую возбуждение.

После необычно дождливой весны в июне погода установилась. В гетто не хватает всего – еды, мыла, одежды, нижнего и постельного белья, обуви, чулок, носок. Все, чем можно было кого-то привлечь, давно продано или обменено на продукты. Кофе, чая, сахара, стиральных порошков просто нет. Но мы продолжаем жить, мы сохраняем надежду, несмотря на то, что уже знаем жуткую правду. Мы голодны и запуганы, но не деморализованы. Мы все равно держимся вместе, удивительное обоюдное доверие существует между жителями Малого гетто, включая остатки Еврейского совета и полицию.

Установился странный симбиоз между сытыми немецкими полицейскими и голодными, оборванными евреями, симбиоз, полный взаимной подозрительности. Мы понимаем, что благодаря нам они живут удобной жизнью, мы нужны им, если бы не мы, их бы тут же отправили на фронт. Для нас они – единственный источник информации в жизненно важных вопросах. И хотя мы понимаем, что этой информации особенно доверять нельзя, другого источника у нас нет.

Мы ложимся спать. Прошло уже три недели, как Роман покинул гетто. Единственное, что мы знаем о нем, это то, что рассказали нам плотники, помогавшие Роману покинуть гетто. Они рассказали, что, насколько им известно, все прошло хорошо. Надсмотрщики ничего не заметили, ни когда Романа прятали под брезентом в грузовике, ни когда он покинул свое укрытие. Больше мы ничего не знаем. Мы думаем о нем все время, но вслух ничего не говорим. Сара, правда, как-то произнесла неуверенно: «Это хорошо, что один из нас на той стороне», но это звучало так, как будто она просит прощения. Еще я однажды услышал, как Пинкус, ни к кому не обращаясь, тихо пробормотал: Main klaine Avrum Herschele» – мой маленький Аврум Гершеле, древнееврейское имя Романа. Перед тем как заснуть, я думаю, что Роману только одиннадцать лет. Несмотря на голод, после двенадцатичасовой смены мы спим крепко, во всяком случае, я.

Очень рано утром, еще в темноте, я слышу в полусне, как кто-то тихо стучит в дверь. Сара просыпается первой, открывает дверь и я слышу ее плачущий голос: «Romek, Romeczek, Romus, jestés w domu, co sie stato?» («Ты дома! Что случилось?»). Она сжимает его в объятиях и оба плачут. Роман борется с приступами слез, пытается что-то объяснить и рассказать: «Простите, простите меня, что я вернулся, но я просто не мог, я просто не могу, я не могу». Слезы душат его, теперь, может быть, это слезы облегчения – он наконец вернулся. Роман стоит на полу посреди комнаты, выглядит он ужасно – нерасчесанный, грязнущие руки, слезы стекают по замурзанному лицу, одежда порвана и испачкана. Он стоит ко мне спиной. Я вижу у него на шее нарывы, один из них вскрылся и покрыт полузасохшим гноем – что с ним случилось за эти три недели?

Роман все еще стоит у дверей, растерянный и подавленный, он ненавидит себя за то, что не смог жить по им самим придуманным правилам. Ни Сара, ни Пинкус не говорят ни слова. Натягивая брюки, я подхожу к Роману и говорю ему: «Dobrze ze wroeites – хорошо, что ты вернулся. Мы рады, что ты с нами, мы очень скучали по тебе и беспокоились, как ты там». Он смотрит на меня чуть удивленно и с облегчением, и начинает бормотать что-то нечленораздельное, как будто боится, что кто-то его может прервать. Он рассказывает, как целыми днями сидел на стуле за шкафом, по ночам спал на широкой постели с двумя девочками постарше, как он тосковал по Саре и Пинкусу, как ему два дня подряд снился сон, что Сара приходит к нему и просит его вернуться. Он говорит, что вернуться назад намного трудней, чем уйти. Он просто удрал из деревни, не сказав никому ни слова, первую ночь провел под открытым небом в мешке из-под зерна. На улице к нему пристали двое мальчишек и стали спрашивать, не еврей ли он. Роман испугался, но притворился, что не слышит, не понимает, что их вопрос относится к нему. Когда он подошел к границе гетто, то спрятался за прилавком в одной из пустых лавок. Он высчитал по своим чудом сохранившимся наручным часам, как часто проходит патруль – каждую третью-четвертую минуту. Наконец он просто заснул за прилавком и только рано-рано утром решился оставить свое укрытие, сразу после того, как прошел патруль. Он раздвинул проволоку в заранее присмотренном месте – видно, кто-то уже пользовался этим проходом – и проник в гетто. На руках и на шее у него – глубокие кровоточащие царапины.

Роману только одиннадцать, но он был вынужден сам спасать свою жизнь. Я думаю, для этого нужна сильная воля – пройти весь этот длинный и опасный путь домой.

Роман по-прежнему говорит, не останавливаясь, у него неодолимая потребность высказаться, объясниться, оправдаться, что он не выдержал и вернулся. Он говорит все это мне – потому что это я задал ему вопрос. Сара сидит, уронив руки, около Пинкуса в своей розовой ночной рубашке и повторяет: «Прости меня, прости меня, что я наделала…» Пинкус тоже не знает, что делать, нечасто я вижу его таким растерянным. Но мне кажется, что сейчас не время лить над Романом слезы. Уже начинает светать. Я надеваю сандалии и говорю ему: «Пошли-ка вниз, тебе надо умыться и привести себя в нормальный вид. А потом сходим в Заразку, надо обработать твои раны и нарывы. Мама, достань для него что-нибудь чистое, мы скоро вернемся». У Романа ничего не осталось из того, что он брал с собой на «ту сторону». Сара возвращается к реальности – Романа надо одеть и накормить.

Когда внизу, в холодном сарае, служащем общим умывальником, я помогаю Роману стянуть грязные тряпки, и вижу, что гнойники и царапины у него по всему телу, вся кожа шероховатая и красная. Не так-то легко отмыть его в нашей умывальне холодной водой и куском мыла, который не мылится. Наверное, придется отмывать его в несколько приемов – я уже вылил вторую воду, как будто бы она менее грязная, наверное, на этот раз хватит. Я вижу, что он падает от усталости. Я вытираю его старым тонким полотенцем и рассказываю, что произошло в гетто, пока его не было – главным образом для того, чтобы отвлечь его от мыслей о собственном унижении.

Когда мы возвращаемся домой через внутренний двор, гетто начинает просыпаться, над горизонтом уже появилось солнце. Роман борется с усталостью, он все еще чувствует себя преследуемой дичью, но уже понемногу успокаивается. Он немного пришел в себя после купанья, я расчесал его мокрые рыжеватые волосы. На столе уже стоит еда – никто не может сравниться с Сарой по части найти что-нибудь поесть, когда это необходимо. Она приготовила тарелку жидкого, но горячего супа, откуда-то взялся кусок хлеба, хотя утренний паек еще не выдавали, немного мармелада и какой-то горячий напиток, по виду почти не отличающийся от чая. Но Роман ест плохо, хотя он, должно быть, голоден – не ел два дня. Ему все труднее открывать глаза, иногда он приваливается ко мне, пока ест. Но радость от того, что он снова дома, пересиливает все остальное, он заражает ей нас всех. Сара помогает ему добраться до постели перед тем, как она, Пинкус и Рози уходят на работу. Я остаюсь дома, чтобы помочь Роману, когда он проснется. Никто не возражает мне, когда я говорю, что мы должны держаться вместе, что бы ни случилось. Только бы быть всем вместе. Может быть, этого и не надо было говорить – и так все понятно.

День выдался пасмурный, немного прохладный. Когда Роман просыпается, мы идем в медпункт, чтобы перевязать и смазать йодом его раны и нарывы. Пожилая медсестра делает все очень быстро и профессионально, к тому же Роман, поспав несколько часов, уже почти пришел в себя. Смотреть на него, пока он лежит раздетый на жесткой кушетке в медпункте, страшно. Но он уже радуется как ребенок, да он и есть ребенок. Он радуется, он вприпрыжку бежит по булыжным и немощеным улицам гетто, хотя конечно же понимает, что гетто – вовсе не безопасное место. Ни Роман, ни я, ни пожилая медсестра, никто из нас не знает, что Малому гетто осталось существовать всего десять дней. Скоро мы снова будем разлучены.

Когда 26 июня 1943 года начинается ликвидация Малого гетто, Германия уже не просто проиграла войну, но поставлена на колени – рушится вся только что созданная империя. Об этом знает весь мир, в том числе и немцы.

Двухсотпятидесятитысячная армия стран Оси уже капитулировала в Северной Африке, американские войска прибывают в Великобританию. Уже полгода, как американские самолеты совместно с английскими все более беспощадно бомбят Германию. Американцы днем, англичане – по ночам. Немецкая армия уже не получает необходимой поддержки с воздуха, их истребители отвлечены защитой городов и военных объектов в самой Германии. Когда немцы занимаются ликвидацией Малого гетто, остается только две недели до высадки союзников в Сицилии и ровно месяц до падения Муссолини. Война на море тоже прошла поворотный пункт. Наступление японцев на Австралию остановлено – всем известно, что во время неудачной атаки на остров Мидуэй уничтожено не только огромное количество японских самолетов, но погибло и ядро японского военного флота – потоплены четыре самых больших авианосца, которые во многом обеспечивали предыдущие успехи японцев. Но самое важное – американское и английское вооружение и военные материалы беспрепятственно поступают в Советский Союз.

Немецкое наступление на востоке полностью выдохлось. Немцы не достигли ни одной из своих целей. Им не удалось взять Москву, они не дошли до богатых нефтяных месторождений на Кавказе. Длительная осада Ленинграда прорвана, Ростов вернулся к русским, а 2 февраля сдалась огромная немецкая армия под Сталинградом – не помогло даже то, что Гитлер незадолго до этого произвел генерала Паулюса в фельдмаршалы. Затянувшаяся по приказу Гитлера совершенно ненужная оборона Сталинграда и потеря ключевой 8-й армии решающим образом ослабили и истончили немецкий фронт в Советском Союзе. После последней бессильной попытки наступления летом 1943 года – оно продолжалось не больше недели – немецкий фронт покатился на запад. Население оккупированных территорий опомнилось от шока, вызванного ошеломляющей жестокостью немцев по отношению к гражданскому населению. Повсюду начало расти партизанское движение, поддерживаемое воздушными поставками вооружения – наконец-то союзники перестроили свою промышленность.

Но в изолированном и отрезанном от мира Малом гетто в Ченстохове мы ничего обо всем этом не знаем, когда немцы проводят наиболее успешную из своих военных операций – атаку против 6000 истощенных и безоружных, хотя теперь уже и не совсем беззащитных людей.

### Ликвидация Малого гетто

Фрау Мосевич удается каким-то чудом раздобывать заказы для своей мастерской. Она обеспечивает работой всех еврейских мастеровых. Мы работаем шесть дней в неделю, часто по одиннадцать часов в день. Мы имеем право сами принимать заказчиков, шить одежду и сдавать работу без вмешательства фрау Мосевич или какого-нибудь надсмотрщика. Фрау Мосевич понимает, что дело только проиграет, если кто-то будет вмешиваться в эту работу, требующую высокой квалификации и таланта.

Каждое день в шесть утра мы должны собираться у выхода из Малого гетто. Наша группа меньше, чем другие, нас забирают в 6:30, а то и раньше, и вернуться в гетто мы должны не позднее 19:30. Фрау Мосевич, насколько возможно, следит, чтобы мы получали достаточно еды и чтобы никто не голодал. Она притворяется, что не замечает, когда мы прихватываем кое-что из продуктов с собой, чтобы немножко пополнить наш рацион. К тому же у нас еще есть Рози.

Двадцать третьего июня после обеда фрау Мосевич советует нам назавтра прихватить с собой все необходимое, чтобы переночевать несколько дней в мастерской – она не объясняет зачем. Места в мастерской достаточно, постелить на полу для двадцати человек не составляет труда, и мы ночуем там два дня – но это не помогает.

Двадцать шестого июня, в начале десятого утра, фрау Мосевич говорит нам, что ей звонили из немецкой полиции порядка – она называет неизвестное нам имя – за нами через двадцать минут приедут. Видно, что она огорчена и взволнована, когда, отводя глаза, бормочет, что самое большее через час мы должны быть в гетто, все оставшиеся в Ченстохове евреи, без исключения, должны присутствовать на уже начавшейся перекличке. Она пытается объяснить, что знала об этой перекличке заранее, она якобы добилась того, что нам разрешили туда не являться, но немцы слово не сдержали – фрау Мосевич не знает, что с нами будет. По тому, как она тщательно расспрашивает мастеров обо всех деталях остающихся заказов, мы понимаем – она почти не надеется, что мы вернемся в мастерскую.

На выходе из ателье уже стоят четверо «голубых» польских и два «зеленых» немецких полицейских. Я знаю только одного из них – тощего, неугомонного Киннеля, он у них за главного. У них задание – вернуть в гетто семнадцать евреев, которые до этого работали у фрау Мосевич. Киннель вежлив и предупредителен с фрау Мосевич, но не с нами. Он торопится. Нас окружают польские полицейские, они не отвечают на наши тревожные вопросы, они вообще не говорят ни слова во время довольно длинного пути в Малое гетто.

Впервые за долгое время я вижу ченстоховские улицы днем. Хороший солнечный день, белые высокие облака плывут по голубому ясному небу. Люди глядят на нас с любопытством, многие куда-то торопятся, другие просто прогуливаются, среди них много женщин, кто-то с детьми в колясках или на руках – гуляют или идут что-то купить. Мы, под конвоем, истощенные, в драной одежде, совсем не подходим к этой картине.

Мы минуем Вторую и Первую Аллеи, сворачиваем на Варшавскую. Какой пугающий контраст… только что мы видели чуть ли не идиллию, а здесь – пустые, безлюдные и закрытые для прочего населения улицы вокруг Малого гетто. Мы вдруг видим, что на коротенькой улице Спадек стоят два восьмиколесных броневика с закрытыми люками, угрожающе торчащими пулеметами и узкими пушечными стволами. Все Малое гетто окружено немецкими войсками в боевой форме. На Варшавской, недалеко от Площадки, но вне поля зрения толпы, стоят несколько гранатометов и два военных мотоцикла с солдатами в касках и автоматами наготове. В тесном Выездном переулке мы видим полевую телефонную станцию с операторами – Киннель приветствует их поднятой рукой. Я никогда не видел в Ченстохове такого скопления войск в полной боевой готовности, и все они сконцентрировались вокруг Малого гетто. Даже когда почти год назад проводилась первая большая Акция, солдат было раз в десять меньше. Что так испугало немцев, что они собрали столько войск против 5200 изголодавшихся и запуганных людей? Это делает нам честь. Мы боимся того, что сейчас должно произойти – почти все считают, что это конец.

На самой площади все выглядит, как при обычной перекличке, во всяком случае, не более грозно, чем всегда. Несколько тысяч евреев стоят длинными рядами, «зеленые» лейпцигские полицейские со своим обычным оружием – пистолетами в кобуре – слоняются по площади, «голубые» поляки стоят пассивно в стороне, готовые исполнить приказ. Слева на площади заметно много немцев в штатской одежде, все в солидных темных костюмах, белых сорочках и галстуках, они выглядят, как чиновники высокого ранга или служащие банка или адвокатского бюро.

Мы, похоже, из последних, кто появляется на перекличке. Когда Киннель доложил о нашем прибытии Дегенхардту и нас поставили в ряд довольно близко от этих штатских, кто-то поблизости рассказывал, что они стоят на площади скоро уже шесть часов. Немцы появились на рассвете, совершенно неожиданно, и начали прочесывать дома и улицы в поисках активистов БЕО. Они все еще ищут. Они обнаружили туннель, прорытый членами БЕО из погреба в доме по Надречной 66 в эвакуированный дом вне гетто. Туннель был недавно закончен и использовался для связи с «той стороной». Рядом с туннелем немцы нашли склад самодельного оружия, бензиновые бомбы и несколько гранат. Кроме этого, они натолкнулись на бункер, где пытались спрятать детей.

Капитан Дегенхардт и двое полицейских беседуют со штатскими немцами. Кто-то около нас рассказывает, что один из них – это Лют, шеф предприятий Хазаг в Ченстохове, и что в Германии он занимает довольно высокий пост. Это заметно и по поведению Дегенхардта – он почтителен и предупредителен, я никогда не видел, чтобы он перед кем-то так заискивал.

Из гетто доносятся единичные выстрелы и автоматные очереди. Оттуда все еще появляются отдельные небольшие группы людей.

Примерно через два часа после нашего прихода, наверное, около двенадцати, мы видим, как из гетто выводят большую группу молодых мужчин и женщин. Только двое или трое из них старше тридцати. Они окружены полицией и тяжело вооруженными солдатами с автоматами наперевес. Это все ядро БЕО в Ченстохове. Их удалось схватить, когда немцы рано утром нагрянули в гетто и окружили дом по улице Надречной.

Я вижу, что их избивали, возможно, даже пытали. У многих кровоподтеки, у других открытые кровоточащие раны, кто-то хромает, некоторых поддерживают товарищи. Одежда их разорвана, многие без рубашек или босиком, один юноша в коротких трусах. Несмотря ни на что, они стараются держаться с достоинством, идут прямо и с высоко поднятой головой. Их отводят к особой, стоящей в стороне, группе, охраняемой вооруженными солдатами.

На площадь въезжают два больших грузовика с открытым кузовом. Они, наверное, стояли где-то поблизости, задние борта уже открыты, к ним прикреплены короткие, широкие лесенки. Евреев из этой группы ударами прикладов загоняют в кузов. Когда кузова полны, грузовики медленно разворачиваются на площади и уезжают со своим живым грузом. Молодые активисты БЕО кричат что-то нам, стоящим на площади, сначала непонятно, потом все четче и организованней, сначала на идиш, потом по-польски:

> «Vergess uns nit nie zapomnijcie nas, не забудьте нас. Men tor nit vergessen, вы не должны нас забывать»,

– и пока машины медленно удаляются по окружающим гетто тесным переулкам, мы слышим, как они поют боевую песню гетто, написанную братьями Шаютиными, а потом Хатикву – песню Надежды, ставшую потом национальным гимном Израиля.

Они поют все громче, голоса их крепнут. Многие из тех, кто стоят на площади, неудержимо рыдают, другие кричат:

> «Мы не забудем, ynz etmy nit vergessen, my b dziemy pamietac, my nigdy nie zapomnimy, мы никогда вас не забудем…»

Никто даже не смотрит на окруживших нас вооруженных немцев, все больше и больше людей кричат последние слова прощания тем, кто пытался встать на их защиту.

Мне кажется, я тоже кричу, хотя не уверен… может быть, это шепот, который кажется мне криком. Но в одном я уверен – никто, ни один из нас не забудет, не сможет забыть и не имеет на это права. Если даже один из нас каким-то чудом останется в живых, он обязан рассказать, что мы видели этим солнечным днем на площади перед Малым гетто в Ченстохове. Он обязан рассказать, как увозили прочь этих молодых женщин и мужчин, какую ответственность они возложили на нас: выполнить последнее желание в их юной жизни.

Мы должны помнить.

Мы видели эти грузовики и раньше, мы знаем, что на них отвозят людей на еврейское кладбище, где их раздевают, расстреливают и бросают в общие могилы, которые их же и заставляют копать.

Когда грузовики возвращаются за новым грузом, мы видим кровь на полу кузова. Должно быть, немцам пришлось расстрелять многих прямо на грузовике, тех, кто отказывался сойти. В эти, теперь уже кровавые грузовики, загоняют следующую партию – теперь это старики и две женщины с маленькими детьми. Как они сумели так долго продержаться в своем укрытии, откуда они брали еду? В то же время начинается Селекция среди нас, стоящих на площади.

Капитан Дегенхардт вновь у руля. Но теперь он указывает на целые ряды, а не на отдельных людей. Это, как он объясняет, наказание за те выстрелы и гранаты, которые активисты БЕО бросали в немцев, когда их штаб был окружен – никогда раньше он не снисходил до того, чтобы объяснять нам свои поступки. Но теперь даже те, случайно отобранные евреи, даже они поют Хатикву, поднимаясь в кровавые грузовики. Они тоже кричат нам, чтобы мы не забыли, чтобы мы не смели забывать, это призыв людей, знающих, что через несколько минут их убьют, это их единственное и последнее желание – не быть забытыми. Что-то произошло в гетто. Какая разница! Немцы гнали нас, безропотных, на смерть во время первой большой Акции в сентябре, и все молчали. И как мы ведем себя сейчас!

Немцы выглядят немного растерянными. Они нервничают, они просто не знают, что им делать, когда евреи, увозимые на казнь на кровавых грузовиках, находят в себе силы, чтобы петь и скандировать свои последние слова – немцы, скорее всего, просто не понимают их смысл. Но что они еще могут сделать, кроме как убить нас – и они это делают, в своей обычной методической манере, грузовик за грузовиком.

Чего они боятся? У них под рукой войска, броневики, гранатометы, у них есть все, чтобы нас раздавить – и уничтожить этих ребят из БЕО, которые навсегда останутся нашими вечными героями.

Акция 26 июня 1943 года в основном закончена. Участники сопротивления, те, кого немцам удалось обнаружить, уничтожены, а заодно и многие другие. Немцы как будто бы пришли в себя, им уже нечего бояться. Всего несколько немецких и польских полицейских загоняют в грузовик мальчишек, которых нашли в тайном убежище. Их человек двадцать, от десяти до двенадцати, самое большее, тринадцати лет, все они до предела истощены и бледны от долгого сидения в темном бункере. Никто не ждет сопротивления от этих полуживых мальчишек.

Но они вдруг, как по невидимому сигналу, все вместе прошмыгнули между охранниками и подбежали к немцу в штатском. Они хором кричат: «wir können arbeiten», они обращаются к Люту – «Herr Direktor, wir können arbeiten» – мы можем работать. Дегенхардт откровенно раздражен небрежностью полицейских, он загораживает ребятишкам дорогу и приказывает подчиненным навести порядок. Но директор Лют вдруг подходит к Дегенхардту и о чем-то с ним говорит. Дегенхардт выглядит удивленным, я вижу по его жестам, что он возражает. Но Лют властен, настойчив и решителен.

Позже мы узнаем: Лют заявил, что ему нужны эти мальчишки на его фабрике для работы с тонкой механикой. Он не смотрит ни на мальчишек, ни на нас, стоящих на площади, он не сводит глаз с Дегенхардта и о чем-то ему говорит, по-прежнему уверенно и властно. Дети поняли, что происходит что-то необычное, они притихли, мне видно с моего места, как они застыли в ожидании, кажется, что все на площади затаили дыхание.

Дегенхардт сомневается – по-видимому, это не укладывается в его принципы. Но мы понимаем, что главный здесь – Лют, и Дегенхардт сдается.

На площади стоит мертвая тишина, слышен только общий выдох облегчения, когда эти несколько изголодавшихся мальчишек, чудом уцелевших во время всех Акций, возвращаются в общий строй.

Истощенная женщина с красивыми каштановыми волосами рядом со мной непрерывно плачет: «О Боже, о Боже, – повторяет она. – Неужели это правда? Все-таки есть Бог на небе?»

И вдруг она скрестила руки на своей исхудавшей груди и начала качаться, словно в трансе или ритуальной молитве: «О Боже, о любимый мой Боже, спасибо, что ты есть».

В этот день, 26 июня 1943 года, Акции заканчиваются. По приказу самого генерал-губернатора, бывшего адвоката Франка, происходит ликвидация всех еврейских гетто. Истребление евреев в его генерал-губернаторстве успешно завершено, и он с гордостью докладывает об этом в Берлин. Если и остались еще какие-то евреи, то они будут содержаться только в специальных немецких лагерях для пленных – а это не считается. Итак, 26 июня 1943 года поселение, которое официально называлось Ченстоховский Трудовой Лагерь, но которое и немцы, и мы называли Малым гетто, прекратило свое существование.

Никому из нас не разрешают вернуться в гетто, даже чтобы взять необходимые вещи. Вместо этого нас делят на группы. Самую большую отправляют в Хасаг-Пельцери. С этой группой следует Бернхард Курлянд, его два помощника, оставшиеся полицейские во главе с Парасолем и те двадцать спасенных Лютом мальчиков. Три группы поменьше отправляют на другие предприятия концерна Хасаг – в Хасаг-Раков, где стоят большие доменные печи, на Ченстоховянку и Варту. Все другие рабочие места отменены, те, кто раньше где-то работал и остался в живых после последних акций, тоже распределяются по предприятиям Хасаг – это лагеря, которые вместят всех оставшихся в Ченстохове евреев. Маленькая группа ремесленников получает приказ вернуться в мастерскую фрау Мосевич, потом будут ликвидированы и эти рабочие места. Пинкус и Сара распределены в эту маленькую группу, им разрешено взять с собой Романа, а я, Игнаш Катц, Поля Грин и еще несколько из тех, кто до этого работал у Мосевич, едем в лагерь. Все идет так быстро, что я даже не успеваю попрощаться с родителями.

Когда Акция закончена, площадь пустеет и немцы отводят войска. Остаются только окружившие гетто тяжелые гранатометы. День спустя, утром 27 июня, Малое гетто в течение нескольких часов обстреливают тяжелыми гранатами – чтобы испугать тех, кто, возможно, еще остался в гетто, спрятавшись в бункере, в подвале или на чердаке.

Двадцать восьмого июня в гетто въезжают немецкие машины. Они через репродукторы предлагают мармелад, горячий суп и амнистию тем, кто, несмотря ни на что, продолжает где-то прятаться. Им дается время до 30 числа – два дня – чтобы явиться к выходу из гетто.

Почти никто не приходит. Но когда немцы последний раз прочесывают гетто после обстрела гранатами, они находят человек двадцать, в основном женщин, детей и стариков. Всех их, даже только что научившихся говорить детей, подвергают жестокому допросу, чтобы выявить возможные укрытия, где могут скрываться люди, или, может быть, спрятаны драгоценности. Потом их отвозят на кладбище, раздевают, расстреливают и сбрасывают в только что вырытую, но, увы, далеко не последнюю могильную яму.

Двадцатого июля в гетто прибывает отделение саперов и эксперты-взрывники. Они закладывают взрывные устройства во все без исключения дома. В тот же день все старые дома в том районе, где когда-то было наше Малое гетто, взлетают на воздух. От них остаются только развалины.

Эти развалины – все, что потом, после окончания войны, напоминало о судьбе еврейского населения Ченстоховы.

Старый искореженный клен не пострадал. Он стоял по-прежнему, когда через много лет мы с моей дочерью Леной приехали в Ченстохову. Мы видели этот клен. И развалины Малого гетто.

Жажда уничтожить всех до единого евреев так велика, что немцы не жалеют войск, которых у них теперь далеко не в избытке, не жалеют взрывчатки – только чтобы убедиться, что Ченстохова теперь Judenrein – все евреи уничтожены. Те, что в лагере, не в счет.

Но победа не полная. Группы БЕО скрываются в густых лесах около деревень Злата Гора и Конисполь, неподалеку от Ченстоховы. Одна из групп пытается достать оружие, они хотят использовать контакты Армии Крайовой с польским правительством в изгнании. Но им не повезло – они встретились с отрядом ультра-националистской NSZ. Эти польские партизаны пригласили еврейских бойцов сопротивления на встречу – и расстреляли. Только один из них, тяжелораненый, уцелел. Ему удалось предупредить остальные группы БЕО, которые теперь стали искать контакты с Гвардией Людовой – социалистически ориентированной Народной Гвардией. У них меньше ресурсов, они не имеют контактов с правительством в изгнании, зато они не убивают евреев. Группы БЕО воюют плечом к плечу с Гвардией Людовой, они принимают участие во многих подрывных операциях, пускают под откос поезда и взрывают коммуникации. Многие из этих евреев погибли в бою или были убиты выстрелом в спину, но другие пережили войну и были среди тех, кто вошел в освобожденную Ченстохову.

### Лагерь и освобождение

### Хасаг-Пельцери

Я – заключенный № 3170, код: белый/коричневый. Я нахожусь в лагере Хасаг-Пельцери, в микромире, который состоит из барака № 6, где живу я и еще 137 других заключенных. Есть еще механический цех – это мое рабочее место.

Моя память мало что сохранила о первых трех днях и ночах в лагере. Помню, как у нас забрали одежду и белье – сказали, что для санобработки. Мы должны были стоять совершенно голые в длинной очереди в огромном, пустом и холодном зале. Потом нас дважды отправляли в душевые. Потом мы снова стояли, по-прежнему голые, еле держась на ногах от голода и усталости, в еще более длинной очереди к какой-то машине – для медицинского исследования. Мы понятия не имели, что это такое – просто один заключенный вталкивал одного за другим в длинный узкий коридорчик, а другой на выходе выдергивал нас из этого коридорчика, иногда они кричали: «Вдох!», но никогда не говорили, что можно выдохнуть. Уже несколько месяцев спустя мне сказали, что это просвечивание легких, немцы не хотят иметь туберкулезных больных в Хасаге. Я также помню мучительные очереди в мужские туалеты. Они стоят в ряд во дворе, очки отделены друг от друга не достающими до пола перегородками. Мы постоянно голодны, но жажды не испытываем. В большом зале стоят бочки со свежей холодной водой – пей, сколько хочешь. Кормят нас за эти три дня только дважды – по 200 грамм черного хлеба и большой порции горячего супа из брюквы, в нем попадаются и не совсем разваренные кусочки моркови – их можно жевать, они восхитительно вкусны.

Какой-то заключенный, один из тех, что сидят за столами в большом зале под наблюдением немца в серо-зеленом мундире наконец записывает меня куда-то и мне выдают мой номер – 3170, код белый/коричневый.

Номер выгравирован на металлической пластинке шесть на шесть сантиметров, верхний левый угол покрашен серо-белой, а нижний правый – светло-коричневой краской. Пластина намертво закреплена на куске черной мягкой кожи, который сверху заканчивается клапаном с аккуратно простроченной на машинке петлей, чтобы нацеплять на пуговицу. Я обязан носить эту бирку постоянно. Она содержит все, что надо обо мне знать – под каким номером я зарегистрирован, мое рабочее место в Хасаг-Пельцери (на это указывает цветовой код), что я еврей, это видно по выбитой на номере звезде Давида – два повернутых по отношению друг друга равносторонних треугольника. Этот металлический номер, вместе с куском кожи, я храню и сейчас.

В моем кабинете есть полка, на которой хранятся шведские и международные знаки отличия, которые я получал за долгие годы. В середине этой полки, на почетном месте, окруженный другими наградами, лежит мой лагерный номер – номер немецкого пленного с июня 1943 по январь 1945 года, полтора года. Это моя главная реликвия. Сначала на полке, кроме этого номера, ничего не было, потом постепенно стали появляться разные медали и награды, и я складывал их вокруг моего старого жетона. То, что он оказался в центре, получилось случайно, но я думаю, что это справедливо. Почему-то, я сам не понимаю почему, самую большую гордость, гораздо больше, чем от всех остальных знаков отличия, я испытываю, когда показываю этот старый кусок железа и объясняю его значение. Что бы ни случилось в дальнейшем, это самая важная из сохраненных за долгую жизнь реликвий.

Некоторые немцы из тех, что сопровождают нас во время этих трех дней превращения в заключенных, одеты в штатское, но большинство носит серо-зеленое летнее обмундирование со знаками отличия на темно-зеленых воротничках. Они кажутся менее изобретательными и не такими опасными, как «зеленая» полиция порядка из Лейпцига – потом я узнаю, что это лагерная охрана, и мы должны обращаться к ним «Herr Werkschutz» – господин охранник.

После трех дней мучительной неопределенности в Хасаг-Пельцери мы чувствуем облегчение, когда нам показывают наши места в бараке и рабочие места и начинается будничная жизнь в небольшом немецком лагере при одной из фабрик Хасаг в генерал-губернаторстве.

Бараки для заключенных в Хасаг-Пельцери разные, наш – из самых маленьких, у нас всего два ряда нар, правда, в три этажа, и длинный стол посередине.

Игнаш Катц и я пытаемся держаться вместе, хотя общего у нас только то, что наши родители остались в мастерской фрау Мосевич. Мы спим рядом, нам достались места на нарах в середине, слева от входа в барак. Это имеет свои недостатки и преимущества – летом там очень жарко, зато зимой, когда ледяной ветер продувает насквозь тонкие деревянные стенки барака, нам сравнительно тепло. Каждому заключенному выдали набитую соломой подушку и тонкое одеяло, которое, помимо своего основного назначения, обозначает твой ревир. Перегородок между спальными местами не предусмотрено. Как я уже сказал, на каждой из длинных сторон барака есть верхний, нижний и средний этажи нар. Мы спим по двадцать три человека на каждой полке – всего в бараке нас сто тридцать восемь человек. Шкафов нет, одежда и все нехитрое имущество заключенного кладется в ногах или вешается на гвоздь – если его удалось раздобыть, этот гвоздь. Постепенно, правда, все обзавелись гвоздями, некоторые даже умудрились вколотить по три гвоздя в деревянную планку у ножного конца нар. У меня два, и этого вполне хватает. Никогда не слышал о кражах в нашем или в другом бараке.

В середине барака – широкий стол из светлых, плохо оструганных досок. Он установлен на четырех деревянных же козлах, по обе стороны – две длинных скамьи. Другой мебели в бараке нет. В те короткие часы, когда в бараке зажигают свет – три голых лампы – заключенные сидят у стола: кто штопает носки или одежду, кто вырезает картонные стельки в продранную обувь, некоторые пишут что-то огрызками карандашей, другие играют в карты или просто сидят и разговаривают. Этот длинный стол – место сбора тех, кто имеет еще силы разговаривать после работы, прочие занимаются чем-то, сидя на нарах, или ложатся спать пораньше – стол, после того, как погасят свет, должен быть пуст. В нашем бараке, а может быть, и во всем лагере на пять с лишним тысяч человек, я единственный, кто по вечерам корпит над школьными учебниками – я захватил их с собой. Это довольно странно, потому что в школе я не был таким уж прилежным учеником.

Вначале почти все спрашивали меня, зачем я приволок с собой эти книги или «Что, больше нечем заняться?», но потом примирились с тем, что я каждую свободную минуту сижу за учебниками. Несмотря на номер и код, между собой мы, заключенные, остаемся людьми. Каждый со своими привычками и чудачествами. У меня свой пунктик – я провожу немногие свободные минуты за книжками.

Наши тряпки, пройдя химическую санобработку, изменили цвет, то, что когда-то было белым, стало дымчато-желтым, а после многих обработок – серым. Когда одежду, привезенную заключенным с собой, уже нельзя починить, со склада выдается казенная – мы становимся все более похожими друг на друга.

Работа идет в две смены, с семи до семи – две недели днем и две недели ночью. Большинство работает без выходных, хотя некоторые иногда свободны по воскресеньям – это зависит от того, где они работают. Перед началом работы очередная смена выстраивается на перекличку – у каждого цеха для этого отдельная площадка. Перекличка проводится охранниками совместно с капо и Курляндом, Зильберзаком или Марци Краузе из лагерной еврейской рабочей комиссии. Перекличка не должна занимать более получаса, но иногда она затягивается, если что-то не сходится с первого раза или этого требует начальник охраны. Впрочем, мастера обычно жалуются руководству, если смена опаздывает.

И дневная, и ночная смены протекают по одному и тому же распорядку. Работа после переклички начинается на голодный желудок. В девять часов, утра или вечера, пятнадцатиминутный перерыв на завтрак – нам выдают большую кружку более или менее горячего кофейного суррогата и 100 грамм черного хлеба. Точно в двенадцать часов, днем или ночью, – тридцать минут на обед. Мы получаем большую миску супа из брюквы. Его качество зависит от того, насколько глубоко зачерпнули половником. Чем глубже, тем суп гуще, есть что пожевать, а если взял с поверхности – суп водянистый и невкусный. Вообще говоря, и завтрак, и обед продолжаются дольше положенного времени – немецкие мастера любят поесть не торопясь, и поэтому смотрят сквозь пальцы, что и у пленников перерыв получается подлиннее. После окончания работы мы второй раз в сутки, независимо от того, происходит дело вечером или утром, получаем все тот же кофе из цикория и 100 грамм хлеба. Иногда нам выдают суточный рацион – 200 грамм – сразу. Почти невозможно сохранить половину на вечер, многие не удерживаются и съедают все сразу. Иногда бывает прибавка, нам дают немного маргарина или мармелада, по воскресеньям выдается лишняя порция хлеба, а в супе изредка появляется картошка. В эти дни особенно важно получить порцию со дна котла.

В лагере и на фабрике есть как немецкая, так и еврейская администрация. Лют стоит выше всех в иерархии, он решает любые вопросы, о чем бы ни шла речь. Его все называют «господин директор», он и в самом деле директор всей фабрики. Кроме того, что Лют занимает высокий пост в национал-социалистической партии, он еще и депутат Рейхстага – немецкого парламента, который, впрочем, не созывался с 1934 года. Десять лет.

В руководство, помимо Люта, входит еще технический директор, господин Бретшнайдер, и несколько инженеров, в первую очередь Франке и Арндт, к ним тоже полагается обращаться «господин директор». Эти четверо распоряжаются всем на фабрике, но мы – заключенные – видим их только издалека. Они никогда к нам не обращаются, они разговаривают только с мастерами-немцами, которые руководят работой. Мы их называем «господин мастер» или «господин старший мастер», их много: Матиас, Низелек, Хойзнер, Кёрнер, Шульц, Хохберг, Оппель, этот часто бьет рабочих, а если сильно разозлится, может и убить заключенного молотком, который он всегда носит на поясе. И еще был мастер Херр, который застрелился из своего пистолета – ходят разные слухи, почему он это сделал, но точно никто не знает. Есть еще двое мастеров-женщин, заключенные их особенно боятся. Я не знаю их фамилий, но одну из них, рыжую, мы называем Моркошка, а другую, очень светловолосую и болезненно-бледную – Петрушка. Жестокостью они превосходят мужчин, часто бьют пленников или, что еще хуже, посылают «на вахту», жертвами их чаще всего становятся женщины. Самый добрый из всех мастеров – Отто Шипер, мы называем его Фаис – еврейское уменьшительное прозвище. Есть еще и старшие мастера, но я их не встречал – заключенный не имеет права без особой причины свободно ходить по фабрике.

Быть посланным на вахту за какое-то упущение – страшное наказание, те, кто выходит оттуда живым, чаще всего искалечены на всю жизнь. Петрушка отправила мамину младшую сестру, Каролу, на вахту за то, что она, будучи капо, не смогла объяснить, почему в группе не хватает одного из заключенных. После избиения Карола две недели лежала в лагерном медпункте – немцы называют его «санитарное отделение». Доктор Шперлинг лечил ее от, как он это назвал, «внутреннего кровотечения». Карола так и не оправилась после этого избиения. Она никогда не рассказывала, что произошло в действительности, но Шперлинг сказал, что она никогда не сможет иметь детей, и это, к сожалению, потом подтвердилось.

Будущему мужу Каролы – Антеку – было разрешено навещать ее в медпункте, он ходил туда очень часто, рассказывал, что Карола либо совершенно апатична, либо плачет. Наверное, ей лучше было бы рассказать, что произошло, но она не рассказала даже Антеку.

Карола переживет войну. Она будет ужасно страдать от своей бездетности, больше, чем от всех выпавших на ее долю бед и потрясений. Ее муж погибнет.

В лагере распоряжается охрана, они же на «вахте». Их шеф называется оберверкшютцляйтер, фамилия его Клемм, его ближайшие подчиненный – веркшютцляйтер Штиглиц и известный своей жестокостью Морс, именно он чаще всего руководит экзекуциями «на вахте».

Штиглиц – единственный из охранников, который не всегда носит серо-зеленую форму, он чаще гордо щеголяет в коричневом мундире CA с черной свастикой в белом поле на ярко-красной нарукавной повязке. Не так много немцев носят форму CA, в начале гитлеровской эры это была элита, штурмовики – именно они привели Гитлера к власти, они организовали Хрустальную ночь, потом их сменила новая элита – войска СС. Штиглиц рассказывает всем, кто пожелает или обязан его слушать, что у него билет CA за номером 126. Почти все, кто так рано вступил в CA, были убиты во время чистки, проведенной Гитлером среди своего любимого штурмового отряда – вскоре после прихода к власти ему надо было немножко отмыть свою репутацию у немецкого народа. Правда, те, кто уцелел, оказались среди самого высокого руководства. Но не Штиглиц.

К сожалению, веркшютцер Штиглиц – не самый удачный представитель арийской расы с точки зрения нацистов. Хвастлив, конечно, но никаких особых отклонений в его интеллекте не заметно. Он очень откровенен, почти доверчив с заключенными и совсем не глуп. Но он совершенно не укладывается в миф национал-социалистической партии о том, как должна выглядеть раса господ – высокие, голубоглазые блондины. Что ж, Штиглица можно назвать и блондином – волосы у него темно-русые, глаза серые, но он невероятно мал ростом, почти карлик. Так что низкорослого на грани с патологией Штиглица партия предпочла спрятать от общества на должности заместителя начальника охраны одного из самых маленьких немецких лагерей.

Но он вроде бы и не очень этим огорчен, всегда в хорошем настроении – может быть, потому, что его вообще оставили в живых, несмотря на физическую неполноценность. К тому же он горд и своей должностью – партия награждает своих преданных членов; возможность жить – главная награда для Штиглица. Я не знаю, что он делал во время своей карьеры в CA, но я никогда не видел, чтобы он ударил или тем более убил кого-то из заключенных – он, конечно, карлик, но не злобный.

Еврейскую администрацию возглавляет уважаемый всеми Бернард Курлянд. Это он представляет нас во время переговоров с директором Лютом и начальником охраны Клеммом, он также имеет право вести переговоры и с мастерами. К сожалению, его действия приносят мало результатов, у него нет никаких инструментов власти, кроме роста, гордой осанки и авторитета. Впрочем, Лют ему, кажется, доверяет. Старший из двоих его помощников – хромой Зильберзак, младшего зовут Марци Краузе. Я думаю, все заключенные безгранично доверяли Курлянду, я никогда не слышал иного – он бесстрашный и добрый человек.

Кроме этого начальства, у нас на фабрике есть еврейские бригадиры, назначенные мастерами, а в бараках – капо из заключенных, наугад выбранные Клеммом, когда нас расселяли по баракам.

В отличие от того, что я слышал о других немецких лагерях, у нас ни один капо или бригадир не злоупотребляют властью. Многие к ним обращаются за советом или помощью – к сожалению, они мало чем могут помочь, но они могли бы принести очень много бед. Этого, к счастью, не происходит. Позиция еврейской администрации способствует тому, что заключенные держатся вместе и в лагере даже есть определенная дисциплина.

Поговаривают, что БЕО действует и в лагере, но это неподтвержденные слухи, никаких имен не называют. Впрочем, через неделю после того, как нас расселили по баракам, охранники взяли двоих из оставшейся еврейской полиции – Юзека Винтера и Полдека Войдиславски. Якобы они были члены БЕО и у них нашли оружие. Юзека и Полдека допросили и расстреляли в тот же день, это были молодые и красивые парни.

Мы почти не видим мальчишек, которых Лют спас во время последней Акции. Их кормят, как и всех других, но никакой тонкой механикой они не занимаются, такой работы вообще нет в Хасаг-Пельцери – неужели Лют солгал, чтобы их спасти от смерти? Никто их не трогает, но они ничем не заняты и ведут довольно жалкую жизнь. Иногда их используют, как мальчиков на побегушках, в основном евреи-бригадиры и Курлянд с сотрудниками, иногда капо.

Лют не навещал ребят в их бараке и не разговаривал с ними. Ни 26 июня, ни потом. Он вообще ни с кем из заключенных не разговаривает, кроме Курлянда, а позже – Зильберзака. Все равно, он, должно быть, мужественный и сильный человек. Иначе он бы не спас этих ребят, которые потеряли право на жизнь, когда их обнаружили в бункере в Малом гетто.

Хасаг-Пельцери – довольно большое предприятие, цеха его называются отделениями. Я научился произносить названия большинства из них: механическое отделение, река-либровочное, электронное, инструментальное, хозяйственное, строительное, транспортное и так далее. Некоторые цеха большие и имеют несколько подразделений, другие – поменьше.

Самое большое и самое вредное для здоровья – рекалибровочное отделение. Здесь очищают использованные патронные гильзы. Это происходит в большой ванне с крепкими кислотами, с помощью которых удаляют грязь и ржавчину. Раствор горячий, поэтому в воздухе постоянно присутствуют едкие испарения. Чтобы там вообще можно было находиться, сделаны два проема от пола до потолка. В ветреные дни вентиляция довольно эффективна, хотя зимой очень холодно. Но если на улице безветрено, воздух, перемешанный с кислотными испарениями, стоит в зале неподвижно. Когда штативы с гильзами поднимают из ванны с кислотой, жидкость льется прямо на пол и стекает между прибитыми к нему широкими планками. Рабочие ходят в деревянных башмаках на толстой подошве.

Гильзы после этой процедуры необходимо осмотреть, это делает специальная группа заключенных, все женщины. Они должны взять только что очищенную, плохо сполоснутую гильзу в руки и проследить, имеются ли два положенных отверстия – если нет, гильзу списывают. Если пленный хочет поберечь руки, он должен сам раздобыть перчатки, их мало кто имеет – в лагере перчаток не выдают. Резкий запах кислоты ощущается за много метров от рекалибровочного цеха, а если туда войти, он почти невыносим. Те, кто там работает, еще бледнее, чем остальные заключенные.

Меня направили в механический цех. Первые две недели мы занимались изготовлением газогенераторов, работающих на дровах. Но заказчик – какое-то итальянский предприниматель – оказался недоволен качеством, и производство генераторов закрыли. Вместо этого начали выпускать Panzerfaust – «бронекулак», довольно напыщенное название длинной ярко-желтой трубы, своего рода противотанкового миномета, который солдаты носят на плече. Наш мастер требует самого тщательного контроля каждого «бронекулака».

Мы постоянно голодны, даже сразу после еды, но большинство держится как-то на супе, хлебе и кофе из цикория. Но некоторым приходится плохо. Их в лагере называют «Muzelmaner» – доходяги. Это люди, которые из-за истощения больше не выдерживают. Они покоряются судьбе, не моются, ходят в рванье. Мы знаем, что доходягам недолго осталось. Кстати, слово «Muzelmaner» происходит от родственного слова на идиш «a miser man», несчастный, и ничего общего со словом «мусульманин» не имеет.

Как-то в ночную смену я встретил моего школьного товарища – он учился в одном классе со мной, Митека Яржомбека. Он стоял в рваной одежде с кружкой кофе в одной руке и куском хлеба в другой. Я узнал его, хотя он очень изменился – доходяга. Я попытался с ним заговорить, спросил, могу ли я чем-то ему помочь, но он выглядел отсутствующим, глаза его плавали, я видел, что он узнал меня, что он безуспешно пытается сосредоточиться, но не может. Потом он оставил эти попытки и побрел к своему рабочему месту – может быть, в последний раз. После этой встречи жить ему оставалось совсем немного – когда-то краснощекому, вечно улыбающемуся Митеку.

В Хасаг-Пельцери есть и вольнонаемные польские рабочие. Они не заключенные, как мы, им прилично платят, хотя они выполняют ту же работу, что и мы. Но с их помощью можно раздобыть кое-какие продукты. У некоторых заключенных есть кое-какие заначки – кто-то откладывал на худшие времена, кто-то наловчился делать пользующиеся спросом мелочи, которые можно поменять на еду.

В лагере процветает коммерция. Поляки охотно принимают заказы, правда, требуют предварительной оплаты, самое позднее за день. Пленники покупают главным образом хлеб, полкило стоит восемьдесят злотых – неплохой заработок, если учесть, что на рынке полкило стоит двенадцать злотых. Бернард Курлянд сообщил об этой торговле начальнику охраны Клемму и директору Люту и ему удалось уговорить их открыть в лагере лавку, где полкило хлеба, к тому же более свежего, чем у поляков, стоит двадцать четыре злотых. Никто не спрашивает, откуда заключенные берут деньги. К сожалению, лавка просуществовала всего несколько недель.

Двадцатого июля 1943 года около девять утра в кухне хозяйственного отделения одна их заключенных – Цезя Борковска – раздает наш обычный завтрак. Она рассказывает, что Дегенхардт и несколько немецких полицейских требовали пропуск в лагерь, но были остановлены охранником и отосланы в «Колонию» – так мы называем место неподалеку от лагеря, где живут работающие на фабрике немцы. Там же находится контора администрации. Я хорошо знаю Цезю, она на пару лет старше меня. Пока мы пьем кофейный суррогат, она рассказывает, что Дегенхардт и его помощники были якобы очень недовольны, что им пришлось ждать Люта в конторе.

Для еврея из ченстоховского гетто появление лейпцигской полиции не сулит ничего хорошего – у нас есть горький опыт общения, от них ничего хорошего ждать не приходится. То, что они приехали в Хасаг – плохой признак. Но в ближайшие часы ничего не происходит, и я понемногу забываю то, что рассказала Цезя.

Только после двенадцати, как раз тогда, когда должна начаться раздача супа, всех заключенных вместо этого выстраивают на перекличку. Охранники будят тех, кто работал в ночной смене, дневную смену забирают с рабочих мест.

Все утро шел дождь, под ногами мокро, и небо по-прежнему затянуто низкими облаками. Довольно светло, но над большой площадкой у рекалибровочного отделения, где нас выстроили, зажигаются мощные прожектора. Но это не лейпцигские – на этот раз Селекцию будут проводить наши мастера.

По слухам, немцы просто не поняли друг друга. Дегенхардт заранее известил начальника охраны Клемма, что они получили приказ забрать из лагеря 500 заключенных, а также оставшуюся полицию с семьями. Он считал, что этого достаточно и ничего не сообщил Люту. Когда полиция приехала, Лют, рассвирепев, вообще не пустил их на территорию фабрики и категорически отказался отдать пятьсот человек – он не считает, что на фабрике работает такое количество лишних рабочих. Как-то удалось согласиться на цифре 300, причем наш мастер рассказал нам, что он получил приказ отобрать их лично.

Капитану Дегенхардту и его команде разрешили пройти только в барак, где жили еврейские полицейские с семьями. Вечером у нас рассказывают, что Дегенхардт произнес перед ними речь. Он долго говорил о недостаточной лояльности наших полицейских и в конце концов их всех увели. Двадцать восемь человек с женами и детьми, всего шестьдесят – кроме тех трехсот, главным образом безнадежных доходяг, которых отобрал наш мастер. Наши последние полицейские были расстреляны вместе с семьями на еврейском кладбище. Это была последняя братская могила для тех ченстоховских евреев, тех, кто был убит на месте и избежал долгого и мучительного пути в лагерь уничтожения поблизости от деревни Треблинка.

Когда я возвращаюсь с дневной смены, наши рассказывают, что Лют отказался отдать Бернарда Курлянда. Он якобы утверждал, что Курлянд ему необходим для успешного руководства фабрикой. Лагерный «телеграф джунглей» на удивление хорошо информирован.

Через два дня, 22 июля, Дегенхардт вновь появляется в заводоуправлении, на этот раз он один, с ним только его шофер, Вилли Ункельбах. Они привозят приказ – ни одного еврея из полиции и Еврейского совета не должно остаться в лагере Хасаг-Пельцери. Курлянд – последний член Совета, учрежденного немцами в октябре 1939 года. Бернарда Курлянда вызывают в контору и Дегенхарт забирает его в помещение охраны.

В лагере ходило много разговоров, что произошло между Дегенхардтом и Курляндом. Слухи идут в основном от охранников, которые присутствовали при этом разговоре – их разрозненные сведения в общем совпадают.

В присутствии нескольких человек Дегенхардт заводит старую песню о нелояльности, о том, что Курлянд, зная о существовании организации БЕО, не доложил о ней немцам. Ему предоставляется последняя возможность спасти свою жизнь, рассказав о том, что он знает о нынешней деятельности БЕО.

Но охранники рассказывают в основном о пророческих последних словах Курлянда, которые мы долго потом повторяли. Курлянд обращался к Дегенхардту, но он говорил довольно громко, и все слышали, что он сказал: «На часах твоей судьбы, Дегенхардт, без пяти двенадцать. Ты можешь убить меня и других, но часы остановить ты не можешь, и ты не избежишь неизбежного. Твоя судьба от тебя не уйдет. И ты, и другие, вы все ответите за то, что вы с нами сделали и что еще собираетесь сделать».

Даже немецкие охранники потрясены его мужеством и достоинством.

Бернард Курлянд, известный в городе спортсмен, был высоким, сильным и бесстрашным человеком. Дегенхардт побоялся к нему подходить и попросил других связать ему руки, причем даже не веревкой, а металлической проволокой. После этого Курлянда увезли на кладбище и там Вилли Ункельбах его расстрелял. Дегенхардт по-прежнему в стороне. Он своими руками не убил ни одного еврея.

Мы долго оплакивали Бернарда Курлянда, может быть, главного героя ченстоховского гетто. Многие скорбят о нем и сейчас. Это был мудрый, мужественный и достойный человек, который, несмотря на жуткие, нечеловеческие условия, в которые он был поставлен, сумел сохранить гордость и несокрушимую верность по отношению к своим товарищам по несчастью. Он ни разу нам не изменил. Для нас он – символ еврейского мужества и достоинства в этой странной войне с безоружными людьми.

Как я уже говорил, Курлянд был последним из той еврейской администрации, которую немцы назначили через неделю после оккупации. Погиб последний член Еврейского совета, никого не осталось из полиции. Потом мы услышим критику в адрес отдельных полицейских, особенно последнего начальника, Парасоля, что они иногда действовали неразумно, сгоряча, вспоминали нелюбезность председателя квартирной комиссии Коленбреннера. Не особенно достойно вел себя и доктор Шперлинг, начальник медпункта в гетто и в Хасаг-Пельцери. Но все сходятся в общей оценке – еврейская администрация не была коррумпирована ни властью, ни немцами – они выстояли. Это заслуживает восхищения и преклонения, если учесть обстоятельства, в которых они работали. Лживые обещания немцев, угрозы их семьям… они фактически были заложниками. Принципы, исповедуемые Леоном Копински, председателем Совета и Анисфельтом, бывшим директором нашей гимназии, отвечавшим за подбор людей в еврейскую администрацию, оказались прочными. Они сделали все, что могли – больше от человека требовать нельзя.

Наша еврейская администрация помогла нам, тем, кому удалось выжить, сохранить человеческое достоинство и веру в людей, выйти из этой мясорубки с меньшими психическими травмами, чем это могло бы быть. Она помогла нам подготовиться к нормальной жизни в мирном обществе после войны.

Оставшиеся бойцы растерзанной БЕО тоже выживут, во многом благодаря поддержке нашей мужественной администрации. Им удавалось работать и в Большом и в Малом гетто, и даже в лагере, как потом выяснилось. БЕО не имела никакой поддержки извне, никто не хотел сотрудничать с ними, пока, как я уже писал, они не наткнулись случайно на одну из групп Гвардии Людовой в лесах под Конисполем и Злоты Поток.

Самое меньшее трем группам бойцов БЕО удалось бежать из Малого гетто и из Хасага. Они постоянно беспокоили оккупантов своими вылазками. Что касается поступка двоих ребят из БЕО при ликвидации Малого гетто – что ж, во всяком случае, они порядком напугали немцев, и самое главное, они заставили нас уважать себя. Мы, те, кто пережили войну, будем всегда вспоминать их и гордиться ими, несмотря на то, что они навлекли на нас репрессии. Возможно, это и не повлияло на решимость немцев уничтожить нас – таков был приказ – но немцы получили возможность как-то оправдать свои зверства.

Потом мы узнали, какой вклад внесли в дело сопротивления солдаты БЕО, бывшие в заключении в Гута Раков-Пельцери. Они должны были очищать и плавить в доменных печах снаряды с восточного фронта. В снарядах содержалось немало пороха – и долгое время как АК, так и Гвардия Людова пользовалась этим порохом для изготовления взрывчатки.

Лют назначил вместо Курлянда его ближайшего помощника, Зильберзака, с единственным теперь сотрудником – Марци Краузе. Оба они – хорошие люди и стараются сделать все, что от них зависит, но им не хватает мужества и авторитета Бернарда Курлянда. Зильберзак, его жена и Марци Краузе остались в живых. Они недавно умерли естественной смертью – Зильберзак в Торонто, Марци в Чикаго. Они до конца дней были окружены уважением и любовью. Сестра Марци, Реня, тоже пережила войну. Она долго скиталась по разным странам, пока наконец не осела в Буэнос-Айресе, выйдя замуж за другого узника Хасага, Митека Шидловски.

Моя жена Нина и я последние шесть лет проводим летний отпуск с Реней Шидловски и ее мужем во Флимсе – крошечной деревушке в прелестной долине у подножья Альп в восточной Швейцарии. Несмотря на тяжкие воспоминания, мы не можем от них удержаться. Годы в Большом и Малом гетто, принудительные работы, лагерь, Еврейская гимназия и гимназия Аксера, где училась Реня, наши учителя, из которых выжили только двое… Мы вспоминаем Люта, Дегенхардта, лейпцигскую полицию, Клемма, Штиглица, нашего мастера в Хасаге, Леона Копински, директора Анисфельта, Бернарда Курлянда, еврейскую полицию, Зильберзака. Мы вспоминаем умершего в 1994 году Ренина брата Марци, и многих, многих других.

Нас, тех немногих, которые выжили, тянет друг к другу, объединяет потребность говорить о происшедшем, вспоминать наших героев и немецких бандитов – потому что в наших глазах они были бандитами, почти все немцы, которых мы встречали во время войны – но были и исключения. Мы вспоминаем Итци – единственного немца-полицейского, не поддавшегося общему психозу и не убившего и даже не ударившего ни одного человека, мы вспоминаем Люта, который не опускался до того, чтобы с нами разговаривать, но при этом сделал нашу жизнь более или менее терпимой. Мало того, он, по-видимому, спас жизнь многим из нас, и что уж точно, спас двадцать мальчиков-сирот, которых после войны забрали в Англию.

Итци доказал, что даже обычный полицейский мог себе позволить не свирепствовать, как другие, и не быть наказанным за это, а Лют…

Что ж, Лют доказал, что даже среди высокопоставленных немецких чиновников были сильные и мужественные люди с обычными человеческими чувствами. И я сейчас думаю: нельзя стричь целую нацию под одну гребенку, нельзя осуждать весь народ, как это сделали с нами немцы. Нельзя даже осуждать всех членов ненавидимой нами нацистской партии.

Каждый человек заслуживает того, чтобы к нему отнеслись, как к отдельной личности. И мне до сих пор хочется верить, верить и надеяться, что не каждый из пожилых немцев, которых мы сейчас то и дело встречаем – один из тех, кто принимал участие в массовом истреблении евреев в Европе.

Еще во время войны мы слышали о судетском немце, который спасал евреев в Плашове. О Шиндлере. Но Шиндлер был для нас неправдоподобной легендой, а директора Люта мы видели своими глазами.

Есть две версии того, как сложилась судьба капитана Дегенхардта.

Согласно одной из них, пророчество Бернарда Курлянда сбылось быстрее, чем он предсказал. После последней Акции по уничтожению ченстоховских евреев начальство посчитало, что Дегенхардт блестяще справился с возложенной на него миссией. Это способствовало тому, что его направили в Грецию, в Салоники, с аналогичным, но на практике оказавшимся куда более сложным, чем убивать беззащитных, запертых в гетто евреев, заданием. БЕО через свои контакты удалось сообщить греческим партизанам в горах под Салониками о деятельности Дегенхардта в Ченстохове. В Греции даже капитан Дегенхардт понял, что задача его гораздо сложнее: не так просто запугать людей, не лишенных права свободно передвигаться, или уничтожить партизан, пользующихся народной поддержкой и военной помощью союзников и Советского Союза – с моря и с воздуха. Капитан полиции Дегенхардт был убит партизанами вскоре после его прибытия в Грецию – слухи об этом ходили в нашем лагере.

Я убежденный противник смертной казни в любой форме, человек не имеет права отнимать жизнь у другого человека. И прекрасно понимаю, что это непоследовательно и прошу простить меня, но я все равно рад тому, что произошло с Дегенхардтом – справедливость, скажем так, восторжествовала… или это только я так считаю – справедливость восторжествовала.

И это еще раз доказывает, что провозглашать абстрактные принципы нетрудно, но держаться их, особенно когда дело касается тебя самого, довольно сложно.

По другой версии в Греции убили оберлейтенанта Юбершеера. Дегенхардт, согласно второму варианту, разыгрывал сумасшедшего по указаниям какого-то профессора-психиатра, и от него же получил заключение, что он невменяем, и по этой причине не может поэтому предстать перед судом за свои преступления. Его поместили под наблюдение в закрытое учреждение, где он и умер через много лет. Его друг, психиатр, впоследствии был разоблачен как ярый нацист, военный преступник, занимавшийся экспериментами на людях в немецких концлагерях. Его судили и приговорили, но суд над Дегенхардтом не возобновлялся.

### Последний год войны

Через четыре дня после гибели Бернарда Курлянда и через месяц после нашего прибытия в Хасаг-Пельцери мне исполняется восемнадцать лет. Мне очень одиноко, я тоскую по Саре и Пинкусу и беспокоюсь о них. Мы не имеем никакой связи, остается только верить и надеяться, что они по-прежнему в мастерской фрау Мосевич.

Мне очень трудно вставать каждое утро в начале шестого, хочется хотя бы еще минуточку полежать под одеялом, я частенько засыпаю снова и не успеваю перед перекличкой выстоять длинную очередь к умывальнику. Довольно унизительно, когда мои соседи по нарам ядовито замечают, что, конечно, иной раз можно и пропустить утреннее умывание, но не стоит это делать каждый день. Игнаш Катц подтверждает – «по запаху ясно, что ты не мылся». Эта оскорбительная критика тем не менее возымела действие – каждое утро я заставляю себя подняться самое позднее за час до переклички и стою одним из первых в очереди к умывальнику. Небольшое удовольствие – умываться ледяной водой в предрассветном холоде и полутьме, с куском выданного нам коричневого, почти не пенящегося мыла, а потом вытираться тонкой тряпкой, еще не просохшей со вчерашнего дня. Но я чувствую себя лучше, я даже немного горжусь, что у меня такая сильная воля, что я могу преодолеть себя – и в дальнейшем стараюсь тщательно мыться каждое утро.

Идет вторая неделя ночной смены. Вначале мне было трудно привыкнуть работать по ночам и спать днем, но преимущество ночной смены заключается в том, что пока еще не стемнело, у меня есть пара свободных часов. В пять часов я сижу на деревянном ящике у входа в барак, греюсь в косых лучах солнца и, по-видимому, выгляжу довольно жалко.

В самом начале я приметил Хеленку Майтлис – перед войной она жила в том же доме на Соборной улице, где Бела и Игнаш Энцель. Она получила образование медсестры и работает в лагерном медпункте. Хеленка – темноволосая, красивая и образованная женщина лет тридцати, все еще полненькая, несмотря на полуголодное существование в лагере. Она очень привлекательна: светлая кожа и совершенно черные волосы. Хеленка всегда носит черную, уже довольно потрепанную сестринскую форму, но сейчас, когда я замечаю ее, на ней нет обычной белой косынки. Она стоит неподалеку и смотрит на меня, потом медленно подходит и спрашивает, помню ли я ее и может ли она присесть рядом.

Я приятно удивлен, освобождаю ей место. Она садится рядом со мной, приветливо ерошит мне волосы и обнимает за плечи. Какой-то момент мы просто сидим на ящике, потом она спрашивает: «Тебе одиноко, Юрек? – она называет меня уменьшительным именем, так звали меня родители, родственники и друзья, но ни один человек в лагере так меня не называл, – скучаешь по родителям?» И она добавляет своим глубоким спокойным голосом: «Что ж, это естественно. Могу ли я тебе чем-нибудь помочь?»

Я очень признателен и взволнован: такая женщина, как Хеленка Майтлис, заинтересовалась мной! Я вспоминаю, что произошло между мной и Рози… мне немножко стыдно, потому что Хеленка вновь пробудила мои совершенно нереальные мальчишеские фантазии. У Хеленки совсем другие взгляды, к тому же в лагере просто нет места для личной жизни. В течение последующих недель она несколько раз находит меня, она всегда добра, участлива и доступна, она относится ко мне с настоящей дружеской теплотой, но конечно же без всяких иных намерений – все это мои выдумки.

То, что я заставил себя умываться по утрам, и регулярное чтение учебников привели к тому, что отношение ко мне изменилось и в бараке, и на работе. К тому же мной интересуется красивая Хеленка Майтлис, а может быть, мне это просто кажется, когда она приближается с улыбкой на полных губах – как бы то ни было, я чувствую себя увереннее, мне легче приспособиться к жизни в лагере. Осенью 1943 года Хеленка перестала так часто приходить ко мне, но я все равно о ней думаю, о ее мягкой женственности, дружелюбии и заинтересованности, о том, как она красива – и мне тепло от этих мыслей, я знаю, что всегда могу ее разыскать, если это будет необходимо.

К зиме выяснилось, что «бронекулаки», которые мы делаем в механическим цехе, тоже никому не нужны. Стало известно, что группа экспертов из вермахта посетила фабрику Хасаг в Германии, где была разработана конструкция, что они испытывали нашу продукцию и все до одного экземпляры – а наш мастер отбирал для испытаний лучшие образцы – были признаны негодными. Эксперты пришли к выводу, что как радиус действия, так и точность попадания не влезают ни в какие ворота. Уж нас-то, тех, кто делал эту нехитрую штуку, вывод экспертов нисколько не удивил.

Поскольку механический цех остался без заказов, и, по-видимому, без перспектив, количество рабочих предстоит сократить до минимума. Рабочие нужны, только чтобы обеспечить внутренние нужды фабрики – наладку и ремонт станков. Генек Хофман, наш бригадир, спрашивает меня, не хочу ли я работать в строительном отделении. «Там, правда, работа в основном на улице. Зимой, конечно, трудновато, но зато никаких ночных смен, по воскресеньям ты не всегда, но часто свободен, к тому же работами руководит поляк». Я благодарю его – и принимаю предложение, меня привлекают хоть какие-то изменения в нашей довольно беспросветной жизни.

Как-то в первых числах ноября, примерно через час после начала смены, на площадке появился польский рабочий, я его никогда раньше не видел. Он коренаст и темноволос, выглядит так, как тысячи других рабочих, у него характерная для людей физического труда немного неуклюжая, но уверенная походка.

Он подходит к нашему начальнику – Адаму Вавженяку и спрашивает его о чем-то. Мне кажется, они смотрят на меня. Я вижу, как Адам кивает в знак согласия и отворачивается, а поляк подходит ко мне и предлагает отойти в сторонку.

Мы заходим за конуру, – мы недавно ее соорудили для временного склада инструментов, – и он передает мне коричневый бумажный пакет. «Это от твоего отца, – говорит он, – будь осторожен». У меня опускаются руки, я не могу вымолвить ни слова. Он видит, в каком я состоянии, сует пакет в карман моего тонкого халата, выданного мне на складе, чтобы защититься от ноябрьского холода – и уходит, не дав мне ни секунды, чтобы хотя бы спросить его о чем-то. Первое мое побуждение – побежать за ним, но потом я понимаю, что это бессмысленно. На меня накатывает волна радости – наконец-то весточка от моих.

Только примерно через час, во время перерыва на завтрак, у меня появляется возможность заглянуть в бендежку и открыть пакет. Там лежит небольшой белый батон.

Я не помню, когда я в последний раз видел белый хлеб, это было так давно. Для меня это не просто кусок белого хлеба. Батон раза в два побольше французской булки, в нем запечены какие-то зерна – похоже, семечки подсолнуха. Он выглядит таким пышным и совершенно не похож на черный, непропеченный и мокрый – для тяжести – хлеб, что нам выдают в лагере. Я отламываю маленький кусочек батона, который Пинкус каким-то невероятным образом ухитрился мне передать, и аккуратно крошу его на кусок нашего черного хлеба. По-видимому, эта возня заняла какое-то время, так что кофе из цикория успел остыть, но мне все равно кажется, что я давно не ел такого вкусного завтрака.

Этого батона хватает на три дня. Я крошу его на черный хлеб утром и вечером, и еще съедаю кусочек с супом в двенадцать часов, но к третьему дню батон зачерствел.

Но главное, я получил подтверждение того, в чем все время пытался себя убедить – что мой отец жив. И он находит возможность связаться со мной, даже когда я нахожусь в таком отрезанном от всего мира месте, как лагерь Хасаг-Пельцери.

Хасаг-Пельцери – это не лагерь массового уничтожения, как лагеря в восточной части генерал-губернаторства – Белжец, Майданек, Хелмно, Собибор и Треблинка. Там почти всех прибывших убивают в тот же день цианистым газом в больших герметичных газовых камерах и сжигают в крематориях. Треблинка, в частности, предназначена для уничтожения евреев из Ченстоховы. Хасаг-Пельцери не относится также и к комбинированным лагерям с собственными газовыми камерами и крематориями, как Аушвитц-Биркенау, где были уничтожены два миллиона человек, главным образом евреев, советских солдат и цыган, это и не такой лагерь, как были в самой Германии, где большинство пленников не выдерживало и нескольких месяцев – Гросс-Розен, Бухенвальд, Заксенхаузен, Берген-Бельзен, Дахау, Дора, Маутхаузен, Равенсбрюк, Штуттхоф, Нойгамме. Там немецкие врачи проводили на узниках, в первую очередь женщинах, довольно бессмысленные с научной точки зрения, но чудовищно жестокие эксперименты.

Хасаг-Пельцери – один из небольших лагерей в генерал-губернаторстве, предназначенный исключительно для евреев и обслуживающий немецкую промышленность. Наш лагерь – Хасаг-Пельцери – входит в концерн Хасаг, у них в Ченстохове три предприятия. Раньше было четыре.

В мою память глубоко врезались детали жизни в лагере – я помню барак, где я спал, ежедневный распорядок, зависящий от того, работаешь ты в дневную смену или ночную, переклички, сортиры на улице с длинным рядом очков, отделенных друг от друга низкой перегородкой, я помню какие-то отдельные события. Я мог бы поделиться этой памятью с людьми искусства. Но как бы ни был одарен рассказчик, актер или кинорежиссер, мне кажется это невозможным. Невозможно объяснить тому, кто там не был, что чувствовал заключенный в небольшом немецком лагере, когда войне уже приходил конец.

Это тяжкая, почти невыносимая жизнь. Я постоянно голоден, в подсознании все время гнездится мысль, что мне вынесен не подлежащий обжалованию смертный приговор.

Но даже несмотря на все это, жизнь в лагере – не только сплошные кошмары. Более или менее здоровый, особенно молодой, человек, обладает способностью выискивать моменты радости, даже счастья – хотя это и трудно себе представить. У человека появляются друзья, он влюбляется, чувствует желание, он ловит взгляд своей возлюбленной, старается перекинуться с ней парой слов, дотронуться до нее, гадает, как она к нему относится. Я радуюсь, когда мне достается половник со дна котла, когда на улице стоит мороз, а суп горячий – или когда по воскресеньям выдают особенно щедрую добавку. В цехах создаются спортивные команды, я болею за своих. Братья Шаутины, оба прекрасные музыканты, как-то вечером устраивают концерт. Меня переполняет радость, когда после многих долгих недель тревоги и неизвестности я получаю посылку от отца – и позже, когда наслаждаюсь свежим белым хлебом.

Опыт, приобретенный в немецком концлагере – страшный опыт, люди стали за это время иными. Кто-то стал хуже, но многие в каком-то смысле стали лучше. То, как человек реагирует на обстоятельства, зависит от многих факторов.

Один из них – лагерный голод, настолько беспощадный, что ломает чуть ли не всех. Другой важный фактор – способность каждого человека как личности примириться со своим положением и приспособиться к нему. И, конечно, целый ряд других обстоятельств. Как важно, например, отношение заключенных друг к другу! Как повели себя заключенные, на которых возложили какую-то ответственность и дали тем самым определенную власть – стали ли они прислуживать немцам или продолжали держаться своих, сохраняя чувство дружбы и доверия между пленниками. Это огромная разница – чувствует ли человек себя одиноким и подозревает всех вокруг, или он связан с другими узами общей судьбы и взаимного доверия. И он знает, что у всех нас общий враг – немцы, и у всех общая цель – выжить.

Думаю, главная предпосылка выживания – сохранить надежду. Наверное, это звучит странно по отношению к еврею в немецком концлагере зимой 1943-1944 года. Очень помогает, если тебе удалось создать миф о том, что кто-то тебя защищает – и поверить в него. В моем случае это Пинкус, для других, правда, очень немногих – это Бог, потому что большинство людей, до войны глубоко религиозных, теперь отрицают возможность существования доброго Бога, допустившего все то, что с нами произошло.

Если Бог не добр или просто-напросто бессилен защитить нас от немцев – не так-то много найдется охотников верить в такого Бога.

Я знаю: мое восприятие мира, мои мнения и оценки на всю жизнь окрашены впечатлениями этих страшных шести лет, пришедшихся как раз на период моего формирования. Мне представляется, что благодаря этому опыту я стал не таким легкомысленным, более вдумчивым – и в каком-то отношении, наверное, стал лучше.

Мы надежно отрезаны от внешнего мира, я уже даже не могу представить себе жизнь за воротами лагеря и фабрики, мы не знаем, что происходит на фронте – я, правда, понимаю, что война идет к концу, значит, надежда еще есть. Впрочем, положение на фронте для нас – далекая абстракция, каждый узник должен решить главную проблему: как пережить день и неделю.

Мы живем, как в непрерывно вращающемся беличьем колесе, все наши силы уходят на то, чтобы выстоять. Подъем на рассвете, успеть умыться до переклички, работа от семи до семи с перерывами на завтрак и обед, которых ждешь не дождешься, вечерняя перекличка на фабрике, несладкий кофейный суррогат с ломтем черного хлеба вечером и наконец те в лучшем случае два часа, пока не погаснут три голых лампочки в бараке.

Наступили сильные морозы. Единственная печка в нашем бараке не греет, по ночам невыносимо холодно. В начале февраля, когда мы особенно страдаем от холода, старому Катцу и моему отцу – оба они по-прежнему в мастерской Мосевич – удается передать нам с Игнашем посылку. Как-то вечером нас вызывают в контору, где Зильберзак вручает нам пару теплых одеял. Зильберзак говорит, что одеяла поступили с обычными поставками предметов первой необходимости, но там было написано, что они из мастерской фрау Мосевич и предназначены для нас – это все, что он знает.

Я в том же лагере, что и моя тетя Карола, но я очень редко ее встречаю. Нам нельзя заходить в женский барак. Но как-то мне удается придумать законный, как мне кажется, повод, чтобы зайти в цех рекалибровки, где она работает.

Всегда веселая, приветливая и ухоженная Карола не похожа на себя. Она ко всему безразлична, волосы не расчесаны, серое, застывшее лицо. Мертвым голосом она говорит, что рада меня видеть. Я чувствую отчаяние и бессилие, когда я вижу ее такой, я понимаю, как ей тяжело – и ничем не могу ей помочь, единственной оставшейся в живых маминой сестре и моей единственной тете.

Как-то вечером один из заключенных спрашивает, видели ли мы небольших насекомых на стенах барака – да, почти все видели. Очень быстро мы осознаем, что в бараке завелись клопы, они очень плодовиты, мгновенно размножаются, они везде – на полках, в одеялах, а ночью, когда темно, забираются в нашу одежду. Я понимаю, что нам от них не избавиться, они оккупировали все сделанные из плохого щелястого дерева стены. В других бараках то же самое, но нам от этого не легче.

Я изнемогаю от отвращения. По ночам, когда нет даже возможности посмотреть, что творится в постели, я верчусь, засыпаю от усталости и по утрам чешусь от настоящих и воображаемых укусов.

Думаю, что именно клопы вызвали эпидемию тифа, разразившуюся в лагере в конце зимы 1944 года.

Заболевших быстро изолируют, медицинский персонал работает эффективно, больные просто исчезают из бараков. У нас заболело четверо, последним был Мотек Биренбаум – он спал через три места от меня. Штиглиц, самый разговорчивый из наших охранников, равнодушно сообщает, что наш лагерь – и нас вместе с ним, разумеется, – ликвидируют, если не удастся остановить распространение болезни. Это еще страшнее, чем заболеть тифом.

Но эпидемию удается локализовать благодаря усилиям Санитарного отделения во главе с бесчувственным, но энергичным и профессиональным доктором Шперлингом. Больных изолируют и лечат, довольно хорошо, если учесть условия, в которых они работают. Но и немцы быстро приняли меры. Они обрабатывают каждую тряпку, одеяла, подушки, матрасы, стены – ничего не пропускают.

В первый и в последний раз у нас с немцами общие интересы.

Бараки закрывают, уплотняют двери и окна и тридцать шесть часов чем-то окуривают – помогает. А я-то думал, клопы – это навсегда.

Большинство заболевших все же выздоравливает, медики поработали на славу. Люди возвращаются в бараки измученные, обритые, но живые – но не Мотек Биренбаум, Мотек Биренбаум не вернется никогда.

Какая-то предприимчивая женщина из заключенных соорудила между женским и мужским бараками кирпичную печь. Охранники не реагируют, может быть, из-за эпидемии. Ее пример быстро нашел последователей, и в лагере выросло множество простых самодельных печек, где мы кипятим воду для стирки, для умывания, кто-то разогревает свою порцию супа, кто-то приправляет его – если есть, чем приправить. На фабрике полно кирпичей и всяких горючих отходов, и через пару недель вновь расцветает торговля простейшими продуктами – теперь можно, к примеру, сварить кашу. Основные поставщики – польские рабочие, они по-прежнему дерут тройную цену.

В начале марта 1944 года вновь появился поляк, когда-то передавший мне хлеб. Он опять спрашивает разрешения у нашего мастера Адама Вавжиняка, быстро подходит ко мне и вручает такой же, как и в тот раз, коричневый пакет. Ему не надо говорить, чтобы я был осторожен, и я знаю, что ничего не надо спрашивать – он все равно ничего не ответит. Во время следующего перерыва я открываю пакет – там опять батон и, кроме того, небольшая луковка.

Если человек не прошел через это, ему трудно представить, какой это деликатес – колечко лука на куске грубого черного хлеба, или как вкусно накрошить лук в горячий капустный суп. Луковицы мне хватает надолго, и пока я обладаю этим постепенно уменьшающимся сокровищем, я чувствую, что сам определяю что-то в своей судьбе – по крайней мере, решаю сам, положить лук на хлеб сегодня или сделать это завтра.

Я помню до сих пор удивительный вкус этой луковицы. Эта память настолько сильна, что я и сейчас могу есть лук в неограниченных количествах, с различными холодными и горячими блюдами, или просто взять и съесть кусок хлеба с луком. Нина недовольна, но она примирилась с этой привычкой. Она знает, почему я так люблю лук – и она любит меня.

В феврале, через полгода пребывания в лагере, я начинаю чувствовать, что мои упорные занятия с учебниками теряют смысл. Я уже выучил все, что можно было из них почерпнуть, по нескольку раз перерешал все примеры. Иметь учебники в лагере не запрещено, всем просто на это наплевать, но достать какие-то новые книги невозможно. Чтобы как-то удовлетворить обуревающую меня жажду образования, я придумываю новое занятие, которое, как мне кажется, может принести пользу. Я пытаюсь увеличить мой словарный запас в польском, учиться говорить на хорошем правильном языке. Это можно делать и без книг.

Все началось с того, что как-то в разговоре с пожилым, интеллигентным заключенным я обратил внимание на то, что он использует несколько слов, которые я понимаю и слышал раньше, но сам никогда не употребляю. Чтобы не забыть, я начинаю записывать их в маленькую тонкую записную книжку в твердой обложке – ее когда-то подарила мне Сара. Я записываю туда все новые слова, я стараюсь общаться с образованными заключенными, вызываю их на разговор, пытаюсь узнавать все новые и новые выражения. На последних страницах книжки я записываю пришедшие мне в голову афоризмы – тогда они мне казались точными и оригинальными. Вот, например:

Если верно, что страдание облагораживает, то мы все, евреи из Ченстоховы, очень благородные люди.

Эта записная книжка жива до сих пор, это тоже одна из моих немногих реликвий военного времени. Сейчас я листаю ее и понимаю, что мои сентенции довольно тривиальны, не особенно мудры и глубоки. Но в то же время мне ясно, что тогда, зимой и весной 1944 года, это занятие было для меня очень полезно. Я находил в этом утешение, мне казалось, что этим я готовлю себя к будущей жизни – жизни после войны. Потому что в лагере богатый язык никому не нужен, мы говорим коротко и просто. Показалось бы странным, если бы я стал употреблять необычные слова и произносить философские сентенции.

Весна в 1944 году началась рано, уже в начале апреля временами очень тепло. Мне запомнился один из этих апрельских дней – это наверное, самое лучшее воспоминание того времени.

В первое воскресенье апреля назначен футбольный матч между футбольными командами транспортного и механического цехов. Обе команды только что созданы по инициативе заключенных, и охрана не возражает. Весеннее солнышко светит с голубого неба, собралось неожиданно много публики, я стою в первом ряду и жмурюсь на солнце.

И публика, и, конечно, сами футболисты, забыли на мгновение, где они находятся. Все охвачены спортивным азартом, я болею за механиков – моих бывших товарищей по работе. Поле слишком маленькое, неприспособленное, разметка почти не видна, ворота не соответствуют стандарту – но мне все равно кажется, что это отличный матч. Многие из игроков до войны играли в командах третьей и четвертой лиги, а двое – даже во второй. Транспортники пропустили гол и начали грубить, симпатии к механикам возрастают. Судья превосходный, до войны судил матчи высшей лиги. Он держит игру в руках и не допускает нарушений. Механический цех выиграл.

Меня переполняет радость, как будто бы это я выиграл матч, я чувствую, как приятно пощипывает щеки и понимаю, что успел загореть. Зеркала нет, поэтому я просто пытаюсь представить себе, как выглядит загар на моем лице. Мне очень хорошо и хочется побыть одному. Но найти в лагере место, где можно побыть одному, практически невозможно. Все общее – бараки, места для умывания, души, где в последнее время даже бывает теплая вода, туалеты. Наконец я обращаю внимание на выкрашенный серой краской прицеп, который почему-то оставлен во дворе. Он стоит около склада, налево от импровизированного футбольного поля. Я оглядываюсь – никого рядом нет – и забираюсь на прицеп. Не может быть, чтобы это было запрещено. Скорее всего – нет. Не запрещено.

Круглые часы у входа в Колонию показывают четыре, я лежу в кузове прицепа под лучами все еще теплого весеннего солнца. Снимаю рубашку, чтобы немножко загореть, кладу ее под голову и устраиваюсь как можно удобнее на деревянном полу. Поворачиваю лицо к солнцу и погружаюсь в полудрему. Я думаю о том, как мне сейчас хорошо. И пытаюсь мечтать о будущем.

Вновь – первый раз за долгое время – я начинаю мечтать, как придут солдаты и спасут всех нас, оставшихся в лагере и в мастерской фрау Мосевич. Уже давно мне не приходила в голову мысль о свободе, я и сейчас о ней не думаю, я думаю только о самом моменте нашего спасения – как мы будем счастливы, как будут выглядеть прогнавшие немцев солдаты, что я им скажу – и постепенно погружаюсь в сон.

Когда через пару часов я слезаю с прицепа, то чувствую себя отдохнувшим и бодрым, я полон веры в будущее – если до сих пор как-то все обошлось, обойдется и дальше. Я чувствую, что загорел, и это наводит на мысль о беззаботном времени до войны, о том, что меня ждет, когда война кончится. Все войны рано или поздно кончаются, важно выжить и дождаться.

Моя группа, так же, как и другие в строительном цеху, занимается, как правило, довольно бессмысленной работой. Так, например, немцы решили строить новый барак – решение, как потом выяснилось, чересчур поспешное – и мы копаем котлован под фундамент, который потом опять аккуратно заполняем выкопанной землей – такое случается довольно часто. Какой-то смысл имеет укрепление стен на фабрике, строительство новых перегородок, складов и тому подобное, но нас в строительном цеху явно слишком много, чтобы придумать нам разумные занятия.

Я понимаю, что для руководства цеха важно держать нас все время при деле, они наверняка должны регулярно отчитываться о проделанной работе. Но вместе с тем совершенно очевидно, что результат нашей работы никому не интересен. Возможно, именно благодаря этому наш польский мастер не видит причин, чтобы нас подгонять или мешать нам просто поговорить друг с другом. Как-то раз, когда я достал мою записную книжку, Адам Вавжиняк подозрительно спросил, чем это я занимаюсь и с удивлением пожал плечами, когда услышал о новых для меня словах и выражениях, которые я записываю. Во всяком случае, он больше не мешал мне этим заниматься.

Такое ощущение, что дела у всего предприятия Хасаг-Пельцери идут так себе. Оба проекта в механическом цехе потерпели неудачу, и подразделение, считавшееся наиболее перспективным, теперь работает главным образом на собственные нужды фабрики. То же самое касается хозяйственного, технического и ряда других отделений Хасаг-Пельцери. Более или менее на плаву держится только рекалибровочный цех, но и у них полно рекламаций – то слишком большие ящики, то целая партия гильз возвращается назад для повторной очистки. Несмотря на все эти неувязки, фабрика работает, мало этого, в лагерь прибывают новые партии пленных.

Первым, в мае 1944 года, прибывает поезд с женщинами из Пьотркова. Вскоре после этого – еще поезд, 500 мужчин и женщин из Лодзи, Лодзь называется теперь Литцманштадт. У нашего строительного отделения полно работы – мы строим два новых женских барака. Мужчин из Лодзи распределяют по старым баракам на освободившиеся после умерших заключенных места. Говорят, что из Лодзи приехали профессиональные рабочие, представляющие интерес для Хасаг-Пельцери, но с ними очень плохо обращались, они до крайности измучены и запуганы – им до самого конца не объяснили, куда их везут.

Я пытаюсь расспросить прибывших из Лодзи, может быть, они что-то знают о моих дедушке и бабушке – Шие и Шпринце. Когда я описываю их стиль жизни и сколько им лет, мне говорят, что очень трудно себе представить, чтобы они были живы – всех хасидов уничтожили, говорит мне тощий, до предела измученный человек с рыжими нечесанными волосами.

Через две недели заключенный, принесший обед, рассказывает, что прибыли заключенные из мастерской фрау Мосевич – последнего места, где еще работали евреи вне лагеря, и сейчас они проходят регистрацию в конторе хозяйственного отделения. Когда я рассказываю об этом Адаму Вавжиняку, он находит повод, чтобы с каким-то мелким поручением послать меня туда. Через десять минут я встречаю Сару, Пинкуса, Романа и других, кто работал в мастерской Мосевич.

Сара плачет – посмотрите только, какой Юрек худой! – у меня тоже ком в горле. Ромек вырос, Пинкус выглядит уставшим, но изменился мало. Он только повторяет на идиш: «Mein Josele, Mein Josele» Они говорят, что я в чем-то стал другим.

«Возмужал», – говорит Сара.

Те, кто работал девять истекших месяцев в мастерской Мосевич, имели, в отличие от нас, контакт с внешним миром через заказчиков, но жили в изоляции от остальных ченстоховских евреев. Во многом им было легче, чем нам, они лучше одеты, лучше питались и чувствуют себя получше, чем большинство из нас. И, тем не менее, они все равно рады вернуться к своим, а что касается нас четверых, то мы просто счастливы.

Как обычно, немцы заранее спланировали, кто где будет работать. Некоторым предоставляют новые помещения для мастерских – и среди них старый портной-виртуоз Пинкус Эйнхорн.

Всех вновь прибывших приписали к хозяйственному отделению фабрики, мастерские разместили недалеко от постоянно охраняемого прохода между Колонией и фабрикой. Поскольку ремесленники шьют одежду, нижнее белье, обувь и другие предметы личного пользования, немцы предпочли не селить их в лагерных бараках. Они организовали прямо в здании хозяйственного отделения несколько временных жилищ рядом с мастерскими – Пинкус, Сара и Роман вселяются в такую комнату. Комнатка маленькая, но есть возможность пользоваться общими для всех кухней, умывальником и двумя туалетами – все это прямо в здании.

Я раньше никогда не бывал в этом доме, и сейчас мне тоже некогда задерживаться – я должен вернуться на свое рабочее место. Но, поскольку строительный цех тоже относится к хозяйственному отделению, и к тому же нас там слишком много, добиться перевода в мастерские не составило особого труда – через три недели я уже живу со своими.

Для меня это – долгожданное возвращение домой. К тому же переезд в комнату родителей позади мастерской для меня равносилен переселению во дворец, поражающий непостижимой роскошью. Иметь возможность пользоваться всеми этими удобствами… как мы могли в мирное время воспринимать это как данность! На всю жизнь я научился ценить мелкие жизненные удобства и не смотреть на разумное устройство жизни, как на самоочевидный факт.

Слишком долго я был этого лишен.

Каждого вновь прибывшего заключенного засыпают вопросами, изолированные от всех узники изнемогают от желания поскорее узнать, что случилось с их родными и друзьями. Я, правда, так и не слышал, чтобы эти расспросы помогли кого-то найти.

Уже в день приезда Сара расспрашивает женщин, пригнанных сюда из гетто в Лодзи. Нет, никто из них ничего не знает и ничего не слышал о ее родителях.

Со следующим транспортом приезжают евреи из Плашува – они подтверждают неправдоподобные слухи о том самом судетском немце, который спасает евреев. Его зовут Шиндлер, он носит гражданскую одежду, член национал-социалистической партии. В июле появляется еще партия евреев из лагеря поблизости от города Демблина.

В конце октября 1944 года, когда уже чувствуется приближение суровой лагерной зимы, в Хасаг-Пельцери прибыл самый большой до сих пор транспорт с заключенными. Их доставили из другого лагеря концерна Хасаг, про который я даже не знал – лагерь в Скажишко-Каменна, на полпути от Ченстоховы до Варшавы. Они рассказывают, что их лагерь ликвидировали по причине приближения советских войск. Новоприбывших очень много, и поскольку новые бараки уже не строят, в лагере становится еще теснее. С тем же транспортом прибывает и группа охранников под началом Бартеншлагера. С ними появился и Дзержан с дрессированной овчаркой. Бартеншлагер – майор, его звание выше, чем у Клемма, и он принимает на себя руководство охраной лагеря.

Начальник охраны Бартеншлагер – крепкий, статный мужчина. Он выше среднего роста, его темные волосы коротко острижены, на носу – пенсне, у него светлые водянистые глаза. Он всегда тщательно одет, китель сшит по фигуре, элегантная шинель. Бартеншлагер движется легко и уверенно, он неутомим и насторожен, в его манерах есть что-то неприятное и пугающее. Он довольно часто ходит с заряженным пистолетом в руке. Ходят слухи, что уже в день прибытия, коротко ознакомившись с лагерем, он заявил, что здесь необходимо навести порядок. Ему не нравится, что, по его мнению, в лагере царит разгильдяйство.

На следующий день он отдает свой первый приказ: немедленно уничтожить печки на территории лагеря, он лично ходит и опрокидывает их ударом сапога, после чего группа заключенных получает приказ убрать кирпичи.

Через несколько дней Бартеншлагер подзывает Дебору – молодую хорошенькую еврейку, работающую на кухне – и с пистолетом в руке уводит ее из лагеря. Капо женского барака на вечерней перекличке сообщает, что Дебора расстреляна. Заключенные из Скажишко не удивлены. У них в лагере Бартеншлагер частенько выбирал молодых женщин и расстреливал их в лесу поблизости. Ходили разные слухи о том, что он с ними делает, перед тем как убить – но слухи эти не подтверждены. Ни одна из девушек не вернулась и не рассказала о привычках Бартеншлагера.

Есть еще Дзержан. Сутулый, здоровенный толстяк с неправдоподобно короткой шеей и длинными, до колен руками. Он почти всегда молчит, никто никогда не видел, чтобы он улыбался. У Дзержана собака, которую он приучил отзываться на кличку «Mensch» – человек. У Дзержана и его молодой темной овчарки Менша свой стиль общения с заключенными. Когда Дзержан наметил себе жертву, он командует: «Mensch, nimm den Hund» («Человек, хватай собаку»). Могучий, великолепно выдрессированный пес бросается на узника, встает на задние ноги и рвет его, пока тот не падает навзничь. Тогда он слегка сжимает горло своими мощными челюстями – и ждет приказа. Когда Дзержан отдает распоряжение – а это он делает всегда, рано или поздно, – пес перегрызает несчастному горло, Mensch, nimm den Hund» – это смертный приговор. Большинство пленников слишком слабы, чтобы оказать сопротивление, так что для Менша они легкая добыча. Если Меншу не удалось умертвить жертву – дело довершает Дзержан выстрелом в лицо. Он делает только один выстрел – и уходит, оставляя окровавленного узника на земле, он даже не проверяет, мертв ли он.

Охранник Дзержан очень любит свою собаку, он похлопывает и гладит ее после каждого убийства, и молодая овчарка прыгает вокруг своего хозяина и счастливо виляет хвостом. Менш, собственно говоря, натаскан на поимку беглецов, но никто даже не пытался бежать из Хасаг-Пельцери – бежать некуда. Так что Дзержан изобрел свой способ держать пса в форме.

Зона с бараками окружена колючей проволокой, натянутой на толстые бетонные столбы. В ограде есть проход на территорию фабрики, которая, в свою очередь, огорожена высокой бетонной стеной с вмурованными по верхнему краю острыми стеклянными осколками. Между Колонией и фабрикой также есть проход, где всегда, днем и ночью, стоят несколько охранников. До сих пор заключенные могли свободно проходить из бараков на фабрику. Но «новый порядок» Бартешлагера предусматривает дальнейшее ограничение свободы передвижений, и он отдает приказ отделить бараки от фабрики ограждением и поставить там охранника. Но приказ этот выполнить так и не успели. Лют убрал Бартеншлагера из Хасаг-Пельцери, хотя и по другой причине.

Никто не скажет, что наши охранники до этого были чересчур снисходительны. Они требовали железной дисциплины, беспощадно наказывали за малейшее нарушение или даже по подозрению, не особенно заботясь о выяснении, что же произошло на самом деле. Но все же существовала какая-то, пусть извращенная, вывихнутая, но справедливость, они, во всяком случае, были более или менее предсказуемы.

Охранники из Скажишко жестоки и непредсказуемы. Они могут среди белого дня у всех на глазах начать избивать заключенного, Дзержан выбирает себе дичь, чтобы развлечься самому и потренировать своего пса, Бартеншлагер может просто выстрелить из пистолета в проходящего мимо пленника, который ему почему-либо не понравился.

Большинство мастеров в разговорах с еврейскими бригадирами высказывает недовольство новым порядком, охранники мешают работе – мастера уже не знают, кто у них работает, производство страдает, когда кто-то без предупреждения не является на рабочее место. И наказать его нельзя – он уже убит. Но никто не пытается вмешаться, пока не приходит груз мебели из Скажишко.

Это произошло примерно через неделю после их приезда. На станцию Страдом – тупиковая ветка в Хасаг-Пельцери – пришел груз мебели и другого имущества охранников. Бартеншлагер и с ним два десятка его подчиненных ворвались в барак и растолкали ночную смену, которая легла спать самое большее два часа тому назад. Барак огласился обычными криками: «Raus, raus, schnell, schnell» – пес Дзержана лает, кто-то стреляет в воздух. Несмотря на то, что уже холодно, пленникам не дали одеться, их палками гонят на станцию, где они должны выгружать тяжелый багаж охранников. После этого охранники встают по обе стороны вдоль дороги, подгоняя палками людей, сгибающихся под непосильным грузом – а до Колонии идти довольно далеко.

Говорят, что Люта вызвали бывший заместитель начальника охраны Штиглиц и еще кто-то из немецких мастеров. Лют приехал почти сразу, в элегантной темно-синей кожаной куртке с серым меховым воротником. Какое-то время он наблюдал за происходящим, непрерывно куря – у него это признак раздражения. Через окно в цеху нам все видно. Он делает пару затяжек, бросает сигарету, яростно растирает ее ногой и тут же прикуривает новую. Потом он подзывает польского пожарника и посылает его за Бартеншлагером.

Бартеншлагер стоит, широко расставив ноги в своей роскошной шинели, со стеком в левой руке и пистолетом в правой, мы видим, как он отмахнулся от поляка. Тогда Лют идет к Бартеншлагеру сам, охранники отдают ему честь. Остановившись, Лют говорит спокойно, но довольно громко, так что не только охранники, но и заключенные могут его слышать: «Это не детский сад, господин охранник, это – фабрика. Заключенные должны выходить в ночь на работу – кто вам позволил будить ночную смену?» И продолжает, даже не слушая, что ответит Бартуншлагер: «Я должен просить вас немедленно прекратить этот идиотизм, вам следовало просто поговорить с мастером в транспортном отделении, и вас бы разгрузили лучше и профессиональнее. А вы устроили балаган». Бартеншлагер бледен, он молчит, и Лют добавляет: «У меня на фабрике охрана не занимается вопросами транспорта», – поворачивается на каблуках и уходит в Колонию, он не дожидается, пока Бартеншлагер ответит, он и так знает, что все будет, как он сказал.

Заключенные относят в колонию те ящики, которые они уже взяли из вагонов, но охранники уже не колотят их палками. Потом ночная смена возвращается в бараки, а разгрузку завершают заключенные из транспортного отделения, у них есть специальные тачки и профессиональный бригадир-такелажник – тоже еврей.

Утром Бартеншлагера и других охранников из Скажишко не пускают на территорию фабрики. Бывший начальник охраны Клемм встречает их у проходной и не без злорадства сообщает, что так приказал директор Лют. Дальнейшие указания они могут получить в конторе фабрики – множество заключенных наблюдает этот разговор.

Со слов польского пожарника, тоже стоявшего у ворот, Клемм якобы сказал, что руководство концерна решило перевести Бартеншлагера и его подручных из Скажишко в другое место, где в них нужда больше, чем в Хасаг-Пельцери – но это со слов пожарника, а он сам признается, что немецкий понимает плоховато. Так что на самом деле мы не знаем, что сказал Клемм Бартеншлагеру. Но как бы там ни было, мы никогда больше не увидим ни Бартеншлагера, ни Дзержана с его псом, никого из охранников из Скажишко – их перевели в другое место. На этот раз не повезло лагерю Варта, тоже принадлежащему Хасаг.

У Люта не только непререкаемый авторитет, но, очевидно, и большое влияние – по-видимому, ему было достаточно просто поговорить с руководством концерна.

Хотя зима 1944–1945 года была не слишком суровой, многие заключенные ее не пережили.

Пайки становятся все меньше, порция хлеба, правда, такая же, но суп стал заметно жиже. Прекратились еженедельные выдачи маргарина и мармелада. Немцы говорят, что у них тоже стало хуже с продуктами, но мы этого что-то не замечаем.

Печки в бараках топить нечем, единственный источник тепла – тела самих заключенных. Холодный ветер продувает тонкостенные бараки насквозь, особенно плохо приходится тем, кому досталось место ближе к входу. Заключенный в Хасаг должен, если он еще жив и не болен, являться на рабочее место, но все больше истощенных и полуодетых людей не в состоянии работать на улице и в выстуженных помещениях. Многие умирают от истощения, у других ослабленный организм не справляется с банальной инфекцией. Все больше доходяг – людей-призраков, умирающих у всех на глазах, и не только от холода и голода, а от апатии и безнадежности.

Мы, те, кто работает в мастерских в хозяйственном отделении, голодаем и мерзнем так же, как и все – но мы можем умыться и сходить в туалет, не выходя из дома, у нас есть даже какая-то личная жизнь.

Вторая неделя января. Мы видим все яснее, что немцы чем-то обеспокоены. Штиглиц владеет искусством легко и как бы безразлично сообщать нам самые страшные известия – по-видимому, из лучших побуждений, а может быть, просто не понимает, что они значат для нас. На этот раз он появляется в хозяйственном блоке и рассказывает, что весь лагерь будет эвакуирован, нас переведут в другой лагерь – по всей вероятности, в Германии. Он говорит что-то об, этих ужасных русских – из-за них все проблемы. Но мы не должны волноваться, он уверяет, что времени вполне достаточно, и что они – немцы – возьмут нас с собой и не оставят на поругание «die schrecklichen Russen». Он говорит, что немцы в Колонии уже начали паковать имущество.

Немцы пакуют все, что они хотят взять с собой, а хотят они много. Заключенных заставляют помогать. В столярной мастерской лихорадочно сколачивают большие деревянные ящики, мы не успеваем со всеми заказами, хотя был приказ – работать по пятнадцать чесов в сутки. Немцы без конца приходят в мастерские и спрашивают, когда будут готовы заказанные сапоги, туфли, сорочки, костюмы, пальто и прочее, они торопятся. Они то и дело забирают по нескольку человек в свои квартиры – помогать с упаковкой. Никогда раньше в Колонии не болталось столько заключенных. Каждый немец имеет право взять с собой одного пленника за пределы Хасаг-Пельцери для помощи с погрузкой – за последние восемнадцать месяцев ни один пленник не покидал пределы лагеря и фабрики. По-прежнему царит знаменитый немецкий порядок, но немцы торопятся и нарушают свои же собственные предписания. Производство сворачивается, кое-где полностью остановлено.

Рано утром 15 января 1945 года на фабричную ветку приходит товарный состав – те, кто его видел, говорят, что это те самые страшные телячьи вагоны для перевозки живого груза. К середине дня немцы грузят в состав свыше трех тысяч человек. Все идет довольно спокойно. Никакой селекции, грузят бараками и бригадами, заключенных берут прямо с рабочих мест, похоже, что наугад. Для немцев никакого значения не имеет, кто едет этим составом – все равно нас увезут всех, просто вагонов в одном поезде на всех не хватит, их заметно меньше, чем в 1942 году.

Но для заключенных это не безразлично. Многие из тех, кого ведут к поезду, пытаются улизнуть – но напрасно; охранники неумолимы, все, кто был отобран, должны уехать.

С этим поездом уезжает большинство заключенных, работающих в механическом цехе. Немецкий мастер и еще шесть человек заключенных остаются, чтобы прибрать в цеху. С ними должен остаться и еврейский бригадир, всеми любимый Генек Хофман, но его подчиненные умоляют его, чтобы он поехал с ними, им спокойнее, когда он с ними. И Генек Хофман уезжает, он идет со своей бригадой, чтобы ехать в том же товарном вагоне, что и они – первым поездом.

Тяжело запыхтел паровоз, и поезд с человеческим грузом в три часа дня покинул Хасаг-Пельцери. После полуночи на станции появился еще один точно такой же состав – он будет стоять всю ночь, ожидая своего груза.

Я сижу в мастерской. На коленях у меня светло-коричневые брюки. Я пришиваю пуговицы и размышляю. Что ж, немцы, как и мы, вынуждены покинуть насиженное место. Но какой контраст! Нас загоняют в вагоны для скота, мы не имеем права взять с собой самое необходимое, а немцы везут с собой огромные ящики с барахлом, мебель, пианино – многое из этого награблено в еврейских домах. Мне очень страшно – что нас ждет? То, что угонят всех – это ясно, но куда? Я не решаюсь додумать мысль до конца.

На следующее утро продолжается погрузка, и в двенадцать часов уезжает второй состав с 3000 заключенными. Мы в хозяйственном отделении ничего этого не видим. Только через пару часов мы узнаем, что муж Каролы уехал с этим поездом. Карола осталась.

Часа в четыре дня прибегает рыдающая Рутка – ее отца, брата Пинкуса Мориса, тоже угнали этим поездом. Она осталась совершенно одна и в отчаянии обвиняет Пинкуса, что он не все сделал, чтобы спасти Мориса. Пинкус не защищается, он подавлен горем – Морис его единственный брат. Сара пытается утешить Рутку, но Рутка вне себя, она стряхивает с себя Сарину руку и выбегает прочь.

Когда война кончилась, мы узнали, что первый поезд отправился в Бухенвальд, а заключенных со второго, ушедшего 16 января, распределили между лагерями Гросс-Розен и Равенсбрюк – это все лагеря в рейхе.

Многие из ченстоховских евреев умерли в этих лагерях, другие погибли во время так называемых «маршей смерти» – это произойдет несколько месяцев спустя. Союзники уже начнут наступление на западном фронте, но еще до того, как немецкий фронт еще не развалится окончательно, и американцам и англичанам удастся спасти совсем немногих из тех, кто остался в живых.

Спаслись только несколько сотен из шести с лишним тысяч пленников, отправленных в Германию двумя поездами. Среди них Генек Хофман и Самуэль Яновский. Самуэль женится потом на хорошенькой Марысе Бялек, она тоже была узницей в Хасаг. Они станут нашими лучшими друзьями в Швеции – те, кто выжил, даже по прошествии многих лет чувствуют общность, причастность к пониманию, недоступному людям, не прошедшим через то, через что прошли мы.

Ни муж Каролы, ни брат Пинкуса не выживут. Мы, кто остался в Хасаг-Пельцери, после того, как ушли оба поезда, вытянули счастливый билет, нам выпала почти неправдоподобная удача, которую никто не мог предвидеть.

Единственный раз немцам не удалось завершить свой план, но не потому, что они этого не хотели – им помешала совершенно неожиданная и необычная военная операция.

### Избранный выжить

К вечеру 16 января мы слышим далекие раскаты орудий. Появившийся Лолек Таубенблатт, тощий, темноволосый заключенный – он ездил со своим мастером в Ченстохову – рассказывает, что советские танки прорвались в пригороды Ченстоховы, и немцы пытаются выбить их оттуда. Мастер показал ему на какой-то сгоревший танк и сказал, что это советский. Трудно поверить в то, что он рассказывает, но мы же слышим орудийную стрельбу! Неужели это возможно? Дальше развивать эту мысль никто не решается.

В одиннадцать часов в хозяйственном отделении появляется Штиглиц. Я его не видел, но другие рассказывали, что он пришел попрощаться.

Почти никто из нас не спит этой ночью. Мы лежим и пытаемся заснуть, никто не знает, что будет завтра. Уже очень поздно, но заснуть не удается. Наконец я проваливаюсь в сон.

Рано утром 17 января меня разбудили возбужденные голоса, я тихо оделся и вышел. Почти все уже встали.

Здание хозяйственного отделения находится поблизости от входа в Колонию. Ворота настежь открыты, около ворот стоят несколько польских пожарников, которым, похоже, нет никакого дела, кто входит или выходит из лагеря. Ни одного немца. Мне объясняют, что немцы ночью уехали, была паника, они оставили в Колонии много провизии и всякого добра. Появляются Сара и Пинкус, они растеряны и удивлены – что произошло?

Я смотрю на заключенных, снующих взад-вперед через ворота, проход через которые был для нас до этого строго воспрещен. Не сон ли это – немцы сбежали и не успели нас забрать? Нас, оставшихся немногих заключенных в Хасаг-Пельцери? Я начинаю сопоставлять рассказ Лолека о советских танках и прощальный визит Штиглица – похоже, что все так и есть. Я останавливаю чуть ли не каждого – что, неужели немцы сбежали? Кто-то с радостной улыбкой подтверждает: «Все до единого!», а другие так заняты, что даже не отвечают.

Я чувствую, как во мне поднимается робкая поначалу радость. Хотя все это время я надеялся и ждал, что должно что-то случиться, что мы должны спастись, мне трудно поверить, что этот миг – вот он, что это то, чего я ожидал: немцы исчезли, как по волшебству, а мы остались. И мы свободны.

Но все произошло не так, как мне мечталось – а где же солдаты, где же наши спасители?

Мы возвращаемся в нашу комнату, чтобы решить – что делать дальше. Практичная Сара сразу начинает отбирать вещи, которые мы должны захватить с собой, когда уйдем из лагеря, а я снова выхожу на территорию – мне хочется разузнать побольше.

Польские пожарники стоят в своих синих мундирах с красными галунами, один из них даже держит в руке блестящую латунную каску – им велели стоять у ворот, но они не уверены – надо ли им продолжать выполнять приказы немцев? Они стоят и ничего не предпринимают, а тем временем все больше и больше заключенных входит и выходит из открытых ворот.

Пленников привлекают брошенные немцами в спешке квартиры в Колонии – там есть все, чего мы так долго были лишены. В лагере вдруг появляются необычно одетые заключенные – на ком-то синий элегантный двубортный пиджак поверх лагерного тряпья, кто-то в дорогой темно-коричневой кожаной куртке, из-под нее торчат драные лагерные портки. Многие несут обувь, постельное белье, ковры – и, конечно, продукты. Один из наших прибежал, чтобы взять с собой своих изголодавшихся товарищей – он с горящими глазами рассказывает, что там полно маргарина, масла, мяса, растительного жира – продукты, которых мы не только не ели, но и не видели с незапамятных времен.

После долгого изнурительного недоедания, измученные голодом и ошарашенные свалившимся на них богатством, многие стараются наесться досыта, они поглощают все без разбора, в первую очередь жирную пищу, которой нам так не хватало. В тот же день у многих начинается страшный понос, в лагере десятки больных, а один их пленников умер на второй день после освобождения.

Мне почему-то не хочется принимать участия в начавшемся пире. Я вдруг осознаю, что надо скорее уходить. И неожиданно мне становится грустно: настало время расстаться с моими товарищами.

В нашей комнате позади мастерской, которую Сара, несмотря ни на что, всегда тщательно прибирала, царит невероятный беспорядок. Сара, Пинкус и Роман уже одеты. Они натянули на себя более или менее сохранившиеся тряпки из нашей совершенно износившейся одежды – мы хотим как можно скорее вернуться в Ченстохову, посмотреть, что осталось от того, что когда-то было нашим домом по Аллее Свободы 3/5. Все наше имущество разложено на двух кроватях – поразительно, сколько барахла может уместиться в крошечной комнате с двумя парами двухэтажных нар по стенам почти без промежутка между ними.

У Сары жив ее корсет с зашитыми в швы драгоценными камушками – я не знаю, продала ли она что-нибудь из них. Пинкус сохранил зеленый матерчатый пакет со швейцарской страховкой, он рассчитывает, что по ней можно получить какие-то деньги. Это его гарантия на будущее. Я беру свои учебники, у Романа тоже есть какие-то книги… и когда мы выходим из ворот лагеря, у каждого из нас с собой только небольшой узелок. Здесь собралась группа заключенных, намеревающихся вернуться в Ченстохову, нас больше тридцати человек.

Одного парня из нашей группы зовут Моше Шидло, он на несколько лет старше меня. Моше коренаст, темноволос, от него исходит ощущение силы и уверенности. В лагере он слыл за отчаянного, но надежного и порядочного парня. Многие испуганы, когда вдруг выясняется, что у Моше есть пистолет. Он коротко объясняет, что в Хасаг-Пельцери есть ячейка БЕО, и такие же ячейки сохранились в двух других лагерях Хасаг. Больше из него не удается вытянуть ни слова, мы еще не очень уверены, что все обойдется. Когда мы привыкаем к мысли, что один из нас вооружен, я вдруг понимаю, что пистолет дает ощущение безопасности – но как он ухитрился спрятать его в лагере?

Еще нет и девяти утра, когда мы, полные страха и надежды, отправляемся в наше рискованное путешествие. Почти все в нашей группе в сравнительно приличном состоянии, совсем ослабленных и умирающих нет. Некоторые умудрились раздобыть себе в Колонии теплую одежду. Я не подумал об этом, а может быть, теперь уже и не знаю, сработала подсознательная реакция: не хотелось одевать на себя то, в чем ходили немцы. Чтобы не замерзнуть, я натянул на себя всю лагерную одежду в несколько слоев, две пары штопаных бессчетное количество раз носков, а в башмаки на тонкой подошве заложил несколько слоев бумаги.

Бледное и холодное январское солнце уже появилось над горизонтом. Мы уходим из лагеря – никто нас не останавливает.

Мне кажется, что погода превосходная, что на улице тепло – но этого не может быть. В юго-восточной Польше типичный континентальный климат, в середине января стоят суровые морозы. Но я не чувствую ни холода, ни усталости, ни голода, хотя утром съел только кусок черствого хлеба, запив его ледяной водой.

Еще робкая, но с каждым шагом все крепнущая надежда растет во мне, я начинаю окончательно осознавать смысл происшедшего – может быть, мы и в самом деле спасены! Все не так, как я себе воображал, поэтому мне чего-то не хватает для полного ощущения осуществленной мечты… но то, во что я не решался верить, похоже, воплотилось в реальность. Или это только очередная иллюзия?

Мы даже представить не можем, что и кого мы встретим в Ченстохове… и как выглядит теперь город?

Немцев нигде не видно. Они исчезли, не успев нас уничтожить. По какой-то причине, которую мы пока не можем понять. А это значит, я буду жить, может быть, еще много лет. Я смогу ходить в обычную школу, может быть, даже успею состариться – жизнь будет продолжаться.

Уже то, что я могу идти, куда хочу, по зимнему полю или по заснеженной улице – это уже очень много; свобода передвижений составляет, может быть, самое главное в ощущении личной свободы. Я ускоряю шаг и присоединяюсь к небольшой идущей впереди группке с Моше Шидло и его револьвером во главе.

Мы проходим через жилой район в пригороде Ченстоховы. Никого, кроме нас, на освещенных солнцем абсолютно пустых улицах нет. Ни единого человека. Мы одни. Магазины закрыты, хотя сегодня обычный рабочий день. Все, должно быть, заперлись в своих домах и боятся выйти на улицу. Но мы не боимся – чего нам теперь бояться?

Кто-то уже дошел до цели – он прощается с остальными. Мне грустно – неужели мы и в самом деле должны расстаться? Я не говорю этого вслух, это прозвучало бы нелепо и бессмысленно, но мне кажется, что-то не так. Неужели они такие черствые люди, те, кто просто так, коротко попрощавшись, уходит от нас? Мы вместе пережили такие страшные времена, неужели мы не могли бы вместе начать строить новую жизнь?

Я провел шесть лет своей юности фактически в тюрьме, осужденный на смерть, но вместе со мной были мои товарищи по несчастью, у нас появилось и окрепло чувство причастности к общей судьбе, мы были нужны друг другу – и теперь меня мучает неожиданная тоска по утраченному чувству ложной безопасности, возникающему в сообществе преследуемых людей. Но я молчу. Я даже не хочу, чтобы кто-либо прочитал мои мысли.

Мы, нас теперь меньше двадцати, постепенно приближаемся к центру города. На улице появляются отдельные люди, они с удивлением смотрят на странную процессию. Они, конечно, видят, как мы бледны и истощены, какие лохмотья на нас надеты – и только теперь я отрываю мой бело-коричневый лагерный номер и прячу его в карман.

Мимо нас проходят люди в гражданской одежде с бело-красными нарукавными повязками – национальные цвета Польши. Они патрулируют по двое – это новая милиция. Все четыре милиционера, которых я видел, одеты в кожаные куртки, у них, похоже, есть оружие. И все равно, как-то беспокойно, что на улице совершенно нет солдат, или хотя бы полицейских в форме.

Дом по Аллее Свободы 3/5 ничуть не изменился, он выглядит так же, как тогда, когда нас выселили отсюда в Большое гетто – кажется, что с тех пор прошли десятилетия. Мы звоним в дверь консьержа на нижнем этаже, открывает его жена. Мы узнали ее, хотя она заметно постарела. Она поражена ужасом, когда видит нас, быстро крестится: «Jesus Maria, Jesus Maria, Boz e kochany, ja nic nie wiem» («Боже праведный, я ничего не знаю»), – повторяет она, хотя мы ни о чем ее не спрашиваем. Совершенно ясно, что она почему-то боится с нами разговаривать, как будто бы это не мы, а наши призраки – да, собственно говоря, это так оно и есть. Наконец она отвечает на вопрос Сары – нет, никто в нашей квартире не живет, и захлопывает дверь. Из-за двери слышны возбужденные голоса.

Мы поднимаемся по черной лестнице. Квартира заперта, никто не открывает, когда мы вначале осторожно, а потом все настойчивее стучим в дверь. Тогда мы звоним в дверь нашей соседке – на ее двери та же табличка, что и до войны. Открывает пани Горска, смотрит удивленно на наши лохмотья и, в отличие от жены портье, отвечает на наши вопросы, хотя и не просит зайти.

Да, это правда, говорит пани Горска, в вашей квартире никто не живет, там был ресторан для немцев. Там всегда было довольно шумно, веселье продолжалось до поздней ночи.

Мы спускаемся во двор, входим с парадного входа и звоним в дверь – все равно никто не открывает. Но мы должны попасть внутрь – куда нам еще идти? Это наша квартира, и в ней никто не живет. И тут пригодился мой опыт открывания запертых дверей, приобретенный, когда я работал по очистке Большого гетто. Старинная тяжелая дверь сдается не сразу.

Как ни странно, мы ощущаем себя дома в нашей старой квартире, хотя на стенах – незнакомые светлые обои. Единственная мебель – несколько довольно тесно стоящих столиков темного лакированного дерева, многие даже накрыты белыми скатертями, вокруг стоят стулья из того же дерева с красивыми мягкими бежевыми сиденьями. Эти столы и стулья, стоящие во всех комнатах, кроме бывшей мастерской, выглядят так, как будто вот-вот придут посетители.

Дверь в мастерскую закрыта, но там замок попроще, мне не составляет труда ее взломать. Наша старая мастерская уставлена деревянными полками, и на них стоит бесчисленное множество бутылок. Много водки, но есть и ром, и коньяки, и вина, главным образом красные – наша мастерская превратилась в склад спиртного с хорошим выбором напитков.

Все это, наверное, стоит сейчас целое состояние. Но Пинкус говорит, что мы не можем здесь задерживаться, мы должны уйти как можно скорее. Многие наверняка знают про спирт, говорит он, здесь будет настоящая битва, когда они сообразят, что к чему, и оставаться небезопасно. Мы собираемся уходить, хотя и не знаем, куда нам идти. Я думаю, что если бы мы рискнули остаться, это избавило бы нас от многих проблем, нам было бы на что жить, мы могли бы достать мебель, еду и одежду в обмен на оставленные немцами сокровища, они все равно теперь никому не принадлежат. Но даже я понимаю, что это связано с риском, а можем ли мы сейчас рисковать, сейчас, когда нам только что чудом удалось избежать неминуемой гибели? Пинкуса одолевают сомнения, когда Сара прихватывает с собой три бутылки коньяку в бумажном пакете, найденным ей в чулане. Но Сара обрывает его: «У нас нет ни гроша – мы должны что-то иметь, чтобы найти место для ночлега и еду». Мы оставляем квартиру со взломанными дверьми и выходим опять на Аллею Свободы. Куда идти? Мы бредем в сторону Второй аллеи, не представляя, куда податься.

Наконец Сара спрашивает попавшегося милиционера, где мы можем переночевать. Он смотрит на нас с любопытством и жалостью, спрашивает, откуда мы, советуется с товарищами и дружелюбно сообщают, что на улице Гарибальди 19 реквизировано здание конторы, там размещают евреев из лагерей Хасаг.

Уже далеко за полдень, когда мы идем на улицу Гарибальди. Все правда, здесь организован приют для бездомных беженцев. Нам выделяют две маленьких комнаты, в которых стоит один диван-кровать – ощущение такое, что мы снова в лагере. Мы встречаем других беженцев и узнаем наконец, почему немцы так поспешно сбежали.

Несколько советских тяжелых танков, без поддержки пехоты, прорвались в обход отступающих немецких войск и вошли в Ченстохову. Танки все еще стоят около одного из мостов через Варту. Немцы испугались, что путь к отступлению будет отрезан, и сломя голову сбежали, побросав все. Но ведь это только маленькое подразделение, тринадцать танков, остальные войска еще не подошли. Они стоят у моста полукругом, в полной боевой готовности, и никому не позволяют приблизиться.

Рассказывают также, что милиция на улицах в основном из Гвардии Людовой – Народной Гвардии. Когда немцы бежали, они вышли из лесов под Конисполем и появились в Ченстохове, среди милиционеров есть и евреи из БЕО, те, что год с лишним назад вошли в одно из подразделений Народной Гвардии. В милиции есть также люди из коммунистического и социалистического подполья, у них хорошие связи с приближающейся советской армией. Они пытаются организовать полицейскую службу и службу безопасности. Польская «голубая» полиция отстранена от службы – они сотрудничали с немцами и их действия во время войны подлежат расследованию. Милиция обращается к гражданам с просьбой сообщать, что им известно о задержавшихся в Ченстохове немцах и о явных коллаборационистах. Милиция же следит, чтобы в доме на улице Гарибальди была еда, одежда и белье. Все, что нам нужно, можно получить на складе на первом этаже, – в наличии, правда, есть только самое необходимое. Армия Крайова, лояльная к польскому правительству в Лондоне, по-прежнему прячется в лесах.

Мы прекрасно понимаем, что милиция с их десятком пистолетов не может воспрепятствовать немцам, если те решат отбить Ченстохову назад, многие только об этом и говорят. Но я уже начинаю привыкать к мысли, что невозможное свершилось, я уже начинаю думать о будущем. Настает вечер. Мы приносим со склада одеяла и, совершенно измученные, засыпаем мертвым сном.

На следующее утро я просыпаюсь очень рано, но какое-то время лежу, размышляю, как я проведу первый день свободы. Потом я одеваюсь и, несмотря на мамины протесты, бегу посмотреть на советские танки, которые спугнули немцев и спасли нас от верной гибели. По дороге я натыкаюсь на сожженный танк, в остальном ничто не напоминает о военных действиях в Ченстохове.

На берегу Варты уже собралось много народа. Прямо перед нами стоят полукругом, повернув пушки в сторону пригородов, несколько советских танков, окрашенных в защитный пятнистый темно-зеленый цвет. Я никогда не думал, что танки могут быть такими большими. Они просто огромные, как дома. Хотя их немного. Башенные люки открыты, мы видим несколько советских солдат, они стоят рядом со своими машинами и курят, другие прогуливаются вокруг. Они выглядят очень воинственно в своих черных шлемах с резиновыми наушниками, но ведут себя совсем не воинственно, скорее наоборот. Один из них слезает со своего танка и приветливо машет нам рукой.

Меня переполняет благодарность к этим солдатам и к их чудовищным танкам. Это хорошо, что у них пушки и снаряды, хорошо, что они выглядят так воинственно – это они напугали немцев и обратили их в бегство. Если бы они опоздали хотя бы на день со своим прорывом, если бы они случайно не углубились так далеко за линию немецкой обороны, нас бы увезли тем поездом, который уже стоял на станции, мы были бы вновь предоставлены их произволу – Дзержану с его псом, Бартеншлагеру и другим охранникам, там, куда они собирались нас отвезти. Теперь все это кажется таким далеким.

Они спасли нам жизнь, эти советские солдаты в своих черных шлемах, эти молодые мужчины, а может быть, среди них были и женщины, эти люди, которых я никогда раньше не видел и вряд ли когда-нибудь увижу. Это они и их неправдоподобно огромные танки, стоящие сейчас передо мной, спасли нас своим отчаянным прорывом, это сделали они и никто другой.

Мне так хочется подойти к ним, объяснить, что они сделали для нас, как мы им благодарны, пожать руки – словом, сделать все то, что представлялось мне в моих детских мечтах. Но они никого не подпускают – тяжелые танки хороши для прорыва и внезапной атаки, но без поддержки пехоты их легко вывести из строя. Они, конечно, видят и понимают наше состояние, но не имеют права идти даже на самый маленький риск. У них есть, конечно, их машины и страшные пушки, но их всего несколько человек и они могут только дожидаться, когда советские части окончательно займут Ченстохову.

Пожилая женщина в черной косынке – она уже давно здесь стоит – рассказывает, что командир соединения подходил к собравшимся, пожал руки подошедшим и на ломаном немецком задал несколько вопросов. Он хотел узнать, есть ли еще немецкие солдаты в Ченстохове. Подошедший мужчина, оказывается, тоже участвовал в этом разговоре, он говорит, что это был не командир, а настоящий командир погиб в том сгоревшем танке. Женщина в косынке возражает – она ничего такого не слышала. В конце концов они приходят к выводу, что каждый из них мог ошибиться – уж очень плохо советский офицер говорил по-немецки.

Хорошо, что я их увидел, наших спасителей с их гигантскими танками, пусть даже на расстоянии. Они для меня уже не анонимы, у них есть лица, я видел их, хоть и издалека. Независимо от того, какую цель преследовало их наступление, был ли это случайный, бессмысленной прорыв, как иногда бывает на войне, или запланированная операция, может быть, им надо было взять какой-нибудь мост через Варту, независимо от того, знали ли они, что поблизости есть концлагеря, независимо ни от чего – это они, эти молодые ребята, спасли жизнь мне и еще пять тысяч человек, которых немцы не успели загнать в скотные вагоны. Это они на своих огромных машинах прорвали линию обороны и ворвались в Ченстохову поблизости от нашего лагеря и спугнули немцев.

Не американцы, которых я представлял в своих мечтах, не англичане, не польское правительство в изгнании в Лондоне – нет, это были молодые советские солдаты. Многие из этих солдат, может быть, и их командир, сгорели заживо в танках, пожертвовали жизнью, чтобы провести эту рискованную операцию, но они спасли нас, тех, кто остался в Хасаге. Они не явились к нам на белых конях, не жали руки собравшимся, не раздавали шоколад, не расспрашивали и не рассказывали. Но эти ребята, которые не хотели вступать с нами в разговоры, даже не хотели принять нашу благодарность, именно они совершили это чудо, на которое мы не решались надеяться. И произошло это в самый последний момент.

Когда через два дня подошла пехота и тыловые подразделения, танкисты заправили свои машины горючим и уехали. Продолжали преследовать отступающую немецкую армию.

Может быть, они спасли еще много пленников из других лагерей.

Когда я возвращаюсь назад в дом по улице Гарибальди, уже двенадцать часов. Саре удалось раздобыть кое-что на обед, стол уже накрыт. Роман где-то у соседей, а Сара говорит мне, что беспокоится за Пинкуса.

Отец сидит на стуле, склонив голову и уставившись на скатерть. Похоже, он ее не видит. Сара говорит, что он просидел так все утро, пока меня не было. Куда я, в конце концов, исчез? Мне тоже становится страшно, я пытаюсь заговорить с ним – он медленно поднимает глаза и произносит: «Да, да, Йоселе». Но не сдвигается с места.

Несколько лет он прожил под неослабевающим прессом, он сделал все, что мог, чтобы спасти свою жену, своих детей, своих помощников, родственников. Он был, как гранитная скала, он всегда казался спокойным, от него исходило ощущение уверенности и безопасности – и мы привыкли, что так и должно быть. Когда пришло спасение, когда огромное напряжение, в котором он жил, чуточку спало – наступила реакция: его охватили безразличие и апатия. Конечно, много еще нужно сделать, но нам уже ничто не угрожает, и у него просто не осталось сил, он на время отключился от решения ежедневных и неотложных проблем. Сейчас Сара и, возможно, я должны принимать решения.

Остаток дня проходит спокойно. У нас просто нет сил принять участие в лихорадочном шабровании, чтобы хоть как-то компенсировать то, что мы потеряли.

Шабрование.

Для нас, только что освободившихся из лагеря, и многих других, ограбленных войной, с пустыми руками вернувшихся в Ченстохову, начинается период отчаянных усилий: раздобыть жилище, какую-нибудь мебель, чтобы можно было жить, одежду, продукты, кастрюли, вилки, ложки, сумки – все, что нужно человеку, чтобы жить более или менее нормальной жизнью. У тех, кто был в лагере, нет денег, нет ничего, но мы должны любым способом достать себе самое необходимое. И тогда появляется новое выражение – шабровать.

Шабровать – не значит грабить кого-то или украсть что-то, что тебе не принадлежит. В нашем положении в шабровании нет ничего предосудительного. Немцы отняли у нас все, что у нас было, они в буквальном смысле слова раздели нас до нитки – и у нас, тех, кто чудом выжил, не осталось ничего – кроме наших изуродованных жизней. В таком положении взять что-то, что немцы бросили в панике и в чем человек действительно нуждается – в этом нет греха. Но я, наиболее подходящий в нашей семье, чтобы заняться шаброванием, чтобы раздобыть вещи, которые нам очень нужны – я почему-то не могу себя заставить этим заняться. Никто и ничего от меня не требует, но я понимаю, что мог бы помочь семье, и переживаю, что этого не делаю.

Вместо этого Сара отправляется к госпоже Пловецки – все, что мы ей оставляли, в целости и сохранности, мы можем забрать наши вещи в любой момент. Сара чувствует облегчение – на земле есть честные люди.

Но я думаю только об одном – как мне начать учиться. Может быть, это в какой-то степени оправдывает, или, вернее сказать, извиняет, что я не участвую в организации нашего быта. Вместо этого весь первый день я бегаю по различным школам, хочу узнать, когда они начнут работать, спросить, могут ли они меня принять – но все школы заперты. Под вечер я спустился на склад в доме на Гарибальди и нашел там почти не ношенную, свободную и мягкую светло-коричневую замшевую куртку. Эта куртка будет моим главным нарядом много лет. Кроме этого, я разыскал пару обуви. Башмаки не новые, но подошвы потолще, чем на моих драных башмаках из Хасаг.

Девятнадцатого января, через два дня после нашего чудесного спасения, мы делаем еще одну попытку вернуться в нашу квартиру – больше ждать нельзя, ее может занять кто-то другой. С улицы Гарибальди мы берем с собой только постели и одеяла, наши лагерные узелки и сарины три бутылки коньяка. Нам не составляет никакого труда отнести все наше имущество на Аллею Свободы. Мы поднимаемся по лестнице. Дверь взломана, как мы ее и оставили. Но теперь в комнатах далеко не так чисто и аккуратно – здесь, похоже, была дикая пьянка. От спиртного не осталось и следа.

Сара немедленно начинает уборку, мы с Романом помогаем. По-прежнему мы очень боимся за Пинкуса, Сара от страха начала даже кричать на него – и это внезапно подействовало. Пинкус постепенно пробуждается от своей летаргии, находит пакет со страховкой, спрашивает Сару, что ей сказала пани Пловецки. Он считает, что мы должны ей что-нибудь подарить из наших вещей – картину, или отрез. Пинкус уверен: добро должно быть вознаграждено.

После обеда мы приносим от Пловецки наши картины, пару самых лучших Сариных скатертей, маленькие фарфоровые фигурки, стоявшие на буфете до войны и два маленьких зеленых коврика, они, сколько я себя помню, всегда лежали у родительской кровати. Чтобы принести ткани, которые Пинкус оставил у пани Пловецки, приходится сделать несколько рейсов. Оказывается, не все стараются извлечь пользу из наших трудностей – пани Пловецки категорически отказывается принять что-либо, она считает, что все эти вещи нам нужнее. Она прекрасно понимает, как важно для нас, чтобы какие-то предметы и украшения в доме напоминали о том, как все было до войны, и конечно же Пинкусу нужны все его отрезы для работы.

Многие из этих украшений родители забрали с собой в Канаду, кое-что осталось у Романа в Берлингтоне и у нас в Стокгольме.

На следующий день, 20 января, мне удалось вблизи увидеть советского офицера.

Это был третий день моих дурацких поисков работающей школы – ни одна школа еще не может работать, – и я увидел пятнистую военную машину, размером не больше, чем немецкий «фольксваген». Из нее вышел офицер, на нем толстая серо-зеленая шинель с четырьмя маленькими звездочками на красных погонах. Он осмотрелся, затем широкими шагами пересек улицу. Высокого роста, довольно молодой, на нем длинные форменные брюки и черные начищенные полуботинки.

Я сомневаюсь какую-то долю секунды, но он выглядит так спокойно и миролюбиво, что я не хочу пропустить этот случай – я делаю несколько шагов так, чтобы оказаться на его пути. Я протягиваю к нему открытые ладони, чтобы он видел, что при мне нет оружия, и медленно говорю то немногое, что я знаю по-русски: «Добрый день», – и затем, стараясь говорить очень медленно и ясно, добавляю по-польски: «Mysmy długo na was czehali» – мы так долго вас ждали. Он не отталкивает меня, не удивляется, но ему, наверное, очень некогда. Он улыбается мне, говорит что-то непонятное по-русски, похлопывает меня по плечу и исчезает в воротах. Шофер в машине ждет его на улице.

И только в этот миг, когда я своими глазами вижу советского офицера в обычной форменной шинели, без боевой экипировки, я понимаю, что бояться больше нечего – советские войска в Ченстохове, фронт откатился на запад, немцы уже не вернутся. Только в этот миг я понял, что война окончена – для меня.

Я, конечно, знаю, что еще идут бои, но для меня самое важное событие войны уже произошло. Пусть меня простят, но я уже чисто формально отмечаю, что 1-й Украинский фронт под командованием маршала Ивана Конева дошел до Лейпцига – родины капитана Дегенхардта и его «зеленой» полиции, что 1-й Белорусский фронт маршала Георгия Жукова начал наступление на стасемидесятикилометровом участке на Одере. Я понимаю, что это хорошо, но для меня не самое важное, то, что свыше полутора миллионов советских солдат, четыре тысячи танков, семь тысяч самолетов, шестнадцать тысяч артиллерийских орудий и бесчисленное количество другого вооружения принимают участие в последнем наступлении, которое должно закончиться в Берлине, я спокойно воспринимаю известие, что триста тысяч немецких солдат сдались в плен американцам, англичанам и французам в районе Рура. Еще раз говорю – пусть меня простят, но для меня самые главные события мировой, охватившей четыре континента, войны развернулись в городе Ченстохове и нашем лагере, когда несколько советских танков обратили немцев в бегство и этим спасли нам жизни. Пусть меня простят, но я чисто из вежливости интересуюсь развитием военных действий, я опьянен возможностью идти, куда хочу. Я так отчаянно завидовал, глядя в окно в фонаре Дома ремесленников по Аллее 14 на фланирующую публику. А теперь и я могу свободно ходить по улицам, даже просто бесцельно прогуливаться.

Это, вообще говоря, странно: человек должен пережить долгий период заключения, тоску и неясную надежду осужденного на смерть, чтобы оценить то, что большинство из нас воспринимает как само собой разумеющееся. Можно идти, куда захочешь. Для меня это теперь вовсе не данность, и всю оставшуюся жизнь я буду воспринимать эту чисто физическую свободу как неоценимую привилегию.

Я понимаю, как я эгоистичен в своей ничем не замутненной радости – нас так мало, тех, кто спасся. Из тех пяти тысяч, что были спасены в Хасаг, две тысячи триста – евреи из других городов и лагерей в Польше, многих из них пригнали в Большое гетто в Ченстохове, когда оно было организовано в 1942 году или в лагерь Хасаг, когда началось наступление советской армии. Из тридцати девяти тысяч евреев в Ченстохове выжило всего 2718 – нам невероятно повезло.

Нам невероятно повезло. Немцы не успели. Мы избежали судьбы многих лагерей, где заключенных в последние недели убивали или просто переставали кормить и они погибали от голода. Известны также «марши смерти» – когда заключенных в легкой одежде, без еды выгоняли на мороз и заставляли шагать, пока все не погибали.

Мне повезло вдвойне. Мало того, что я выжил, я не обречен на одиночество – большинство уцелевших после Истребления страдало от одиночества всю жизнь. Наверное, есть еще такие семьи, но я знаю только две (кроме нашей) еврейских семьи, спасшихся в оккупированной немцами Польше. Одна из них – это семья Тоськи Роллер, с которой я вскоре познакомлюсь.

Я – один из тех, кого случай избрал жить, но я тоже очень изменился, и, как и у всех евреев, кто оказался во власти немцев в течение тысячи девятисот пятидесяти трех длинных дней и ночей Второй мировой войны, война оставила во мне неизгладимые шрамы. Пять лет и восемь месяцев я был приговорен к смерти, я видел, как подобные приговоры холодно и методично приводились в исполнение. Все мы, те, кто уцелел в трехстах немецких лагерях и те, кто с фальшивыми документами прятался на «арийской» стороне – мы все получили тяжкие душевные травмы. И после освобождения мы были предоставлены сами себе. Никто не сказал нам, что надо быть осторожным с едой после длительного голода, не было времени для лечения психически травмированных людей – шла война.

Только через двадцать лет психиатры и психологи начнут интересоваться, какое же влияние оказала на нас война, они будут изучать нас и описывать, и удивляться, как мы жили все эти годы – как будто они сделали крупное научное открытие. Но и в самом деле пройдет много-много лет, прежде чем память войны уйдет на второй план.

Я ошибся, написав, что для меня война кончилась в январе, когда сбежали немцы. Она не кончилась и тремя днями позже, когда я обменялся несколькими словами с советским офицером в штатских полуботинках. Для нас война не кончилась даже 7 мая 1945 года, когда генерал Альфред Йодль подписал акт о безоговорочной капитуляции или 2 сентября 1945 года, когда капитулировала Япония.

Мы, избранные, должны жить со своей памятью. Для меня было неожиданным, когда через пятьдесят лет воспоминания о пережитом проснулись с новой силой. Наверное, это произошло потому, что наше время на исходе, каждую неделю становится все меньше и меньше живых свидетелей. Поэтому на закате дней мы чувствуем потребность рассказать о нашей судьбе и надеемся, что наши свидетельства будет невозможно отрицать или оставить незамеченными. Кто-то из нас пытается написать об этом, кто-то рассказывает по радио и телевидению, выступает в школах – мы надеемся, что дети запомнят.

Я надеюсь также, что когда никого из нас не останется в живых, найдутся люди, которые скажут – да, мы видели одного из них, мы слышали его рассказы и мы верим, что это правда.

### После войны

### Атгтестат

Прошла неделя.

Я решил попробовать поступить во Вторую государственную гимназию Трауготта. Перед войной считалось, что это лучшая в Ченстохове мужская школа. Когда-то Сара мечтала, чтобы ее старший сын учился именно в гимназии Трауготта. В лагере, пока я корпел над своими учебниками, мне тоже представлялось – после войны я пойду именно в эту школу. Гимназия Трауготта на месте, но единственный человек, кого я там нахожу – импозантный сторож. Он, несмотря на недоступный вид, очень приветлив и добродушен – каким и должен быть сторож в хорошей польской школе.

Своими ежедневными вежливыми, но достаточно назойливыми посещениями я, по-видимому, завоевал его расположение. Он, как и раньше, ворчит, что школа еще не открыта, что записать меня в ученики пока нет возможности, но все же пропускает меня к преподавателю, ответственному за подготовку школы к занятиям.

И я наконец вижу гимназию изнутри.

Мой энтузиазм нисколько не уменьшается от того, что помещение выглядит запущенным и требует ремонта. За время войны в генерал-губернаторстве обветшали все дома, за исключением тех, где жили немцы. Мы проходим несколько лестниц и извилистых коридоров, пока сторож не приводит меня в сравнительно теплую комнату. Здесь сложена хорошо сохранившаяся удобная мебель темного дерева, на двух стенах висят портреты бывших директоров, а на третьей – большой красно-белый польский флаг с орлом в короне, презрительно косящимся на полированный письменный стол с аккуратными стопками бумаг. За столом сидит пожилой седоватый человек в когда-то элегантном, а теперь изрядно потрепанном черном костюме, белой плохо выглаженной сорочке и сером галстуке. Он настроен серьезно и дружелюбно.

Первый школьный учитель, которого я вижу после войны, смотрит на меня устало, но с любопытством. Себя не называет, просто сообщает, что он учитель математики, что мы находимся в будущем кабинете директора, но директор еще не назначен. Его, похоже, привлекает моя страсть к учению – не так-то часто в наши дни, добавляет он. Но мне лучше успокоиться. Мне обязательно сообщат, когда школа откроется и начнется запись учеников.

По моей просьбе он с удивлением просматривает табель с оценками после окончания второго класса Еврейской гимназии. Но меня больше всего волнует, как он отнесется к моим неофициальным, написанным от руки справкам о подпольном образовании. Он говорит, что сейчас не может окончательно высказать свое мнение, но думает, что таких справок с разных неофициальных курсов будет много, и что он не видит причин отвергать эти подписанные известными и компетентными преподавателями документы. Мне следует прийти опять, но не раньше, чем через неделю – требуется какое-то время, чтобы набрать учителей, учеников и начать обучение.

На выходе сторож подробно расспрашивает меня, чем закончилась беседа.

Вторая государственная гимназия Трауготта начинает работать через неделю – удалось собрать превосходных учителей, да и в учениках недостатка нет.

Тот, кто хочет в Польше получить хорошее образование, должен после шести лет народной школы четыре года проучиться в гимназии, а потом два года в лицее, чтобы получить аттестат, дающий право поступления в высшие учебные заведения. Мои справки приняты во внимание, и я начинаю учиться в первом классе лицея. Тем не менее учеников, которые раньше не учились в гимназии Трауготта, предупреждают, что в процессе обучения их знания будут подвергаться переоценке. Не исключены переводы в другие классы – с повышением или с понижением.

Тридцать первое января 1945 года, первый день в школе после войны.

Я прихожу в класс в замшевой курточке, найденной в подвале на улице Гарибальди, и толстых фланелевых брюках. Я одет хуже, чем мои одноклассники. День начинается с молитвы. Я стою, как и все, но молчу – я не знаю католических молитв, к тому же это не моя молитва. Потом начинается первая перекличка.

Она продолжается довольно долго, потому что необходимо восполнить недостающие сведения о новых учениках. Среди всего прочего – обязательный в Польше вопрос о вероисповедании. Большинство в классе – католики, один протестант. Когда очередь доходит до меня, классный руководитель подсказывает: римско-католическое.

Нет, протестую я, я иудейского вероисповедания. На какую-то секунду учитель теряет дар речи, но потом берет себя в руки и аккуратно записывает мое признание в журнал. Оказывается, один из учеников в классе – еврей. Многие смотрят на меня с любопытством, но мне плевать, что думают мои одноклассники и хотят ли они иметь еврея в своем классе.

Начинается период добровольного отшельничества. Конечно, я не могу совершенно избежать встреч с людьми, но я не особенно вежлив, стараюсь скорее уйти от разговора – даже дома. Родители, как мне кажется, понимают меня, они, скорее всего, даже испытывают симпатию к моей ненасытной жажде образования, несмотря на то, что я так небрежно отношусь к своим близким. Единственное, что мне интересно – учителя и школа.

Я мало сплю, быстро и нерегулярно ем, могу заниматься ночь напролет, чтобы потом, поспав часок перед рассветом, бежать в школу. Я все время ощущаю присутствие Сары, она тихо и неназойливо делает для меня все необходимое. Терпение ее безгранично, если учесть, что параллельно с этим она пытается начать свое собственное дело.

Учителя замечают, что мои познания неровны, но в основном заметно лучше, чем у одноклассников. Классный руководитель вызывает меня к себе, и только тогда я рассказываю о моей упорной зубрежке в Малом гетто и в лагере. Я по его просьбе приношу ему мои учебники, он быстро просматривает полуистлевшие страницы с бесчисленным количеством карандашных пометок и комментариев, задает несколько вопросов и отпускает меня, сказав, что мы еще вернемся к этому разговору.

Как и предсказывали учителя в гимназии Трауготта, довольно много учеников пришлось переводить в другие классы после того, как стал ясным их уровень подготовки. Большинство переводят в младшие классы. Меня снова вызывает классный руководитель и говорит, что, по мнению всех учителей, объем моих знаний превышает необходимый уровень для первого класса лицея и спрашивает, не хочу ли я перевестись во второй класс. При этом он, правда, предупреждает, что будет трудно, мои знания неравномерны и придется много работать, чтобы наверстать упущенное. Нужно ли мне время для размышлений? Я не сомневаюсь ни секунды, и уже на следующий день, через неделю с небольшим после начала учебы, начинаю заниматься в выпускном классе школы.

В новом классе удивление по поводу моего вероисповедания не так велико: уже успели распространиться слухи, что в лицее учится – подумать только! – еврей…

Гимназия Трауготта до войны была мужской. Новое руководство школой решило принимать всех учеников, независимо от пола, так что мы учимся в смешанном классе. В основном юноши, но есть и несколько девочек. Однажды на перемене после третьего урока я стою в одиночестве около доски, и ко мне подходит одна из них. Миловидная, очень ухоженная, светлые волосы аккуратно расчесаны, она слегка прихрамывает на левую ногу, кажется немного стеснительной, но в то же время целеустремленной – ее зовут Марыся. Я вижу, что ей нелегко начать разговор, но не прихожу на помощь. Наконец на приятно-распевном юго-восточном, так называемом львовском диалекте, она неуверенно спрашивает, есть ли у меня все необходимые учебники для второго лицейского класса. Потом, глядя мне прямо в глаза, спрашивает, не хочу ли я учить уроки вместе с ней.

У меня такого желания нет. Я не собираюсь завязывать какие-то отношения с моими одноклассницами – я не для этого пришел в школу. Но чувствую себя польщенным: подумать только, на меня обратила внимание такая хорошенькая девушка. Почему именно я? С моим долго дремавшим, но от этого ставшим еще сильней мужским тщеславием я понимаю, что единственное разумное объяснение – я ей нравлюсь как мужчина. Что же еще?

В дальнейшем мы встречаемся с Марысей. Не так часто, но все же регулярно, пару раз в неделю. Мы иногда ходим в кино, в только что открытые, пока еще довольно убогие, с очень скромным выбором, кондитерские, или просто беседуем – на переменах, во время прогулки, или сидя по весне на одной из зеленых скамеек, вновь появившихся на широком бульваре Второй аллеи.

Я обнаруживаю, что Марыся Левицки – умная и думающая девушка. Ее присутствие мне всегда приятно, с ней легко разговаривать и никогда не скучно, даже если мы молчим. Марыся словно излучает ровную и спокойную приветливость, но у меня такое чувство, что под беспечной манерой поведения она скрывает какое-то горе. Я очень быстро понял, что Марыся – глубокий и серьезный человек, и при этом очень открытый. Она почему-то прониклась ко мне симпатией, и я отвечаю ей тем же.

Она ничего о себе не рассказывает. Мы знакомы уже более трех месяцев, она еще не разу не была в нашей, пока еще не особенно устроенной, квартире. И никогда не приглашала меня к себе, никогда ничего не рассказывала о своих родителях – хотя понятно, что они есть. Но я не любопытен и ничего не спрашиваю.

Перевод в старший класс подстегивает меня, я занимаюсь, как одержимый, изо всех сил стараюсь получить самые высокие отметки. Когда я не сплю и не ем, провожу все время в школе или дома, обложившись книгами и учебниками в беспорядке, в котором только я могу что-либо найти.

В моем отце пережитое навсегда оставило свой след. Та непрерывная цепь требований, которые он предъявлял самому себе, то постоянное напряжение, в котором он жил долгие годы войны, выбили его из седла. Но он понемногу начинает выходить из оцепенения. Пинкус – один из самых старших, может быть, самый старший из тех, кому удалось выжить после ченстоховского гетто и лагеря Хасаг. Ему за шестьдесят, но он старается вновь наладить ателье. Но дело идет туго – нет нужных тканей, принадлежностей, трудно подобрать помощников и найти заказы. Сара озабочена – она открывает у нас дома зуботехническую лабораторию и начинает прием больных.

У нее есть полученный в молодости диплом зубного техника, она пошла и удостоверилась, что он действителен. Такой диплом в Польше дает право открыть собственную практику. Но Сара прекрасно сознает, что не работала больше двадцати лет и незнакома с новыми методами протезирования и современной техникой. Поэтому она находит несколько молодых, получивших дипломы перед войной, техников, и они открывают совместную лабораторию с Сарой во главе. На Саре также лежит обязанность привлечения потенциальных заказчиков. Она занимается этим неустанно, у нее приятные и внушающие доверие манеры, и ей быстро удается наладить контакт с городскими зубными врачами, чтобы те направляли к ней больных. Дело идет на лад. Мало этого, ей удается какими-то неведомыми способами раздобывать необходимое оборудование и материалы, что немаловажно в конкуренции – далеко не все это могут.

Сара быстро осваивает новые методы, я вижу, что ей очень нравится вновь обретенная профессиональная независимость. Но это ей не мешает по-прежнему преданно заботиться обо мне, Пинкусе и Романе. Мы принимаем ее заботу как должное. Это и неправильно, и неразумно, но такова уж Сара и таковы мы – эгоисты, убежденные, что женщины должны нас обслуживать.

Вот, к примеру, как-то в воскресенье днем мы сидим за столом – в Польше это называется второй завтрак, Романа нет. Пинкус обожает яйца, может съесть несколько штук в один присест. Сара достает из стеклянной миски в середине стола сваренные «в мешочке» еще теплые яйца, чистит их и дает Пинкусу, который расправляется с ними мгновенно. После третьего яйца Пинкус заявляет: «Спасибо, я больше не хочу». Но Сара берет еще одно яйцо и начинает аккуратно его чистить. Пинкус повторяет: «Сара, я же сказал, что я больше не хочу». Но Сара продолжает лупить яйцо и через секунду спокойно сообщает: «Я тоже хочу яйцо». Пинкус смущенно улыбается, ему стыдно.

Мы, все трое, избалованы Сарой до предела.

У Пинкуса дела тоже пошли на лад, он нанимает несколько помощников, правда, не так много, как раньше. Он не дает никакой рекламы, но заказчиков все больше и больше – распространился слух, что Эйнхорн жив и опять открыл ателье. Всем хочется иметь идеальный костюм, сшитый старым знаменитым портным. Тканей, сохранившихся у пани Пловицкой, не так уж много, но он покупает новые, хотя новый товар уже далеко не такого качества, как был перед войной. Заказы появляются, несмотря на то, что Пинкус этого не хочет – он думает о другом. Говорит, что не знает, останемся ли мы в Польше.

Меня пугает даже мысль об этом, это угроза моему существованию. Я не помышляю уезжать из Польши, я хочу остаться там, где только что начал строить свою будущую жизнь. Мне с головой хватило многолетнего вынужденного перерыва, я не хочу иметь еще и добровольный.

Когда мы вновь возвращаемся к этому разговору, я твердо заявляю, что не собираюсь никуда ехать и начинать все сначала в другой стране. Все мое будущее связано с Польшей – аттестат, занятия в университете. При этом я еще не знаю, чем я буду заниматься и кем хочу стать. Мне очень трудно сделать выбор. Мне не хочется даже говорить на эту тему. К моему огорчению, в Польше много евреев, собирающихся эмигрировать.

Осенью 1945 года в Ченстохове насчитывается 2167 евреев – и тех, кто пережил войну в Польше, и вернувшихся из Советского Союза. Есть среди них и мои бывшие школьные друзья из Еврейской гимназии и гимназии Аксера, ребята из моего или соседних классов. Я начинаю посещать их встречи, вначале, правда, не очень часто, и вижу, как много из них думает об эмиграции, кое-кто уже предпринимает какие-то шаги для этого. Кто-то собирается в Палестину, кто-то в Соединенные Штаты, Канаду, Австралию или Южную Америку – в зависимости от того, где у кого есть родственники и знакомые. Многие считают, что у евреев в Польше нет будущего. Другие хотят просто уехать из страны, где у них когда-то были родители, братья, сестры, родня и где они теперь совершенно одиноки, где они чувствуют себя, как будто живут на кладбище. Некоторые видят, как коммунизм советского образца утверждается в Польше и не хотят жить в коммунистической стране. Никто не забыл, как относились к нам поляки во время войны, в период гетто и Истребления. Даже сейчас, после войны, некоторые проговариваются о своих симпатиях к немецкой политике уничтожения евреев. Многие выдавали нас немцам – а большинство просто равнодушно наблюдало за происходящим. Конечно, находились среди поляков и мужественные люди, решавшиеся оказать нам помощь, хотя это было небезопасно.

Эти повторяющиеся беседы рождают во мне неприятное чувство, но нисколько не влияют на решимость ни при каких обстоятельствах не уезжать из Польши, о чем я вновь и вновь заявляю своим родителям. Через какое-то время в нашем доме просто перестают об этом говорить – во всяком случае, при мне. К тому же далеко не все евреи собираются уезжать. Среди них, в частности, мой приятель и сосед по парте Генек Уфнер, а также Севек Грундман, который, правда, иногда колеблется.

Из моего класса «II Б» в Еврейской гимназии уцелели еще Бронька Масс и Ханка Бугайер – две признанных красавицы. Но Ханка живет под фальшивым именем в Саска Кемпа – пригороде Варшавы. Ей удалось выжить на «арийской» стороне с поддельными бумагами, и она до сих пор не хочет обнаружить свое еврейское происхождение и не имеет контакта ни с кем из нас. У тех, кто жил по поддельным документам, инстинктивный страх, что в тебе опознают еврея, сидит очень глубоко.

Говорят, жива Розичка Гловинска – я ее не встречал – и Поля Шлезингер, она спаслась в Бельгии. Это все, что осталось от моего большого, веселого класса, и это еще много. Все мои товарищи, которых я так любил, с которыми у меня было так много общего – все погибли. Может быть, даже хорошо, что так мало времени думать об этом.

Как-то в конце апреля Марыся передает мне приглашение ее родителей зайти к ним в следующий четверг – она очень торжественна, по-моему, это странно. Как бы то ни было, в пасмурный, но по-весеннему теплый день мы идем к ней в гости. Марыся необычно серьезна и собрана.

Семья Левицки живет в маленькой двухкомнатной квартире на нижнем этаже старого дома по Аллее Костюшко. У них тесно, но уютно, они угощают меня чаем и свежеиспеченным яблочным пирогом с взбитыми сливками.

Пан и пани Левицки – симпатичные, приятные люди. По произношению легко определить, что они из Львова – этот славный певучий диалект невозможно спутать ни с каким другим, я даже как-то не без успеха пытался ему подражать. Они принимают меня очень сердечно, с ними легко говорить, они приветливы и начитаны, чувствуется, что им интересно говорить со мной. Меня расспрашивают о родителях, но я замечаю, что их что-то гнетет, как будто бы им все время хочется сказать что-то еще. Долго я не засиживаюсь.

Марыся провожает меня немного, спрашивает, как мне понравились ее родители и не заметил ли я чего-либо необычного. Да, мне очень понравились ее родители, и ничего необычного я не заметил. Марыся останавливается как вкопанная. «Как же так? Ты не понимаешь?» – «А что я должен понять?» – «Мы же евреи!» Марысе трудно это произнести, она буквально выдавливает из себя это слово – «евреи», и замолкает. Я очень удивлен, я не понимаю, почему она не сказала об этом раньше – мы же так много и откровенно с ней разговаривали.

Я огорчен. Мне очень жаль эту приятную семью. Много месяцев после конца войны они живут в этой вынужденной лжи и не решаются признаться, кто они такие. Какое это должно быть мучение – жить вот так, когда тебя принимают не за того, кто ты есть. Конечно же я правильно поступил, когда во время войны отказался от попытки спастись на «арийской» стороне, и хорошо, что и Роман там долго не удержался. Цена, заплаченная евреями за выживание «там», оказалась чересчур высокой. Думаю, что и сейчас в Польше есть евреи, живущие в этой лжи, затянувшейся на всю жизнь.

Но семья Левицки найдет в себе силы от нее избавиться. Через какое-то время они вернутся к своему прошлому, их фамилия на самом деле Роллер, а Марысино настоящее имя – Тоська. Ее отец вернется к своей профессии – до войны он был известным детским врачом во Львове, но в Польше они не останутся.

Учебный год в гимназии Трауготта начался в конце января 1945, и, чтобы успеть пройти всю программу, у нас отменены все каникулы. Мы занимаемся непрерывно, с одним выходным в неделю по воскресеньям, так что выпускной экзамен у нас уже в середине сентября. Мы успели закончить школу до начала осеннего семестра в университетах.

Я немало удивлен, получая свой аттестат, но Марыся говорит, что она ни секунды не сомневалась, что мой аттестат будет самым лучшим. Родители безмерно горды, когда мне поручают на выпускной церемонии в церкви произнести традиционную речь благодарности учителям и Альма Матер – нашей гимназии.

Несмотря на мое неудачное начало в гимназии Зофьи Вигорской-Фольвазинской, я все-таки в конце концов попал в престижную гимназию Трауготта, и даже заслужил лучший в классе аттестат. Теперь, хоть я и еврей, для меня открыта дорога в любой университет и к любой профессии, какую только ни выберу – но для этого мне понадобилось пройти через войну и все то, что она с собой принесла.

Иногда я пытаюсь представить себе, как сложилась бы моя жизнь, если бы не Вторая мировая война, которую я пережил, будучи евреем, в оккупированной немцами стране и в условиях кампании по уничтожению моего народа. Разумеется, никто этого не знает, и рассуждать на эту тему бессмысленно – но все-таки удержаться трудно.

Когда война началась, я был довольно легкомысленным, хвастливым и незрелым мальчишкой, мне было абсолютно наплевать на занятия, за исключением, может быть, последнего года перед войной. Я жил сегодняшним днем, не особенно углубляясь в мысли о будущем. Возможно, я бы повзрослел и без войны, Пинкус же сказал, что так будет. Но я совершенно убежден, что та почти патологически ненасытная, сверхамбициозная жажда знаний, обуявшая меня во время и после войны, не появилась бы или не была бы столь неуемной, если бы мне не довелось испытать всего того, что принесла мне война.

### Нина

Ни одна страна не хочет воевать, все утверждают, что хотят только мира, что только непреодолимые обстоятельства вовлекли их в войну. Кто потом будет назван агрессором в учебниках истории, зависит от того, кто выиграл войну, но еще и от того, в какой стране этот учебник написан. Разница может быть пугающей. Это дошло до меня, когда я напрасно пытался найти в шведских учебниках истории описание великой битвы при Ченстохове.

А в Польше об этой битве поют в национальном гимне. Польские ребята еще в детстве узнают об этом небывалом чуде, когда две тысячи могучих шведских воинов с четырнадцатью пушками и двумя полками польских перебежчиков, под предводительством генерал-лейтенанта Бурхарда Мюллера фон дер Люнена, осенью 1655 года были начисто разгромлены тремя сотнями защитников Ченстоховского монастыря. Руководил защитниками несгибаемый аббат Августин Кордецки. И, конечно, немалую, а может, и главную роль сыграло покровительство знаменитой Черной Мадонны – иконы, написанной на кипарисовой доске. В Польше эта битва считается поворотным пунктом, прервавшим вторжение шведов на европейский континент. В Швеции об этой битве упоминается как о незначительной стычке, прерванной приказом короля Карла X Густава, приказавшего войскам вернуться на зимние квартиры. Кто прав?

И те и другие – каждая страна пишет свою собственную историю.

Когда независимые историки, часто спустя десятилетия, беспристрастно анализируют события, почти всегда выясняется, что и та и другая сторона несут ответственность за возникновение тех или иных обстоятельств, сделавших войну неизбежной. Но для этого историки должны быть независимыми.

А в истории каждой из стран догмы неистребимы. В школьных учебниках присутствуют только законченные негодяи и ослепительно-белые герои. Наполеон Бонапарт – герой во Франции и Польше, но в России и Англии о нем говорят, как о ненасытном империалисте и поджигателе войны.

Правда, бывают исключения.

Если отбросить глубоко несправедливый Версальский мир – чего, вообще-то говоря, делать не следует, – все учебники истории, насколько мне известно, сходятся на том, что Германия, руководимая Адольфом Гитлером, несет ответственность за развязывание Второй мировой войны. И то, что сегодняшняя Германия этого не отрицает, делает ей честь.

Великобритания и Франция выступали гарантами независимости Польши, поэтому нападение Германии на Польшу стало началом Второй мировой войны. Но когда союзники, принеся большие человеческие жертвы, стали наконец побеждать в войне, они тут же предали польскую независимость. В феврале 1945 года умирающий и ослабленный болеутоляющими препаратами Франклин Рузвельт договорился об этом в крымском городе Ялте с вполне здоровым Иосифом Сталиным.

Никто не отрицает, что именно Советский Союз переломил хребет казавшейся непобедимой немецкой армии. Никто не отрицает, что советский народ понес самые страшные потери в войне. Но было ли это поводом, чтобы в награду за это отдать советским лидерам независимость восьми стран, среди которых были и верные друзья союзников – Польша и Чехословакия с населением свыше семидесяти миллионов человек?

В этой изменнической акции Великобритании досталась роль помощника палача. Польские войска, оказавшиеся в Англии – пилоты, пехотинцы и флот – внесли, особенно в первой фазе войны, огромный, а многие считают, что и решающий вклад. Польское правительство в изгнании в Лондоне также играло важную роль в организации сопротивления и борьбе против нацистов. После войны все они оказались полностью зависимыми от доброй воли англичан.

Пришедшее после войны лейбористское правительство во главе с премьер-министром Клементом Эттли уговорило председателя крестьянской партии Станислава Миколайчика и еще пару известных политиков вернуться против их желания в Польшу и войти в посаженное Советским Союзом правительство, руководимое министром-президентом Особка-Моравским. Миколайчик был вынужден принять декоративный пост заместителя министра-президента и поручение возглавить малозначащее министерство сельского хозяйства.

Когда это произошло, западные страны получили достаточный повод, чтобы поспешно признать марионеточное правительство в Варшаве – ведь в него вошли и деятели из польского правительства в изгнании. Для них проблема решена и забыта, хотя они прекрасно понимали, что практически отдают беспомощную и полуразрушенную страну в полную власть советским лидерам. Те мгновенно взяли под контроль армию и милицию и создали службу безопасности – прекрасно организованную, внушающую людям ненависть и страх «Безпеку», секретную политическую полицию. Западные державы и умыли руки, но исторический позор отмыть не так легко.

Не прошло и двух лет, как Станиславу Миколайчику, буквально в последний момент перед арестом, удалось бежать в Англию и затем в Америку. Многочисленная и популярная в народе социал-демократическая партия ППС была вынуждена войти в меньшую по размеру коммунистическую и создать совместную Польскую рабочую партию, по сути – коммунистическую. Все становится на свои места, когда русский маршал с более или менее польской фамилией, правда, не знающий ни слова по-польски – Рокоссовский – меняет мундир и занимает должность министра обороны и верховного главнокомандующего вновь создаваемой польской армии. Первый же приказ нового главнокомандующего предписывает ограничение поставок боеприпасов для армии. Польское правительство и новый парламент принимают конституцию, которая полностью ставит страну в зависимость от советской экономики. До войны богатая, но ныне обнищавшая страна бессовестно эксплуатируется Советским Союзом и нищает еще больше. В печати назначение Рокоссовского принимается на ура, Миколайчика называют предателем, а приказ об уменьшении снабжения армии боеприпасами вообще не упоминается. Лояльная к западным правительствам подпольная Армия Крайова беспощадно уничтожается.

Но я слежу за этими трагическими для страны событиями не особенно внимательно – у меня есть свои проблемы.

Мне надо принимать важные решения.

Пока еще есть возможность уехать из Польши, если у тебя есть въездная виза в какую-либо страну. Но как раз именно это, раздобыть визу в свободную страну, представляет непреодолимую трудность. Если у тебя нет визы, ты не можешь получить паспорт, так что для множества евреев остается только один выход – уехать нелегально, стать беженцем со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Горький опыт нацистского периода и войны, когда ни одна страна, несмотря на угрозу существованию всего нашего народа, не хотела принимать евреев, побуждает многих принять участие в попытках создать еврейское государство, которое примет всех преследуемых евреев и где у них будет право защищать себя самим. Но Израиля еще не существует, а английский флот перекрыл все пути для легальной эмиграции евреев в Палестину.

Учебный год 1945-1946 начинается в разных польских университетах по-разному – либо осенью 1945, либо ранней весной 1946, в зависимости от того, удалось ли набрать более или менее полноценный состав преподавателей и есть ли помещения для занятий. В Польше катастрофически не хватает людей с высшим образованием, во время войны никто не учился в институтах, поэтому начинается лихорадочная подготовка специалистов, даже если ресурсов для этого недостаточно. Я пишу заявления во все университеты, давшие объявления о наборе студентов, беда только, что я все еще не знаю, кем хочу стать.

После долгих размышлений я оставил мысль стать агрономом, хотя после нескольких лет голода трудно представить себе, что есть что-то более важное, чем способствовать тому, чтобы земля смогла прокормить всех живущих на ней людей. Но еще труднее мне выбрать между двумя равно привлекающими меня профессиями – биохимия и медицина. Медицина – благороднейшая профессия, меня очень привлекает лечение людей, а с другой стороны, биохимия – основа всех естественных наук. И, поскольку мне трудно сделать выбор, я подаю заявления и на биохимию, и на медицину, в надежде, что судьба сама сделает за меня выбор. Но судьба не захотела решать за меня.

В октябре 1945 года я получил извещение, что зачислен на медицинский факультет во Вроцлаве, Гданьске и Лодзи, и на биохимическое отделение во Вроцлаве и Лодзи.

Вначале я обрадован открывающимися возможностями, но радость длится недолго. Плохо, когда нет никаких предложений, это, конечно, намного хуже, чем иметь сразу несколько, но лучше всего было бы иметь только одну возможность. Тогда не надо было бы размышлять и мучиться. В конце концов я выбираю Лодзь – может быть, потому, что Лодзь и до войны была польским городом, в то время как Вроцлав принадлежал Германии, а Гданьск (Данциг) был вольным городом. Но теперь мне кажется, я просто придумывал эти высокие соображения, на самом деле все было гораздо проще: Лодзь совсем недалеко от Ченстоховы.

Вступительный экзамен оказался неожиданно легким, и я начинаю учиться и медицине, и биохимии. Мне никто не препятствует, но уже через неделю я понимаю, что неспособность выбрать поставила меня в затруднительное положение – совершенно невозможно успеть посетить обязательные лекции и семинары и на том, и на другом отделении.

И я выбираю медицину.

Если нужно выбирать, мыслительный процесс протекает довольно извилистыми путями. Но когда выбор сделан, мы обычно находим какой-нибудь благородный мотив, который, как мы воображаем или хотим воображать, на этот выбор повлиял. Очень хочется думать, что я выбрал медицину потому, что мне хотелось посвятить себя самой благородной профессии – лечению больных. Но, боюсь признаться, в моем выборе профессии решающим оказалось то, что у студентов-медиков были самые красивые фуражки…

Как бы то ни было, я немедленно раздобыл себе квадратную университетскую фуражку с белой тульей и широкой темно-красной лентой – цвета медицинского факультета.

Итак, я буду врачом.

Примерно через три недели после начала занятий у нас выдается «окно» – с четверга до вторника. Я уже соскучился по дому и позволяю себе передохнуть и поехать домой.

Когда я переступаю порог квартиры по Аллее Свободы 3/5, я чувствую себя так, будто после долгого бродяжничества в пустыне наткнулся на оазис с сочной зеленью покачивающихся ажурных пальм и прозрачными зеркальными озерами… На самом деле это оазис вкусной еды, удобной постели, взаимной любви, нежности и человеческого тепла.

Родители радуются вместе со мной – как же, сын поступил в университет, но огорчены, что я такой худой, бледный и усталый. И это правда. В Лодзи я снимаю убогую комнатушку, питаюсь нерегулярно, в основном только хлебом, почти не ем горячего. Я протестую для вида, но в глубине души очень рад, когда Сара едет со мной в Лодзь, чтобы как-то организовать мой быт.

Она упрашивает своих знакомых, только что поженившуюся пару Зильберман, сдать мне большую и удобную меблированную комнату. Мало того, она договаривается, что я буду у них обедать – что я и делаю, правда, только до тех пор, пока не уехала Сара.

И еще одну вещь сделала Сара. Ни с того ни с сего она вместе с несколькими своими подругами пригласила меня в лучший ресторан города – «Табарин», чтобы провести вечер в мягкой уютной атмосфере, послушать спокойную, ритмичную танцевальную музыку, новые песни, потанцевать с Сарой и ее знакомыми. Я танцую, вспоминаю, что когда-то делал это неплохо – и передо мной открывается мир, про существование которого я просто забыл. В ресторане довольно много молодежи. Оказывается, в жизни есть и другие радости, кроме сумасшедшей круглосуточной зубрежки. Я осознаю, что на этом этапе цель достигнута, и неплохо было бы посвятить немного времени и другим сторонам бытия.

Не то чтобы я сразу начал жить обычной студенческой жизнью. Но я просыпаюсь от оглушивших меня непомерных амбиций, чтобы ощупью начать рекогносцировку в окружающем мире. Я хожу в кино, иногда в тот же «Табарин», если есть компания, общаюсь со своими сверстниками. Выясняется, что в Лодзи есть еврейский студенческий клуб, члены которого собираются на квартире то у того, то у другого. И на одном из таких собраний происходит самое главное в моей жизни событие – я встречаю Нину Раймич.

Или, если быть точным, Нина встречает меня.

Я – студент второго набора студентов медиков в Лодзи, первый начал учебу ранней весной 1945 года. В Польше катастрофически не хватает врачей – многие убиты во время оккупации, а за эти годы не было подготовлено ни одного нового медика. На мой курс записалось восемьсот человек, через месяц нас, правда, уже шестьсот – кто-то понял, что медицинское образование не для него, кто-то так и не появился в университете – но и шестьсот студентов – очень много для тесного, плохо оборудованного медицинского факультета.

Очень трудно достать учебники, далеко не все учебные пособия и компендиумы удалось напечатать. Нет лабораторных помещений, комнат для семинарских занятий, образование проходит исключительно в форме лекций. Плохо вентилируемые лекционные залы всегда битком набиты студентами, место, чтобы сесть, найти трудно, поэтому я приучил себя приходить на лекции заблаговременно.

Все лекции обязательны, пропустить невозможно – контроль за посещаемостью очень эффективный. Правда, иногда кажется, что это единственное эффективное звено в преподавании. Изредка после лекции мне удается пробиться к профессору на кафедре и задать ему пару вопросов, в остальном возможностей для индивидуальной подготовки не так много.

Когда я в следующий раз приезжаю в Ченстохову, Сара рассказывает, что решила закрыть свою зуботехническую лабораторию. Она, кажется, не слишком этим огорчена, ссылается на то, что мастерская Пинкуса очень выросла, ему нужно помещение, и если продолжать дело, нужно опять вкладывать деньги. Я бы могла на это пойти, говорит Сара, помедлив, но есть и другие причины – и я понимаю, что они не оставили мысль уехать из Польши.

Наши друзья и знакомые уезжают один за другим, большинство нелегально, среди них Севек Грундман – он решил уехать во Францию. Севек, Генек Уфнер и я встречаемся, не часто, но регулярно. Последний день перед отъездом Севека мы проводим вместе и день и ночь. Мы идем к фотографу и делаем общий снимок. Каждый получает фотографию и мы обещаем, что бы ни случилось, не терять связи друг с другом. Куда бы мы ни угодили – мы должны писать друг другу не реже, чем раз в год.

Мы с Ниной посетили Севека в Реймсе, когда путешествовали на машине по южной Франции. Он очень тепло нас принял. Но ему, как нам показалось, не очень нравятся ни Реймс, ни его работа в качестве совладельца швейной фабрики его тестя.

Мы неоднократно встречали и Генека Уфнера. Он такой же веселый и открытый, как был в школе, рассмешить его – пара пустяков. Он преуспевает в бизнесе, он и его жена Лала создали хорошую, крепкую и надежную семью, у них трое детей, теперь уже все женаты. Нам с Генеком так же хорошо друг с другом, как и во «II Б» классе Еврейской гимназии.

Вскоре после отъезда Севека ко мне заходит попрощаться Бронька Масс – это ее последний день в Польше. На следующий вечер она нелегально перейдет чешскую границу – проводник уже найден, – а на чешской стороне ее ждет Михал Игра, они должны пожениться и вместе ехать в Австралию.

Михал Игра и Бронька совершенно не подходят друг другу – он замкнутый, властный человек, а Бронька, наоборот, веселая и открытая, ей особенно не покомандуешь. Бронька постепенно стала очень хорошим зубным врачом, вышла второй раз замуж за польского еврея, тоже стоматолога и преподавателя в университете. Они живут в Сан-Франциско и мы иногда видимся.

Пару раз я встречался с Розичкой Гловински, она живет в Израиле. Недавно мы увиделись во Флимсе, в восточной Швейцарии, где она и мы с Ниной проводили отпуск. Еще я знаю, что Поля Шлезингер живет в Бельгии, но у нас не было случая встретиться. Даже красавица Ханка Бугайер, долгое время жившая в Польше под фальшивым именем Ирена, потом уехала в Израиль. Она вышла замуж за известного историка, профессора иерусалимского университета Талмона. Уж не знаю почему, но она сохранила свое выдуманное имя и сегодня ее зовут Ирена Талмон. Мы иногда встречаемся.

Это все, что я знаю о моих одноклассниках из многолюдного «II Б» класса Еврейской гимназии в Ченстохове.

Но я хочу упомянуть и одного из двух наших выживших учителей – Леопольда, или Полдека Фефферберга. После войны он открыл магазин сумок в Сан-Франциско. Именно он рассказал о своей судьбе случайно встретившемуся ему австралийскому журналисту Томасу Кенелли. Результатом этой встречи стала книга Кенелли – «Список Шиндлера», по которой впоследствии Стивен Спилберг снял свой знаменитый фильм. Полдека после войны я не встречал, поэтому он запомнился мне молодым и красивым учителем физкультуры в нашей Еврейской гимназии, в прекрасно сидящей на нем форме младшего лейтенанта резерва польской армии.

Нам стало известно, что швейцарская страховая компания «Винтертур» вновь собирается открыть свое агентство в Варшаве – новым клиентам обещают «абсолютную надежность швейцарской страховки».

Теперь наконец подписанная Пинкусом до войны страховка может нам здорово помочь. Мои родители берут с собой страховое письмо – Пинкус таскал его с собой всю войну, и вместе едут в Варшаву. Они хотят, чтобы я тоже поехал с ними, поэтому я присутствую при их разговоре с живущим в Швейцарии поляком, приехавшим в Варшаву разузнать условия создания представительства фирмы.

Директор будущей конторы выглядит крайне удивленным, когда Сара и Пинкус предъявляют ему старое страховое письмо – когда Сара ему звонила, он решил, что она собирается подписать новую страховку. Он досадливо сообщает, что ни он, ни его шефы в Швейцарии за старую страховку ответственности не несут. Сара начинает раскаляться и спрашивает, а кто же тогда эту ответственность несет. Да, собственно говоря, никто, разъясняет он, агентура в Варшаве была до войны самостоятельной дочерней компанией, она теперь ликвидирована. Пинкус спокойно спрашивает, какая разница между той страховкой и новой, что они предлагают теперь – теперь-то можно надеяться на «абсолютную надежность швейцарской страховки»? Директор в еще большем затруднении – как можно, страховка совершенно надежна, он указывает на пункт в предыдущем договоре о форс-мажоре – понятно, что война – это форс-мажор. Сара возражает, что, насколько ей известно, Швейцария не принимала участия в войне, но Пинкус понимает, что продолжать разговор бессмысленно, да и чиновник дает понять, что беседа окончена. Чтобы побыстрей от нас избавиться, он говорит, что сегодня же напишет в головную контору компании в Швейцарии, что он всего лишь представитель вновь организуемой дочерней фирмы.

Пинкус на удивление спокоен, несмотря на то, что деньги, на которые он так рассчитывал, оказались потерянными – мой отец истинный стоик. Сара, наоборот, рассержена и подавлена, может быть из-за того, что она чувствует себя обманутой. Я ничего не понимаю в экономике, мне трудно вести счет даже своим собственным деньгам, но мне до сих пор непонятно, каким образом заработанные Пинкусом тяжелым многолетним трудом и совершенно законно вложенные в швейцарскую страховую компанию деньги вдруг исчезли.

Всю войну он берег этот матерчатый пакет и не расставался с ним, и даже много лет после войны ни он, ни Сара не решались его выбросить. Только после смерти Сары в 1989 году в Торонто мы с Романом выбросили этот древний сверток. Это одно из воспоминаний о военном времени, которые ни он, ни я сохранять не хотим.

Когда я второй раз пришел на собрание еврейского студенческого клуба, там были только юноши. Не могу сказать, что было скучно, но явно чего-то не хватало – а чего именно, мы быстро поняли, когда в комнату буквально ворвались опоздавшие девочки – Хеленка и Нина. Я раньше их не встречал, но многие с ними уже знакомы, они веселы и оживлены, настроение сразу меняется. Я не знаю, что мне делать. Стою, прислонившись к кафельной печи и наблюдаю за происходящим.

Хеленка потрясающе хороша собой, она просто красавица с белой нежной кожей, прямыми черными волосами, четко очерченными темными бровями. У нее естественно алые губы и серьезные, мечтательные, чуточку печальные глаза.

У Нины, или, как все ее называют, Нинки – миловидное круглое личико, такие лица некоторые называют пикантными или интересными, очень коротко остриженные каштановые волосы, заразительный смех и заинтересованный взгляд – она возбуждена и весела, мне кажется, даже шумновата – но все равно она внушает мне симпатию и не то, чтобы мимолетный, но, я бы сказал, довольно вялый интерес.

Хеленка рассказывает что-то интересное, все собрались вокруг нее. Я не помню точно, кто к кому подошел – Нина ко мне или я к Нине, во всяком случае, мы как-то познакомились.

Я начинаю применять мои стереотипные и, честно сказать, довольно дешевые приемы обольщения, которые на удивление часто приносят успех. Нина упоминает о новом английском фильме «Серый лорд» – и я спрашиваю в том же шутливо-парфюмерном стиле, не угодно ли ей будет посетить со мной кинотеатр, на что она просто отвечает: «Пошли». Мне приятно в ее обществе, в ней есть какое-то естественное тепло. Разговор совершенно пустой. Мне нравится с ней разговаривать – но не более того.

Занятый своими делами, я просто забыл о своем приглашении посмотреть с Ниной «Серого лорда» – но она-то не забыла и обиделась на меня. На мое счастье, мне подворачивается еще один случай повидаться с Ниной – я спрашиваю, нет ли у нее старых учебников, она начала занятия в январе и теперь уже на втором курсе – конечно, учебники у нее остались. Она может их мне одолжить. И, наверное, для дальнейшего развития наших отношений на пользу, что, когда я прихожу за книжками, ее нет дома.

Нинины родители погибли в Варшаве, причем мама буквально в последние дни войны. Нина тоже пережила варшавское гетто, Селекции на улице Мила, но в последние дни перед ликвидацией гетто ей удалось бежать – она работала на фабрике Шульца и Тобенса, это варшавский вариант ченстоховского Хасага. Она пряталась в семье польского офицера в доме под Варшавой, была свидетельницей восстания Армии Крайовой. Несколько раз ее спас от неминуемой гибели старший брат Рудольф – Нина называет его Рудек. Теперь она живет с братом в их большой довоенной квартире по улице Жеромского 85. Рудольф старше ее на одиннадцать лет, он юрист, вскоре получит звание доцента на юридическом факультете университета в Лодзи.

Когда я прихожу к ним, меня встречает пожилая женщина – Анеля – которая была у них домработницей еще до войны, когда Рудольф и Нина были маленькими. После войны Анеля заболела болезнью крови – пернициозной анемией. Она узнала, что Нина и Рудольф выжили и обратилась к ним за помощью. Нина в лагере научилась делать сапожный крем. И она делает эту мазь и продает ее на улицах, чтобы раздобыть деньги на переливания крови Анеле, а когда той стало лучше – на необходимые лекарства. Но по Анеле не видно, что она была смертельно больна – эта крепкая, суровая, сдержанная, но удивительно добрая женщина выглядит абсолютно здоровой.

Она впускает меня, хотя Нины и нет дома. Я захожу в Нинину комнату – не могу сказать, чтобы в ней царил большой порядок, но в этом беспорядке есть какой-то уют. Обе нужные мне книги уже отложены, лежат отдельно. Анеля говорит, что я могу их забрать, и я ухожу с книжками подмышкой. Много лет спустя Нина рассказала, что Анеля после моего визита заявила ей: «Я думаю, тебе надо выйти замуж за того вежливого студента, что приходил за книгами». Но вот что Нина ей ответила, я до сих пор не могу добиться.

Я не знаю, сыграло ли это незначительное событие какую-то роль в моей судьбе. Нина рано потеряла родителей, она обожает Анелю. Правда, впоследствии Нина утверждала, что влюбилась в меня с первого взгляда, когда я стоял, прислонившись к печке на квартире у Виктора.

Мы встречаемся довольно часто, причем чаще всего по инициативе Нины – но она делает это так незаметно, что мне кажется, что активная сторона в наших отношениях – это я. Вообще говоря, я достаточно беззаботен в своих отношениях с девушками, но инстинктивно понимаю, что если начну ухаживать за Ниной, то это будет серьезно, и подсознательно этого избегаю. Мы встречаемся часто, но я не предпринимаю никаких попыток к физическому сближению. Мало этого – чтобы избежать непонимания, я совершенно немотивированно и по-дурацки «выкладываю карты на стол».

Как-то Нина рассказывает, что будет студенческий бал во дворце Понятовского – роскошный дворец, когда-то принадлежавший известной семье польских аристократов, а теперь реквизированный в пользу государства. Я спрашиваю, хочет ли она пойти на бал – конечно, хочет, мало этого, она уже взяла два билета, поскольку боялась, что билетов может не хватить.

На мне прекрасный темно-синий костюм, Пинкус недавно сшил его в своей мастерской для поступившего в университет старшего сына. Я хорошо танцую, особенно медленные, томные танцы – Сарина заслуга. Иногда я прижимаюсь щекой к лицу Нины – она не отстраняется. Я приглашаю ее выпить лимонада – и мы, держась за руки, выходим в густой ухоженный парк. Воздух пропитан тайными ароматами весны, крупные звезды загадочно мерцают в темной, глубокой синеве ясного неба. Волшебный, неповторимый вечер – и я его испортил.

«Что ж, – говорю я многозначительно, пока мы идем по узкой тропинке, где из-за каждого куста слышен шепот влюбленных пар, – я не собираюсь жениться, пока мне не исполнится сорок». И я развиваю эту идею на примере своего отца. Ну как же, немало времени уйдет на то, чтобы построить жизнь, надо быть уверенным, что ты сможешь обеспечить свою семью, и лишь потом можно думать о женитьбе. Нине только что исполнилось двадцать один, мне будет двадцать один через несколько месяцев. Она не говорит ни слова – как будто бы я и не нес эту высокопарную и в такой вечер особенно неуместную чушь. Она даже не отнимает руки. И я кажусь себе умным и рассудительным, хотя все сказанное невероятно нелепо еще и потому, что Нина никогда ни одним словом не обмолвилась, что ей хотелось бы быть со мной постоянно, и уж подавно никогда даже не заикалась о возможном замужестве.

Мы возвращаемся в большой зал дворца Понятовских, где играет джаз-секстет, мы танцуем, пьем лимонад. Потом я провожаю Нину домой, и мы вежливо благодарим друг друга за приятно проведенный вечер. Мне кажется, настроение у нее под конец несколько испортилось, но я отношу это за счет усталости.

Мне предстоит еще сделать немало глупостей в моих отношениях с Ниной, пока жизнь и главным образом сама Нина не заставят меня поумнеть. Или, может быть, мои гены так запрограммированы, что я просто обречен в конце концов созреть, как и предсказывал Пинкус.

Хотя в то время ни он, ни я слыхом не слыхивали о каких-то генах, неумолимо управляющих нашей судьбой.

Но Нина-то, Нина – она же не знала, что я возмужаю и созрею! Даже сегодня, осенью 1996-го, я не могу понять, что находила во мне эта живая, умная, хорошенькая и всеми любимая девушка, с такими красивыми стройными ногами, в те первые годы наших встреч. Как мог ей понравиться этот смазливый, но эгоистичный и избалованный парень? Может быть, она догадывалась, что хвастливые манеры просто скрывают мою неуверенность и несамостоятельность, что кто-то должен мной руководить. И эта задача ее, наверное, привлекала. Или, возможно, она предвидела, что у меня есть определенный потенциал и что под хорошим руководством я могу кое-чего достичь в жизни.

Нина не согласна с моим описанием самого себя в тот период моей жизни. Она заявляет, что ей и в голову не приходило забираться в такие психологические дебри. Она просто увидела, как я одиноко стою у кафельной печки и, по всей видимости, не обращаю на нее внимания – и влюбилась. В таком случае, мне выпала большая удача, поскольку Нина успела влюбиться, не узнав меня поближе. Такое с любым может случиться. Мало того – она выдерживала меня, несмотря очевидные недостатки, несмотря на все неприятности, которые я ей доставлял.

До тех пор, пока не осознал, что это и есть мое счастье. Пока не признался ей в любви и не предложил выйти за меня замуж.

Нина – это лучшее, что случилось со мной в жизни. С того момента, как мы встретились, она всегда была рядом, вначале где-то на заднем плане, незаметно, мягко и преданно управляя мной и моей жизнью – и всегда для моей же пользы.

Я считаю, что Нина – самое мудрое, доброе и предусмотрительное создание на земле. К тому же она потрясающе красивая женщина, самый лучший друг и самая лучшая любовница из всех, кого я встретил в жизни и еще встречу. Она так много сделала для меня по сравнению с тем, что я сделал для нее. Помимо того, что я со временем осознал, что безумно влюблен в нее, я глубоко и неподдельно восхищаюсь ей. И каждый день говорю ей об этом, иногда даже несколько раз в день, пока она не начинает смеяться и говорит: «Ну, теперь хватит, это уже занудство». Но иногда я ей досаждаю изъявлением своих чувств, и она говорит, что я ее смущаю.

Думаю, это несправедливо. Мы женаты уже сорок семь лет, я имею право восхищаться ею и говорить об этом. Что здесь странного? А Нина говорит, что это мальчишество.

Но в те годы она спокойно следит за моими выходками и ждет, пока я перебешусь. Это большая удача. Она решила все для себя – и верна своему выбору. А иногда я думаю, что Нина, возможно, и не обратила бы на меня внимания, если бы я не был таким, каким был тогда – и мне страшно от этой мысли. Мне хочется думать, что все произошедшее после нашей первой встречи на собрании студенческого клуба осенью 1945 года и до того, как я сделал ей предложение 1 октября 1948 года – все это было только подготовкой, прелюдией к тому, как сложится наша совместная судьба. Когда я сейчас думаю об этом времени, то представляю себя самого как расстроенную скрипку, которую Нина взяла в свои мягкие, теплые руки, настроила и играла на ней всю нашу жизнь, добиваясь самого лучшего звучания, на которое только способен этот сомнительных качеств инструмент.

Во время моего очередного приезда домой мы с Пинкусом идем к доктору Новаку. Новак – польский еврей, он работает врачом в Стокгольме. Он приехал, чтобы купить кое-что из живописи, которая в Польше стоит довольно дешево, и, пользуясь случаем, заказал Пинкусу два костюма и зимнее пальто. Я смотрю на полотна старых польских художников, которые Новак уже купил или собирается купить, но мне гораздо интереснее его рассказы о Швеции – организованная, порядочная страна, достойные и надежные люди. Я спрашиваю его, правда ли, что шведы, как нам рассказывали в школе, не закрывают входные двери и оставляют на улице незапертые велосипеды.

Когда мы идем домой, Пинкус говорит мне, что Швеция – замечательная страна и добавляет, что именно в Швеции вручают Нобелевские премии. Нобелевская премия для Пинкуса – высшее отличие, которое только может получить человек.

Мне никогда не удастся даже приблизиться к тому, чтобы думать о получении Нобелевской премии. И все равно жаль, что Пинкус не дожил до того, что его сын в течение двадцати пяти лет был среди тех, кто определял достойных кандидатов на Нобелевскую премию по разделу физиологии и медицины. Я думаю, это бы его порадовало. Мы с Ниной каждый год отмечаем даты смерти Пинкуса, Сары и безвременной гибели Нининых родителей – накануне вечером мы зажигаем свечу, она горит ровно сутки – двадцать четыре часа. В эти часы я пытаюсь рассказать Пинкусу, что Нобелевскую премию мне получить не удалось, но зато мне доверили определять достойных этой высокой награды.

Мой отец Пинкус дожил до семидесяти четырех лет и умер в 1959 году от рака. Сара была моложе, она прожила еще тридцать лет, и ей довелось увидеть меня в качестве члена Нобелевского комитета и директора Радиумхеммета – Шведского онкологического института. Но мне всегда казалось, что ее не особенно волнует вся эта возня с комитетом и институтом – лишь бы мы, наши дети и внуки были здоровы. Сара очень гордилась, что успела стать прабабушкой. Она была уже слишком стара, чтобы приехать и повидать правнуков, а правнуки были еще слишком малы, чтобы везти их за океан, но Сара была счастлива, когда рассматривала их фотографии, сделанные Сьюзан – женой нашего сына.

### Дания

Учебный 1945-1946 год подходит к концу, приближается сессия. Всеми правдами и неправдами мне удалось раздобыть необходимые учебники, мои компендиумы полны пометок, лекции подробно законспектированы. К тому же я довольно начитан. Несмотря на это, я стараюсь избежать всех помех, даже отказываюсь от поездки в Ченстохову и провожу все оставшиеся дни и некоторые ночи за столом, пропуская еду и встречи с друзьями.

Может быть, поэтому я успешно сдаю все длинные письменные и затем устные экзамены. Профессора выслушивают каждого студента и затем ставят оценки. Это тяжкое время для наших учителей, нас очень много, несмотря на то, что некоторые предпочли отложить сессию на потом. Я, наверное, один из немногих, а может быть, и единственный студент, кто, к удивлению преподавателей, изъявляет желание пересдать те два экзамена, по которым получил не самую высшую оценку. Мне хочется получить по всем предметам пятерки, что конечно же не имеет абсолютно никакого значения. И в этой ситуации Нина делает свой первый шаг, первый поворот руля, руля, который потом много лет управлял моей жизнью.

Я не люблю, когда мне мешают, поэтому недоволен, когда слышу звонок в дверь – на этот раз пришла Нина и о чем-то разговаривает в холле с моей хозяйкой, пани Зильберман. Пани Зильберман – приветливая, но чересчур уж решительная и властная молодая дама с мощными и длинными волосатыми ногами, я не могу удержаться, чтобы не смотреть на эти ноги – уж больно короткие юбки носит пани Зильберман. Нина заходит в мою комнату и рассказывает, запыхавшись, в чем дело и почему она так спешит.

Неожиданно пришло приглашение из Дании – датчане предлагают принять двести студентов из Лодзи, медиков и химиков, чтобы поработать во время каникул в химических лабораториях. Предпочтение отдается студентам второго курса, но оставшиеся места будут предложены первокурсникам. Нина уже записалась, она точно едет в Данию, и если я тоже хочу поехать, то должен действовать быстро – уже утром, когда пришло приглашение, на столе лежало сто пятьдесят заявлений, так что за оставшиеся места будет нешуточная битва.

У меня не было каникул и в прошлом году, но мысль о том, что лучше бы отдохнуть, даже не возникает. Конечно же я хочу поехать в Данию.

Для меня это – приключение. За свои двадцать лет я ни разу не был за границей – куда и когда я должен подать заявление? И, как это уже было со студенческим балом, Нина скромно говорит, что она уже записала меня на всякий случай, но ей нужны дополнительные сведения – они там ждать не будут. Я быстро сообщаю ей все, что требуется, даже не задумываясь, почему эта хорошенькая девушка все это для меня делает.

Мои родители тоже за. Они даже не начинают разговора о планах на лето, которое мы могли бы провести все вместе – конечно, я должен ехать, если считаю, что это интересно и к тому же полезно.

Сара укладывает мой чемодан, а Пинкус шьет для меня пару элегантных светло-коричневых брюк из легкого габардина. Кроме того, они суют мне тяжелый серебряный портсигар – я не курю, но его можно продать в Дании, если будет трудно с деньгами. Когда Сара и Пинкус через две недели провожают меня на поезд в Лодзь, откуда должно начаться наше путешествие, Романа дома нет.

Мне не надо заниматься никакими формальностями. На нашу группу выписан один общий документ, он находится у руководителя, симпатичного профессора-эндокринолога Беера – к его паспорту просто прикреплен длинный список, семьдесят два студента-медика, которые едут с ним из Лодзи. Есть еще группа студентов-химиков, с ними едет Марыся Левицки – теперь она Тоська Роллер, у них другой руководитель.

По приезде в Данию мы окунаемся в море гостеприимства – девушки из женских военизированных подразделений, их в Швеции и Дании называют лотты, в красивых светло-серых униформах приносят нам еду. Их доброжелательности, кажется, нет границ. По дороге в наше общежитие в Клампенборге, организованное в опустевшей на время каникул школе, автобусы специально проезжают через Копенгаген, чтобы показать нам город и рассказать о нем. Город буквально тонет в сочной июньской зелени, повсюду видны просторные газоны, по ним гуляют люди. Все выглядит прибранным и ухоженным в этой благополучной стране, не видно разрушенных и сожженных домов, изрытых улиц или запущенных парков. Дания тоже была оккупирована немцами, но мы не замечаем следов войны – где-то они, наверное, есть, но мы-то приехали из страны, превращенной в руины. Красивая столица Дании, по-моему, вообще не пострадала от войны.

Мы живем в Дании шикарно и беспечно. За наш прием отвечают дружелюбные, постоянно улыбающиеся лотты – лучших хозяек и желать невозможно. Все организовано так, чтобы сделать нашу жизнь легкой и приятной – питание, стирка. Нас каждый день возят в университетские лаборатории. Все наши преподаватели, ими руководит профессор Розенталь, говорят по-английски или по-немецки, кроме того, нам достаточно щедро выдают карманные деньги, чтобы мы могли развлекаться в Копенгагене по своему усмотрению.

Мы пришлись по вкусу датчанам – они машут нам и что-то приветливо кричат, когда мы появляемся на улицах Клампенборга или Копенгагена в своих характерных четырехугольных фуражках.

Как-то теплым июньским днем, в субботу, мы, двое польских студентов – Збышек и я – садимся на пригородный поезд в Копенгаген, чтобы вкусить столичных удовольствий – из тех, разумеется, что подешевле. В нашем купе – может ли такое быть – у окна сидит… сейчас бы ее называли топ-моделью, но и тогда таких красавиц можно было увидеть только на обложках журналов мод.

Не просто молодая красивая женщина сидит и немного устало смотрит на мелькающий в окне пейзаж, который она, должно быть, уже много раз видела. Само совершенство. Густые, длинные, волнистые светлые волосы, повязанные лентой из белой ангорской шерсти, светлая, но не бледная, безупречная кожа, безмятежные голубые глаза, ровные белые, не слишком мелкие, зубы, открывающиеся в спокойной улыбке, грациозная шея, стройные красивые ноги, прикрытые в меру длинной бледно-розовой юбкой – я никогда не видел такой ошеломляющей красоты. Она одета так просто и элегантно, что я не понимаю, что она делает в обычном пригородном поезде среди нас, будничных пассажиров. Но мое восхищение не мешает мне пересесть так, что я оказываюсь прямо напротив нее. Я подключаю весь мой шарм, теперь еще более нахальный – я же студент-медик, весь мир принадлежит мне, к тому же я первый раз в жизни за рубежом.

Когда она медленно поднимает на меня взгляд, я смотрю в ее огромные глубокие глаза – и мне не надо притворяться, чтобы показать свое восхищение. Сначала я пробую мой довольно заскорузлый английский – и очень удивлен и польщен тем, что она не отшивает меня сразу. Она ничего не имеет против того, чтобы перейти на немецкий, хотя датчане неохотно говорят на языке оккупантов; может быть, делает скидку на то, что я не немец. У нее мелодичный, временами чуть глуховатый голос, она говорит четко и опрятно как на немецком, так и на английском, должно быть, получила хорошее образование – и не глотает половину слов, как это делают датчане, даже когда говорят на других языках.

В разговоре выясняется, что она тоже живет в Клампенборге и знает, что нас там разместили. Постепенно она берет инициативу разговора на себя, расспрашивает, как нам живется, зачем мы сюда приехали, хорошо ли нас принимают, как нам нравится Дания. Ей интересно, какая обстановка сейчас в Польше, как живут студенты. Мы разговариваем просто и серьезно, она снисходительно улыбается, когда я пытаюсь шутить. Под конец я набираюсь смелости и приглашаю ее посетить нас в нашем общежитии. Она улыбается своей пленительной улыбкой – конечно, она охотно зайдет к нам, и просит разрешения взять с собой подругу. Она протягивает мне прохладную руку, представляется – Будиль – и выходит за пару остановок до центра. Будиль идет по перрону, постукивая высокими каблучками своих белых сандалий – и застает меня врасплох, оглянувшись.

Уже на следующий день, в воскресенье, Будиль и Маргарета приходят к нам в гости. Я лопаюсь от гордости, когда мы со Збышеком появляемся в обществе двух красивых и элегантных молодых женщин. Маргарета ругает наших хозяек – подумать только, они заставили нас жить по десять человек в каждой спальне, нам даже некуда положить наши вещи, кроме как в чемодан под кроватью! Вообще говоря, мы не так уж и много можем им показать. Потом мы сидим на скамейке перед зданием школы и болтаем. Маргарета вдруг спрашивает, не пойти ли нам к ним выпить кофе – они живут совсем недалеко. Я вижу, что Будиль удивлена – предложение явно незапланированное, но она не возражает.

Девушки живут вместе – и этой ночью ни Збышек, ни я домой не вернулись.

В дальнейшем можно сосчитать по пальцам ночи, которые я провел в общежитии. Иногда со мной Збышек – правда, только по субботам и воскресеньям. Будиль мягко и терпеливо посвящает меня в тайны отношений мужчины и женщины – она замечательный учитель.

Будиль все чаще пропускает работу и остается дома. Я прихожу к ним по вечерам после лабораторных занятий и всегда чувствую, что мне рады. Я даже питаюсь у них – Маргарета обычно готовит завтраки, а Будиль – ужины. Как-то утром, когда только я и Маргарета завтракаем в их большой кухне, она с упреком говорит мне, что Будиль могут выгнать с работы, хотя она и говорит, что ей наплевать – найдет другую работу.

Я не могу назвать наши отношения любовью, мы оба знаем, что нам предстоит расставание, но нам очень хорошо и тепло друг с другом, а с моей стороны к этому примешиваются восхищение и благодарность. Мне до сих пор стыдно, что я вынужден был покинуть ее раньше, чем предполагалось, даже не попрощавшись, и еще более непростительно и эгоистично с моей стороны было то, что я потом нашел ее вновь.

Мы часто не думаем о том, какое огромное влияние оказывают на нас люди, с которыми мы встречаемся в жизни. Эти встречи могут обогатить человека или, наоборот, нанести ему травму на всю жизнь. Мне невероятно повезло, что в пригородном поезде из Клампенборга в Копенгаген я встретил Будиль. Она сыграла огромную роль в моем развитии не только как мужчины, но и как человека. Она дала мне уверенность в себе, научила быть менее поверхностным, более внимательным и предусмотрительным, в том числе и в отношениях с женщинами. Я уже не говорю о том, что она подарила мне несколько недель безоблачного счастья перед новым тяжелым периодом в моей жизни. Мне остается только надеяться, что я тоже принес ей какую-то радость.

Я прекрасно понимаю: датская идиллия не может продолжаться вечно, но пока даже не догадываюсь, что судьба распорядится так, что я буду вынужден прервать ее еще раньше, чем в середине августа 1946 года, как предполагалось. Жизнь жестоко напомнила мне, что на земле по-прежнему очень много людей, которые ненавидят евреев. Даже тех немногих, которые выжили. Они считают, что для нас нет места на земле – и уж во всяком случае, в послевоенной Польше. Они готовы даже сейчас, когда в Германии идет Нюрнбергский процесс, продолжать истребление уцелевшей горстки евреев.

Первым, кто сообщил об этом, был Нинин брат Рудольф. Нина получила от него телеграмму – ей нельзя возвращаться в Польшу, без объяснений. Почта работает медленно, прошло еще несколько дней, пока в одно прекрасное утро и Нина, и я получили письма из дома, Нина от Рудольфа, а я – от родителей. Еще через пару дней аналогичное письмо получила Хеленка Зимлер от своего единственного выжившего родственника – дяди с маминой стороны, он тоже пока еще в Польше.

Несколько человек в Лодзи ворвались в комнату еврейского студента и, перерезав ему горло, утопили в ванной – неясно, погиб он от кровотечения, или захлебнулся. На видном месте в комнате было оставлено письмо, составленное из вырезанных из газеты букв. Там было написано, что для еврейских студентов в Лодзенском университете места нет, такая же судьба ждет каждого, кто не прислушается к предупреждению. В конце письма стояло: «То, что не успел завершить Гитлер, сделаем мы». Полиции найти виновных не удалось.

Через пару дней разражается погром в Кельце, недалеко от Ченстоховы. Евреев – сорок три человека – вытаскивают из домов, с рабочих мест, их избивают и пытают прямо на улицах среди бела дня, потом убивают. В Кельце убито почти все еврейское население, большинство из них пережило нацистские лагеря, кто-то спасся в Советском Союзе. Уцелели только два человека, один из них случайно оказался в гостях в польской семье, другой, избитый и искалеченный, притворился мертвым – рядом с ним лежал окровавленный труп его невесты. В погроме участвовало так много людей, что полиция потеряла контроль и не сумела остановить продолжавшиеся весь день убийства – никто не задержан и не арестован, продолжается расследование.

Родители в длинном письме пишут, что Польша – уже не та страна, которую я оставил в июне, мне нельзя возвращаться, они тоже собираются уезжать. Погром в Кельце пробудил затаившуюся было ненависть и в других городах Польши, в том числе и в Ченстохове. Евреев убивают в Соколи Болеславце, Бялой Подляске, Люблине, Полянце, Туреке, Пясках, Скажишко-Каменной. Полиция пресекла попытки погромов в Кракове, Радуве, Мехуве и Рабке. Множество евреев покидает Польшу. «Множество» – как будто можно употребить это слово по отношению к горстке переживших Холокост людей.

Уже прошло две недели после погрома в Кельце. Мы не можем читать датские газеты, и нам никто ничего не рассказывает – может быть, это и к лучшему. Нам как бы дают передышку в дружелюбной Дании, откуда почти все евреи, когда немцы попытались начать Акцию, были за одну ночь переправлены в Швецию.

Я совершенно раздавлен произошедшим. Не помогают попытки убеждать себя, что это единичные события, что все, может быть, успокоится. В то же время я не имею ни малейшего представления, что нужно делать для того, чтобы не возвращаться в Польшу – куда мне пойти, кому сказать, что я не хочу возвращаться с группой? У меня нет паспорта, мой единственный документ – студенческий билет. Что ж, надо возвращаться в Польшу, решаю я со странным облегчением, ничего нельзя сделать.

Но Нина так не считает.

Ей, должно быть, известно, что происходит между мной и Будиль. Она ведет себя довольно сдержанно, но разговора не начинает, я тоже не вижу причин обсуждать с ней эту историю. Она притворяется, что мои отношения с Будиль ее не касаются. Мы встречаемся. Правда, не так часто, как раньше – я почти не бываю в общежитии и вижу ее редко.

Но теперь она сама находит возможность поговорить наедине. Она рассказывает мне, какие возможности уже испробовала, чтобы не возвращаться в Польшу. Потом, помедлив, говорит, что брат и Анеля пока в Польше, и она не уверена, что Рудольф решил уехать. Единственное, на что она надеется, что в возникшей ситуации брат последует за ней, если ей удастся найти страну, куда он сможет приехать.

Пока я убеждал себя, что ничего не могу сделать, Нина дозвонилась в Америку, где у нее много родных со стороны матери, перед войной она долго гостила в Нью-Йорке и Филадельфии и прекрасно с ними знакома. Она сходила в американский консулат в Копенгагене, где ей сказали, что у нее хорошие шансы получить визу в США, но оформить необходимые документы за тот короткий срок, что ей остался в Дании, не удастся. Она рассказывает о своих знакомых в Швеции. Один из них – Виктор, с другим я никогда не встречался, его зовут Митек Тауман. Нина спрашивает, не хочу ли я попытаться остаться на Западе.

Ее целеустремленность и изобретательность меня просто завораживают, в то же время я подсознательно чувствую раздражение. Мне не хочется пробуждаться от сладкого сна. Но страх перед возвращением в Польшу, любопытство, а может быть, и растущая симпатия к Нине перевешивают. И я поступаю, как всегда – пытаюсь сохранить пути к отступлению. Я говорю Нине, что хочу попытаться, но еще окончательно не решил.

Поэтому, когда Нина, улучив момент на экскурсии, начинает разговор с самим ректором, знаменитым математиком профессором Харальдом Бором – братом Нобелевского лауреата по физике Нильса Бора – я тоже принимаю в нем участие. Нина рассказывает, что происходит в Польше и спрашивает – скромно, но настойчиво – не может ли он дать нам дельный совет. Харальд Бор говорит, что в Дании мы не можем остаться – это мы и так знали, но он объясняет почему. Датское правительство решило пока не принимать беженцев. Решение это направлено против немцев, пытающихся покинуть Германию сухопутным путем, многие из них, возможно, хотят скрыться от судов над военными преступниками, эти суды сейчас идут по всей Германии. К сожалению, от этих мер страдают и те, кто не должен бы был страдать. Мы стоим на морском берегу в Скодсборге, к северу от Копенгагена. Бор смотрит на море и тихо говорит: «Вон там, за проливом – Швеция. Это очень близко, и там нет этих запретов. Швеция принимает беженцев». Это очень трогательно с его стороны, но, к сожалению, он не говорит, как мы можем попасть в Швецию.

Нина узнает какими-то путями, что мадам Банкир, ее знакомая еще по Польше, сейчас в Копенгагене. Эта семья незадолго до войны эмигрировала в Швецию. Мы встречаемся и с мадам Банкир – и тоже впустую. Она не знает, как можно попасть в Швецию, к тому же пытается отговорить нас от попытки эмигрировать, не имея средств к существованию. Швеция – замечательная страна, говорит она под конец, но очень сложно начинать там новую жизнь без гроша в кармане и без профессии. Может быть, нам стоит получить дипломы врачей в Польше и только потом пытаться попасть в Швецию? Так, считает она, будет легче, и они тоже смогут нам чем-то помочь.

Мы встречаемся и с Виктором, ему удалось получить транзитную визу и поселиться в Швеции. Нина уговаривает его встретиться с нами в Дании. Сначала нам кажется, что и это встреча проходит впустую, кроме, конечно, приятных разговоров о старых добрых временах. Но Виктор дал нам адрес эмиссара Еврейского агентства в Копенгагене – господина Марголински. Это, как оказалось, и определило наше будущее.

Еврейское агентство было основано в 1933 году, чтобы помочь преследуемым евреям, и получило широкое международное признание. В некоторых странах работают постоянные эмиссары Агентства. Господин Марголински – один из них.

Мы приходим к нему, четверо студентов-евреев из Польши: Нина, Тоська, которая сама нашла Марголински, я и Хеленка – она передумала и присоединилась к нам. Марголински – пожилой человек, во всяком случае, намного старше нас, – немного напоминает профессора Анисфельта, погибшего директора Еврейской гимназии в Ченстохове. Выглядит Марголински довольно буднично, я представлял себе совершенно иное, когда впервые услышал слово «эмиссар».

Говорят в основном Нина и Тоська. Марголински слушает, не прерывая, глаза его полузакрыты, иногда он задает короткие вопросы – как мы жили в Польше, есть ли у нас родственники там или в других странах. Напоследок он спрашивает, уверены ли мы, что хотим покинуть Польшу нелегально – это единственное, что он может нам предложить. Марголински выслушивает наши ответы, глядя прямо в глаза, взгляд его внимателен и проницателен. Мы, конечно, отвечаем утвердительно – что мы еще должны ответить, когда дело уже зашло так далеко? И только тут, у господина Марголински, я понимаю, что вопрос уже решен, места для сомнений не осталось.

Марголински, похоже, доволен нашими ответами, он предупреждает нас, чтобы мы не вздумали кому-нибудь проболтаться – ни одному человеку, повторяет он с нажимом. Завтра в это же время мы должны быть у него.

На следующий день он принимает нас в своей маленькой, очень просто обставленной конторе. Стены совершенно голые – ни одной картины или репродукции. Теперь он уже не так официален, как вчера. Наоборот – сердечен и энергичен. Подготовка займет два дня. Марголински коротко описывает, каким образом мы попадем в Швецию. Под конец сообщает, где нам надо быть послезавтра. Точно в час дня.

Мы должны уйти из общежития «как обычно». Значит, нам нужно оставить наши сумки, вообще сделать все, чтобы не привлекать внимания. В условленном месте нас будут ждать два молодых еврея из Палестины. Они посадят нас в рыболовецкий баркас, на котором мы и доберемся до Швеции. Мы получим билеты на поезд до Стокгольма и немного наличных – на непредвиденные расходы. Не очень много, говорит он с сожалением, его организация не так богата. Есть вопросы? Если нет, хорошо – и он еще раз напоминает: ни при каких обстоятельствах никому ни слова. То, что мы делаем, незаконно, и может навлечь беду и на него, и на тех, кого мы встретим на берегу. На прощанье он пожимает каждому из нас руку и желает счастья. У него сильная, теплая рука, взгляд одновременно ободряющий и печальный. Мне кажется, он хочет сказать нам, что будет нелегко – но это, наверное, не входит в его обязанности.

Мне очень тревожно, но я даже думать не хочу, что все мое будущее зависит от встречи послезавтра на берегу и опасного путешествия на рыбацком баркасе – когда решение принято, бессмысленно и тяжко анализировать неизвестное.

Вечером я с трудом удерживаюсь, чтобы не рассказать все Будиль и Маргарете. Но это не только моя тайна, поэтому я неуклюже начинаю намекать на то, что мое пребывание в Дании подходит к концу. Будиль беспечно говорит, что у нас еще есть две недели, не стоит об этом сегодня думать. Так что только я знаю, что это наш последний вечер вместе.

Я научился ценить не только необычную красоту в этой загадочной, прелестной женщине. Когда приближается минута прощания, я вдруг понимаю, как мало о ней знаю – она никогда не говорит о себе. То, что я знаю о ней, почерпнуто из случайно оброненных замечаний Маргареты.

Ни я, ни Будиль никогда не говорили о наших чувствах и наших отношениях. Может быть, потому, что оба знали, что у нас нет совместного будущего. Мы принадлежим к разным мирам, и эти миры случайно, этим коротким летом, пересеклись между собой. С самого начала наша встреча была, как летняя бабочка, срок жизни которой строго отмерен судьбой. Никто из нас не попытался что-либо изменить, да теперь уже и поздно. И, может быть, даже к лучшему, что Будиль останется для меня навсегда прекрасной загадкой, а я для нее – юным польским студентом, ненадолго вошедшим в ее жизнь. Если бы мы встретились при других обстоятельств, я не уверен, решился ли бы я заговорить с ней, и тем более, приняла ли бы она мои ухаживания.

Утром я говорю ей, что вечером прийти не смогу.

И все же Хеленка уговорила Нину: мы должны попрощаться с профессором Беером. Я считаю, что это опрометчиво – как раз именно ему мы ничего не должны говорить, у него могут быть большие неприятности, если станет известно, что он знал и не вмешался. Но если Хеленка что-нибудь решила, отговорить ее невозможно, любые аргументы бессмысленны. Она просто их не слушает.

Сравнительно молодой, но уже известный в Польше профессор-эндокринолог Беер принимает нас в своей комнате в общежитии. Он очень худой, с усами, заметно лысеет. Я поражен, что он даже не делает попытки отговорить нас, наоборот, говорит, что мы поступаем правильно. Он даже не спрашивает о подробностях побега – впрочем, мы и так договорились ничего ему об этом не говорить. Беер желает нам удачи и рассказывает без тени горечи, что некоторые студенты уже сбежали в Англию.

Он мужественный человек, профессор Беер, и он докажет это в дальнейшем. Его бесстрашное поведение и открытая критика советских научных методов и высоких польских чиновников сделали для него невозможным дальнейшее пребывание в Польше. Нина и я посетили его много лет спустя в его квартире в Тель-Авиве, поскольку Беер был еврей и через несколько лет после нашей поездки поселился в Израиле. Но это был уже не тот веселый и открытый человек, которого мы запомнили. Он выглядел усталым и грустным. Не похоже было, что он доволен жизнью, хотя он и получил профессуру в тель-авивском университете на кафедре экспериментальной эндокринологии. Наверное, он был уже не в том возрасте, чтобы его глубоко связанные с польской культурой корни могли вновь дать побеги в новой стране, даже если эта страна – Израиль.

Наше морское путешествие от заброшенных мостков под Ведбеком, к северу от Копенгагена до такого же пустынного причала недалеко от Ландскруны проходит совершенно спокойно. Никто, казалось, даже не обратил на нас внимания. Два датских рыбака, хозяева баркаса, не перебросились с нами ни словом. Только когда мы уже сошли с катера, они попрощались и указали дорогу на железнодорожную станцию в Ландскруне. После этого они поспешили взять курс назад. У нас почти четыре часа до ночного поезда, чтобы осмотреться в новой стране.

Дания выглядела хорошо организованной и мало пострадавшей от войны страной. Но здесь, в Швеции, нас буквально подавляет изобилие, витрины магазинов завалены товарами, платьями и костюмами из таких тканей, которых мы никогда не видели или забыли, что они существуют.

На выданные мне двумя еврейскими юношами на причале деньги я покупаю банан и апельсин, для меня это экзотические фрукты, я их пробовал последний раз, когда мне было четырнадцать лет, в давно исчезнувшем мире – до войны. Мы приходим на вокзал заранее, чтобы не пропустить поезд на Стокгольм.

Я приехал в Швецию, не имея никаких планов на будущее. Все мое будущее заключалось в том, чтобы добраться до Стокгольма и заявить о себе в полиции.

Если бы кто-то тогда мне сказал, что Нина много лет спустя станет председателем шведского отделения Еврейского агентства, я ни за что бы не поверил. Керен Хайесод, та самая организация, которая помогла нам уехать в Швецию.

### Беженец в Швеции

### Зилель Сторх

На вокзале в Стокгольме нас встречают два молодых человека, Митек Тауман и Натек Калель. Выясняется, что до того, как заявить о себе в полиции, мы должны встретиться с их шефом. Мы отправляемся на Грев Магнигатан 11, где размещается контора Всемирного Еврейского конгресса, и здесь я впервые встречаю Гилеля Сторха – живую легенду, героя, или, если угодно, ангела-хранителя. Но Сторх меньше всего похож на ангела.

Мы сидим на диване в приемной его кабинета и ждем, пока он нас примет, дверь в кабинет открыта. Сторх – пожилой крепкий человек с круглым лицом и порядочной лысиной. У его стола стоит удобное кресло, но, по-моему, он никогда в нем не сидит. Люди входят и выходят, говорят с ним или ожидают своей очереди – полный хаос, такое ощущение, что мы в трамвае, где внушительный, но невероятно рассеянный кондуктор пытается продать билеты всем одновременно, к тому же во всех направлениях.

Когда кто-то говорит слишком долго, Гилель тут же теряет терпение, но и самого лаконичного посетителя он может с таким же успехом прервать на полуслове. Сам он произносит бесконечно долгие тирады – о том, что кто-то осмелится прервать его, вопрос даже не стоит. Посреди разговора Сторх может вдруг отмахнуться от собеседника и заняться чем-то другим или погрузиться в бесконечный телефонный разговор. Мне он напоминает властного полководца, который наслаждается своей ролью и, как ни странно, внушает доверие, хотя и пытается сражаться сразу на нескольких фронтах – и в результате теряет контроль над всеми.

Но вскоре я убедился, что это совсем не так.

Выбрав подходящий момент, Митек Тауман проскальзывает в его кабинет и напоминает, что мы сидим и ждем. «Сейчас, сейчас», – отмахивается от него Сторх, по-моему, вовсе не имея в виду, что он сейчас же нас примет, – и тут же отсылает Митека еще по какому-то делу. Когда, спустя еще час, Митек еще раз напоминает ему о нас, он вдруг замечает, что мы сидим и ждем – хотя до этого его взгляд несколько раз падал на нашу группу. Должно быть, смотрел на нас – и не видел.

Внезапно он становится другим человеком – перестает замечать царящее вокруг него столпотворение, смахивает в сторону бесчисленные бумаги и просит нас войти. Извиняется, что нам пришлось так долго ждать, жалуется, как много у него дел – впрочем, непохоже, чтобы он был этим очень опечален. Он ведет себя так, как будто бы мы важные и почетные, давно ожидаемые гости. Подзывает пожилую даму – наверное, одну из советниц по каким-то делам, и начинает ни с того ни с сего развлекать нас совершенно не относящимся к делу вопросами. Такое ощущение, что у него нет важнее дела, чем поговорить с нами. Оказывается, мы можем располагать его временем, как угодно – и уже не чувствуем себя жалкими просителями.

Постепенно Сторх переходит к делу. Наш случай довольно сложен. Это не очень хорошо, когда беженцы проникают в Швецию из Дании – вот как, я уже беженец? Он пытается разъяснить нам сложность положения, хотя все равно никто из нас ничего не соображает в его юридических разъяснениях. единственное, что мы понимаем – дело плохо.

Нас охватывает уныние, но он тут же, не переводя дыхания, заявляет, что решал и более сложные вопросы. Все будет хорошо, заверяет Гилель Сторх, вам не надо волноваться.

Не могу сказать, чтобы я очень уж волновался, но только сейчас ко мне пришло понимание, что я уже не польский студент, приехавший ненадолго в чужую страну. Я беженец.

Он обменивается несколькими фразами на смешанном шведско-немецком языке со своей пожилой помощницей. Она выглядит компетентной и собранной, чувствуется, что Сторх ей доверяет. В заключение он кивает, возвращается к нам и продолжает разговор.

Сторх не представился, он понимает, что мы и так знаем, кто он такой. Расспрашивает нас о наших семьях, вот как, у Нины есть брат в Польше? А у меня тоже брат, да еще и родители? А что они делают? А Нинин брат – ага, юрист! Он спрашивает о наших планах на будущее – никто этим раньше не интересовался – и улыбается особенно мягко, когда разговаривает с девушками. Сторх искренне заинтересован, мы для него – важные персоны, и это позволяет нам вдруг, несмотря ни на что, почувствовать себя в безопасности – это чувство останется надолго после того, как мы покинем его кабинет.

Внезапно звонит телефон – это что-то важное. «Минуточку», – говорит он в трубку и приветливо машет нам рукой, давая понять, что визит закончен. В последнюю секунду он успевает еще спросить, не голодны ли мы, и дает распоряжение Митеку накормить нас обедом. После чего возвращается к телефонному разговору. Мы уже в дверях, но он вновь прикрывает трубку ладонью и кричит нам вслед: «Вам нечего волноваться, все будут хорошо!»

И мы покидаем этот странный хаотичный мир. Мир Гилеля Сторха.

Несмотря на чудовищный беспорядок, который создает вокруг себя этот человек, он невероятно деятелен. Все, что он сказал, подтвердилось – наше дело и впрямь оказалось очень трудным, но он решит и его, так же как решил судьбы множества еврейских беженцев, оказавшихся в Швеции, и многих других, никогда здесь не бывавших, никогда его не видевших и даже не слышавших о нем. Потому что этот шумный, на первый взгляд суматошный человек ухитрился создать невероятную сеть контактов на самом высоком уровне в Швеции – да и не только в Швеции, даже в нацистской Германии, и он мог бы завязать такие контакты в любой стране, где бы ему это было необходимо. У него была редкостная способность найти точки соприкосновения с любым влиятельным человеком и заставить его проникнуться важностью дел, за которые он бился жертвенно и самозабвенно. Он защищал своих подопечных, как львица защищает своего раненого детеныша. Он пожертвовал для этого всем своим немалым состоянием, собой самим и своей семейной жизнью.

В Швеции ему помогали прежде всего Таге Эрландер, Улоф Пальме и секретарь кабинета министров Йоста Энгцель, но, если требовалось, он смело добивался аудиенции и у других высокопоставленных персон – все только для того, чтобы помочь преследуемым евреям и еврейским беженцам. Через несколько лет после этого я был свидетелем, когда вдруг посреди заседания правления шведского отделения Всемирного Еврейского конгресса он попросил извинения и стал звонить Таге Эрландеру, трубку снял, по-видимому, секретарь Эрландера: «Это Сторх, мне надо поговорить с премьер-министром». Когда на другом конце провода его спросили, важное ли у него дело, Сторх раздраженно пробурчал: «Конечно важное, зачем бы я тогда звонил!»

И Таге Эрландер прервал свою работу, чтобы не торопясь поговорить со своим другом, человеком без гражданства Гилелем Сторхом.

Он разговаривал с премьер-министром, а нам, сидящим вокруг стола, показал знаком: можете заняться чем-либо или пойти погулять. Гилель Сторх – президент, и продолжать заседание без его участия нельзя.

Когда много лет спустя Гилель Сторх скончался, в капелле северного еврейского кладбища в Стокгольме присутствовали только его ближайшие родственники и несколько приглашенных друзей – среди них Нина и я. Во время недолгой церемонии приехал тогдашний премьер-министр Швеции Улоф Пальме, который ждал за дверью, чтобы не помешать панихиде. Он постоял несколько мгновений у гроба – хотел отдать честь человеку, величие которого хорошо понимал. После этого обменялся несколькими словами с вдовой и уехал.

Очень жаль, что деятельность этого необычного человека во время Второй мировой войны пока еще не описана и не проанализирована, что Гилель Сторх не получил того признания, которое он заслужил своими уникальными операциями. С исторической точки зрения не так уж важно, что он был невероятно шумным и неорганизованным человеком, что своей нетерпеливостью и неожиданными разглагольствованиями мог превратить в бедлам любое хорошо спланированное мероприятие с участием влиятельных и занятых людей. В конечном итоге надо принимать во внимание результат.

Я почти уверен, что причиной его вызывающе недипломатичного поведения было то, что он соображал быстрее, был гораздо более проницательным, чем остальные, и у него просто не было времени и терпения выслушивать разные глупости.

Это был бесстрашный человек. Когда нужно было помочь преследуемым евреям, он искал и находил подходы к испанскому диктатору, генералиссимусу Франко или генералу СС Кальтенбруннеру, даже к самому Генриху Гиммлеру, страшному шефу нацистской службы безопасности гестапо. Его сила была в истинном пафосе, в граничащей с ясновидением способности разгадать логику исторических событий и предвидеть реакцию обладающих властью людей, умением с расчетливой хитростью использовать их человеческие качества для достижения своих целей. Это он, используя контакты с голландским массажистом Гиммлера Керстеном, подготовил почву для проведения грандиозной спасательной операции графа Фольке Бернадотта со знаменитыми белыми автобусами и их героическими водителями[3]. И это он, через те же контакты с Кальтенбруннером и Гиммлером, предотвратил намеченный немцами взрыв огромного лагеря в Берген-Бельзен.

Историк нацизма, профессор Дов Динур в университете в Хайфе, нашел в немецких военных архивах письма, показывающие, как Сторх использовал веру нацистских бонз, в первую очередь Гиммлера, в созданный ими самими миф о еврейском мировом господстве. Сторх раздувал и поддерживал эту веру своим пренебрежительным тоном в письмах Гиммлеру. Тот был совершенно убежден, что Сторх – фактически беженец без гражданства – обладает гигантской властью, поскольку тот представлялся членом изобретенного им самим Исполнительного Комитета Всемирного Еврейского конгресса и его представителем в нейтральной Швеции. Я сам присутствовал при том, как Сторх использовал потребность Франко реабилитировать себя после войны и таким образом создал каналы для освобождения томящихся в заключении в соседних с Испанией арабских странах евреев.

Гилель Сторх был необычным человеком. Я испытываю глубочайшее преклонение перед его величием и готовностью пожертвовать собой и всем, что он имеет, ради того, чтобы помочь нам и другим преследуемым – а нас было много, нас много и сейчас, в этот такой трагичный для еврейского народа период. Нам были нужны такие люди, как Гилель Сторх. Я буду всегда благодарен судьбе за то, что она свела меня с ним и за то, что я, правда недолго, уже на закате его дней, имел возможность решать рядом с ним важнейшие вопросы.

Потому что Гилель Сторх занимался только важнейшими вопросами. Все остальное ему было неинтересно.

Во время обеда, о котором мы, положа руку на сердце, давно уже мечтали, Митек Тауман разъясняет нам, что сказал Сторх, и что он при этом имел в виду. Мы должны заявить о себе в полиции, он объясняет, каким трамваем надо добираться до здания полиции на Бергсгатан. Мы можем сделать это в любое время, но обязательно сегодня.

Итак, мы отдаем себя в руки полиции, нас там будут допрашивать. Он говорит, что надо рассказать обо всем искренне и подробно. Но он также говорит, что если Гилель Сторх сказал, что все образуется – так оно и будет, ему можно верить. Под конец Митек спрашивает, хватит ли у нас денег на сегодня, оплачивает счет и, пожелав нам удачи, прощается – ему нужно вернуться в контору.

Мы какое-то время сидим в ресторане. Торопиться нам некуда, день только начался и у нас есть еще немного денег. Я, например, иду в кино. После этого мы садимся в трамвай и появляемся в здании полицейского управления на Бергсгатан.

Уже конец рабочего дня. Каждого из нас коротко расспрашивают – кто мы и как попали в Швецию. Я рассказываю о себе и показываю свой единственный документ – студенческий билет, который они оставляют у себя. Полицейский с несоответствующей случаю приветливостью сообщает, что я прибыл в Швецию нелегально – что я и без него знаю – и что завтра меня будет допрашивать специальный служащий из иммиграционной службы.

Мою первую ночь я провожу в камере в полицейском управлении.

Впрочем, эта камера ничуть не хуже комнаты в самых лучших домах отдыха в Польше с полным пансионом. Куда комфортабельнее, чем моя первая студенческая комната в Лодзи. Камера, конечно, небольшая, к тому же она заперта снаружи, но это все равно никак не напоминает то, как, по моим понятиям, должна выглядеть тюремная камера. Удобная кровать, хороший радиоприемник, принимающий программы со всего мира, полочка с книгами на шведском языке – жаль, что я не понимаю ни слова, отличная еда. Поскольку я сказал, что голоден, мне приносят поздний ужин – бифштекс с темно-красным густым соусом, прекрасно сваренную картошку, масло, хлеб и малиновый сок. Кроме того, на ночь приносят бутерброд с колбасой или сыром на выбор, горячий чай, кофе или шоколад, можно также попросить стакан холодного молока – это меня удивляет. Я не пил молока, по-моему, с тех пор, как Сара кормила меня грудью. В Польше взрослые молоко не пьют.

И я, послушав радио, засыпаю – но сначала съедаю бутерброд с сыром и выпиваю кружку горячего чая с сахаром.

Я сплю, как убитый, как может спать только молодой человек, утомленный сильными впечатлениями прошедшего дня и полубессонной ночью в поезде из Мальмё. Но просыпаюсь рано, мучимый тревогой и возрастающим чувством беззащитности. Завтрак такой же обильный и вкусный, как и вчерашний ужин, так что я немного успокаиваюсь. Хорошая еда всегда действует успокаивающе.

В начале десятого я встречаюсь с человеком из иммиграционной службы. Только теперь, во время долгого и утомительного допроса, я в полной мере осознаю, что шаг, сделанный мной, окончателен и бесповоротен. К прошлому возврата нет, дверь в ту жизнь, которой я жил, будучи студентом в Лодзи, закрыта навсегда, а мои планы на будущее потеряли всякое значение. Я понимаю это умом, но не чувствами. Этот разрыв между интеллектуальным и эмоциональным восприятием действительности, преследующий меня всю жизнь, создает как бы раздвоение личности, амбивалентность, что, к сожалению, повлияло на развернувшиеся в этот день события.

Полицейский из иммиграционного управления – крепкий господин среднего возраста. Никаких сомнений, что он полицейский, хотя и одет в гражданское. Держится не то чтобы с неприязнью, но крайне формально, кажется, я не вызываю у него вообще никаких чувств – наверное, это необходимое качество, чтобы квалифицированно провести допрос. Он говорит по-немецки грамматически правильнее, но далеко не так бегло, как я.

У нас возникают разногласия уже в самом начале, когда он записывает мои данные. Пока дело касается имени, фамилии и даты рождения, а также страны, из которой я прибыл, все идет хорошо.

Но мы застреваем на вопросе о национальности. Я говорю, что я еврей, но это его почему-то не устраивает. Он неожиданно заявляет, что такой национальности вообще не существует.

Как не существует? Я чувствую себя глубоко уязвленным. Он не понимает, что мне за все прожитые в Польше годы отказывали в праве стать поляком, а я не понимаю, что с его точки зрения все просто: я приехал из Польши, и здесь, в Швеции, я поляк. И никто иной. Мне кажется, он считает меня за идиота, к тому же упрямого идиота, и от этого теряюсь еще больше. Наконец ему кажется, что мы чересчур увязли в обсуждениях, и он решает вопрос по-своему.

– Ты родился в Польше?

– Да, в Польше.

– Ты гражданин Польши?

– Да, вроде бы.

– Твои родители польские граждане?

– Польские.

И он уже не слушает, когда я пытаюсь объяснить ему, что он чересчур все упрощает, и пытаюсь предложить правильное, по моему мнению, определение – польский еврей.

Таким образом, полицейский в комнате для допросов на Бергсгатан решил за меня, кто я есть такой. С сегодняшнего дня я – поляк. За все мои четырнадцать лет жизни в независимой Польше это было моим самым заветным желанием – стать поляком. Но в поляки меня не приняли. А теперь, когда я оставил Польшу и приехал в другую страну, вдруг сделался поляком – это ли не ирония судьбы?

Мое глупое упрямство в начале допроса накладывает отпечаток на дальнейшее. Мы не понимаем друг друга. К тому же очень скоро я обнаруживаю, что ему принадлежит право интерпретации моих ответов, и мне становится совсем плохо. Его тон и манеры не то, чтобы инквизиторские, но он явно насторожен. То и дело возвращается к одному и тому же вопросу, формулируя его по-иному или задавая в другой связи – явно хочет поймать меня на лжи.

Был ли я членом какой-нибудь политической партии?

Нет, не был. Он даже не слушает, когда я зачем-то объясняю ему, что мой отец советовал мне держаться подальше от политики.

Он хочет знать, подписывал ли я до, во время или после войны какие-либо документы и имел ли удостоверения, выданные каким-нибудь союзом или обществом. Я с трудом припоминаю, был членом союза студентов в Лодзи, еврейского студенческого клуба и клуба спортивных болельщиков, но ему этого мало. Он хочет знать, имеет ли какая-нибудь из этих организаций связь с политическими партиями. Интересно, записал ли он, когда я ответил, что конечно же насколько я знаю, нет, не имеет…

Был ли я когда-нибудь на собраниях политических партий или молодежных политических организаций?

Был ли я во время войны активным членом подпольных организаций сопротивления?

Нам снова трудно прийти к общему выводу. БЕО – Боевая еврейская организация. Была ли БЕО участницей сопротивления в том смысле, как он это себе представляет? Можно ли назвать активным участием в сопротивлении то, что связные БЕО ночевали у нас и многие из них были моими школьными товарищами?

Новый вопрос – была ли БЕО связана с коммунистическим подпольем? Я вновь и вновь рассказываю об одном из подразделений Гвардии Людовой, к которому присоединились в лесах под Конисполем те немногие члены БЕО, кому удалось бежать из Малого гетто. Пусть он сам определяет, была или нет БЕО связана с коммунистами.

Самое тревожное – я так и не знаю, как выглядят мои ответы, когда он отщелкивает их на большой черной пишущей машинке.

Чиновник иммиграционной службы исписал уже четыре листа и, сложив их на столе текстом книзу, закладывает пятый.

Почему я уехал из Польши? Потому что в Польше преследуют евреев, потому что был кровавый погром в Кельце, потому что еврейских студентов в университетах жестоко избивают. В Лодзи, где я учусь, одного еврейского студента убили и угрожают тем же остальным.

Он говорит что-то невразумительное, как мне кажется, дает понять, что все это не может считаться уважительной причиной, чтобы остаться в Швеции. Я снова возражаю – если тебя угрожают убить, это более чем достаточная причина для эмиграции.

К концу долгого допроса он просит меня еще раз подумать, нет ли еще какой-нибудь причины. Нет, только антисемитизм, они же угрожают убить нас, продолжаю настаивать я. Он все же пытается мне помочь – может быть, я ощущал на себе преследования коммунистического режима.

И тут я забиваю последний гвоздь в свой собственный гроб: гордо заявляю, что в Польше сейчас у власти признанное международным сообществом коалиционное правительство, а никакой не коммунистический режим, к тому же я совершенно не интересуюсь политикой. Эту мою тираду он не записывает.

Чиновник долго просматривает свои бумаги – у него больше вопросов нет. Вдруг в его голосе появляются человеческие нотки – он просит меня подумать, не хочу ли я чего-либо добавить к протоколу. Но я, во-первых, понятия не имею, что он там написал, а во-вторых, совершенно измотан долгим допросом. Мне нечего добавить, говорю я. Он еще раз заглядывает в протокол, на секунду задумывается, протягивает мне руку и желает успеха.

Наконец я могу с большим опозданием пообедать.

Я чувствую себя совершенно несчастным и недовольным самим собой. Умом я понимаю: не было никаких причин злиться на этого чиновника. Никто не хотел причинить мне ничего плохого, но я вновь ощущаю, что совершенно бесправен. Как и в гетто, как и в лагере – но на этот раз не среди большого коллектива товарищей по несчастью, а как отдельно взятая личность. И это, оказывается, гораздо хуже… Полицейский был безупречно корректен. Не особенно приветлив, но и не враждебен, к тому же у него есть право задавать мне личные вопросы и требовать на них ответа, чтобы потом определить, как истолковать мои слова. Я все это понимаю, но чувствую себя одиноким и покинутым.

По-видимому, я так никогда и не узнаю, было ли тому виной мое дурацкое поведение во время этого первого и пока единственного в моей жизни полицейского допроса, или какие-то другие непродуманные поступки, которые я совершу в скором времени, но факт остается фактом: я был единственным в нашей группе, у кого были трудности с получением вида на жительство в Швеции.

В тот же день, попозже, нас всех четверых отвозят в лагерь беженцев в Викингсхилле недалеко от Стокгольма, а через пару дней переводят в другой лагерь – в Кюммельнес.

Меня совершенно не утешает, что стоят прекрасные августовские дни, что лагерь окружен пышной девственной зеленью, что от нас открывается изумительный вид на морской залив. Я чувствую себя совершенно одиноким и ежедневно пишу тоскливые письма родителям.

И в то же время, как ни напрягаю память, ощущения раскаяния в содеянном у меня не было.

Мы проходим тщательное медицинское обследование. Внезапно Нину с подозрением на дифтерию увозят в карантин при инфекционной клинике в Сюндбюберге. Ее держат там все время нашего пребывания в лагере и позже, когда мы возвращаемся в Данию.

На второй день нашего пребывания в Кюммельнесе во время обеда мне сообщают, что меня хочет видеть какая-то дама. Дама?

В приемной сидит женщина маминого возраста, ее очень симпатичный муж и толстяк сын. Сын похож на мать и выглядит далеко не так симпатично, как его отец.

Они говорят по-польски, живут в Швеции уже больше года. Дама говорит мне, что она двоюродная сестра Сары – на самом деле, она не двоюродная сестра, а дальняя родственница, ее зовут Густава Зайдеман. Густава рассказывает: Сара сообщила ей, что я в Швеции, ее сын Владек навел справки и выяснил, что я в лагере для беженцев в Кюммельнесе. Сара очень просила ее позаботиться обо мне, и поэтому она здесь. В доказательство она вынимает бутерброды, сливовое варенье и свежеиспеченное печенье – примерно такое же, как мама пекла в Польше. Мне очень приятно, что они навестили меня, и это очень трогательно с ее стороны, но я не знаю, что мне делать с этой едой – кроме, разве что, печенья. В лагере кормят очень хорошо.

Сыну быстро надоел наш разговор, он вертится и смотрит по сторонам. Но родители ведут себя очень мило. Они даже добились разрешения, и Владек захватит меня завтра, чтобы поужинать у них дома. На следующий день приезжает Владек. В отсутствии родителей он оказался очень приятным парнем.

Семья Зайдеман снимает маленькую, очень уютную квартиру на Доббельнсгатан. Густава сервирует польско-еврейский ужин, со всеми традиционными деликатесами, которые я помню еще по дому. За столом мы сидим долго, они рассказывают о Швеции – фантастическая страна, повторяет Зайдеман. Густава говорит, что Саре удалось связаться с ней по телефону из ченстоховской ратуши. Разговор был очень коротким, Сара успела только сказать, что ей бы хотелось, чтобы я пожил у Зайдеманов, когда мне можно будет покинуть лагерь – конечно же они готовы меня принять, говорит Густава и показывает диван-кровать в гостиной. У меня немного улучшается настроение.

В этот вечер мое письмо домой не такое длинное, как обычно.

Еще через несколько дней в лагерь приезжают Митек Тауман и Натек Капель, они привозят привет от Гилеля Сторха и рассказывают, как тому удалось решить наш вопрос. «Он просто потрясающий», – повторяют они наперебой, и мы из чувства долга согласно киваем. Но решение не так элементарно. Дания – это наша первая страна эмиграции, объясняет Митек, не заботясь, понимаем ли мы, что такое первая, вторая или десятая страна эмиграции. Но в Дании никого не преследуют, поэтому беженцев оттуда шведы не принимают. А сама Дания вообще не принимает беженцев, но считается, что Швеции нет дела, как поступают датчане со своими беженцами. Поэтому Сторх организовал для нас временные шведские визы, чтобы выиграть время. Но для того, чтобы воспользоваться ими, мы должны вернуться в Данию, чтобы поставить печать консула на наши визы. И тогда можно будет пересечь границу на более законных основаниях, чем на рыбачьем баркасе. Это временное решение, говорят они, но в условиях такого дефицита времени – единственное, что можно сделать. Нас отошлют обратно в Данию, говорят они, но мы опять вернемся в Швецию. Это позволит выиграть время.

Все это выглядит очень запутанно, но мы верим в Сторха.

На следующий день в лагерь беженцев в Кюммельнесе являются трое полицейских – двое мужчин, один заметно старше, и женщина. Они все в гражданской одежде. Им поручено доставить нас в Данию.

У нас достаточно времени, чтобы собрать наше нехитрое имущество, они нас не торопят. Мы проходит через приемную. Тот, что постарше, расписывается в каких-то бумагах. Наши конвоиры настроены довольно добродушно, но одна из женщин все же сопровождает Тоську, когда той понадобилось в туалет. В поезде они беседуют с нами на очень скверном немецком. Странно, они немного настороже, хотя куда нам деться? Нам все равно некуда бежать.

По прибытии в Данию они передают нас датским пограничникам в Хельсиноре. Те подписывают три бумажки – квитанции на каждого принятого ими беженца – и мы тепло прощаемся с нашими шведскими провожатыми, они желают нам всего наилучшего и спешат на паром, им надо возвращаться домой.

Вот так высылают беженцев из Швеции.

Когда пограничники отметили происшествие в своем журнале, они тут же потеряли интерес к нашей судьбе. Мы не совершили в Дании ничего противозаконного, по-видимому, уехать из страны на рыбацкой лодке здесь не считается преступлением, к тому же им, кажется, вовсе не интересно, каким способом мы уехали из Дании. Они дают нам адрес иммиграционной полиции в Копенгагене – знаете, где это? – и вручают билеты на поезд.

Девушка в иммиграционной полиции просит нас присесть. Через минуту приходит полицейский постарше, в форме, он терпеливо объясняет одной из девушек, как она должна нас зарегистрировать. Потом он объясняет на прекрасном английском, что мы должны каждый день отмечаться, пока наше дело находится на рассмотрении. Под конец спрашивает, поняли ли мы, что он нам сказал, и отпускает нас на все четыре стороны.

Мы звоним старому знакомому – господину Марголински, он предлагает нам переночевать в гостинице – поблизости есть недорогой пансионат – и спрашивает, есть ли у нас деньги. Тоська и Хеленка садятся в трамвай и едут в гостиницу, а я иду на вокзал и покупаю билет до Клампенборга – туда и обратно.

Мне открывает Маргарета, она бросает на меня гневный взгляд и зовет Будиль. Уже сумерки, и девушки явно собирались куда-то пойти. Будиль широко раскрывает глаза, ее обычно спокойный взгляд кажется растерянным, но она быстро овладевает собой и выглядит скорее печальной, чем удивленной. Маргарита начинает упрекать меня – неужели я не мог сказать хоть что-то? Просто исчез, кто же так делает? Они обе очень обиделись. А Будиль до сих пор не может прийти в себя. Я подавленно молчу – что на это сказать?

Маргарета приглашает зайти в так хорошо знакомую мне гостиную, девушки быстро и слегка раздраженно говорят о чем-то по-датски – раньше они никогда этого себе не позволяли в моем присутствии. Маргарета смотрит неодобрительно, как Будиль снимает шляпу и легкий светлый плащ и садится в кресло напротив меня – Маргарете придется идти одной. Я чувствую себя безмерно виноватым.

Да, я поступил очень скверно, но это было так естественно – первым делом приехать к Будиль, и мне так хотелось этого. Я знаю, что телефон стоит на столике под зеркалом в прихожей, но у меня даже не было их номера. Поэтому я и не звонил – идиотское оправдание.

Этот вечер чем-то отличается от тех, что мы раньше проводили вместе. Мой статус иностранного студента заметно поблек, а с ним и самоуверенность. Теперь я просто бездомный беженец без родины и с неясным будущим.

Будиль вежливо спрашивает, не хочу ли я чаю. Я ясно чувствую: она не может простить мне мое исчезновение, и она совершенно права. Но она не говорит ни слова – все уже сказано Маргаретой. Я тоже не вижу смысла объяснять что-то – мне нечем оправдаться. Мы очень серьезны в этот вечер. Будиль все время молчит и слушает, как я рассказываю о себе все начистоту. Мы ложимся очень поздно, но не слышим, когда пришла домой Маргарета, наверное, она решила нам не мешать.

На следующий день я являюсь в иммиграционную службу, наши визы пришли, мы можем получить их в шведском консульстве и на следующий день ночным поездом уехать в Стокгольм. Узнав все это, я возвращаюсь в Клампенборг.

Будиль взяла себя в руки, Маргарета тоже выглядит поспокойней, они приготовили незамысловатый ужин и ждут меня. Маргарета рассказывает, что польская студенческая группа уехала несколько дней назад, но многие не вернулись, почти все попросили убежища – главным образом в Англии. Она рассказывает о Будиль, о ее родителях. Будиль очень грустна, я тоже, и мы даже не пытаемся это скрыть. Я говорю, что, по всей вероятности, уже завтра получу визу и уеду назад в Швецию. Она дарит мне свою карточку – а у меня даже нет фотографии, чтобы ей подарить.

Наша последняя ночь. Будиль просит меня просто обнять ее и не шевелиться, мы испытываем огромную, чуть печальную нежность друг к другу. Говорим о чем-то незначительном. И она, и я знаем, что мы видимся в последний раз, но молчим об этом. Будиль неуверенно говорит, что я могу позвонить ей из Швеции и сообщить, как я там. Помолчав, она предупреждает, что мне там может прийтись трудно, шведы не такие открытые и сердечные люди, как те, кого я встречал в Дании. Иногда воцаряется молчание, но оно не кажется тягостным, я слышу, что она не спит. Наконец мы засыпаем – ближе друг к другу, чем когда бы то ни было.

Много раз потом я взвешивал, не позвонить ли Будиль. Но поначалу было не о чем ей рассказать, приходилось очень трудно. А потом я не звонил, чтобы не огорчать Нину. А может быть, и саму Будиль – наверное, не нужно еще раз, не предлагая никаких решений, врываться в ее жизнь.

Я до сих пор думаю о Будиль – как она, жива ли она, все ли еще в Дании? Наверное, вышла замуж, у нее дети. Я мечтаю, чтобы она была счастлива – она заслужила это. Я так мало о ней знаю, что, наверное, даже не смогу отыскать ее следы, да и нужно ли? Не лучше ли просто сохранить память друг о друге… Ее фотография цела до сих пор – поясной портрет, она вклеена в наш семейный альбом и мы натыкаемся на нее, когда его листаем.

Когда я сейчас, по прошествии пятидесяти лет, пишу эти строки, меня не оставляет удивление – почему эта изысканная юная красавица обратила внимание на меня? Пригласить к себе совершенно незнакомого мужчину – это совсем не ее стиль, в этом я уверен. Я думаю, у нее что-то произошло в жизни как раз перед тем, как мы встретились в пригородном поезде, и я просто подвернулся ей в тяжелый момент. У меня было мало что ей предложить, кроме искреннего восхищения, к тому же я относился к ней с огромной теплотой, и она, наверное, это чувствовала. И может быть, это было как раз то, что ей было нужно в этот момент – восхищение и человеческое тепло. Неважно, что у меня не было денег – у нее их хватало. Не имело значения, что я был неопытным любовником, ей нравилось учить меня маленьким любовным секретам. Мы встретились как раз в тот момент, когда были нужны друг другу, и разошлись, оставив в душе благодарность и тепло. А благодарность и тепло – не так уж мало. Даже очень много, как я теперь думаю.

На Центральной станции в Стокгольме нас встречает верный Митек Тауман. Он объясняет, что шведская виза действительна два месяца, но потом можно будет запросить ее продление, а сейчас мы свободны, как ветер, и можем идти, куда хотим. У меня есть карта Стокгольма, и я пешком по Васагатан направляюсь к Зайдеманам на Доббельнсгатан – это недалеко. Лучше бы я этого не делал.

У них горе. Симпатичный господин Зайдеман три дня тому назад внезапно умер, и его, по еврейскому обычаю, похоронили на следующий день. Госпожа Зайдеман и Владек приглашают меня в дом и остаток дня мы, что совершенно естественно, говорим об их несчастье. С кем им еще поговорить, у них так мало знакомых в Стокгольме.

Дни напролет фру Зайдеман повторяет одно и то же – неужели для того она пережила войну, чтобы ее настигла эта беда? Я понимаю, что вопрос этот – риторический, и отвечать на него не надо. Она ожидает, что я разделю ее глубокое и искреннее горе – но я встречал ее мужа только дважды, мне искренне жаль ее, но все равно я не могу оплакивать господина Зайдемана как близкого мне человека. И фру Зайдеман, и Владек, как мне кажется, смотрят на меня искоса, я пытаюсь изобразить горе – и мне удается это с каждым днем все лучше – я впадаю в депрессию.

Собственно говоря, в моем положении впасть в депрессию нетрудно – тридцать крон в кармане, никаких надежд на будущее – и однократная виза на два месяца. Теперь уже меньше двух.

Дни идут, а я ничего не предпринимаю, кроме того, что пишу все более длинные письма моим бедным родителям. Я погружаюсь в апатию – это часто бывает у людей, внезапно лишенных будущего. Единственное светлое пятно – иногда заходит Нина. Никакой дифтерии у нее, конечно, не было. После выписки из инфекционной клиники она тоже съездила в Данию – у нее там уже была готова шведская виза, и она в тот же день вернулась назад.

Нина пытается привести меня в чувство, но даже ей не удается дать какой-то совет. После ее ухода я начинаю очередное письмо в Ченстохову. Через несколько дней фру Зайдеман начинает давать мне мелкие поручения. Она вдруг начала настаивать, чтобы я называл ее тетей. Тетя Густава посылает меня в магазины, хотя и не особенно довольна моими покупками. Помимо этого, в мои обязанности входит мытье посуды и приготовление завтрака.

Через неделю Шива – срок, по еврейскому обычаю, определенный для поминания усопшего – формально окончен. Траур продолжается, но в менее, если так можно сказать, ритуальных формах. В эти дни ко мне заходит Тоська Роллер.

Тоська не поддается похоронному настроению в доме, она словно и не знает о постигшем их горе. Это, может быть, не очень нравится тете Густаве, но для меня это – как живая вода в преисподней. Тоська рассказывает – я уже отвык от нормального голоса, в доме все говорят шепотом – что она записалась на вступительный экзамен в химический институт при Стокгольмском университете. Она говорила с профессором – мне послышалось: Силен? – он просмотрел ее аттестат и зачетную книжку из химического института в Лодзи, и сказал, что она вполне может подавать заявление. Не хочу ли я попытаться сделать то же самое? Силен принимает сегодня после обеда, и надо торопиться – срок подачи заявлений скоро истекает.

Для меня все это звучит, как будто сквозь тяжелые, темные тучи вдруг блеснуло солнце. Химия? Отлично! Мне же с самого начала было трудно выбрать между медициной и химией, а теперь судьба распоряжается так, что в Швеции я буду изучать химию. Совсем неплохо!

Я сообщаю тете Густаве, что иду с Тоськой в химический институт. «Как хочешь», – говорит она холодно. Я беру свой аттестат, который еще в лагере перевели на шведский, и зачетку – зачетку перевести еще не успели. Мы идем с Тоськой не на почту, не в близлежащий магазин. Мы идем в химический институт! Ни Тоська, ни я даже не думаем, чем мы будем платить за учебу.

Профессор Силен оказался худым, неожиданно молодым и очень приветливым человеком. Конечно, я могу подать заявление, говорит он, хотя приемный экзамен довольно труден. Хватит ли нашего шведского языка, чтобы понять вопросы? Обойдется, говорит Тоська весело, можно же спросить, если чего-то не понимаешь. Можно, соглашается профессор Силен и делает строгое лицо, спросить можно, но только у дежурного преподавателя.

Моих денег в обрез хватает на взнос за вступительный экзамен. Я получаю небольшой компендиум для подготовки к экзаменам, хотя профессор Силен говорит, что достаточно хороших знаний химии и математики в объеме гимназии. У тебя прекрасный аттестат, добавляет он – наверное, чтобы подбодрить.

Дома у Зайдеманов я читаю компендиум, то и дело заглядывая в тонкий шведско-польский словарь, полученный на складе в лагере в Викингсхилле. Это мой первый урок шведского языка. Некоторые слова мне удается найти в словаре, другие – просто чуть-чуть измененные на шведский лад международные химические и математические термины.

Через пару дней тетя Густава заявляет, что хочет со мной поговорить. Владек тоже присутствует при этом разговоре и иногда вставляет какие-то замечания. Она начинает с того, что я ее единственный родственник в Швеции, и Сара просила ее позаботиться обо мне, так что она считает, что несет за меня ответственность. «То, чем ты занимаешься – бессмысленно, – говорит она, – беженцы, тем более не скандинавы, не поступают в шведские университеты, никто этого не делает, даже ее Владек. И, если даже ты поступишь, что вряд ли, – чем ты будешь платить? Самое лучшее, что ты можешь сделать – бросить эти дурацкие затеи и найти работу, чтобы как-то обеспечивать свое существование».

Владек подсказывает – в Швеции есть бюро по трудоустройству, он уже узнал. Там организуют бесплатные курсы для подготовки рабочих тех профессий, на которые есть спрос. Я даже могу получить займ, чтобы оплачивать квартиру и питание во время этих курсов, но на долгую учебу в университете такой займ никто не даст – даже шведам не дают.

Мне очень неприятно все это слышать – я живу у них дома из милости. Но настолько сильна во мне вновь пробудившаяся надежда, что им не удается сбить меня с пути. Впрочем, меня все равно постигнет неудача, хотя и не экономического свойства.

Письменный экзамен включает несколько довольно легких задач, но попадаются и сложные, а, главное, длинные вопросы, нам дают три с половиной часа. Проблема с языком приводит к тому, что я последний сдаю работу, учитель нетерпеливо заглядывает через мое плечо, когда я в страшной спешке дописываю последние строчки.

Ни Тоська, ни я экзамен не выдержали. Когда мы возвращаемся за ответом, профессор Силен говорит мне, что я был очень близок к тому, чтобы получить положительную оценку – но чуть-чуть, как говорят, не считается – или ты сдал экзамен и можешь начинать изучать химию, или не сдал. Следующий прием – через год.

Снова начинается жизнь в квартире на Доббельнсгатан с мелкими поручениями от хозяйки – куда мне еще деваться? Снова я пишу длинные письма в Ченстохову, но мне удивительным образом стало легче – я уже не чувствую себя парализованным и неспособным ни на что. Возможность все же есть, пусть я не сумел ее использовать, но раз такая возможность подвернулась один раз, подвернется и в другой – похоже, что не все дороги в Швеции для меня закрыты. Я начинаю иногда выходить из дома, встречаться с немногочисленными знакомыми. Фру Зайдеман требует, чтобы в десять часов вечера я уже был дома, иначе она не может заснуть. Можно себе представить, каково это терпеть юноше, которому недавно исполнился двадцать один год.

Нина и Хеленка получили шестимесячную стипендию от еврейской общины для обучения на курсах младших лаборантов, на практике они работают полный рабочий день в Веннер-Грен Институте на Норртульсгатан, просто зарплату им выплачивают в виде стипендии от общины. Впрочем, потом эти деньги надо вернуть.

Очень трудно быть беженцем в чужой стране. Думаю, никто не пойдет на это добровольно, если его не заставляют решиться какие-то отчаянные обстоятельства. Человек чувствует себя совершенно бесправным, даже если на самом деле это и не совсем так. Его корни остались в другой стране, которую он теперь вспоминает с нежностью, закрывая глаза на то, что заставило его бежать оттуда. Его окружает незнакомая среда, он не представляет себе своего будущего, ему страшно, одиноко, ему хочется домой, туда, где он понимает людей и те понимают его. Дело даже не только в языке, дело в понимании обычаев, в понимании, что собеседник имеет в виду, когда он что-то произносит.

Я не знаю языка, мало этого, я даже не могу правильно произнести те немногие слова, которые вычитал в словаре. Помню, я пытался найти главную улицу Стокгольма, название которой Владек записал для меня на бумажке – но прохожие просто не понимали, когда я спрашивал, как мне найти Кунгсгатан. «Нет такой улицы, во всяком случае, я не знаю, где это, спроси кого-нибудь еще», – пока какой-то предприимчивый парень не взял у меня бумажку и вслух прочитал – ага, вот оно что! Ты имеешь в виду Кунгсгатан! Я чувствую себя в таких ситуациях совершенно несчастным. Нет, не думаю, что кто-то выбирает участь беженца, чтобы жить в более богатой и благоустроенной стране – в таком случае, его просто обманули. Никто не бежит из своей страны, если его не вынудили крайние обстоятельства.

Фру Зайдеман все чаще и чаще напоминает мне, что я должен пойти в бюро по трудоустройству – и как я могу не последовать ее совету, если она дала мне приют и кормит меня? Я иду в ближайшее бюро. Меня встречают с распростертыми объятиями. «Очень не хватает специалистов по гальванизации, – говорит мне молодой чиновник в приемной, – это хорошая и надежная профессия».

Я всегда хотел быть портным. Отец сказал, что из меня портной не получится, лучше попробовать профессию врача или инженера. Что ж, я попытался. Но судьба распорядилась иначе. Итак, мне суждено работать гальванизатором. В Швеции нет недостатка в портных, ответили на мой вопрос, к тому же отец меня убедил, что я не гожусь для этой профессии.

Но смогу ли я быть хорошим гальванизатором?

### Народная школа Биркагорд

Я даже не помню, кто сказал мне, что в Швеции существуют какие-то народные школы, и что такая школа есть и в Стокгольме. Она называется Биркагорд. За два дня до того, как пойти на курсы гальванизаторов, я иду на Карлбергсвеген 86В – и меня подстерегает удача: я натыкаюсь на ректора Йиллиса Хаммара. Как хорошо, что я не пустил все на самотек и пошел в эту школу!

Должен сказать, что в самые критические моменты моей жизни в Швеции мне сопутствовало везение – я встречал благородных и щедрых людей, которые хотели и, самое главное, могли мне помочь. Первым из них был Гилель Сторх, к нему мне и Нине пришлось обращаться много раз, когда нам никто уже не мог помочь. Вторым стал ректор Йиллис Хаммар.

Йиллис Хаммар к тому времени, как я с ним встретился, был уже широко известен – в не самом шикарном, но очень важном секторе шведской культуры – в мире так называемых народных школ. Он – синдикалист, его требования к обществу абсолютно нереалистичны, но в то же время он неутомимо деятелен. Хаммар и его жена Лиза, поддерживающая мужа в любом начинании, производят впечатление людей, вполне довольных простой жизнью, которую они ведут. Йиллис Хаммар совершенно одержим своим призванием помогать юношам и девушкам, стремящимся к образованию, но по какой-то причине оказавшимся в затруднительном положении. Возможно, и другие руководители народных школ действовали так же – это был период, когда в Швеции началось активное сглаживание социальных контрастов. Он посчитал, что я по всем параметрам подхожу на роль его протеже, и в течение следующих месяцев берет мою судьбу в свои руки целиком и полностью.

Школа Биркагорд, как оказалось – наилучший способ ознакомиться с новой страной для запутавшегося, но стремящегося к знаниям юноши. А ректор Хаммар – идеальный наставник. Он встретился мне в самый нужный момент – меня уже достаточно помяла жизнь, чтобы не осталось нелепых надежд, но я еще не распрощался со своими честолюбивыми замыслами.

Ректор Хаммар – высокий, очень сутулый человек с редкими, но лохматыми уже седеющими волосами. Выглядит очень строгим, но на самом деле это не так: он требователен, но и снисходителен к недостаткам своих учеников – прекрасное сочетание для ректора народной школы. Он принимает меня в своем простом, бедно обставленном кабинете, смотрит на меня испытующе – его светло-серые глаза под кустистыми бровями умны и проницательны. Говорит на безукоризненном немецком. Я пытаюсь рассказать, почему я к нему пришел. Он выслушивает меня, не прерывая.

Похоже, он сам не знает, что ему со мной делать. У него есть странная привычка размышлять вслух, и я не всегда понимаю, обращается ли он ко мне или к самому себе. Время подачи заявлений давно истекло, ворчит он, все ученики уже набраны, уже начались занятия. Я, торопясь, выкладываю ему, что у меня не было никаких возможностей прийти раньше – как будто бы это является достаточным основанием для того, чтобы быть принятым. Хаммар смотрит, как я, растерянный и подавленный, стою перед ним с опущенной головой, и говорит – негромко, может быть, опять размышляя вслух, что у него, конечно, есть право принять несколько учеников сверх положенной нормы, но… Мне кажется, он сам почувствовал облегчение, когда сунул мне короткую анкету. К сожалению, добавляет он, мест в общежитии уже нет. На тот, очевидно, случай, если бы я, не успев получить пока еще сомнительное согласие на зачисление, вдруг потребовал у него обеспечить меня еще и жильем. Он сообщает мне день начала занятий – и вдруг его суровое лицо озаряется изумительно доброй и светлой улыбкой. Мне нужно сделать взнос за первый семестр – девяносто крон. За эти деньги я получаю возможность питаться в школе весь осенний семестр.

Анкета наконец заполнена, я благодарю Хаммара и собираюсь уходить. Он смотрит на меня испытующе и спрашивает, есть ли у меня деньги. «Нет, – бодро отвечаю я, и, беспокоясь, что он изменит свое решение, добавляю, – достану где-нибудь». Йиллис Хаммар, похоже, ожидал такого ответа. Он устало обещает устроить для меня одноразовую стипендию – те самые девяносто крон из фонда Бесковси. Нет, никаких заявлений не нужно, распишись вот здесь. Потом он спрашивает, где я буду жить, и раздраженно бурчит: «Почему сразу не сказал?», когда я честно отвечаю, что не знаю. Я действительно не знаю, потому что даже представить себе не могу, что буду продолжать жить у Зайдеманов, к тому же вовсе не уверен, захотят ли они этого. Хаммар совершенно неутомим, по-видимому, его возможности и желание помогать заблудившимся юнцам безграничны. Он куда-то звонит и договаривается, что я буду жить в комнате для прислуги в семье инженера в большом угловом доме по Карлбергсвеген 46, в качестве квартплаты я должен буду мыть посуду.

В тот же день я встречаюсь с приветливой фру Лагерман, она говорит, что я ей подойду – неважно, что я мужчина и не знаю ни слова по-шведски. На следующий день я переезжаю к ним со своим нехитрым имуществом. Необходимо как можно скорее избавиться от пресса тети Густавы.

В моей жизни начинается новый период. Передышка. Горечь от разлуки с Польшей и семьей начинает понемногу затихать – но меня ждут еще новые удары.

В середине 40-х годов народные школы в Швеции – единственное место, где могут получить образование выходцы из небогатых семей. Стипендий для студентов университетов очень мало, их получают только особо одаренные студенты. Гарантируемые государством кредиты на образование, сегодня – нечто само собой разумеющееся, еще не введены. Юношам и девушкам из бедных семей, или одиноким – вроде меня – почти невозможно найти состоятельного человека, который поручился бы за его банковский кредит. В Швеции в то время еще очень велика социальная пропасть между богатыми и бедными, и фундаментальное правило равноправия – одинаковые возможности и права на образование – еще не введено.

Это будет сделано намного позже, когда совсем еще молодой Улоф Пальме сначала по заданию тогдашнего министра культуры и просвещения Таге Эрландера начнет изучать этот вопрос, а потом, будучи премьер-министром, проведет в жизнь сегодняшнюю систему финансирования образования. И чуть позже, когда Пальме совместно с Ингваром Карлссоном добьется закона о всеобщем обязательном среднем образовании. Я согласен с Ингваром Карлссоном – эта реформа, может быть, самая большая заслуга Улофа Пальме – выходца из очень богатой семьи. Этот закон позволил мобилизовать интеллектуальные ресурсы нации и немало способствовал благосостоянию нации.

Но осенью 1946 года подобные реформы не существуют даже в проекте, и народные школы – единственная возможность для детей из рабочих семей получить образование.

Помимо бедности, у меня есть еще и другие проблемы – я знаю не больше десятка слов по-шведски, да и то, когда я пытаюсь их произнести, меня никто не понимает. В том же классе, что и я, учится еще одна девушка-еврейка из Польши, тоже беженка, кроткая Галина Зайончковска. Ей легче – у нее здесь мать, старшие братья и сестры. А, главное, она лучше меня говорит по-шведски, хотя лучше меня говорить совсем несложно.

Все на нашем потоке с какими-то странностями, что нас, наверное, и сближает. Но это еще и лозунг школы и Йиллиса Хаммара – понимать и принимать, быть понятым и принятым. Для многих из нас, испытавших мучительное чувство отверженности, это очень и очень важно.

Для большинства учеников народная школа Биркагорд – настоящий дом. Некоторым счастливчикам даже удалось получить комнату в школьном общежитии – в том же здании, так что они проводят в школе круглые сутки. За очень небольшую сумму – девяносто крон на полгода – нас вкусно и обильно кормят три раза в день, не считая полдника – совсем неплохо. Некоторые из учеников уже женаты и имеют детей. Они работают по ночам, чтобы как-то обеспечить семью, и по ним видно, как они устают.

Каждый вечер в школе что-то происходит, иногда организованно, иногда мы сами выдумываем какие-то занятия. Отстающим по какому-то предмету предлагается помощь. Я с удовольствием провожу вечера со своими товарищами, к тому же мне очень нужна помощь в шведском языке. И я получаю эту помощь – учительница шведского Сигне Фагерхольм занимается со мной дополнительно три раза в неделю по два часа. Я не знаю ни одного учителя в Биркагорде, который отказался бы работать в неурочное время, или хотя бы пожаловался. Они знали, на что шли, а на оплату сверхурочной работы у школы просто нет средств.

Все мое формальное образование в шведском языке до сих пор – один семестр в народной школе.

Мы изучаем, пусть коротко, зато очень добросовестно историю страны. Я начинаю понимать, как работает демократия и как функционирует общество, стремящееся к равенству. Учусь не бояться противоречить признанным авторитетам.

Я вырос в иерархической среде, в любящей, но авторитарной семье, и учился в авторитарной школе. Я даже не мечтал о том, что можно поставить под сомнение сказанное учителем, и уж подавно – открыто высказаться по этому поводу. Когда я обнаружил, что в Биркагорде все по-иному, я на своем спотыкающемся шведском с немыслимым акцентом начал испытывать, где же границы этой свободы, особенно на лекциях Йиллиса Хаммара – он же самый главный в школе авторитет.

К моему удивлению, я вскоре понимаю, что границ свободы нет. Наоборот, Йиллис Хаммар поощряет нас во всем сомневаться, и с забавной серьезностью сам принимает участие в дискуссиях. Он может иногда проявлять признаки нетерпения, когда я чересчур надоедаю ему или просто мешаю, но он никогда не позволяет себе высмеять незадачливого ученика, он принимает всерьез все, что я спрашиваю.

Это мне знакомо – Пинкус тоже всегда выслушивал мои вопросы очень серьезно.

Как это важно, когда тебя принимают всерьез! Только так воспитывается уверенность в себе, человек не боится думать самостоятельно. И по возможности без предрассудков – совсем без предрассудков не мыслит ни один человек на земле.

Дни и вечера в Биркагорде заполнены интересными и занимательными делами. Меня принимают таким, какой я есть, и я тянусь к этим людям. Я учусь, и довольно успешно, старинным шведским народным танцам. В теплице Биркагорда я постепенно начинаю понимать то, что, как мне кажется, и есть душа народа, населяющего мою новую родину.

Благодарность моя Йиллису Хаммару безгранична.

Письма мои в Ченстохову становятся все реже и короче, и, самое главное, я начинаю вновь интересоваться девушками – явный признак выздоровления от апатии. Я начинаю встречаться с… назовем ее Ульрикой.

Ульрика – стройная, немного медлительная, но гибкая девушка с коротко стрижеными темно-рыжими волосами и зелеными, чуть сонными глазами. Она очень следит за собой, очень способна, немногословна, но твердо знает, чего хочет и умеет этого добиваться. Госпожа Лагерман теперь уже не оставляет мне грязную посуду по вечерам, я стал своим в этой прелестной, культурной семье, их не беспокоит, или, во всяком случае, они не выказывают беспокойства, если я вдруг не прихожу ночевать.

Мать Ульрики часто работает в ночную смену, поэтому я иногда ночую в их скромном, но очень элегантно и со вкусом обставленном доме с маленьким, ухоженным садиком. Ульрика почему-то не хочет, чтобы я встречался с ее матерью. Мы долго разговариваем по вечерам, вернее, это я долго разговариваю по вечерам – я рассказываю ей о своих планах и мечтах о будущем. После школы конечно же постараюсь поступить в университет, мечтаю я вслух, буду изучать химию или какую-то иную естественную науку. Конечно, хотелось бы медицину, но химия тоже неплохо.

Ульрика хорошо умеет слушать, но обычно не комментирует мои полеты в будущее. Сама она более сдержанна, один раз только упомянула, что отец их оставил. Я вижу, что ей больно об этом говорить.

И вдруг как-то вечером она с внезапной агрессивностью заявляет мне, чтобы я и не мечтал поступить в шведский университет – ничего из этого не выйдет. После этого и она, и я какое-то время молчим, мне очень грустно – главным образом из-за того, что она в меня не верит. В дальнейшем я стараюсь не делиться с ней планами на будущее – по-видимому, это ее раздражает. Вскоре мы прекращаем встречаться – Ульрика променяла меня на симпатичного темноволосого парня, руководителя на одной их наших экскурсий. Мое мужское честолюбие первый раз в жизни по-настоящему задето.

Нина иногда заходила ко мне в первые дни после начала учебы в Биркагорде. Потом, очевидно, посчитав, что у меня все в порядке, исчезла. Но в конце ноября появилась вновь с ошеломляющим вопросом – не хочу ли я поступать на медицинский факультет в университете в Уппсале.

Нине не нравится ее работа помощника лаборанта, хотя у нее там и очень хорошие отношения. Несмотря на свое положение беженки, она не может примириться с тем, что ей не суждено стать врачом – это была ее мечта с детства. Она упряма и неутомима, заводит знакомства, задает вопросы и наводит справки. Откуда-то она знакома с Кимом Крамером, сыном профессора математики в Стокгольмском университете. Ким – студент медицинского факультета в Уппсале. Как-то в разговоре он упомянул, что в Уппсале учатся несколько студентов из Норвегии – оказывается, для того, чтобы поступить учиться, не обязательно иметь шведский аттестат. Если могут норвежцы, почему не можем мы?

Нина, Хеленка и Тоська живут у одной хозяйки в доме в Хеггвике, и, когда нет дождя, Нина ездит на работу на велосипеде. Вообще говоря, стипендии ей хватает, но хочется скопить немного денег, поэтому она купила очень дешево подержанный велосипед. Можно довольно прилично сэкономить на билетах на пригородную электричку от Хеггвика до института, если, конечно, ты в состоянии каждый день крутить колеса двадцать километров туда и двадцать обратно.

Она собрала имена и адреса людей, к которым можно обратиться в Уппсале, вытащила уже поставленный на зиму велосипед, и рано утром – от Хеггвика до Уппсалы километров шестьдесят – отправилась в путь. И Ким, и двое других студентов – Харальд Элиаш и Галинка Лиз, беженка из Польши, когда-то учившаяся с Ниной в одном классе в Лодзи, все они подтверждают: да, норвежцы учатся, они бежали в Швецию из оккупированной немцами Норвегии, и им разрешили продолжать учебу. Нинины друзья настроены не слишком оптимистично – это было во время войны, к тому же они из соседней скандинавской страны и говорят на сходном языке, а многие владеют и шведским. Но Нина не теряет надежды: еще в Стокгольме она слышала о Хьюго Валентине, доценте на кафедре истории в Уппсальском университете, он неоднократно помогал еврейским беженцам. Она, долго не размышляя, идет к нему домой.

Хьюго Валентин принадлежит к числу людей, глубоко убежденных, что ничего невозможного на свете нет. Его главный лозунг: ничто не невозможно, пока сам в этом не убедишься. В этом у него много общего с Ниной. Валентин берется ей помочь. Он связывается с профессором Гуннаром Дальбергом на кафедре расовой биологии при медицинском факультете, тот, в свою очередь, говорит с профессором Давидом Хольмдалем, руководителем кафедры анатомии. В Швеции эта кафедра отвечает за первый семестр медицинского образования. Эти двое приходят к выводу, что, в принципе, ничто не мешает Хольмдалю записать на свой курс еще двоих внеплановых студентов – в то время профессора располагали большой властью. Вернее, они думали, что располагают большой властью и действовали в соответствии с этой уверенностью. Иногда получалось.

На следующий день Хьюго Валентин поведал Нине о достигнутых успехах. На следующей неделе она и ее польские друзья (Нина, конечно, не забыла упомянуть про нас с Хеленкой) могут приехать в Уппсалу. Курс анатомии – это всего лишь курс анатомии, говорит он, но это, в любом случае, какое-то начало, а дальше посмотрим.

Что ж, во время войны мы привыкли жить одним днем и не заглядывать далеко в будущее. У нас его просто не было. Так что Нина не особенно обеспокоена тем, что ждет нас после окончания анатомического курса.

За ночь выпал снег, поэтому Нине пришлось занять у Галинки денег на билет, и, оставив велосипед в Уппсале, добираться до Стокгольма поездом. В тот же день она явилась ко мне и задала свой вопрос: не хочу ли я поступать на медицинский факультет университета в Уппсале.

Внезапно возродилась уже сданная в архив надежда.

Я немедленно иду к Йиллису Хаммару. Конечно, я могу взять свободный день, чтобы съездить в Уппсалу, но он считает, что мне следует проучиться еще один семестр в Биркагорде. Он, как всегда, прав. Мне надо еще учиться, мой шведский по-прежнему отвратителен. Но кто знает – может быть, второго такого шанса не представится! Мы наскребли денег на поезд и отправились в Уппсалу.

Доцент Хьюго Валентин производит впечатление очень скромного, но серьезного и авторитетного человека. Его редеющие, но по-прежнему вьющиеся и непокорные волосы сильно тронуты сединой, у него мудрые и печальные еврейские глаза, излучающие сочувствие и доброту. Долго мы у него не задерживаемся. Оказывается, он повторно говорил с профессором Дальбергом, тот, в свою очередь, звонил Хольмдалю – как будто бы все в порядке. Они нас ждут. Хьюго просит позже зайти к нему и рассказать, чем все кончилось.

Хьюго Валентин не сказал нам, что Гуннар Дальберг – инвалид. Гуннар сидит в своем кабинете в инвалидном кресле. Ему трудно передвигаться без посторонней помощи – в то время коляски с электромотором еще не изобретены.

Дальберг – ученый, убежденный антирасист. Он стал заведующим кафедры расовой биологии с тем, чтобы ликвидировать ее раз и навсегда.

Он выглядит немного уставшим, но никак не слабым и несчастным. Разговор получается тоже короткий – профессор Хольмдаль может принять нас когда угодно – на этой неделе у него нет лекций. Нина, естественно, заявляет, что нас больше всего устроило бы встретиться с ним прямо сейчас, без промедлений. Пока Дальберг ждет, когда Хольмдаль подойдет к телефону, он спрашивает нас со своей усталой улыбкой, знаем ли мы, что речь идет всего лишь о курсе анатомии, никаких гарантий, что мы сможем продолжать образование, он дать не может. Правда, он подслащивает пилюлю – по его словам, Хольмдаль обещал поговорить с заведующим кафедры гистологии, отвечающим за второй семестр. Нам никаких утешений не нужно, но он выполнил свой долг – предупредил. На прощанье он подает каждому их нас прохладную, немного влажную руку. Больше я никогда его не встречал.

Профессор Хольмдаль – полная противоположность Дальбергу. Он лыс и преувеличенно энергичен, словно хочет убедить всех – и, похоже, в первую очередь, себя самого, что находится в прекрасной форме. Он ходит из угла в угол, и разглагольствует неоправданно громким голосом. Ему не нужны наши польские аттестаты, но он хотел бы поглядеть на зачетные книжки, подтверждающие, что мы были зачислены на медицинский факультет. Он на ломаном немецком объясняет, что это непременное условие для зачисления – норвежцы тоже начали изучать медицину на родине.

У Хольмдаля мы задерживаемся подольше. Хеленка и Нина рассказывают ему о Лодзенском университете, какие предметы мы изучали, как проходят экзамены. Он слушает с интересом. Более всего его потрясло, что нас было шестьсот человек на курсе – к нему записались только двадцать пять. Мы прощаемся, довольные друг другом, под конец он говорит, что нам надо явиться на перекличку 22 января в десять часов. Хорошо было бы, если бы мы раздобыли три тома учебника анатомии Раубера Копша – в букинистических магазинах иногда продают подержанные экземпляры, а также учебник топографической анатомии Корнинга, но его почти невозможно достать. Он тоже подчеркивает, что речь идет только о курсе анатомии. Но он же обещал поговорить с заведующим кафедрой гистологии? Об этом он даже не упоминает, а мы не спрашиваем.

Конечно, нам надо было бы прислушаться к предостережениям старых опытных преподавателей, того же Йиллиса Хаммара. Решение бросить все, что мы только начали создавать в Швеции, ради одного-единственного курса анатомии было, мягко говоря, рискованным и вполне дурацким. Но этот рискованный и легкомысленный шаг, который мы сделали, даже не особенно задумываясь, в конце концов привел к успеху. До этого, правда, еще много чего произойдет, и окончательное решение нашей судьбы – в руках высокопоставленных академических светил и бюрократического аппарата. Но это они, Давид Хольмдаль и Гуннар Дальберг, первыми пошли нам навстречу, они прислушались к мнению Хьюго Валентина и дали нам шанс.

Конечно, очень много сделала Нина с ее энергией и пробивной силой. Но, если бы не эти люди, никто из нас не имел бы возможности учиться на врача.

И Хьюго Валентин, и его жена живо заинтересованы нашими успехами. Фру Валентин приглашает нас на чай с домашними печеньями – «чтобы вы не проголодались, пока добираетесь домой». Только в этот момент я сообразил, что ничего не ел, кроме очень раннего завтрака в Биркагорде.

Когда мы уже попрощались, Хьюго отзывает меня в сторону и вручает почтовый перевод на триста пятьдесят крон – его гонорар за статью в «Дагенс Нюхетер», центральной шведской газете. Деньги пришли неожиданно, сообщает он небрежно и как бы мимоходом, они ему совершенно не нужны и он просто не знает, что с ними делать. Он дает мне понять, что я окажу ему неоценимую услугу, если избавлю его от этой обузы. Он суетится и говорит много лишних слов – все для того, чтобы мы не почувствовали себя униженными. Для нас это целое состояние, мы получаем на почте деньги и по-братски делим их на троих.

Осенний семестр в Биркагорде подошел к концу. Йиллис Хаммар огорчен, когда я рассказываю ему о своих планах. Он сдержан, но все равно желает мне счастья, хотя и несколько натянуто.

Через много лет мне удастся восстановить контакт с Йиллисом и Лизой Хаммар. Из благодарности к этой школе, которая так много для меня сделала, я много раз читал там лекции, пока новый директор, Леннарт Сет, не посчитал, что мои лекции для его народной школы чересчур уж научны. Я очень рад, что Галинка Зайончковска и я успели навестить Йиллиса незадолго до его смерти – он был счастлив, что у нас все складывается хорошо. Я до сих пор член школьного товарищества и прихожу на все встречи, хотя среди старых учеников уже почти не встречаю знакомых. Недавно я получил почетное поручение написать воспоминания о народной школе Биркагорд к ее семидесятипятилетнему юбилею.

Непритязательный, энергичный и требовательный Йиллис Хаммар был в расцвете своих интеллектуальных и физических сил, когда я пришел в его школу. Его антинацистская деятельность до, во время и после войны наконец получила признание. Он боролся за права человека в те годы, когда это понятие было пустой фразой. Но уже в те годы, когда я учился в Биркагорде, ему исполнилось шестьдесят, и по закону он должен был оставить свой пост – жестокое и несправедливое решение.

Он проживет до девяноста пяти лет, сохраняя все ту же ясность ума, но отлученный от любимой работы.

### Сгудент в Уппсале

Нужно сделать кучу дел – подготовить и подать документы в университет, выбрать студенческую общину, достать книги, жилье. Найти источник существования. В конце осеннего семестра в Биркагорде мне удалось через бюро по трудоустройству найти работу, которая, с одной стороны, очень меня устраивает, а с другой – дает вполне приличный заработок: мыть посуду в ресторанах. И тут очень пригодился опыт, приобретенный у Зайдеманов и Лагерманов. Это работа временная, выпадает не каждый вечер, но достаточно часто. «Мои» рестораны в Стокгольме – «Скандинавен» на Фридхемсплане и «Меч Бахуса» в Старом городе.

В ресторанах царит строгая иерархия. Выше всех на служебной лестнице стоят метрдотель и шеф-повар, потом идут официанты – все, кто имеет дело с посетителями, принадлежат к ресторанной аристократии. Затем идут повара, занятые приготовлением холодных блюд и в самом низу табеля о рангах – мойщики и мойщицы посуды. Как ни странно, работа мне нравится, я встречаю интересных людей и прилично зарабатываю – мне, с моими скромными потребностями, хватает. В «Скандинавене» платят получше – вначале я получаю крону и двадцать эре в час, потом – целых полторы кроны. Как уже сказано, мне много не надо. Три-четыре вечера в неделю в ресторанах – и можно жить.

Хеленка и Нина рассказали, что они обратились за помощью в Еврейскую общину – не могут ли они обеспечить нас стипендией. Встречались даже с председателем общины – но в займе им отказали. Один из руководителей общины, Давид Копнивски объяснил, что они просто не могут предоставить займ на двадцать тысяч крон. Я не понимаю – зачем такие деньги? Нина объяснила мне, как считал Копнивски – двести пятьдесят крон в месяц, десять месяцев в году в течение восьми лет – получается ровно двадцать тысяч.

Мы беженцы – конечно же нам не нужно для жизни две пятьдесят крон в месяц – это очень много. Но в одном Копнивски прав. Обучение на медфаке продолжается семь-восемь лет, к тому же община понятия не имеет, кто мы такие – собираемся ли мы серьезно заниматься, дадут ли нам продолжить занятия после курса анатомии и вообще, получим ли мы разрешение остаться в Швеции. Так что никакой стипендии от Еврейской общины не будет. Я раздобываю «стартовый капитал» другим способом – настал час продать отцовский серебряный портсигар. В ювелирном магазине я получил за него сто шестьдесят крон – что ж, для начала неплохо.

Я случайно познакомился еще с одним польским студентом, поступившим на медицинский факультет в Уппсале. Его зовут Александр Вайнфельд. Он из религиозной, правда, не ортодоксальной семьи. Он немного постарше и намного образованней и опытнее меня. До того, как начать учиться медицине, он сначала пробовал себя в теологии, потом изучал философию – необычайно начитанный и интеллектуальный парень. Несмотря на то, что я по части общей культуры совершенно ему не пара, мы подружились и стараемся держаться вместе, даже едем в Уппсалу, чтобы попытаться снять квартиру. Это не так легко.

Студенческих комнат и квартир не хватает. Сдают жилье главным образом пожилые дамы – немножко пополняют свой бюджет. Это рынок тетушек, который невероятно оживляется в начале каждого семестра. Они, конечно, пользуются тем, что спрос превышает предложение – выбирают квартиранта «почище».

Только со второго раза в студенческом квартирном бюро нам дают три адреса, где мы можем попытать счастья. Ближе всех к центру – фру Бьоркман на Йернбругатан 10В, прямо напротив университета. Это огромный дом с большим двором. Его еще называют «дом-зазнайка» – не потому, что его жильцы плохо себя ведут, а потому, что он выше, чем расположенное напротив здание университета.

Алекс и я бросаем жребий – мне выпадает выбирать первому. Мы надеваем самое лучшее, полируем ботинки и идем к фру Бьоркман. Это пожилая, властная, немногословная дама с редкими седыми волосами. Она долго расспрашивает меня. По-видимому, я произвел на нее благоприятное впечатление, и она предлагает мне большую хорошую комнату – но с рядом условий. Я не имею права использовать ванную и кухню, в комнате нельзя готовить, нельзя пользоваться телефоном, стоящим в комнате хозяйки – и, самое главное, мне категорически запрещено принимать у себя знакомых женского пола после десяти часов вечера. Что ж, по крайней мере, я могу пользоваться туалетом в холле. Квартплата – восемьдесят пять крон в месяц, заплатить надо вперед.

В комнате стоит белый умывальник, на крючках – два больших полотенца. Не могу сказать, чтобы комната была особенно уютной, но она большая и светлая. Темная мрачноватая мебель довольно удобна. Мне подходит. Я плачу восемьдесят пять крон и мы договариваемся, что я перееду к ней 15 января.

Когда мои переговоры с фру Бьоркман закончены, Алекс вежливо спрашивает ее, может быть, она знает случайно, где еще можно снять комнату, желательно в этом же доме, но она делает вид, что не слышит вопроса – или, может быть, и в самом деле не слышит. В прихожей, когда мы уже прощаемся, Алекс вдруг наклонился и поцеловал ей руку, как принято в Польше. Кстати, я еще долго с трудом удерживался от этой с детства усвоенной привычки, чтобы не смущать знакомых женщин. Но суровая и сдержанная шестидесятилетняя фру Бьоркман ничего не имеет против – по всей видимости, ей нравится, когда мужчины соблюдают обычаи своей страны. Она смотрит на Алекса с одобрением и интересом и медленно говорит, что у нее, вообще говоря, есть еще одна комната, правда поменьше, но может быть, ему подойдет. Там тоже есть умывальник, комната не такая большая, но и квартплата на двадцать крон меньше. Итак, нам повезло с первого захода – мы живем вместе и близко от университета.

Другая проблема – выбор студенческой территориальной общины. Это – обязательное условие. Можно выбирать любую общину, какую захочешь. Единственных два места в Швеции, к которым я имею какое-то отношение – это Сконе, где меня высадили на берег датские рыбаки, и Стокгольм, где я жил и учился в народной школе. Но сконской общины в Уппсале нет, молодые люди из Сконе поступают в Лундский университет, вряд ли им придет в голову мысль ехать учиться за семьсот километров от дома. Так что остается только Стокгольм – я записываюсь в стокгольмскую общину и плачу в нее взносы. Очень скоро выяснилось, что я сделал наихудший выбор из всех возможных.

Во время осеннего семестра в Уппсале дело обстояло так: хочешь танцевать – записывайся в смоландскую общину, что и сделали весьма предусмотрительно Нина и Хеленка. Хочешь играть в бридж – к твоим услугам гетеборгская община. Но если ты хочешь, чтобы тебе было скучно – иди в стокгольмскую. Впрочем, все это не так уж важно – ты можешь приходить на вечеринки любой общины, никто тебя не выгонит.

Наконец все взносы уплачены, и я получаю зачетку. Расходы невелики, но для меня очень чувствительны. Мой стартовый портсигарный капитал начинает таять.

Но какое это все имеет значение – я студент медицинского факультета в Уппсале!

В этот же вечер я пишу большое и оптимистичное письмо родителям в Ченстохову.

Мне очень нравится в Уппсале. Город невелик, во всяком случае, тебе не надо с утра составлять план, что ты будешь делать – вполне можно импровизировать. Если хочется, можно пойти в кино – все городские кинотеатры расположены на Садовой улице, за исключением «Маяка», тот вообще находится в доме, где я живу. Хочешь поиграть в бридж – иди в гетеборгскую общину, всегда найдутся партнеры. Можно пойти в отличную университетскую библиотеку и почитать книги по шведской истории, а если захочется побыть в одиночестве – ступай себе в стокгольмскую общину, там всегда тихо и никого нет. Все близко, все открыто, везде я – желанный гость.

В Уппсале тоже можно зарабатывать мытьем посуды в ресторанах, трех-четырех раз в неделю вполне хватает. «Мои» рестораны – это дорогие «Флюстрет» и «Жиллет», хотя сам я питаюсь в самой дешевой столовой – «Брюннес».

Как и все студенты, я получаю письмо от главного редактора газеты «Дагенс Нюхетер» – цена на студенческую подписку до смешного низкая, даже я могу подписаться. Очень мудрый способ вербовать на будущее благодарных и преданных подписчиков. Купил по случаю недорого книги по истории и географии Швеции, пришлось раздобыть большие шведско-польский и польско-шведский словари – с их помощью, а также читая газету, мне удается медленно, но верно овладевать языком. Я добросовестно хожу на все лекции и семинары, хотя этого никто и не требует – контроля никакого нет. Также добросовестно сдаю все текущие зачеты – но у меня нет времени, чтобы штудировать гигантские книги и атласы по анатомии к экзаменам – слишком много соблазнов в студенческой жизни.

Помимо кино и бриджа в гетеборгской общине, нужно научиться обязательному набору модных танцев. Я в полном восторге от традиционного бесшабашного студенческого праздника – Вальпургиевой ночи – и чуть более спокойного праздника летнего солнцеворота в середине июня.

Больше всего времени я провожу в обществе двух своих сокурсников – Дага Халльберга и Юзефа Берглунда. Часто с нами бывает Нина. Встречаемся мы чуть не каждый день, вместе гуляем, ездим на экскурсии, едим, подшучиваем друг над другом. Иногда, валяясь на травке, или за обедом, говорим и о серьезных вещах.

К концу весеннего семестра 1947 года к нам приезжает молодой новоиспеченный врач – Герман Диамант. Он приехал по поручению Израэлитского молодежного фонда – посмотреть, как идут у нас дела. Он отнесся к поручению очень серьезно, пробыл в Уппсале целый день, расспрашивал, в основном девушек, как у них с деньгами, хорошо ли они учатся, какие у них планы на будущее. Мы с Алексом тоже встречаемся с ним, он очень обаятелен, ведет себя с нами совершенно не как ревизор – веселый и доброжелательный коллега.

Через три недели мы все четверо получаем письма, где написано, что нам предоставлена ежемесячная стипендия в виде беспроцентного займа – сто пятьдесят крон. Истинно благородный жест со стороны Израэлитского фонда, Еврейской общины, Гуннара Юзефсона, Давида Копнивски и Германа Диаманта!

Эти неожиданно свалившиеся на нас деньги в корне меняют мои экономические возможности. Я продолжаю мыть посуду во «Флюстрете» и «Жиллете», но далеко не так часто. В общем, я чувствую себя состоятельным человеком и могу позволить себе, скажем, пообедать в «Жиллете», мне хочется узнать, как чувствуют себя посетители там, по ту сторону кухонной двери. Ну что ж, еда, может быть и получше, приборы и стулья покрасивее, но все втрое дороже, и к тому же я чувствую себя лучше в привычном и уютном «Брюннсе».

На Пасху 1947 года мы с Ниной отправляемся в студенческий лыжный лагерь в Марсфьеллете – это сравнительно недорого.

Из Вильгельмины автобус отвозит нас в Сакснес, а оттуда мы, не умея толком кататься, на плохо пригнанных лыжах, пускаемся в тридцатикилометровое путешествие до нашего лагеря, расположенного, как говорят, в чистом поле, довольно далеко от ближайших деревень и хуторов. Мы не выспались в наших спальных мешках в поезде до Вильгельмины, чувствуем себя уставшими и разбитыми, и, когда нам предстоит перейти через озеро Кюльт по льду, покрытому толстым слоем мелкого рассыпчатого снега, Нина останавливается – она просто не в состоянии двигаться дальше. Группа уходит вперед, а я остаюсь с ней. Потом Нина рассказала мне, что в тот момент я ей «понравился и как человек тоже» – можно только догадываться, что она имела в виду.

Большую часть лета я провожу в международном студенческом лагере в Роттнерос в Вермланде, недалеко от норвежской границы. Мы помогаем собирать урожай на большой крестьянской ферме – тяжелая, но приятная и здоровая работа. Тогда в сельском хозяйстве большинство работ производилось вручную, машин почти не было. Мы – это девять жизнерадостных парней из семи различных стран с трех континентов. По вечерам мы, ясное дело, царим на танцплощадках. Местные называют нас «девять попрыгунчиков».

Осенний семестр на кафедре гистологии начинается спокойно. Разговора о том, имеем ли мы право продолжать наши занятия, даже не возникает. Я начинаю привыкать к мысли, что мне ничего не грозит.

Я забываю, что я всего лишь беженец с временным видом на жительство – и совершаю несколько, как выяснилось потом, непродуманных поступков.

Какое-то время я встречаюсь с девушкой, которая таскает меня на все концерты. Я никогда раньше не бывал на концертах, поэтому мне это поначалу интересно. После концерта мы обычно собираемся в каком-нибудь недорогом кафе или в студенческой общине и обсуждаем услышанное. Я тоже пытаюсь принять участие в дискуссии, но очень скоро осознаю, что с моей стороны это чистой воды снобизм. Или я совершенно немузыкален, или мне просто-напросто не дано воспринимать сложную классическую музыку. На этом мое знакомство с музыкальной девушкой заканчивается.

Еще одна девушка – Мария – водит меня по музеям. Когда мы обследовали все музеи в Уппсале, наступила очередь Стокгольма. Мария неутомима и находчива, у нее темные волосы и красивые мечтательные глаза, она очень много знает и умеет интересно об этом рассказывать. Я раньше не бывал в музеях – когда мне было ходить по музеям, за исключением нескольких школьных экскурсий в довоенной Ченстохове? И с Марией в качестве гида я открываю для себя новый увлекательный мир: Музей морской истории, Естественно-исторический музей, Биологический музей, Скансен, Королевский музей. Потом мы присаживаемся с бутербродами в каком-нибудь парке поблизости и обсуждаем увиденное.

Среди моих знакомых есть еще одна студентка постарше – серьезная, вдумчивая женщина, она рассказывает мне об интересных вечерах-диспутах уппсальского объединения Кларте. Она берет меня с собой на один из таких вечеров и спрашивает, не смог ли бы я прочесть лекцию на одном из вечеров – скажем, о положении в Польше. Я осведомлен, что Кларте на политической карте окрашена если не в красный, то в ярко-розовый цвет и находится далеко слева, но это меня не останавливает. Мне нравится интеллектуальная атмосфера на их встречах, и я побывал еще на нескольких диспутах, пока мне это не надоело.

Осенью 1947 года польский сейм объявил амнистию всем, кто нелегально покинул страну. Все теперь могут получить польский паспорт, имеют право вернуться в Польшу или посетить страну без всяких неприятных последствий. Для нас троих – Нины, Хеленки и меня – этот соблазн совершенно непреодолим, у всех у нас в Польше остались родные. Я иду в польское консульство, чтобы получить временный, так называемый консульский, паспорт. Меня принимает сам консул, он заботлив и внимателен, расспрашивает меня, как идут дела, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь. Потом он задумчиво, как бы для себя, добавляет, как важно было бы Польше иметь побольше информации о шведской промышленности. Шведы достигли больших успехов, а Польше для восстановления народного хозяйства очень нужны технологии…

Он как бы ничего и не предлагает, все это звучит так, как будто он делится со мной своими непростыми проблемами. Тем не менее я на всякий случай объясняю ему, что понятия не имею о шведской промышленности и вообще не интересуюсь этими вопросами. Тогда он уговорил меня поучаствовать в совместном польско-шведском студенческом велопробеге, организованном и оплаченном польским посольством. В конце концов, с польским консульским паспортом и шведской визой в кармане я отправляюсь в Польшу, чтобы повидаться с родителями.

Мы проводим вместе несколько волшебных недель, и я совершенно не думаю, как шведская иммигрантская служба расценит мои действия. Молодой человек, приехавший в Швецию как беженец от режима, через полтора года возвращается в свою страну – и, судя по всему, не подвергается никаким преследованиям. Принимает участие в польско-шведских мероприятиях, несколько раз побывал в польском консулате. Сбежал из коммунистической страны – а ходит на собрания Кларте, читает там какие-то лекции.

Но этого мало. Я еще немало поспособствую тому, чтобы предстать в глазах властей как в высшей степени сомнительная личность.

Сара рассказала мне, что в Польше – неофициально, но все об этом знают, – письма за рубеж перлюстрирует, и спрашивает, нет ли такого адреса, куда она может написать так, чтобы отправителя нельзя было проследить. Я дал ей адрес стокгольмской общины в Уппсале и выдуманное имя. После этого она посылала несколько писем на этот адрес, иногда с деньгами. Как-то раз на доске с именами тех, кому пришли письма, я обнаружил записку с просьбой получателя письма на выдуманное мной имя явиться в канцелярию. Там я получил наполовину вскрытое письмо, в котором лежали две двадцатидолларовые бумажки. Думаю, что это тоже было неосторожным поступком со стороны беженца – получать письма на фальшивое имя, да еще и пусть с небольшими, но все же деньгами.

Алекс и я проходим курс химии. В один прекрасный день нас вызвал профессор Гуннар Бликс и озабоченно показал нам копию письма из министерства образования – мы не можем продолжать наши занятия в уппсальском университете. Я не сразу понял бюрократический язык этого короткого послания, но содержание его помню до сих пор.

Им стало известно, что на медицинский факультет было принято сверх нормы четыре студента. Они считают своим долгом разъяснить, что это было сделано только ввиду особых обстоятельств военного времени, а вышеупомянутые обстоятельства, по мнению автора письма, в настоящее время являются недействительными… и так далее и тому подобное. Заключение: уппсальский университет допустил ошибку, не поставив в известность министерство, у них не было права принимать нас на учебу – поэтому мы должны быть отчислены. Подпись: Захариас Топелиус, секретарь.

Профессор Бликс говорит, что он получил копию просто для ознакомления, и ректор его по этому поводу не вызывал, так что пока мы можем продолжать учиться, но его совет – как можно скорее добиться приема у ректора, профессора Фредрика Берга.

Нина и Хеленка тоже узнали об этом от своего заведующего кафедрой. Обе готовы к бою. Мы решаем вначале посоветоваться с симпатичным и вызывающим доверие помощником ректора Бенгтом Нюленом.

Он пытается нас подбодрить. Он тоже слышал об этом письме, все о нем слышали – это возмутительно. Он не согласен с таким решением. Он тоже советует нам идти к ректору: «Достойный человек», говорит про него Бенгт.

Но результат нашего визита к Бергу далеко не такой обнадеживающий. Он вежлив, но очень официален. Он очень сожалеет, он конечно же поговорит со всеми, от кого это зависит, но содержание письма Топелиуса достаточно однозначно. Он не хочет внушать нам какие бы то ни было иллюзии.

Мои сокурсники что-то затевают, судя по всему, это связано с моими проблемами. Приятно, что они принимают это близко к сердцу, но что они могут сделать? Даг Халльберг собирает подписи в мою защиту на нашем и других курсах, он очень деликатен, старается делать это в тайне от меня. Мои товарищи подстерегают профессоров с нашей и других кафедр – те обещают им поддержку. У ректора Берга они устраивают настоящую демонстрацию.

Я об этом ничего не знал, пока меня не вызвал к себе ректор и не рассказал, что меня очень активно поддерживает общественное мнение и что такая поддержка облегчает и его задачу. Он собирается лично встретиться с чиновниками из министерства по этому поводу. Он признает, что университет допустил ошибку, но это была ошибка из добрых побуждений, поскольку правила в то время были довольно запутанными, и уж во всяком случае, от этой ошибки не должны страдать мы – раз нам разрешили учиться, было бы несправедливо лишать нас этой возможности из-за ошибки университетского руководства. Итак, нам разрешили пока продолжать учиться – до особого решения.

Еще через три недели нас вызывает радостный Бенгт Нюлен – все в порядке. А еще через несколько дней приходит официальная бумага.

Сара и Пинкус мечтают переехать в Швецию, чтобы мы все снова могли быть вместе. Но для этого необходимо, чтобы кто-то гарантировал одному из них работу. Я обхожу чуть ли не все мужские ателье в Стокгольме, рассказываю, какой выдающийся портной мой отец, но это не помогает. Одна и та же причина – возраст. Глубоко огорченный, я пишу им, что не могу ничего сделать.

Зато я еду второй раз в Ченстохову. Нина едет со мной, Хеленка уже уехала.

Я совершенно не умею паковать. Всегда в последнюю секунду вспоминается какая-то мелочь, которую я забыл положить. Являюсь на вокзал с большим чемоданом, который, как мне кажется, набит битком, и тремя бумажными пакетами.

Пассажиров почти нет – желающих поехать в Польшу летом 1948 года очень мало. Нина, я и Мотек Биренбаум, разместившиеся в одном купе – едва ли не единственные пассажиры во всем вагоне. Дорога длинная, у нас полно времени. Нина критически наблюдает, как я копаюсь в моих пакетах. В конце концов, она не выдерживает и просит разрешения перепаковать мой багаж. Она разложила мои вещи на полке, рассортировала каким-то одной ей известным методом – и оказалось, что все прекрасно умещается в чемодане, и еще осталось свободное место. Думаю, что именно во время этого долгого путешествия, или потом, в Ченстохове, у меня промелькнула мысль, что такой подруги на всю жизнь, как Нина, найти невозможно. Но пока это только мимолетное ощущение – как раз в то время у меня роман с дочерью богатого судовладельца.

Радости от встречи с родителями и Романом нет конца – и в то же время я понимаю, что это мой последний приезд в наш дом, и неизвестно, когда мы увидимся в следующий раз. Сара рассказывает, как будто рассчитывает меня этим обрадовать, что с их отъездом уже почти все организовано – но не в Швецию, как мы планировали, а в Канаду. Им помогает доктор Зайдман.

Она понимает, что будет нелегко, особенно Пинкусу – в Польше у него свое дело и великолепная репутация. Как-то раз она говорит таинственно и задумчиво, что они могли бы и остаться, они уже старые, но вот Роман, которому только что исполнилось шестнадцать – ради него они просто должны уехать. У евреев в Польше нет будущего, к тому же Польша стала насквозь коммунистической, как Советский Союз. Они надеются, что потом и я смогу переехать в Канаду, что мы снова будем все вместе… и я ловлю ее тоскливый и умоляющий взгляд.

Доктор Зайдман родился в еврейской семье в Восточной Польше. Его отец рано умер, мать в одиночестве и страшной бедности воспитала его и сестру. В тринадцатилетнем возрасте он один сбежал в Канаду. В шотландской миссии в Торонто, куда он пришел, чтобы получить продовольственный пакет для бедных, мальчик потерял сознание от голода и истощения. О нем позаботились, дали возможность окончить школу, затем миссия оплачивала его учебу на теологическом факультете университета в Торонто. Он блестяще закончил университет и получил стипендию для продолжения теологических исследований. Он жил в семье главы миссии, принял христианство, женился на его дочке и стал продолжателем дела тестя. «Вообще-то, что-то с ним не так», – обронила как-то Сара. Никаких сомнений в том, что он глубоко верующий христианин, нет, но жена называет его Мойшеле – вряд ли есть более типичное еврейское ласкательное имя, она научилась готовить все типичные блюда восточноевропейских евреев: паштет из печени с рубленными яйцами, фаршированную рыбу, крепли.

Доктор Зайдман был назван в предыдущем году «Человеком Года» в Канаде. Вскоре после войны он приехал в Польшу, чтобы разыскать своих родственников. Выяснилось, что единственный, кто выжил – это Пинкус, приходящийся ему какой-то отдаленной родней. И теперь Зайдман устраивает въездные визы для всех троих. Он обещал помочь им всем, чем сможет, когда они переедут в Торонто.

Сара уже закрыла свою зуботехническую лабораторию. Она продолжает решать все практические семейные вопросы и страшно балует Пинкуса и Романа, чем они с удовольствием пользуются. Я тоже совершенно естественно окунаюсь в это море непрерывной заботы и предупредительности. В общем, все как обычно, но не совсем – в доме царит тяжелая атмосфера напряженного ожидания и неуверенности. Родители нагружают меня кучей каких-то вещей – что-то из них представляет определенную ценность, но в основном семейные реликвии. Хотят, чтобы я забрал все это в Швецию.

Сара покупает новый чемодан, и он во время моего пребывания постепенно заполняется – вручную вышитые носовые платки, гардины из тонкой прозрачной ткани, никому не нужная старая библия, коллекция марок примерно такой же ценности. И самое главное – фотоаппарат «Лейка». Целый год, пока я его не продал, фотоаппарат был моей самой ценной вещью. Я много раз закладывал его в ломбард, если задерживалась стипендия Еврейской общины.

Роману, как я уже сказал, исполнилось шестнадцать лет. Он вырос, у него появилась уверенность в себе. В этот приезд мы очень сблизились. Он научил меня плавать в ченстоховском бассейне – до этого у меня не было случая научиться плавать, хотя мне уже двадцать два года. Мы ходим вместе на футбол и в театр. У нас зародилось и окрепло взаимоуважение, сохранившееся на всю жизнь – мы до сих пор очень близки, жаль, что судьба распорядилась так, что мы живем на разных континентах.

Пинкусу к моменту эмиграции исполнилось шестьдесят четыре года. Война оставила в нем неизгладимый след, но это по-прежнему физически и духовно сильный человек. У него седая, почти белая львиная грива, он статен и гибок. Дружеская улыбка без тени угодливости и привычка прямо смотреть в глаза внушают абсолютное доверие, он излучает мудрость, щедрость и благородство. Работа в ателье – его жизнь, его гордость и способ уйти от действительности.

В этот раз мы разговариваем с ним чаще обычного – и впервые как два взрослых человека.

Как-то вечером я рассказываю ему о дочери судовладельца и пускаюсь в рассуждения, что вряд ли стоит связывать себя женитьбой, пока у тебя нет профессии, нет положения в обществе, пока ты не уверен, что сможешь содержать семью – жениться, говорю я, надо не раньше сорока, как это сделал сам Пинкус. Мы идем по Аллее Свободы и молчим. Потом отец посмотрел мне прямо в глаза и медленно и серьезно сказал: «Все это было справедливо в двадцатые годы, а сейчас – конец сороковых. Да, тогда это было так, но не вздумай воспринимать мои слова, сказанные давным-давно, как руководство к действию. Наоборот, есть свои преимущества в том, чтобы жениться рано, нарожать детей и увидеть их взрослыми до того, как состаришься».

Вот и все, что сказал Пинкус, но этого было достаточно, чтобы освободить меня от ложного мифа о несуществующей семейной традиции. Он поздно женился из-за тяжелых обстоятельств, позднего становления – но вовсе не потому, что не хотел. Его слова запали мне в душу. Но я все же не побежал немедленно делать предложение дочери судовладельца.

Нина и Хеленка приезжают к нам на пару дней. Я знакомлю их со своими родителями и братом. Когда через неделю приходит время уезжать, родители провожают меня до Варшавы и Пинкус встречается с Ниной еще раз. Мы едем втроем на дрожках – в Варшаве это по-прежнему главный городской транспорт. Это мой последний день в Польше, я подавлен, понимая, что теперь долго не увижу своих родителей – и, должно быть, поэтому сух и небрежен с Ниной.

Мы отвозим Нину в гостиницу. Она спрашивает, во сколько мы встречаемся на станции, и я раздраженно обрываю ее.

Наступает молчание, слышно только ритмичное цоканье копыт упитанной гнедой лошади и подбадривающее чмоканье извозчика на козлах впереди. Потом Пинкус говорит с упреком и грустью на идиш – он всегда говорит на идиш, когда хочет быть точным: «Как ты мог, Йоселе? – он помолчал. – Такая прелестная, такая хорошая девочка – asaa lachtyk majdl – задает тебе совершенно невинный вопрос, и как ты ответил? Мне стыдно за тебя».

По дороге в Швецию я стараюсь быть как можно более предупредительным с Ниной.

Это вторая и последняя встреча Пинкуса с моей будущей женой. Но Пинкус подчеркнул, как ему нравится Нина. A lachtyk majdl – в буквальном переводе «лучистая девушка». И он уже сказал, что он думает о моих глубокомысленных рассуждениях о ранней женитьбе.

Пинкус поможет Нине еще раз, заочно, через одиннадцать лет после этого, незадолго до своей смерти.

Когда мы поженимся и у нас появятся дети, Лена и Стефан, Нина со свойственной ей щедростью предложит мне заниматься наукой – «иначе ты будешь в разладе с самим собой». В то время еще не было никаких стипендий для исследователей, и ее предложение означало, что мы все будем жить на ее зарплату. И она справляется с этим, умудряется даже нанять няню, чтобы брать больше ночных дежурств и работать полный рабочий день. Она еще выдает мне карманные деньги. Так продолжалось, пока я не закончил аспирантуру, защитил диссертацию и получил все необходимое, чтобы начать научную карьеру.

Но мне хочется совместить несовместимое. Нина должна не работать, а сидеть дома с ребенком, как Сара, когда мы с Романом были маленькими. Мне непременно нужно, чтобы мои дети жили в той же атмосфере, что и в моем довоенном детстве, но это совершенно нереально. Постоянно возникающие на эту тему разговоры выводят и меня, и Нину из равновесия.

Весной 1959 года, сразу после защиты диссертации, я, после вмешательства доктора Зайдмана «на высшем уровне», получаю месячную визу в Канаду, чтобы навестить умирающего от рака желудка Пинкуса. Мы с Ниной с трудом наскребли денег на самолетный билет до Торонто.

Пинкус знает, что его ждет. Он уже не встает, измучен и истощен, но на удивление спокоен. Сара постелила ему в мастерской, чтобы он мог помогать – по крайней мере, советами – последнему его помощнику, у которого к тому же и фамилия – Помочник. У Пинкуса полно времени для меня, мы долго не виделись и оба знаем, что это наша последняя встреча.

Как-то раз, когда мы остаемся одни в вечерней полутьме и негромко беседуем, не зажигая света, я, стесняясь, рассказываю ему, что Нина вынуждена работать, хотя у нас двое маленьких детей – шестилетняя Лена и пятилетний Стефан. Как всегда, Пинкус с его безошибочным чутьем мгновенно оценил серьезность проблемы. Он с трудом приподнял голову с подушки и с полузакрытыми глазами сказал: «Ты сделал свой выбор, Йоселе. Ты женился на девушке, которая добилась того, что стала врачом. Чего же ты хочешь теперь – чтобы она мыла твои кастрюли?» Мы оба молчим – Пинкус потому, что устал и ему нечего больше добавить, я – потому, что осознал смысл его слов.

В комнату зашла постоянно теперь несчастная и печальная Сара – взглянуть на своего Пинкуса, которому она ничем уже не может помочь. Мне повезло, что она не зашла раньше, и я успел задать этот важный для меня вопрос, а Пинкус успел на него ответить.

Мы больше не говорим на эту тему. Мне хватило того, что я услышал – и услышал именно от него. Много лет позже Нина скажет мне, что ее жизнь стала заметно легче после моего возвращения из Торонто – и моя тоже.

Но сейчас, когда я возвращаюсь в Швецию после моего последнего посещения Пинкуса и Сары в Ченстохове, я еще ничего не знаю о том, как в дальнейшем сложится моя судьба.

Вскоре после возвращения в Швецию, в конце лета 1948 года, истек срок моего вида на жительство в Швеции. Нина, Хеленка и Алекс получили извещения, что их вид на жительство продлен – я не получил вообще ничего. Через несколько недель я сам пошел в полицию, где женщина-полицейский вежливо сообщила, что у них нет никаких инструкций от иммиграционного ведомства. Она даже попыталась успокоить меня – такие задержки бывают, я не должен волноваться. Что ж, надо ждать, я еще не понимаю тогда, какие тяжелые психические последствия имеет длительное пребывание в неизвестности – постоянное чувство неуверенности, грызущего беспокойства, что бы ты ни делал, все время присутствует одна мысль – что будет со мной завтра? Где-то, я даже точно не знаю где, где-то в бесконечных коридорах иммиграционной службы кочуют из кабинета в кабинет таинственные бумаги, определяющие, обладаю ли я всеми необходимыми качествами, чтобы иметь право остаться в Швеции и продолжать учиться. Продолжать жить.

Весенний семестр 1949 года – пятый и последний семестр перед кандидатским экзаменом. Я добросовестно посещал все лекции и семинары, получил все зачеты, но пока сдал всего лишь один предмет. Только в конце четвертого семестра, на Рождество 1948 года, я понимаю, что пора взяться за дело. Речь идет том, чтобы параллельно с новыми курсами разделаться с задолженностями по всем предметам, входящим в предстоящий экзамен – и, похоже, мне это удается.

У Нины меньше долгов, и она сейчас готовится к экзамену по анатомии. Анатомия – самый большой, самый трудный и самый скучный предмет из тех, что нам надо сдать. Зубрить анатомию – примерно то же самое, что учить наизусть четыре толстенных тома стокгольмского телефонного справочника. Нина, с ее ясным и практичным умом, просто ненавидит анатомию, ей кажется совершенно ненужным для будущего врача помнить наизусть все мельчайшие кости, мельчайшие мускулы – с указанием места, откуда они берут начало и куда прикрепляются, каждый кровеносный сосуд, щель, анастомоз, нерв, все ядра и цистерны головного и спинного мозга. Нина расспрашивает всех своих знакомых врачей, и они заверяют ее, что забыли все это самое большее через месяц после экзамена – и ничего, прекрасно работают. Кроме того, кому есть дело до какой-нибудь крошечной мышцы на безымянном пальце левой руки? Разве что хирургу, посвятившему себя болезням безымянных пальцев… Ее красноречие находит все новые и новые нелепые детали, ее просто невозможно остановить, она не прекращает жаловаться, хотя давно уже поняла, что все это придется выучить – все эти косточки, мышцы, связки, сосудики и нервики, ядра и ядрышки. Она просит меня заниматься вместе – одна она просто не выдерживает. Я, конечно, соглашаюсь, даже не подозревая, что это начало моей счастливой и долгой жизни с самой прекрасной и необычной женщиной в мире.

Требования чрезвычайно высоки. Нужно потратить массу времени, чтобы выучить три толстых тома Раубера Копша и два прекрасно написанных, но еще более толстых тома топографической анатомии Корнинга. Время идет быстро, и мы вынуждены зубрить – вначале дни, а потом и ночи напролет, чтобы успеть все выучить. И вскоре происходит неизбежное.

Нина снимает комнату вместе с Хеленкой, у меня – отдельное жилье, поэтому мы занимаемся в моей комнате. Госпожа Бьоркман знает, что Нина все время проводит у меня, но не возражает – похоже, ей нравится Нина, так же, впрочем, как и всем. Мне даже нравится учить анатомию – главным образом потому, что Нина все время рядом: от нее исходит такое приятное, спокойное тепло. Нина, кажется, смирилась со своей участью, она все реже произносит свои обвинительные монологи и добросовестно зубрит все, как ей кажется, ненужные подробности более чем замысловатой анатомии человека.

Поздний вечер. Нине наскучила зубрежка. Она плюхается прямо на темно-зеленое покрывало, которым укрыта моя кровать. Я продолжаю пытаться разработать схему, которая облегчила бы нашим иссушенным мозгам запоминание бесчисленных латинских терминов. Я тоже безумно утомлен, пытаюсь подремать, положив голову на руки. Надо бы поспать. Но в моей комнате только одна кровать, и на ней уже спит, или мне только кажется, что спит, Нина, повернувшись к стене. Я осторожно ложусь на ту же постель, спиной к Нине – и мгновенно засыпаю.

Я не знаю, когда это произошло, но, когда я просыпаюсь, Нина лежит у меня за спиной, уткнувшись в нее лицом, она такая мягкая и теплая, что я не шевелюсь, чтобы не разбудить ее и не нарушить очарование этой минуты.

Наконец я медленно поворачиваюсь к ней – мной движет не желание, а огромная нежность. Я осознаю наконец, как много значит для меня Нина, как много у нас общего – и вижу, что она не спит.

Теперь мы лежим лицом к лицу. На улице уже сумерки. Я медленно обнимаю Нину левой рукой, смотрю, не отрываясь, в ее большие серо-голубые глаза и понимаю, что моя счастливая судьба решена.

Я давно знал, что если у меня начнется роман с Ниной, то это будет всерьез, иначе я причиню ей боль. Так что в глубине души я понимаю, что делаю, хотя в этот момент мной управляют только чувства, и никак не здравый смысл. Нина не отодвигается, наоборот, делает легкое движение навстречу. Ее глаза широко открыты, я обнимаю ее крепко и нежно, от ее волос исходит слабый и приятный аромат.

Мы лежим молча довольно долго. И вдруг, к своему собственному изумлению, я шепчу ей в ухо: «Хочешь выйти за меня замуж?» Нина не отвечает, она лежит, прижавшись к моей груди, и молчит. Снова наступает тишина – сомневается, что ли? Или просто не расслышала вопроса? Я повторяю погромче: «Хочешь выйти за меня замуж?».

И только теперь, после паузы, она шепчет: «Слишком рано, Юрек».

Меня охватывает паника. Все произошло не так, как я ожидал. Она не бросилась со слезами счастья ко мне на грудь! А я-то думал, что влюблена в меня по уши и будет моей, как только я захочу! Я не знаю, что сказать. А Нина по-прежнему тихо добавляет: «Ты должен сначала сдать экзамен». До врачебного выпуска еще минимум пять лет, за это время может произойти все, что угодно – что она имеет в виду? Нам будет по двадцать восемь, нет, двадцать девять лет! «Я имею в виду кандидатский экзамен» – говорит Нина с улыбкой, теснее прижимаясь ко мне. Что ж, до кандидатского экзамена всего полгода.

Нинина инстинктивная мудрость расставила все по своим местам. Это не я оказываю ей честь, делая предложение – нет, это она удостаивает меня согласием. Я чувствую облегчение – мы теперь помолвлены, хотя этого слова никто из нас не произнес.

Мы тихо говорим об ее брате Рудольфе, о Романе, о моих родителях и о погибших родителях Нины, которых она помнит и оплакивает, о нас и наших планах на будущее. Уже нет никаких сомнений, что у нас общие планы. Только поздно ночью мы снимаем с постели покрывало и забираемся под одеяло. Я обнаруживаю, что Нина совершенно неопытна и робка, но все это воспринимается мной, как безусловная и вечная любовь. Собственно говоря, уже давно, может быть, еще в Лодзи я любил эту девушку и знал, что она готова полюбить меня – таким, какой я есть.

Мы засыпаем в моей постели, невзирая на строгий запрет квартирной хозяйки принимать у себя женщин после восьми вечера. Но Нина встает очень рано, одевается, целует меня в лоб и исчезает до того, как проснулась поборница строгих правил – госпожа Бьоркман.

Начинает светать. Я чувствую себя одновременно счастливым и несчастным – оттого, что Нина ушла. Совершенно незаметно я вновь погружаюсь в сон, и первая мысль после пробуждения – все, мои любовные приключения закончены. И думаю я об этом без малейшего сожаления – лишь бы Нина была со мной.

Что ж, нас ожидают трудные периоды жизни, наши взгляды не всегда будут сходиться, мы будем даже ссориться. Особенно после рождения детей – время бесконечных трудностей и забот. Все это ожидает почти все молодые семьи, пытающиеся построить жизнь. Требуется очень много терпения, размышлений и – в первую очередь – любви, чтобы два молодых человека научились отказывать себе в чем-то, подчас далеко не в мелочах, смириться с ограничениями своей свободы, необходимыми, чтобы жить вместе. Научиться делить трудности и прощать недостатки. Но с того момента, как я в сумерках повернулся к прижавшейся к моей спине Нине, в нашей жизни все изменилось. С тех пор мы вместе принимали как подарки, так и удары судьбы, и ни она, ни я никогда не чувствовали себя одинокими. Нас всегда, с самого начала, сопровождала любовь, и с годами она становилась все сильней и сильней.

Мне очень хорошо с Ниной, но каждый вечер, когда она должна уходить к себе на улицу Банера, я чувствую себя несчастным. Нина, кажется, удивлена внезапно вспыхнувшей во мне страстью, но, по-моему, ей это нравится. После некоторых колебаний она соглашается жить вместе. Но для этого нужна другая квартира. Мы довольно быстро находим молодую пару, согласившуюся сдать нам комнату на Санкт-Пергатан, 45. Комнатка, правда, намного меньше, чем у госпожи Бьоркман, но у нас зато будет свой туалет. И молодая хозяйка нам рада. Правда, она плохо понимает, как мы можем уместиться в такой маленькой комнатке.

Мы покупаем по случаю подержанный темно-красный раскладной диван. Днем в нашей комнатушке достаточно места, но когда мы раскладываем диван-кровать, даже стоять негде – для того, кто не лежит на диване, есть место только в туалете.

В этой крошечной комнатке на Санкт-Пергатан мы и поженились.

В конце февраля 1949 года Пинкус, Роман и Сара уезжают из Польши. Через несколько дней, 7 марта, их корабль бросил якорь в Канаде.

Пинкус очень тяжело перенес путешествие на дряхлом польском пароме «Батори» – погода была штормовая, он непрерывно страдал от морской болезни. Семью в первое время содержит Роман – он нашел работу мойщика локомотивов в депо в Торонто. Сара в своих письмах ничего не пишет об экономических трудностях, но мы с Ниной собираем все, что можно продать, и даем объявление в «Дагенс Нюхетер». Телефон я занял на один день у добрейшего Митека Таумана и его жены Марыси – оба живут в Стокгольме. Сразу же позвонил некий пожилой господин по фамилии Бик. Он явился к Тауману и купил все, не торгуясь. Мы тут же послали все до последней кроны в Торонто.

Теперь у нас ничего не осталось, продан даже фотоаппарат «Лейка», который я при необходимости иногда закладывал. Но это нас не беспокоит – можно почаще подрабатывать на мытье посуды, к тому же мы не чувствуем себя бедными. Если есть вера в будущее, это уже богатство.

Профессор внутренних болезней в Уппсальском университете Эрик Аск-Уппмарк отвечает за первый курс после кандидатского экзамена – пропедевтику, подготовительный курс для работы в клиниках. Аск-Уппмарк официально заявляет, что он не предоставит места на своем курсе четырем польским нештатным студентам, он абсолютно непреклонен. Аск-Уппмарк с математической точностью объясняет, почему у нас нет ни малейшего шанса учиться у него на курсе.

Если бы даже у него и были места для сверхплановых студентов, то он принимал бы их в следующем порядке: в первую очередь преимущество имеют студенты из Германии, потом идут представители других западноевропейских стран, затем студенты из Восточной Европы нееврейского происхождения и лишь в последнюю очередь – евреи из Восточной Европы. Поэтому для нас ожидание бессмысленно. Профессор затрудняется ответить на вопрос, почему именно немцы идут в первую очередь, но добавляет, что в его системе преимущество имеют также студенты мужского пола.

Хеленка познакомилась на концерте с симпатичным студентом-медиком – он чуть постарше ее, зовут его Гуннар Свантессон. Вот-вот состоится их свадьба, и тогда Хеленка, как жительница Швеции, может продолжать образование, где захочет. Они уезжают из Уппсалы. Но и мы трое, принадлежащие к самому низшему разряду в стройной классификации профессора Аск-Уппмарка, вынуждены, как нам это ни горько, покинуть Уппсальский университет. Александр Вайнфельд получил место на курсе пропедевтики на вновь образовавшемся медицинском факультете в Гетеборге. В будущем он защитит там диссертацию и создаст первое и до сегодняшнего дня единственное гематологическое отделение. Александр станет ученым-гематологом с широкой международной известностью, к его школе принадлежит большинство гематологов страны. Мы с Ниной будем продолжать образование в Каролинском институте в Стокгольме.

Мы даже не знаем, какая борьба развернулась из-за нас. Бесстрашный и боевой Мартин Хольмдаль, член Медицинского Общества и не менее боевой и неутомимый Пер Гедин, редактор студенческой газеты «Экспо», подняли общественное мнение сначала в Уппсале, а потом и в Стокгольме. Комитет юстиции в парламенте, студенческие объединения, все факультеты и даже полиция занимались нашим делом. Долгое время после нашего отъезда Хольмдаль и Гедин продолжали борьбу за ограничение произвола профессоров, проявившегося, в частности, в позиции Аск-Уппмарка. Но обо всем этом мне станет известно много десятилетий спустя, когда я случайно встречусь во франкфуртском аэропорту с Мартином Хольмдалем, тогда уже профессором-анестезиологом и ректором уппсальского университета. Пер Гедин стал председателем Шведского общества книгоиздателей.

Наконец я сдал все предметы, необходимые для получения кандидатского диплома. Но когда я, гордый и полный надежд, явился в канцелярию университета, оказалось, что мой кандидатский экзамен не может быть вписан в зачетку. У них лежит предписание Министерства образования – я не могу быть шведским медицинским кандидатом, поскольку еще не ясно, будет ли мне разрешено остаться в Швеции. Нина, Алекс и Хеленка, уже почти Свантессон, получают свои кандидатские удостоверения – но не я. Доброжелательный ассистент в деканате успокаивает меня – он не думает, чтобы это воспрепятствовало продолжению моего образования в Швеции. Если, конечно, я захочу его продолжать, не имея кандидатского диплома, добавляет он. Нет, он понятия не имеет, почему так вышло.

Я приезжаю в Стокгольм, собираюсь с духом и добиваюсь приема у Захариаса Топелиуса, секретаря канцелярии министерства – это его подпись стоит на предписании. Он не смущен и не удивлен: да, решение не совсем обычное, но оно принято по рекомендации иммиграционной службы – разговор окончен.

Алекс получил разрешение переехать в Гетеборг, Нина – в Стокгольм, я же не имею права покинуть Уппсалу, где дорога к продолжению образования для меня закрыта.

### Начинающий врач

Мы с Ниной уже не внештатные слушатели, а полноправные студенты, принятые на пропедевтический курс в Каролинском институте. Мы занимаемся в больнице Святого Эрика на улице Флеминга. Руководитель курса – доцент Хенрик Лагерлёф, будущий профессор кафедры внутренних болезней.

В Уппсале нас было на курсе двадцать пять человек. Здесь – пятьдесят, причем Нина – единственная девушка на сорок девять мужчин. Правила приема отдают предпочтение соискателям, прошедшим военную службу. Как и в Уппсале, мы быстро подружились с сокурсниками. Нина к тому же любимица всего курса – как хорошо, что я вовремя сделал предложение!

В Стокгольме студенты живут более обособленно – город очень большой. А мы с Ниной каждый день, а иногда даже по выходным, добираемся на поезде из Уппсалы. Это очень утомительно, к тому же окончательно подрывает наш и без того скромный бюджет.

Профессор Кристенсен требует обязательного присутствия на своих утренних лекциях, начинающихся в восемь утра. Он по-своему прав – если бы этого не было, вряд ли кто-нибудь добровольно явился на его невероятно скучные лекции. К сожалению, расписание лекций плохо согласуется с расписанием поездов из Уппсалы, и, поскольку у нас нет никакой уважительной причины, мы садимся на поезд в 5.40 и возвращаемся домой поздно вечером. На то, чтобы подработать мытьем посуды, почти не остается времени – разве что иногда по праздникам.

Хотя я и не получил кандидатского удостоверения, все экзамены сданы – и 1 октября 1949 года состоится наша свадьба.

Нина купила отрез голубого нейлона, нитки того же тона, но чуть потемнее, синие пуговицы – и сшила себе свадебную блузу с красивыми, широкими воланами. Я нашел в цветочном магазине девять темно-красных полураспустившихся роз на длинных стеблях – свадебный подарок. Эти девять роз и каждый листик сохранились у нас до сих пор. Нина испортила три толстенных учебника, чтобы засушить каждый цветок и каждую веточку, но вот ее голубая блузка, похоже, не уцелела.

Бургомистр регистрирует наш брак в уппсальской ратуше. Потом, я надеюсь, у нас будет настоящая свадьба – с раввином, под хупой, традиционным балдахином, когда жених по обычаю разбивает завернутый в тряпку стакан – я хочу, чтобы это было в Канаде, чтобы порадовать моих родителей. А пока мы просто вступаем в гражданский брак, Хеленка Зимлер и Даг Халльберг – наши свидетели. Они, да еще Галинка Лиз, Йозеф Берглунд и Алекс Вайнфельд – наши гости на скромном свадебном обеде, для которого мне удалось снять единственный стол у окна в маленьком ресторане «Глюнтен».

Пройдет немало времени, прежде чем мы наскребем денег на поездку в Канаду, но и тогда свадьба в синагоге не состоится. Мы по-прежнему в гражданском браке. Нина смеется надо мной, когда я без конца повторяю, что хочу венчаться у раввина. Она говорит, что мы уже стары для этого, что у нас взрослые дети и внуки. Но теперь она уже согласна на брак в синагоге, правда, не раньше, чем на нашу золотую свадьбу, в 1999 году.

Но пока еще на дворе осень 1949 года, после которой наступит необычно холодная и снежная зима. Еще до рассвета Нина, утопая в снегу и плача – улицы Уппсалы еще не успели очистить – бредет к вокзалу. Пару раз я хотел поймать такси, чтобы Нина не промочила ног – но на такси у нас нет денег.

Несмотря ни на что, мы не завидуем нашим друзьям. У многих есть машины – подарки родителей, кто-то ездит на мотоцикле. Конечно, удобно иметь машину, мотоцикл и собственную квартиру, но это не самое важное в жизни. Если не коситься каждую минуту на то, что имеют другие, можно довольно долго обходиться очень малым и быть вполне довольным – важно не терять веру в будущее.

У нас дома всегда есть запасы спагетти и риса, бульонных кубиков; они очень вкусны, особенно – когда голоден. В хорошую погоду мы гуляем по вечерам, прижавшись друг к другу так, что люди на нас оглядываются.

Иногда мне приходится объяснять, почему я не получил кандидатский диплом – собственно говоря, я и сам не знаю почему. Мысль эта постоянно сидит в голове – почему именно я?

В один прекрасный день Нина спрашивает меня, не возражаю ли я, чтобы она пошла в иммиграционное ведомство – она собирается объяснить им, что я ничего плохого не сделал. Я уже успел забыть об этом разговоре, когда Нина через несколько недель рассказала, что ей удалось попасть на прием к начальнику управления Виману, они разговаривали целых полчаса, он слушал очень внимательно и заинтересованно и заверил, что сам займется моим делом – хотя никаких обещаний не дал. Надеюсь только, что Нина не расплакалась во время этого разговора. Ни сам Виман, ни молодой чиновник, присутствовавший при разговоре, не сказали ни слова о том, почему вопрос о моем виде на жительство бесконечно затягивается, почему мне нельзя жить в Стокгольме и почему я не могу получить кандидатский диплом.

В конце ноября Даг приглашает нас провести рождественские каникулы в его доме в Хюдиксвале. Впервые нас пригласили в шведский дом – для нас эти чудесные две недели были как целебный бальзам.

Нас приняли, как самых дорогих гостей, кормили замечательно вкусной едой, мы чувствовали себя так покойно и легко, как никогда – или просто уже забыли, что так может быть. Самое главное, что мы погрузились в атмосферу человеческого тепла и заботы – мир вновь заиграл всеми красками.

Нина составляет компанию хлопотливой фру Халльберг, посвящающей все свое время заботам о нас – ей почему-то постоянно кажется, что еды не хватит. С ними младшая сестра Дага – похоже, им есть о чем поговорить. Мы беседуем с Дагом и его отцом – почтенным доктором Халльбергом – спокойным и уверенным господином с неправдоподобно большими ушами.

Мне очень неудобно, что Нина как-то после ужина, когда мы все расположились в удобных кожаных креслах, начинает разговор о моем виде на жительство. Но Халльберги неожиданно проявляют живой интерес, и тогда я рассказываю все сам – и о том, что мне не выдают кандидатского диплома, и что мне почему-то нельзя жить в Стокгольме. Все это, по моему мнению, несправедливо. Правда, я ни слова не говорю ни о том, как Нина плачет по утрам по дороге на вокзал, ни о том, что у нас просто не хватает денег на ежедневные поездки. Я рассказываю о мучительном ожидании какого-либо решения, о том, что никто не дает себе труда рассказать, в чем, собственно, дело, перечисляю список моих «прегрешений» против шведского общественного устройства. Для меня это большое облегчение – иметь возможность рассказать кому-то о своих мытарствах, не боясь быть заподозренным в чем-то. Наоборот, Халльберги возмущены, они считают, что это, наверное, какая-то ошибка – и госпожа Халльберг в нашем присутствии спрашивает мужа, не может ли он чем-то мне помочь.

Доктор Халльберг – заведующий хирургической клиникой в Хюдиксвале, весьма высокопоставленная фигура в шведской иерархии сороковых-пятидесятых годов. Халльберг приглашает домой своего хорошего знакомого Лемана, директора одного из крупнейших предприятий региона.

Фру Халльберг ставит на стол свежеиспеченные, еще теплые булочки, бутерброды, чай и кофе. Леман, похоже, уже заранее знал, о чем пойдет речь – он сразу начинает расспрашивать меня, как развивалось мое дело в иммиграционном управлении, получил ли я какое-либо объяснение задержки – нет, конечно, не получил, об этом и идет речь. Леман расспрашивает меня очень участливо, но от комментариев воздерживается. Только потом Даг рассказал мне, что его отец и Леман договорились, что они попробуют вместе вмешаться в мое дело. Он радовался, как ребенок – наш прелестный друг Даг Халльберг.

После поездки в Хюдиксваль нам полегчало. Нина уже не плачет по дороге на вокзал – может быть, потому, что после Рождества перестал непрерывно валить снег, а может быть, и от сознания, что у нас есть друзья, они верят в нас и пытаются нас поддержать, используя все свое влияние – по крайней мере, в Хюдиксвале. Мы уже не чувствуем себя заброшенными.

В начале марта я получаю по почте два коричневых конверта – мне разрешено жить в Стокгольме, и мой вид на жительства продлен на три месяца – дольше, чем обычно. Я не знаю, что сыграло роль – вмешательство директора Лемана и доктора Халльберга или длинный разговор Нины с начальником иммиграционного управления Виманом. Может быть, и то и другое, а может быть, какая-то третья причина, о которой я и не подозреваю. Как бы то ни было, мы наконец можем переехать в Стокгольм.

Сейчас, спустя сорок шесть лет и уже несколько лет после крушения Советского Союза, довольно трудно понять действия иммиграционной службы в отношении меня. Но это было самое начало холодной войны, время судов над настоящими и выдуманными шпионами и парализующего ужаса перед коммунизмом. Этот ужас, как лесной пожар, охватил все демократические страны, в результате чего пострадало множество невинных людей. Это было начало так называемого маккартизма в Соединенных Штатах – мрачный период «охоты на ведьм», которому герой войны, президент Эйзенхауер, положил конец только тогда, когда сенатор Маккарти и его подручные повели себя слишком ретиво и начали подбираться к ближайшему окружению президента. В Швеции подобная национальная истерия не возникла, но все же многие прямо или косвенно пострадали – и среди них я и моя бедная Нина.

Самое угнетающее в этом то, что я не понимал и не понимаю – почему. Ощущение подрезанных крыльев продлится еще долгих пять лет, пока ясным утром ранней осени 1955 года в Королевском садике в Стокгольме я не почувствую вдруг, что снова могу летать.

Нина через каких-то знакомых своих знакомых нашла маленькую однокомнатную квартирку в Стокгольме. Надо быстро принять решение.

Уже на следующий день мы едем смотреть квартиру на Мелархойден – сравнительно недалеко от Каролинского института. Квартира и в самом деле маленькая, но очень приятная, она могла бы стать нашим собственным маленьким раем. Платить надо не больше, чем за нашу комнату в Уппсале, но мы должны выплатить сразу полторы тысячи крон – сумма для нас заоблачная и совершенно недоступная, если не взять займ. Мы надеемся, что кто-то поручится за нас в банке – нам нужны тысяча семьсот крон, на двести крон мы хотим купить необходимую мебель.

Я начинаю обходить состоятельных людей – полное фиаско. Нам нужно две подписи, но пока не удалось раздобыть ни одной.

Под конец Нина говорит, что мы должны пойти к Гилелю Сторху.

Мне не хочется идти к Сторху. Он и так помог нам остаться в Швеции, удобно ли подвергать его еще и личному экономическому риску? Подумай, говорю я Нине, если бы все, кому он помог, явились бы к нему с такими просьбами? Но нам до того хочется заполучить эту квартирку, что все этические соображения отпадают. Мы застаем Сторха в конторе над его же продуктовым магазином на Кунгсгатан – основным источником его доходов, который он совершенно запустил ради своей подвижнической работы в Еврейском конгрессе.

Гилель принимает нас в своей обычной сердечной и бестолковой манере. Не давая нам сказать ни слова, он расспрашивает, как у нас дела. Он уже слышал от кого-то, что мы живем в Уппсале и изучаем медицину – что, так и есть? Вот хорошо-то, наконец-то будут врачи, к которым можно обратиться. Все это говорится так добродушно и ободряюще, что мы перестаем чувствовать себя нищими просителями. Под конец он вдруг спрашивает, зачем мы пришли, и, не дожидаясь конца моих долгих объяснений, берет у меня банковское поручительство и подписывает его. «А как же, – бурчит он, – молодая пара должна иметь свой угол, как же иначе? Давайте, давайте, удачи вам».

Разговор закончен.

И, когда мы уже выходим из комнаты, он с любопытством спрашивает: «А кто же второй поручитель?» Я снова пускаюсь в долгие объяснения: дескать, мы еще не знаем, но теперь, когда уже одна подпись есть, будет легче раздобыть и вторую… «Почему сразу не сказал? – спрашивает он, как мне кажется, даже разозлившись. – Нина, вернитесь и сядьте!» Мы смущенно присаживаемся к письменному столу напротив него – он уже звонит кому-то.

«Калле, у меня тут сидит симпатичная молодая пара – два студента из Польши, им нужно поручительство для займа. Они хотят снять квартиру. Я уже подписал, – говорит Сторх, – но ты же знаешь, нужны две подписи – ты подпишешь? Ну вот и хорошо, когда им прийти? Хорошо, значит, ты пока у себя. Спасибо и пока». Он даже не называет сумму, о которой идет речь. Боже мой, как это непохоже на пустые расспросы, которым нас подвергали те, к кому мы безуспешно обращались за подписью!

Он быстро нацарапал адрес на листке календаря – мы должны явиться туда немедленно.

Калле Берман для начала ставит свою подпись, а потом немного болтает с нами. «Могу я что-нибудь еще для вас сделать?» – спрашивает он. Похоже, он и впрямь готов помочь – бывают же такие люди!

Так мы познакомились с замечательным человеком – Карлом Берманом. Нам предстоит еще много встреч.

Совершенно ни с чем не сравнимое чувство – обустраивать свою первую в жизни квартиру! В каком-то смысле это большое преимущество – не получить все в готовом виде, а самому, постепенно и с любовью, покупать необходимые вещи. Я помню до сих пор наш первый стол, четыре стула, две кровати, сковородку, две кастрюли, четыре набора тарелок и столовых приборов – на случай, если придут гости. Каждое новое приобретение воспринимается, как успех, и неважно, что все куплено на развале.

В пятидесятые годы правительство уделяет большое внимание здравоохранению. Медицина развивается очень быстро, университеты не успевают подготовить достаточное количество врачей. Студенты-медики последних курсов могут получить разрешение на заместительство врачебных должностей, и летом 1951 года я тоже получаю такое право. В списке свободных врачебных должностей, публикуемых каждую неделю Обществом молодых врачей Швеции, я выбираю небольшую больницу в Бурленге. Я посылаю туда свой до отвращения короткий послужной список и после короткого телефонного разговора с заведующим отделением получаю приглашение поработать семь недель. Он даже не упоминает зарплату, которую я буду получать, а я не спрашиваю – почему-то мне кажется это неприличным. Вместо этого я задаю этот вопрос юристу в Шведском медицинском обществе, и он сообщает мне, что зарплата внештатного врача составляет в моем случае около пятисот крон в месяц, но можно поторговаться.

В первый раз мы надолго расстаемся с Ниной. В последний день перед отъездом мы идем в лес недалеко от нашего дома, где Нина любит собирать грибы.

Стоит тихий, чуть прохладный летний вечер, сквозь рваные белые облака проглядывает солнце. Нина уже упаковала мои вещи, все готово для поездки. Мы держимся за руки, думаем и говорим только о нас. Это немного грустно, но, с другой стороны, эта грусть почему-то приятна. Мы понимаем, как близки мы стали друг другу за эти два года, как мы зависим друг от друга. Говорю в основном я – распространяюсь, как я люблю ее, как трудно мне будет в разлуке. Нина неохотно говорит о своих чувствах, но, пока я произношу все эти слова, она крепче сжимает мою руку. «Думай о себе, мы скоро увидимся. Позвони, если сможешь», – она никогда ничего не требует, никогда не ставит условий, если их, как ей кажется, мне будет нелегко выполнить – «…если сможешь». И во время этой прогулки я почти забываю о растущей тревоге: как я справлюсь с первой в моей жизни врачебной работой?

Я приезжаю в Бурленге в середине дня, чтобы немного осмотреться, прежде чем начать работать. Пока я хожу по больнице, тревога моя все усиливается – я понимаю, какая ответственность на меня возложена, на юного, еще не дипломированного врача. Старшая сестра показывает мне мою комнату на верхнем этаже больницы – большую и светлую, с удобной кроватью. Но в эту ночь я почти не сплю.

К моему удивлению, когда я начинаю работать, все идет довольно гладко. Неуверенность и тревога понемногу улетучиваются, мне нравится работать в маленькой больнице, где все знают друг друга. Впервые я понимаю, с каким доверием больные обращаются к врачу, впервые ощущаю переполняющую радость от того, что мои знания могут кому-то помочь. Это моя профессия, думаю я, и какая удача, что я провалил вступительный экзамен на химический факультет стокгольмского университета.

Нас всего два врача – заведующий отделением и я, а работы очень много. На мою долю выпадает шесть дежурств в неделю, кроме того, меня будят по нескольку раз каждую ночь. Металлургический завод в Бурленге работает в три смены, на пределе или даже, похоже, за пределами своих возможностей. Европейские страны все еще лежат в руинах, разрушенная войной промышленность пока не восстановлена – у Швеции фантастические возможности для процветания. Но в начале пятидесятых годов техника безопасности и медицинское обслуживание рабочих на предприятиях еще только в самом зачатке – каждую ночь в больницу обращаются травмированные и заболевшие рабочие. Жители Бурленге тоже предпочитают обращаться к нам, а не к своему районному врачу – к тому же больница открыта и ночью.

Только благодаря помощи опытных и квалифицированных медсестер мы кое-как справляемся с огромным потоком больных. Они видят, когда я уже больше не выдерживаю – обычно это бывает часа в два или три ночи – и принимают на себя ответственность, давая мне поспать хоть пару часов. На следующее утро больные показывают мне наложенные сестрами швы и обработанные раны.

После ночного дежурства – полный рабочий день, начинающийся с обхода, выписки и приема больных в единственное отделение, затем небольшие плановые операции. После этого начинается прием больных, отнимающий львиную долю времени, потом обход в двух расположенных поблизости домах престарелых, вечерний обход в отделении – и снова ночное дежурство. И, как ни странно, мне это нравится, хотя ни на что другое, кроме работы, времени не остается. Я многому научился, у меня появилась уверенность в себе и привычка брать на себя ответственность, не становясь самонадеянным.

По средам у меня сокращенный прием – в два часа дня заведующий отделением принимает у меня дежурство. Я валюсь в постель и сплю без сновидений до следующего утра. В семь уже звонит будильник, а в восемь начинается обход в отделении. Комната у меня большая и удобная, еда в больничной столовой превосходна, отношения с сотрудниками открытые и добрые – жаль, что на общение с ними почти нет времени.

Рабочее время не ограничено – ни для врачей, ни для сестер. Но врачи получают за переработку – очень скромная оплата за каждого больного в дневное время, чуть побольше – по ночам. Но все равно выходит довольно много – поток больных не иссякает. Зарплата моя, как и было сказано, пятисот крон в месяц, но это только небольшая часть того, что я зарабатываю. Уже за первую неделю в Бурленге я заработал больше. Я договариваюсь о выходном и прошу Нину приехать ко мне. Она приезжает с Галинкой Лиз.

Я чувствую себя состоятельным человеком и приглашаю Нину с Галинкой в лучший ресторан Бурленге. Нина потихоньку спрашивает: «А что, мы можем себе это позволить?» Но когда я показываю ей пачку денег у себя в столе, она успокаивается и смотрит на меня с нескрываемым восхищением.

Мы с ней идем в ювелирный магазинчик – я его заранее присмотрел – и меняем наши медные кольца, полученные в уппсальской ратуше, на настоящие, золотые. Но Нина сохранила те медные колечки – все-таки они были первыми.

### Маленькая Лена

Мы живем по-прежнему очень скромно, хотя теперь я позволяю себе иногда делать Нине маленькие подарки – чаще всего цветы, всегда красные, или пирожные.

Во время каникул мы теперь работаем врачами. Мне нравится работать в маленьких больницах, там можно быстро освоить практические врачебные навыки. Я работаю в теперь уже закрытой больнице в Тролльхеттене, потом беру заместительство в больничке в Ветланде, где работает мудрый, спокойный, очень знающий и охотно делящийся своими знаниями доктор Якобссон. Каждое такое заместительство обеспечивает наше существование на несколько месяцев вперед.

На следующее лето я работаю районным врачом в Стенсторпе. Это, пожалуй, приносит мне еще большее удовлетворение, чем работа в больнице. Я – единственный врач на 5000 жителей, это втрое больше, чем сегодня приходится на семейного врача. У меня нет ни сестры, ни секретарши, только две небольшие комнатки для приема больных и примитивная лаборатория. Работа не прерывается никогда – если хочешь взять выходной, надо договориться с врачом соседнего района, тогда в следующий выходной будешь обслуживать уже вдвое больший район – не пять, а десять тысяч жителей. Никто из нас даже представить себе не может, что можно не поехать на вызов, даже на самый отдаленный хутор.

Через несколько дней все уже знают своего районного врача – как больные, так и здоровые. Я никогда не получал так много подарков, как во время моей службы в Стенсторпе – корзины со свежими яйцами, фрукты, овощи, свежеиспеченный крестьянский хлеб. Когда я уезжаю из Стенсторпа, мне приносят связанные своими руками варежки и самодельный вертеп – традиционную модель рождественских яслей. Я до сих пор храню ее на чердаке.

Прежде чем выбрать врачебную профессию, я хочу попробовать поработать в специализированной клинике и беру трехмесячное заместительство во вновь открывшемся гинекологическом отделении в Кальмаре. Заведующий отделением, доктор Альторп, недавно переехал из Лунда. Ему нужна помощь, в первую очередь при операциях. Здесь работают, помимо Альторпа, два молодых специалиста, так что мне приходится дежурить только три раза в неделю, к тому же работы намного меньше, чем в маленьких, далеких ото всех медицинских центров, больничках.

Через три месяца, в декабре 1952 года, я переезжаю в Карлстад, где Нина работает в очень большой женской клинике. Тут же возникает проблема – в одной клинике работают сразу два доктора Эйнхорна. Старшая операционная сестра решает вопрос быстро и радикально – отныне я называюсь «доктор Эйнхорн-муж». В расписании операций в дальнейшем так и стоит – «доктор Эйнхорн» и «доктор Эйнхорн-муж».

Медицинское образование занимает в среднем восемь лет – но и тогда остается еще четыре-пять лет специализации. То, что я так рано начал работать, продиктовано было не только необходимостью на что-то жить, но и желанием приобрести клинический опыт, выбрать подходящую мне профессию. За несколько лет я успел поработать в Сундсвале, Евле, Бурленге, Ветланде, Тролльхетене, Кальмаре, Карлстаде, Стенсторпе и Южном госпитале в Стокгольме.

Такая широкая география моих поездок дала мне возможность не только приобрести врачебный опыт, но и познакомиться с народной культурой в различных частях страны, узнать людей и их обычаи. Люди, которых я встречаю во время моих поездок, чаще всего немногословны, но очень честны и надежны, это цельные личности, уважающие себя и других. Во время этих поездок я осознал, что демократия – это не только и не столько государственное устройство, это в первую очередь отношение людей друг к другу. Поэтому нельзя вынудить страну и народ с такого-то числа такого-то года учредить демократию, что мы, европейцы, в своей голубоглазой наивности часто пытаемся сделать – и причиняем только вред, разрушая общественные структуры, которые не были идеальными, но соответствовали обычаям и традициям страны и поэтому функционировали.

У меня есть возможность сравнивать, может быть, больше, чем у людей, родившихся и выросших в Швеции, поэтому я искренне благодарен судьбе, что она забросила меня именно в Швецию. Я не ожидал такого приема. Я получил фактически бесплатное образование, несмотря на то, что мои родители не платили налоги в шведскую казну. Я чувствую, что люди понимают и принимают меня таким, какой я есть – и надеюсь, что иммиграционное управление тоже со временем сообразит, что я не угрожаю национальной безопасности страны.

Профессор Стрёмбек очень доволен моим ответом на экзамене по хирургии. Подписывая мою зачетку, он спрашивает, не хочу ли я стать хирургом. Если хочу, то он предлагает зарезервировать за мной место в Серафимском госпитале, которое я могу занять после получения диплома.

Я, естественно, польщен предложением – Серафимский госпиталь один из крупнейших, и проходить там специализацию – большая честь для начинающего врача. Поэтому я без долгих размышлений соглашаюсь – летом 1954 года я могу приступать к работе.

Мое врачебное будущее решено – как мне тогда казалось.

В конце июля 1953 года Нина и я подсчитали наши доходы и пришли к выводу, что неплохо было бы немного пополнить семейный бюджет. В последней газете мне попалось на глаза объявление о свободной должности в Радиумхеммете – онкологическом центре в Стокгольме. Я тут же еду к доктору Ларс-Гуннару Ларссону, и получаю работу, нужно приступать немедленно.

Радиумхеммет отличается от всего, что я видел раньше. Здесь царит строгий иерархический порядок. Молодой врач отвечает только за те вопросы, которые, по оценке заведующего отделением, он может решить сам. Ларс-Гуннар объясняет мне, почему это так: у больного раком только один шанс, и надо сделать все, чтобы его использовать. Сюда приходят тяжелые, часто отчаявшиеся больные и их перепуганные родственники. Требования очень высоки, и у меня возникает чувство, что я работаю на переднем крае медицинской науки.

Один из секретов нашего счастливого брака заключается в том, что мы дали друг другу обещание никогда не засыпать в ссоре. Символом такого соглашения служит большая подушка, которую я привез из Польши – единственное, что у меня осталось из нашего дома в Ченстохове. Подушка нас не подводит – мы никогда не были в ссоре дольше, чем сутки. И по вечерам, ложась спать, мы всегда обсуждаем случившееся за день.

В начале октября 1953 года, перед тем как заснуть, Нина неуверенно говорит: «Знаешь, у меня прекратились месячные». На следующий день она сдает анализ мочи и получает ответ: у нас будет ребенок.

Нина рассчитывает успеть сдать все экзамены до родов – что ж, она может учить и дома. Мы долго говорим в этот вечер и засыпаем очень поздно.

Если эмигрант прожил в Швеции как минимум семь лет, он может ходатайствовать о получении шведского гражданства. В исключительных случаях просьба о получении гражданства может быть удовлетворена даже через пять лет, но это обычно касается эмигрантов, представляющих особую ценность для страны, – известных ученых и педагогов, спортсменов международного класса, экспертов в различных областях – все это к нам не относится. Мы с Ниной собираемся подать прошение о гражданстве осенью 1953 года, через семь с лишним лет после того, как датский рыболовецкий катер высадил нас на заброшенном причале в Ландскруне. Мы знаем, что от подачи заявления до принятия решения проходит минимум год.

Это важно для нас – стать гражданами Швеции. После всех этих лет я не могу считать Польшу своей родиной. Собственно говоря, нет страны, которую я мог бы назвать своей. У меня нет флага, нет правительства, нет парламента или посольств, куда я мог бы обратиться, если со мной что-то случилось в другой стране. Все эти символы, для большинства совершенно банальные, при необходимости могут материализоваться в совершенно реальные защитные механизмы. Такие вещи лучше понимаешь, если тебе двадцать восемь лет, если ты вот-вот станешь отцом семейства, и если ты был лишен какой бы то ни было государственной защиты с четырнадцатилетнего возраста. Я ощущаю себя человеком без родины, и не могу отбросить эту мысль – сегодняшний мир и национальные государства устроены так, что забыть трудно.

Нина на седьмом месяце и проходит свой последний курс – кожные болезни – в Каролинском госпитале, когда я 21 марта 1954 года сдаю свой последний экзамен.

Мы празднуем это событие в нашей новой квартире по Хольбергсгатан 98 в Блакеберге. Здесь тоже только одна комната, правда, побольше, но зато есть нормальная кухня и большая ванная, где можно купать и пеленать ребенка. Нина приготовила вкусный обед, куплен маленький торт со свечой, мне полагается ее задуть. Я знаю, что Нина обеспокоена нашим финансовым положением, к тому же мне, наверное, придется уехать из Стокгольма – здесь невозможно найти заместительство, не так-то много врачей хотят взять отпуск в марте. Тем не менее Нина говорит, что мы поступим так, как планировали – я возьму неделю отпуска, почитаю книги, послушаю радио – она считает, что я заслужил эту неделю.

Всю ночь идет дождь. Нина встает рано, целует меня тихонько и уходит, я даже не успеваю обнять ее. Я снова засыпаю, но меня будит недавно поставленный телефон.

Должно быть, уже очень поздно. Дождь кончился, весеннее солнце светит сквозь легкие гардины – сколько же я спал? Телефон продолжает настойчиво звонить, я поднимаю трубку – это Сикстен Францен из Радиумхеммета.

Сикстен известен своими упрямыми попытками ставить диагноз рака с помощью иглы и пустого шприца, которым он засасывает содержимое из подозрительного на рак образования. Он помещает содержимое шприца на предметное стекло, окрашивает его и утверждает, что с помощью микроскопа может различить опухолевые клетки. Патологоанатомы в гневе – они считают это шарлатанством, нельзя поставить диагноз по виду нескольких клеток, для этого требуется настоящий препарат, добытый с помощью хирургического ножа – нужна операция, а не укол какой-то иголки. Но несколько врачей старшего поколения в Радиумхеммете, среди них – Ларс-Гуннар Ларссон и директор клиники профессор Свен Хультберг, – разрешают ему продолжать эксперименты, может быть, по причине его всепобеждающего энтузиазма, а может быть и в самом деле надеются на то, что можно будет ставить диагноз без хирургического вмешательства. Впоследствии окажется, что прав именно Сикстен, а не авторы толстых учебников и профессора-патологоанатомы, и метод его войдет в историю медицины.

Всегда веселый и беззаботный Сикстен Францен с трудом владеет общепринятым, так называемым «научным», языком. Он даже не может написать статью, которую опубликовал бы уважающий себя медицинский журнал или сочинить заявку, чтобы на ее основании какая-нибудь не окончательно сбрендившая научная комиссия могла бы оказать ему финансовую поддержку. Сикстен Францен, не вписывающийся ни в какие академические нормы, совершенно не соответствующий нормальным представлениям о преуспевающем ученом, совершает самое крупное открытие за всю многолетнюю историю Радиумхеммета. Его метод аспирационной биопсии и биопсийная игла Францена – крупнейший прорыв в науке. Своим открытием Сикстен перевернул представления о диагностике рака во всем мире. Благодаря ему многие хирурги лишились работы, а больные избежали ненужных страданий, благодаря ему стало возможным начинать лечение рака на самой ранней стадии, не ожидая, пока заживут операционные швы, благодаря ему открылись пути своевременного и безболезненного контроля течения болезни и оценки результатов лечения.

Он станет автором классических публикаций и новых учебников патологии, и многие почтут за честь быть его соавторами. Но пройдет почти двадцать лет до того, как он получит международное признание и шведское правительство удостоит его звания профессора. А пока он в одиночку бьется над решением поставленной им же самим задачи. Мало кто выдержал бы такое многолетнее подвижничество – а он по-прежнему весел и всем доволен.

Я немного удивлен звонком Сикстена. Он весело интересуется, как у меня дела. Я гордо рассказываю ему, что сдал наконец последний экзамен и теперь взял свободную неделю – мне просто необходимо отдохнуть. «Хорошо, – прерывает меня Сикстен, – все это просто замечательно, отдохнешь, но пусть это будет следующая неделя. Гун Перссон заболела, нам срочно нужен заместитель – можешь прийти сейчас же?» Мне очень жаль мою свободную неделю, о которой я так давно мечтал, но одновременно я польщен – значит, я все-таки неплохо зарекомендовал себя, пока работал в Радиумхеммете в августе. Хорошо, говорю я, приду, как только смогу. «Это когда? – не унимается Сикстен. – Тут, понимаешь, спешка». Самое большее два часа, говорю я, я еще в постели, мне надо одеться и выпить кофе, и потом от Блакеберга до Каролинского госпиталя не так уж близко. «Одевай, что подвернется, – смеется Сикстен, – и приезжай на такси. У нас полная приемная больных, а врача нет и не предвидится. Даю тебе полчаса на все. Сию минуту посылаю за тобой такси, а кофе выпьешь здесь – сейчас скажу сестре, чтобы сварила. Когда придешь в приемную А-2, получишь даже бутерброд».

Сикстену невозможно отказать – он сам всегда готов прийти на помощь. Так что я быстренько выбираюсь из постели и сажусь в заказанное им такси. В приемной и вправду полно народу, так что я, наскоро проглотив чашку кофе, включаюсь в работу, не успев даже съесть приготовленный для меня сестрой Верой бутерброд с сыром.

День совершенно сумасшедший, огромный наплыв пациентов, у многих серьезные проблемы. Во время короткого ланча я натыкаюсь на Ларса-Гуннара Ларссона. «Две недели, – коротко говорит он, – у Гун обострение хронической ангины, так что она не придет и на той неделе». Он даже не ожидает моего ответа, я, впрочем, и не собираюсь возражать.

Но самая большая неожиданность ожидает меня, когда я захожу за Ниной в кожную клинику и рассказываю ей о подвернувшейся работе. Нина сжимает мою руку и начинает плакать от радости и облегчения. Только сейчас я понимаю, как страшно ей было со своим большим животом и мужем, который, конечно, получил врачебный диплом – теоретически, но фактически без работы. Но все равно, откуда такая радость по поводу двухнедельного заместительства?

Оказалось, что Нина знала лучше, или просто она своим женским чутьем угадала будущее. Речь шла не о двух неделях, не о двух месяцах и даже не о двух годах. 22 марта 1954 года – первый день моей тридцативосьмилетней работы в Радиумхеммете. Через три месяца мне звонят из Серафимского лазарета и говорят, что я могу начать работу через две недели – и очень удивлены, когда я прошу дать мне время подумать. Нина говорит, что я должен решить это сам, Ларс-Гуннар уверен, что я остаюсь у них. Никого больше я не спрашиваю – и остаюсь в Радиумхеммете, хотя это всего лишь заместительство на лето, а в «Серафиме» мне обещана полная специализация по хирургии. Сам не знаю, почему я выбрал Радиумхеммет. Может быть, потому, что мне хотелось лечить тяжело больных – это звучит благородно. Может быть, потому, что Радиумхеммет в то время считался одним из самых передовых онкологических учреждений в мире и мне хотелось получить хорошее образование. Возможно, мне просто нравилась атмосфера и я оценил Ларса-Гуннара – он резок, но абсолютно честен и надежен, как скала. Втайне я думаю, что остался еще и потому, что помнил, как заплакала Нина, узнав, что я получил работу в Радиумхеммете. Она, правда, сказала, что я должен решить это сам, но я уже хорошо знал Нину. Она умеет сказать гораздо больше, чем означают произнесенные ей слова – она может сказать «да», «нет» или «может быть» совершенно по-разному, и теперь я научился понимать, что она при этом имеет в виду.

Нас было трое молодых врачей, одновременно начавших работу в Радиумхеммете. Когда мы проработали около года, нас вызвал к себе директор клиники профессор Хультберг. Он принимает нас в своем большом кабинете, дружелюбно, но достаточно официально и серьезно. Разговор начинается с того, что он хотел бы, чтобы мы остались в его клинике, но… Дальше он сообщает, что считает своим долгом предупредить нас, что продвижение в избранной нами области будет очень трудным. «Только что прошла смена поколений, – говорит он серьезно, – и нельзя рассчитывать, что в ближайшие время появятся новые должности. Конкуренция будет очень сильной». И в конце беседы он добавляет: «Я говорю об этом в первый и последний раз, потому что хочу, чтобы вы добровольно сделали свой выбор».

Герман Юрт, недавно женившийся на хорошенькой медсестре из пятого отделения, предпочел стать рентгенологом. И он, и его беременная жена покидают Радиумхеммет. Мы с Фольке Эдсмиром остаемся. Со временем мы стали большими друзьями – мне до сих пор не хватает Фольке, умершего очень рано. Через несколько лет я без колебаний откажусь от многих выгодных предложений, в том числе и зарубежных – только чтобы оставаться в Радиумхеммете.

Восемь лет спустя я получаю стипендию от Общества врачей для четырехмесячной работы в Соединенных Штатах. Нина с детьми прилетели в Нью-Йорк, чтобы повидаться со мной. Первую ночь мы ночуем все в одной комнате – у Нининой тетушки Мэри в Бруклине. Когда дети уснули, я рассказываю Нине шепотом о неожиданно полученных мной предложениях занять профессорскую должность в четырех университетах США на выбор. Причем два из них – всемирно знаменитые Гарвард в Бостоне и Калифорнийский университет в Сан-Франциско. Нина замолкает на минуту, потом шепчет: «Что ж, если хочешь, переедем в Америку», – и снова молчание. Нина лежит у моего левого плеча, я чувствую, как она напряжена. Потом добавляет: «Дети маленькие, так что переезд пройдет легко». Она понимает, какие возможности открываются для нас, к тому же у нее в Нью-Йорке полно родни, но переезжать в Штаты она не хочет. «Мы уже один раз поменяли родину, и ты знаешь, как нам это далось – ты хочешь опять пройти этот путь?» Конечно, хорошо иметь большую родню, но она не хочет от них зависеть.

Собственно говоря, я тоже не хочу уезжать в Америку – несмотря на то, что тогда, в 1963 году, в США ощущалась нехватка специалистов в быстро развивающейся отрасли медицины – онкологии, и трудно даже представить, какие возможности открывались для молодого онколога, уже защитившего диссертацию. В то время мне оставалось прослужить еще два года в должности врача отделения, и, пожалуй, никто не был бы так удивлен, как я, если бы мне в то время сказали, что в один прекрасный день я стану преемником Свена Хультберга.

Но что я могу знать обо всех этих событиях?

Я знаю только одно – 22 марта 1954 года Нина сжимает мою руку и плачет от радости, когда я получаю двухнедельное заместительство в Радиумхеммете.

Нине удалось сдать почти все экзамены до родов. Я звоню профессору Бусеусу на кафедре судебной и правовой медицины и прошу его о недельной отсрочке, поскольку Нина попала в родильное отделение на неделю раньше, чем рассчитывалось – и Нина сдает свой последний экзамен еще до выписки из роддома. Она получила диплом 30 мая, всего через два с лишним месяца после меня. Нина умеет работать и добиваться своего.

Вечером 19 мая 1954 года у нас родилась Лена. Я был при родах и почти закричал от радости, когда увидел этот маленький красный комочек с черными-пречерными волосами. Это самый прелестный новорожденный ребенок из всех, кого я когда-либо видел.

Когда родилась Лена-Фанни, моя жизнь приобрела совершенно новое содержание. Я бесконечно благодарен ей и Нине, что она родилась на этот свет. Когда мы остаемся одни, Нина просит меня пересчитать пальцы на ручках. «Пять», – говорю я. «А на ножках?» – «Тоже пять», – я осторожно пересчитываю пальчики на толстеньких ножках. «На одной пять, и на другой пять. Всего десять». И только тогда Нина вздыхает с радостью и облегчением.

Позже вечером в роддом приходят наши друзья, чтобы хотя бы в окно поглядеть на маленькое чудо. Соня и Якоб Игра, по субботам и воскресеньям мы помогали им налаживать производство зонтиков в гараже – сейчас это самая большая фабрика зонтов в Швеции. Ханка и Якоб Рингарт, которые частенько подкармливали нас, пока мы учились.

Вечером, когда я наконец засыпаю на нашей большой ченстоховской подушке, меня пронзает мысль: маленькая Лена не имеет гражданства, поскольку она родилась у не имеющих гражданства родителей. Господи, только бы все обошлось.

### Гражданин Швеции

Ларс-Гуннар Ларссон, помимо четвертого лечебного отделения, отвечает и за отдел радиоактивных изотопов, куда я получаю назначение.

Люди только недавно научились получать радиоактивные изотопы различных химических элементов. Их излучение мы пытаемся использовать для диагностики и лечения злокачественных опухолей. Дело это совершенно новое, здесь открываются огромные возможности для научной работы.

В середине мая в отделение приходит пожилой человек с довольно редким заболеванием – струмой языка. Это означает, что участки ткани щитовидной железы, расположенной в норме в нижней части шеи, в процессе развития оказались на языке, и в пожилом возрасте из этих клеток начала расти опухоль. Для нас важно, можно ли с помощью радиоактивных изотопов определить происхождение опухоли – и Ларс-Гуннар поручает это мне.

Терпеливое, занявшее весь день исследование, показало, что весь радиоактивный йод накапливается в ткани языка, в том месте, где должна быть щитовидная железа, ничего нет. Это означает, что не отдельные клетки, а вся щитовидная железа находится на языке – ничего подобного в медицинской литературе не описано. Ларс-Гуннар полон энтузиазма – мы будем первыми.

Он просит меня написать статью о больном со струмой языка, и когда я приношу ему плод своих трудов, он, пробормотав: «Ну, вот и хорошо», – вертит ее в руках и отправляет для публикации.

Нет ничего удивительного, что с помощью радиоактивного изотопа можно доказать, что у нашего больного вся щитовидная железа расположилась на языке. Это, собственно говоря, видно и без изотопов – большая сине-красная опухоль посреди языка, и не так-то трудно догадаться, что это струма – картинки и фотографии помещены чуть ли не в каждом учебнике. Но скандинавский медицинский журнал «Акта Радиологика» принимает статью для публикации. Я хожу гордый, как единственный петух в курятнике, рассказываю Нине – она пытается сделать вид, что восхищена. Потом разражается катастрофа.

Ларс-Гуннар заявляет мой доклад на заседании Шведского радиологического общества в большом зале Каролинского госпиталя. Доклад принимают, у меня есть десять минут для выступления, еще пять минут отведено на возможные вопросы.

Сначала я заказываю три иллюстрации. Одна из них – роскошная цветная фотография багровой опухоли на языке. Две других – результаты изотопного исследования в анфас и в профиль. Когда картинки готовы, пишу свой доклад – слово в слово. Потом я многократно вношу изменения, сто раз читаю написанное – сначала про себя, потом громко перед зеркалом, вычеркиваю и добавляю, так, чтобы доклад занял при медленном чтении ровно девять с половиной минут – тридцать секунд я зарезервировал, чтобы подняться на кафедру.

К часу моего первого официального выступления я знаю каждое слово наизусть, отрепетирована каждая интонация, каждая пауза, риторические вопросы звучат с присущей им умеренно вопросительной интонацией. Несмотря на предстоящий доклад, я поднимаюсь в пять часов утра – все равно уже не уснуть – и еду в больницу. Прелестным солнечным утром брожу вокруг здания госпиталя и вновь и вновь репетирую свой доклад. Мне уже нет необходимости заглядывать в рукопись, чтобы проверить, говорю ли я точно так, как там написано. Задолго до начала заседания прихожу в большой зал.

Председатель общества, профессор Фольке Кнутссон, заведующий кафедрой рентгенологии уппсальского университета, поднимается на сцену, усаживается в одиночестве за длинный председательский стол, проверяет, висит ли позади стола белый экран, пробует микрофон – все в порядке – и вызывает первого докладчика.

Все идет как обычно, докладчики, точно соблюдая регламент, сменяют друг друга. Наконец настает моя очередь. Я поднимаюсь с места, кладу рукопись на стул и уверенным, точно рассчитанным шагом иду на сцену. Вцепившись в деревянные бортики кафедры, я, повернувшись к председателю, тихо произношу: «Зачем кричать, когда он сидит в двух шагах? Уважаемый господин председатель!» Потом я перевожу спокойный, хорошо отрепетированный взгляд на публику: «Уважаемые коллеги, дамы и господа!» – и замолкаю. Наступает полная тишина. Я с ужасом смотрю на любопытные, обращенные ко мне лица – я почти никого из них не знаю. Боже мой, как же начинается мой доклад?!

Я покрываюсь холодным потом, но беру себя в руки и вцепляюсь в кафедру еще крепче. Надо начать все сначала, тогда, может быть, выплывет текст доклада. «Уважаемый господин председатель, уважаемые дамы и господа!» – повторяю я уже далеко не таким уверенным тоном. Но ничего не происходят. В моей бедной голове скачут какие-то совершенно не относящиеся к делу мысли и воспоминания, пот ручьями стекает по спине, хотя в зале отнюдь не жарко. Больше всего мне хочется сбежать отсюда, но я не имею на это права.

В зале стоит абсолютная тишина, пока я с опущенной головой, уставившись в пол, спускаюсь со сцены, иду на свое место, беру рукопись и вновь поднимаюсь на кафедру. Я понимаю с тоской, что ни одному из предыдущих докладчиков не удалось привлечь к себе такого интереса, я чувствую себя кроликом, окруженным стаей любопытных гиен. Изнемогая от стыда, проборматываю четыре машинописных страницы моего доклада с наибольшей доступной мне скоростью, умудрившись при этом ни разу не поднять глаза на публику. Никаких запятых и точек. Исчезли все отрепетированные многозначительные паузы и артистическая игра с понижением и повышением тембра в наиболее драматических местах моего доклада. Показ картинок абсолютно не совпадает с моим пулеметным чтением, но мне уже все равно – лишь бы поскорее кончилась эта пытка.

Несмотря на неудачное начало и прогулки между кафедрой и залом, доклад занял намного меньше десяти минут, никаких вопросов не возникает. Чтобы заполнить оставшееся время, профессор Кнутссон просит аудиторию о снисхождении – программный комитет общества, говорит он, не имеет возможности заранее прослушать все доклады до того, как они будут приняты для презентации на заседании.

Я почти не слышу его слов, но смысл их до меня доходит – у меня такое ощущение, что я краснее тех роз, что я подарил Нине в день нашей свадьбы, мне хочется провалиться под землю или просто сбежать. Но я должен сидеть на месте и выстрадать все оставшиеся сообщения. Будет только хуже, если я сбегу, тогда все поймут, что я и в самом деле полный кретин – и я сижу до конца, не понимая ни слова из того, что говорится на весеннем научном заседании Шведского радиологического общества.

Моя первая публикация по своей банальности стоит на границе, за которой ее не принял бы ни один журнал. Мой первый доклад – о катастрофа! Но я хочу дать совет моим читателям, оказавшимся в подобной ситуации: никогда не выучивайте назубок свой доклад, лучше сделайте копии и раздайте их слушателям. Никогда в жизни я больше не писал подробных рукописей докладов.

Но Ларс-Гуннар знает, как поступать с такими, как я. Через три дня он поручает мне сделать новое публичное сообщение – в училище для медсестер. На этот раз все проходит недурно, несмотря на идиотское название доклада о радиоизотопах – «Медицинские ищейки».

Прошло больше года с тех пор, как моя просьба о получении шведского гражданства, написанная на имя короля, легла на стол Министерства юстиции, но до сих пор ответа нет. С помощью наших друзей мы нашли четырехкомнатную квартиру в Веллингбю с доступной квартплатой.

Летом 1955 года я впервые не должен искать заместительство – я уже работаю в Радиумхеммете. Петер Райзенштайн – такой же начинающий врач, как и я, спрашивает, не хочу ли вместе с ним и Яном Понтеном снять дачу в Вермдэ – дача огромная, вполне хватит места для трех молодых семей с детьми.

От Вермдэ до Каролинской больницы путь неблизкий, так что у трех молодых отцов семейства полно времени, чтобы поболтать по дороге. Ян Понтен хочет стать патологоанатомом, он уже занят в каком-то исследовательском проекте. Петер мечтает быть ученым. В их обществе я тоже начинаю все чаще размышлять о научной карьере: если они могут, почему не могу я? Но в то же время я понимаю, что для того, чтобы сделать что-то в науке, надо заниматься этим все время, а мы на сегодня не можем обойтись без моей врачебной зарплаты.

Как-то вечером, на нашей огромной подушке, я делюсь с Ниной своими мыслями. Она молчит. Что она может сказать, у нас маленький ребенок и в октябре ожидается второй – мы не имеем ни сбережений, ни родственников, ни друзей, которые могли бы нам помочь.

В начале августа приходит письмо от Сары – она хочет приехать в Швецию в конце лета. Не так-то просто с двумя маленькими детьми, пишет Сара, вам нужна бабушкина помощь.

Сара приезжает в середине августа. Мы принимаем ее в нашей новой квартире в Веллингбю. Сара постарела, выглядит немного уставшей, но спокойной, ее веселость и остроумие поблекли – но она по-прежнему сохранила свою великолепную осанку и очарование. Она все еще красива и привлекательна.

Мы не виделись больше семи лет. Постепенно из ее рассказов становится ясным, как они пережили эмиграцию. Как-то вечером, когда мы все вместе сидим за толом, Сара рассказывает про первый, самый трудный год.

На те средства, что у них были, Пинкус открыл мастерскую в Торонто, повесил вывеску:

> А. Эйнхорн и сыновья

> Ателье

– и стал ожидать клиентов.

Первым заказал два костюма доктор Зайдман – для себя и своего старшего сына. Затем Пинкус сшил костюмы для себя, Романа и темно-синий двубортный костюм для меня – Сара привезла его с собой. После этого заказы кончились. Он помещал объявления в газетах, рассылал рекламные письма. Но вскоре они поняли, что таким образом они просто промотают те небольшие деньги, что им удалось скопить в Польше. Сара рассказывает об одном эмигранте, которому Пинкус сшил несколько костюмов, потом тот занял у него шестьдесят долларов и навсегда исчез. «Но мы не сдавались», – говорит Сара гордо и печально.

Прошло почти два года, прежде чем объявился первый «настоящий» заказчик. Сара и сама не знает, каким образом этот почтенный, хорошо одетый, прихрамывающий седой господин нашел мастерскую Пинкуса. Ни Романа, ни Сары не было дома, когда он пришел, и он терпеливо ждал, когда они появятся, чтобы поговорить со своим портным через его жену, которая и сама-то еле-еле объяснялась по-английски. Господин остался очень доволен элегантным темно-серым в еле заметную полоску костюмом, сшитым ему Пинкусом, и рассказал своим знакомым о новом замечательном портном из Польши. После этого пришел еще один заказчик, потом еще и еще. Дело пошло, так что Пинкус даже нанял помощника, который тоже, правда, не знал других языков, кроме идиша и польского, но Пинкусу он нравился. Пинкус совершенно не способен к языкам, к тому же в его возрасте трудно учить новый. Короче, по-английски он не знает ни слова, и когда приходят заказчики, целиком зависим от Сары и Романа. Но теперь они все живут на заработки Пинкуса, этого хватает на жизнь и даже удается немного откладывать. На сэкономленные деньги они купили небольшой старый дом, где на первом этаже разместилась мастерская Пинкуса и примерочная, а на втором этаже – кухня и две спальни. Чтобы свести концы с концами, они пускают жильцов.

Роман закончил школу в Торонто. Поскольку я не стал портным, он тоже не хочет, собирается, как и я, учиться на врача. У него отличный аттестат, и он без труда поступил в университет. У нас все хорошо, говорит Сара, но в ее голосе нет радости. Пинкус очень страдает оттого, что мы с Ниной не с ними в Торонто, он не перестает надеяться, что когда-нибудь мы переедем к ним.

Сара рассказывает: иногда он мечтает, что, когда Роман окончит университет, мы – то есть я, Нина и наши дети – переедем в Канаду. Тогда он уйдет на пенсию, закроет свою мастерскую – ему уже семьдесят – а мы, братья Эйнхорн и Нина, откроем врачебный прием в их доме по Авеню Роуд, 52. Он готов предоставить нам свой дом для нашей общей врачебной практики, как только мы захотим. В ожидании исполнения своей мечты Пинкус зарегистрировал свою фирму под названием «Эйнхорн и сыновья», хотя он и знает, что мы не захотели стать портными. У Сары на глаза набегают слезы, когда она показывает нам фирменную почтовую бумагу и визитные карточки, где стоит ностальгическое название фирмы – «Эйнхорн и сыновья».

Сара и Пинкус долго говорят по телефону – по-моему, слишком долго, если учесть их скромные средства. Какие они прекрасные люди, мои отец и мать, и как жаль, что мы не можем быть вместе. Потому что и я, и Сара знаем, что его мечте о нашей совместной практике в доме по Авеню Роуд сбыться не суждено. Я подозреваю, что мудрый Пинкус тоже об этом знает, но он не хочет так легко проститься со своей мечтой: вновь воссоединить семью и осуществить дело своей жизни – создать фирму «Эйнхорн и сыновья». Пусть это будет, на худой конец, не портновское ателье, а врачебный прием, но все равно он будет называться «Эйнхорн и сыновья», как написано на тех визитках, что Сара оставила нам, уезжая назад к своему Пинкусу.

Саре очень нравится у нас, хотя иногда она плачет, тоскуя по Пинкусу, и радуется после каждого телефонного разговора с ним. Она целыми днями катает Лену в коляске или держит ее на руках, она балует нашу дочку – как, впрочем, и должны поступать бабушки. Лене очень хорошо с ней. Нина вполне доверяет Саре и может впервые расслабиться и немного отдохнуть.

Уже почти прошел сентябрь, а из Министерства юстиции по-прежнему ничего не слышно. Живот у Нины становится все больше – что, и второй наш ребенок будет человеком без гражданства?

Первого октября по почте приходят два коричневых официальных конверта. В каждый из них вложено письмо – мы можем получить удостоверения о шведском гражданстве, надо только иметь при себе по сорок крон. Внизу указаны часы работы конторы.

Все так просто – вы можете прийти и получить, заплатите только по сорок крон каждый.

Сегодня идти поздно, контора уже закрыта, она открывается завтра в девять утра. Я звоню Ларсу-Гуннару и предупреждаю, что завтра опоздаю на прием в изотопном отделении – я не объясняю, почему, и он не спрашивает. Хорошо, он заменит меня после обхода в «четверке». Я обещаю поторопиться.

На следующий день я надеваю свой лучший темно-синий костюм – тот, что Сара привезла из Торонто, белую сорочку и темно-красный галстук с мелким рисунком. Я – первый посетитель в приемной министерства по вопросам гражданства, времени всего несколько минут после девяти. У стены в небольшом мрачноватом кабинете стоит пара удобных мягких стульев и маленький диван. Но я стою и жду, пока молодая женщина за темной полированной стойкой закончит свои приготовления. Она привычными движениями открывает шкаф, кассовый сейф, ставит перед собой подушечку для печати, несколько штемпелей и марки различной стоимости и цвета.

Когда все готово, она смотрит на меня поощрительно с легкой улыбкой – небольшая, худенькая, кажется очень симпатичной. Быстро взглянув на мою бумагу, она произносит: «Сорок крон». Это первые слова, произнесенные после того, как я, по-прежнему единственный посетитель, перешагнул порог кабинета. Она совершенно спокойна – для нее это привычная работа. Я протягиваю заранее приготовленные сорок крон, слышу короткое «спасибо». Она вынимает две двадцатикроновые марки, проводит ими по влажной резиновой подушечке и приклеивает в положенным месте внизу и слева от большой красной сургучной печати, быстро штемпелюет марки, засовывает все в большой коричневый конверт и говорит: «Пожалуйста». Протягивает конверт через стойку и теряет ко мне всякий интерес. «Сорок крон», «спасибо» и «пожалуйста» – вот и все, что было сказано.

Я растерянно стою перед ней. И это все? Она бросает на меня удивленный взгляд и снова улыбается своей короткой симпатичной улыбкой. Мне неудобно, я не знаю что сказать – я вижу, что она не понимает, что сейчас произошло.

Я медленно поворачиваюсь, покидаю контору и прохожу несколько десятков метров до Кунгстредгордена – Королевского сада. Чем я, собственно, разочарован? Я получил шведское гражданство, мне не нужно больше напряженно ждать ответа на мои просьбы о продлении вида на жительство – неужели этого недостаточно? Чего я ожидал? Длинной прочувствованной речи бургомистра, горячих рукопожатий, поцелуев, фанфар?

В небе слышен рев приближающихся самолетов, все, и я в том числе, подняли головы. Стоит прохладное, но солнечное осеннее утро. По совершенно ясному, лазурному небу в идеальном каре необычно низко летит четверка истребителей. И мне вдруг приходит в голову мысль, на которую я не нашел ответа много лет назад, в варшавском бомбоубежище – это мои самолеты, это мои пилоты, они будут защищать меня, Нину и маленькую Лену. И я чувствую, как на глаза мои наворачиваются слезы облегчения и радости от вновь обретенного впервые после раннего детства чувства защищенности. Я смотрю на фасад расположенного неподалеку королевского замка и думаю: «У меня есть король, и флаг, развевающийся над дворцом – это мой флаг. И это мой парламент, и в следующие же выборы я буду голосовать за того, за кого считаю нужным». Я ничего не могу с собой сделать – слезы ручьями бегут по щекам.

На улице полно народу, многие глядят на меня с удивлением. Я, должно быть, выгляжу совершенным болваном – мужчина в застегнутом светло-сером плаще, элегантном темно-синем костюме и темно-красном галстуке стоит посреди улицы и плачет. Но я не чувствую стыда – я один из них, я уже не какой-то беженец, у меня есть своя родина и народ, к которому я принадлежу – шведский народ.

Не могу удержаться, прямо на улице открываю конверт, и, утирая мешающие слезы, читаю:

> > Его Королевское Величество принятым сегодня решением удостаивает врача Ежи Эйнхорна, родившегося 26 июля 1925 года в Ченстохове, Польша, и проживающего ныне в Стокгольме, звания гражданина Швеции.

> > Его Королевское Величество повелевает, что данное решение должно распространяться также на дочь соискателя Лену-Фанни, родившуюся 19 мая 1954 года

> > Стокгольм, 30 сентября 1955 года

Эти последние слова я дописываю за моим письменным столом в два часа ночи 18 апреля 1996 года – сорок два года спустя.

### Послесловие

### Кто мы – евреи?

Если человек подвергается гонениям, изменяется в первую очередь его самовосприятие – его личность. Преследования могут травмировать его на всю жизнь или, наоборот, придать силы. Гонения на расовой или религиозной почве иногда приводят к позору или уничтожению целого народа, в других случаях они усиливают чувство принадлежности человека к определенной группе, закаляют его личность. Прожитая мною жизнь укрепила во мне сознание кровной связи с еврейским народом. Естественным следствием этого стало то, что я попытался из книг создать для себя картину – кто же мы, собственно говоря, есть? Кто мы – евреи, те самые, кого Гитлер решил уничтожить? То, что у меня получилось – это мое личное представление, наверное, оно субъективно – было бы странно, если бы оно таковым не было.

Существует множество более или менее обоснованных попыток объяснить антисемитизм, но какой-то одной причиной объяснить это явление не удается. Антисемитизм Гитлера, к примеру, был основан на «научном» антисемитизме, зародившемся во Франции и в дальнейшем развитом англичанином Хьюстоном Чемберленом в такую же «научную» теорию расовой биологии. Чемберлен был женат на дочери Рихарда Вагнера, жил в Дрездене и был одержим идеей пангерманизма. Гитлер довел его учение до логического конца – получив власть, он начал систематическое и организованное уничтожение евреев, цыган, «неполноценных» немцев и в дальнейшем собирался присмотреться и к другим неарийским нациям.

Кто же они такие – евреи?

Еще в предутренних сумерках человечества возник рассказ о небольшой группе родственников – всего семьдесят семей, пришедших в Египет, размножившихся в рабстве и затем, уже в качестве народа, вернувшихся на свою землю, покинутую родней Авраама из-за страшного голода. В течение сорокалетнего, намеренно долгого пути назад на свою землю, которую их вождь Моисей называл Землей Обетованной, людям была дана своя религия, свой Бог и право принадлежности к еврейскому народу. Ни один факт в истории не указывает на то, что в Земле Обетованной текли молочные и медовые реки, в чем убеждали измученных и разуверившихся странников подручные Моисея, но в наших молитвах земля Израиля навсегда останется Землей Обетованной.

За почти четырехтысячелетнюю историю наш народ видел периоды независимости и даже короткий период величия, как многие это упрямо называют. Семьдесят лет, два поколения и два великих царя – Давид и Соломон. Во всяком случае мы почти две тысячи лет – с короткими перерывами – жили на своей земле.

Первыми, кто выгнал евреев с их земли, были ассирийцы. Они изгнали десять из двенадцати родов (колен израилевых), и те, судя по всему, никогда не вернулись назад. Вавилоняне прогнали оставшиеся два колена, но тем удалось не рассеяться в изгнании, и уже через пару поколений они возвратились на родину.

Похоже, наши предки были довольно неуживчивым народом. Римляне, как правило, довольно терпимо относившиеся к порабощенным ими нациям, посчитали необходимым – после того, как были подавлены последние восстания иудеев в 70 и 135 году н. э. – уничтожить или продать в рабство, как пишет большинство историков, до полумиллиона евреев, полностью очистить Иудею от ее коренных обитателей и дать ей другое название.

Еврейский народ оказался раздробленным на относительно небольшие группы, расселившиеся на огромной территории Римской империи – от будущего Кельна на севере до древнеегипетского города Мемфис на юге, от Кордобы на западе до Вавилона на востоке. И это расселение продолжалось по мере распространения римско-греческой культуры до Британских островов на севере и до Индии и Китая на востоке. Многие отказались от иудаизма, кое-где это происходило в массовом порядке. Но большинство предпочло держаться вместе, сохраняя еврейскую веру и еврейские обычаи. В XIII веке в Китае была известна двадцать одна еврейская община, многие из них к тому времени существовали уже более пятисот лет, у них были даже синагоги.

Определенные периоды истории нашего изгнания получили название Золотого Века. Нечто подобное произошло во время господства арабов-сарацин в Испании. Тогда евреи на равных участвовали в развитии своей собственной и чужой культуры, дали миру множество известных философов, врачей, картографов, выдающихся политиков, дипломатов и поэтов. Но каждый золотой век сменялся периодами жестоких гонений. В Испании и Португалии особенно нетерпима к иноверцам была инквизиция.

Под давлением инквизиции многие евреи приняли христианство. Другие бежали, в первую очередь в страны Северной Африки и на Карибские острова. Это произошло почти сразу после открытия Колумбом Америки. В экипаже его кораблей были пять только что крещеных евреев, и даже переводчик был еврей. Но инквизиция шла по пятам, и они смогли уцелеть только в голландских поселениях в Карибском бассейне и в Южной Америке, а позже – и в английских в Северной Америке.

Массовое переселение евреев в будущее польско-литовское королевство началось в XIII–XIV веке. Не выдержав дискриминации, показательных процессов, экономического шантажа, вынужденной изоляции в гетто и принудительных, под угрозой казни, крещений, евреи бежали из Западной Европы в государство, предложившее им защиту и свободу исполнения религиозных обрядов.

Польско-Литовское королевство в то время простиралось от Балтийского до Черного моря, включая Украину и Белоруссию. Почти все, включая знать и правителей, были неграмотны, евреи же умели считать, читать и писать. Новая держава нуждалась в евреях для развития торговли и культуры, аристократия часто привлекала евреев в качестве писцов и даже управляющих своими поместьями, особенно на востоке королевства.

В конце XVI века в Польше жило свыше 800 000 евреев, что составляло около трех четвертей всего еврейского населения в мире. Здесь также находился мировой центр иудаизма. Конец этому временному благополучию наступил в 1648 году, когда во время казацкого восстания гетмана Богдана Хмельницкого было убито свыше 100 000 евреев. Все кончилось разделом Польши, и районы с наиболее массовым проживанием евреев отошли к быстро растущей русской империи.

Русская тайная полиция разжигала и использовала ненависть к евреям, чтобы отвлечь внимание огромной массы крестьян, недовольных крепостным правом. Крестьяне в то время в России фактически были рабами, чей труд бессовестно эксплуатировался помещиками и дворянами. Это именно русская тайная полиция сфабриковала фальшивый документ под названием «Протоколы сионских мудрецов», где утверждалось, что евреи стремятся к мировому господству, где возрождался старинный миф, что евреи якобы убивают детей христиан, чтобы сдобрить их кровью пасхальный хлеб – мацу. Евреев буквально обложили запретами и ограничениями, благодаря чему они за короткое время совершенно обнищали. Только один из царей, Николай I, издал свыше 600 антиеврейских законов – евреи должны были жить в специальных, совершенно лишенных всякой защиты гетто, еврейских мальчиков в возрасте двенадцати лет забирали на двадцатипятилетнюю службу в царской армии. Нет ничего удивительного в том, что многие из этих ребят, гонимых даже в армии, не выдерживали и принимали христианство. Гораздо более удивительно то, что большинство из них, рано состарившиеся сорокалетние мужчины, не предавало свою веру и возвращались назад, в атмосферу преследований и нищеты – но и в теплое, дружное сообщество евреев в гетто.

Почти все евреи в восточноевропейских гетто жили в нищете. Многие занимались ремесленничеством, среди них были портные и сапожники, многие как-то ухитрялись прокормить свои семьи случайной неквалифицированной работой. В этот период развилась особая сеть взаимопомощи – тот, у кого было мало, делился с тем, у кого не было ничего. Гонимые, изолированные, нищие и живущие под постоянной угрозой евреи находили утешение в своей вере. Именно в это время возникло множество легенд о приходе мессии.

Но евреям всегда было свойственно уважение к науке. Образованный человек имел больше шансов жениться на дочери богача, даже если он сам был беден. Традиция начинать обучение мальчиков в пятилетнем возрасте сохранялась, обучение происходило в тесных хедерах в доме учителя – часто это была единственная комната, где учитель и жил, и преподавал своим ученикам – малышам и подросткам. В одной и той же комнате в одно и то же время, с девяти утра до шести вечера. Но дети учились читать, писать и считать, много времени уделялось истории евреев и религиозным книгам. У девочек уроков было поменьше, но все они умели читать и писать. Как бы ни велика была нищета, занятия не прерывались, образование было важнейшей частью еврейской жизни.

Талмудическое учение о том, что «каждая точка зрения должна быть принята во внимание», способствовало тому, что маленькие общины в гетто были в лучшем смысле слова демократичными, каждый человек знал, что его мнение представляет собой определенную ценность и должно быть выслушано.

Когда в Европе начался период просвещения и революций, наиболее прогрессивные и дальновидные деятели начали поднимать голоса против преследования евреев. Еврейские революционеры приняли участие в обреченной на провал польской революции против русского господства, их фамилии мелькают среди участников всех русских революционных движений. У другой быстро растущей группы евреев зародилась мечта о собственном еврейском государстве в Израиле, государстве, куда могли бы приехать и жить евреи со всего мира и где бы они наконец не подвергались гонениям.

После Первой мировой войны, падения русского самодержавия и раздела Германии и Австрии многие евреи вновь оказались в Польше, в 1918 году провозгласившей свою независимость.

В XIX веке мы были неприкаянным, беззащитным народом, целиком зависящим от доброй воли властителей и народов стран, где мы жили. По нашей традиции евреем считается только тот, у кого мать еврейка, но мы не всегда хотели, и, главное, не всегда могли придерживаться этой традиции. К тому же сотни поколений отделяют нас от древних евреев. Даже несмотря на то, что наша вера отрицает миссионерство, отрицает навязывание другим своей религии, за прошедшие века многие, иногда целые народы, приняли иудаизм и были приняты в еврейское сообщество – примером тому могут служить хазары, населявшие земли к северу от Каспийского и Черного морей.

Сегодня есть белые евреи из Европы, черные евреи из Африки и даже раскосые евреи из Восточной Азии. Многие юноши и девушки, приезжающие сегодня в Израиль из России, Белоруссии и Украины, имеют светлые волосы, голубые глаза и типично славянские черты лица. Те мальчишки, которые во время оккупации Польши выдавали нас немцам, никогда не распознали бы в них евреев, но все же они евреи – по своей религии и культурной принадлежности.

Неверно считать, что мы принадлежим к какой-то расе, даже если кто-то и утверждает, что это так. Но мы заслужили право называться народом – еврейским народом.

В бесконечно долгий период нашего рассеяния было очень легко отказаться от своей веры – чтобы избежать гонений, получить право владеть землей, заниматься любимым делом, поступать в школы, служить на государственной службе. Но даже несмотря на все это многие держались за веру отцов, за принадлежность к еврейскому народу – и умудрились выжить на протяжении сотен поколений – пока за нас не взялся Гитлер.

Кто же был Гитлер, и как это вышло, что немецкий народ оказал ему доверие, выбрав своим вождем?

Нас было свыше трех миллионов, третья часть всего еврейского населения планеты жила в Польше, когда 1 сентября 1939 году оккупацией этой страны началась Вторая мировая война.

### Владыка Германии рейсхканцлер Адольф Гитлер

Через сорок лет после войны мне стало легче справляться с отчаянием, охватывавшим меня каждый раз, когда я вспоминал события военных лет, и я начал пытаться объяснить поразительное поведение немецкого народа в этот период – те не укладывающиеся в нормальные представления поступки, что я имел возможность наблюдать в микромире ченстоховского гетто. Я пытался найти причину того, что случилось с одним из наиболее культурных народов Европы. Кто и как мог подвигнуть этих образованных, добропорядочных людей в середине XX века систематически уничтожать евреев, цыган, да и своих соотечественников, которых они по каким-то причинам посчитали неполноценными? То, что я пишу – мое личное представление и моя личная попытка объяснить происшедшее. Другие могут из тех же самых источников почерпнуть иные факты и сделать иные выводы.

Создание в 962 году германо-римской империи во главе с немецким королем Отто Великим подтвердило господствующее положение Германии в Европе, но Тридцатилетняя война в XVII веке привела к падению этой империи. Большие регионы с немецким населением перешли во власть соседних держав, а то, что осталось от Германии, было раздроблено на множество мелких княжеств, число которых периодически достигало четырехсот. В течение следующих двух столетий постоянные войны привели к полному уничтожению раздробленного и ослабленного государства – в 1806 году император был вынужден сложить с себя корону.

Бисмарку в 1867 году удалось заложить основы для воссоединения Германии путем создания Северогерманского сообщества. Франция, аннексировавшая к тому времени большие области с немецкоговорящим населением, почувствовала, что воссоединение Германии ничего хорошего ей не сулит, и попыталась этому помешать. Результатом этой политики, как всегда, стала война. Впервые за несколько сотен лет Германия выступила более или менее единым фронтом – и победила. Франко-немецкая война 1870-1871 годов вернула немецкому народу утраченное национальное чувство, но потребовалось немало лет, чтобы довольно рыхлое объединение двадцати пяти немецких княжеств стало монолитным государством, даже с собственными колониями – и все без единого выстрела.

Воссоединившаяся Германия стремилась к признанию и к получению своей доли мирового рынка. Вильгельм II, император Германии и король Пруссии, был весьма скромно одаренным человеком, по крайней мере, если судить по его высказываниям. Недостаток интеллекта он компенсировал воинственностью, а немецкие полководцы, вдохновленные успехом в войне с Францией, отличались самонадеянностью. Но самонадеянность, как известно, присуща не только немецким военным. К тому же был еще целый ряд факторов, приведших к развязыванию в 1914 году Первой мировой войны. Запальный шнур, правда, держала в руках не Германия. Прямым поводом к войне был ультиматум, направленный австрийским императором Францем-Иосифом сербам по поводу убийства в Сараево наследника престола, эрцгерцога Фердинанда.

Вместе с Австро-Венгрией Германия проиграла войну.

Версальский договор 1918 года – на удивление наивный документ, созданный победившими державами. Заключенный мир – глубоко несправедливый результат переговоров нескольких господ. Там были только господа. Каждый из них ставил собственные требования – и они удовлетворялись без малейшего внимания к последствиям.

Немецкий военный флот передавался победившим державам, армия сокращалась до 100 000 человек, немецкие оборонительные сооружения на Рейне подлежали уничтожению, Германия теряла все свои колонии. Кроме того, победители унизили немецкий народ, заставив его правителей подписать признание, что Германия несет всю ответственность за развязывание войны – на самом деле это было не так. Мало этого, Германия должна была платить репарации не только за те разрушения, виной которых была она, но и за то, что натворили сами союзники в своих собственных и в других странах. Именно эти неразумные выплаты привели к неизбежному. Германия просто физически не могла выплатить такой гигантский долг.

Немецкий народ был унижен до предела, чувство национального самоуважения подорвано, Германия фактически была приговорена к нищете и разрухе. Несправедливый Версальский мир привел к образованию пороховой бочки, которая раньше или позже должна была взорваться.

Версальский мир был построен на ряде принципов, но Германии они как бы не касались. Самым важным был национальный принцип. Согласно этому принципу язык является главным признаком наций и должен определять границы между ними – но с одним исключением: Германия. Огромные немецкоговорящие меньшинства оказались отрезанными от своей родины – в Чехословакии, Польше, Румынии, Франции и других странах. Император отправился в изгнание, оставшиеся курфюрсты отреклись от власти, было введено республиканское правление. Демократия внедрялась насильно.

Отсутствие парламентских традиций привело к свирепому соперничеству между десятью «большими» и несчетным количеством маленьких политических партий, что, по сути, довершило разгром Германии. Правительства формировались и уходили в отставку, не выдерживая бесконечных свар постоянно меняющихся коалиций.

Когда оказалось, что Германия не в состоянии выплатить назначенные ей военные долги, немецкий народ был унижен еще раз. В 1923 году французские войска оккупировали один из важнейших промышленных районов Германии – Рур. Французы конфисковали все, что представляло хоть какую-то ценность. Эта глупая жадность окончательно подорвала возможности Германии хоть как-то рассчитаться с военными долгами. Немецкий народ прибег к единственному оставшемуся у него способу обороны – пассивному сопротивлению. Промышленность Рура была парализована.

У Германии остался единственный источник дохода – печатный станок. Ассигнации печатались непрерывно, номинал их все возрастал. За то, что три года назад стоило десять марок, надо было платить тысячу двести сорок семь миллиардов, почтовая марка стоила двадцать миллиардов. Сбережения потеряли всякую ценность, пенсионеры остались без средств к существованию, средний класс, который после исчезновения с политической сцены дворянства отвечал за стабильность в стране, обнищал до крайности. Инфляция, как это обычно бывает, сопровождалась лавинообразно растущей безработицей, заработная плата тех, кто умудрился сохранить работу, не превышала исчезающе малого прожиточного минимума – экономика рухнула.

Когда страны-победительницы начали соображать, что они сделали что-то не то, в требования о репарациях были введены определенные облегчения, и французские войска оставили Рур в 1929 году. Но тогда начавшаяся было стабилизация немецкой финансовой системы была опрокинута навзничь мировым экономическим кризисом.

Тяжелейшая нужда, постигшая и без того обедневший народ, естественным образом подготовила почву для расцвета крайних партий и политических переворотов. Введенное чрезвычайное положение не смогло остановить возрастающее недовольство, правительство, назначенное президентом Гинденбургом, оказалось абсолютно неспособным собрать большинство в рейхстаге – пошли в ход чрезвычайные меры и указы. Когда рейхстаг начал протестовать, он был распущен.

Немцы – и их можно понять – были совершенно разочарованы во всех политических альтернативах, которые им до сих пор предлагались. Демократическое правление себя дискредитировало. Совершенно естественно, что в этом положении люди мечтали о сильной личности, едином руководителе.

К сожалению, этой сильной личностью стал Адольф Гитлер.

Адольф Гитлер родился и вырос в Австрии. Он и оставался австрийцем до тех пор, пока в тридцатилетнем возрасте не принял немецкое подданство.

Юный Гитлер был в очень плохих отношениях со своим отцом, чиновником австрийской таможни, и в прекрасных с матерью. В семье было много детей, из которых выжили только он и одна из сестер. Он скверно учился – как считали учителя, из-за плохой самодисциплины. Был вынужден сменить школу. Но и в новой школе он получил удовлетворительные отметки лишь по нескольким предметам, и окончил ее, не получив аттестат.

Гитлер мечтал стать художником, в 1907 году пытался поступить в Художественную академию в Вене, но не был принят. Через какое-то время он хотел поступать в высшую архитектурную школу – и вновь не прошел конкурс. Удар был тяжелым, он был уверен, что с ним обошлись несправедливо, но не оставил мечты реализовать себя в искусстве – стать художником, архитектором или композитором. Он строил величественные планы, которым никогда не было суждено сбыться. В частности, он разработал проект тотальной перестройки близлежащего города – Линца. Картин его никто не хотел покупать. Он сочинял музыку, написал даже пышную музыкальную драму – но никто не пожелал ни поставить ее, ни даже издать. Он никогда не работал ни на какой постоянной работе. В основном Адольф жил на средства матери и иногда подрабатывал, рисуя почтовые открытки и оставляя свои картины для продажи в комиссионных магазинах.

После смерти матери он потерял не только опору в жизни, но и всякие средства к существованию. Его выселили из квартиры, за которую он не платил, он ночевал на скамейках в парках, завшивевший и оборванный, пока наконец не попал в приют для бездомных в Вене. Гитлер несколько раз попадал в списки венской полиции, австрийские военные организации сочли его непригодным к военной службе. Вместе с приятелем-соседом он уехал в 1913 году в Мюнхен. Там он сумел более или менее наладить жизнь, но свои мечты о художественном будущем не оставил.

Судьба человечества была бы иной, и много жизней было бы спасено, если бы юный Адольф Гитлер сумел добиться того, чего он так горячо желал. Возможно, это не помогло бы ему лично – по своей натуре он всегда был бы обречен на страдания, вызванные несовпадением амбиций с его скромными возможностями. Но все равно, наверное, он был бы более счастливым человеком, если бы ему удалось воплотить в жизнь хоть одну свою мечту раньше, чем в сорокалетнем возрасте.

Впрочем, кто знает.

Гитлер пишет, что когда в 1914 году началась война, он упал на колени и возблагодарил Господа. Он записался добровольцем в немецкую армию и был вне себя от счастья, когда его зачислили. Он начал рядовым, был ранен, получил два отличия, в том числе Железный Крест, и был произведен в капралы. Несмотря на то, что он, если судить по наградам, был храбрым солдатом, товарищи его не особенно любили. Войну Гитлер закончил в госпитале, находясь на излечении после отравления газами. Потом он писал, что война была счастливейшим периодом в его жизни. Верный своей привычке, Гитлер утверждал, что война была проиграна из-за социалистов, евреев, политиков и трусливого руководства. Он всем сердцем принял теорию «удара кинжалом в спину», который якобы нанесли немецкой армии социалистические агитаторы в тылу.

Гитлер старался как можно дольше оттянуть демобилизацию и стал наконец одним из плохо оплачиваемых информаторов службы безопасности. В его задачу входило посещать политические собрания и докладывать об их характере.

Событие, перевернувшее жизнь Гитлера и судьбу мира, произошло 12 сентября 1919 года. Он получил задание посетить собрание Немецкой партии, происходившее в прокуренной пивной. Несмотря на то, что по замыслу он должен был оставаться наблюдателем, Гитлер не смог удержаться, и в ответ на агитацию за самоуправление Баварии произнес прочувствованную речь за объединение Германии. Среди пары десятков участников собрания случайно оказался Антон Дрекстер – первый человек, сообразивший, что у Гитлера незаурядный талант агитатора. Дрекстер пригласил его на закрытое собрание партии. Гитлер получил партийный билет за номером 7, был назначен ответственным партии за пропаганду – и превратил одну из сотен крошечных партий в тогдашней Баварии в массовое движение. Он изменил название – партия стала теперь называться Национал-социалистическая рабочая партия Германии, и был избран в 1921 году ее председателем. Он требовал для себя как лидера партии неограниченной власти. НСРПГ за пару лет стала серьезным политическим фактором в Баварии. Тогда же, в 1923 году, он совершил свою первую политическую ошибку.

Ошибка произошла из-за обычной у Гитлера переоценки возможностей – своих и своей партии. Попытка захватить власть переворотом с помощью пятнадцати тысяч товарищей по партии была обречена на провал, несмотря на то, что Гитлеру удалось уговорить национального героя, генерала Людендорфа, идти во главе колонны демонстрантов. Гитлер был совершенно потрясен, когда полиция, пропустив вперед маленькую группу во главе с Людендорфом, загородила дорогу бунтовщикам, и, когда те отказались остановиться, открыла огонь. Именно тогда он принял решение изменить тактику, необходимую ему для завоевания власти в Германии.

Во время суда он ловко использовал присутствие на процессе представителей свободной прессы – его речь с изложением политических взглядов принесла ему известность по всей Германии. Его осудили на пять лет тюрьмы, но отсидел он только год. В тюрьме ему, как известной личности, были созданы приличные условия, к тому же ему разрешили пользоваться помощью преданного ему секретаря, Рудольфа Гесса, чтобы написать книгу «Mein Kampf – «Моя борьба». У меня есть эта книга – 637 страниц печатного текста, заполненные кое-какими верными, хотя и не слишком глубокими наблюдениями, множеством субъективных толкований, полуправдой, полной чушью и простенькой, но ловкой пропагандой. В этой книге Гитлер, как и в своих более поздних публичных выступлениях, открыто пишет о том, к чему он стремится и какие средства собирается при этом использовать. Он придет к власти демократическим путем, чтобы потом отменить всякую демократию, он собирается основать «тысячелетнюю империю страха» и исправить все несправедливости, допущенные по отношению к Германии.

Гитлер был ловким демагогом, как и, вообще-то говоря, многие политики, но он был более ловким, чем другие. У него была способность, присущая одаренным фанатикам: зажигать толпу и нравиться толпе. Он обладал неизменным чутьем и всегда знал, что люди хотят услышать и как ему следует преподнести то, что они хотят услышать. И толпа ликовала – как она ликовала! У него также была способность привлекать и убеждать отдельных личностей, возможно, не интеллектуалов, но многих из так называемых сливок общества – банкиров, предпринимателей, промышленников. Альфред Гугенберг был не единственным в ряду банкиров, кто финансировал дорогостоящие массовые сборища и музыкальные парады, флаги на высоченных флагштоках, самые лучшие и дорогие микрофоны и усилители.

При необходимости Гитлер был ловким аферистом и превосходным актером, умеющим в критических ситуациях использовать эти свои способности, чтобы запугать или переубедить собеседника. Иногда он, напротив, бывал невероятно, просто пугающе искренним.

Все его речи изобилуют откровенно предвзятыми мнениями. Он много читал, но толковал прочитанное довольно свободно – так, как ему было нужно. Он охотно ссылался в своих выступлениях на псевдонаучные публикации, принимаемые им крайне серьезно – лишь бы они работали на него, лишь бы выводы вписывались в придуманное им мироустройство.

До того, как он пришел к власти, многие пытались представить его как некоего потешного демагога в сапогах и кожаных брюках, одного из быстро возникающих и исчезающих политических клоунов на обочине подвижной, как ртуть, истории Европы в период между войнами. Но это было грубой недооценкой. Когда он научился в полной мере использовать свои скромные способности, он уже не был смешон. Он использовал их на все сто и даже больше процентов, его вопиющая ординарность позволяла ему правильно угадывать реакции массы, состоящей из таких же, как он, не особенно образованных, к тому же напичканных предрассудками, людей. С того дня, как Адольф Гитлер прочно занял место на политической арене Германии, следовало бы воспринимать его идеи и призывы, как серьезную опасность – когда он фанатически целеустремленно, со своим хриплым гортанным голосом и хорошо отрепетированной жестикуляцией соблазнял готовых к соблазну людей.

Он сказал немецкому народу как раз то, что тот, нищий и униженный, хотел услышать: «Вы не хуже других. Вы лучше. На вас лежит историческая миссия указать миру дорогу к новому времени, и я, Адольф Гитлер, поведу вас».

Бедный немецкий народ. Человек толпы всегда рад услышать, что он лучше других. И в тех обстоятельствах, в которые он был поставлен, вполне естественно, что массовый человек принял Гитлера как посланного небом спасителя.

Адольф Гитлер пришел к власти демократическим путем. Когда его партия на двух подряд выборах завоевала большинство в рейхстаге, президент назначил его канцлером Германии. Остальное понять нетрудно. Гитлер поступил так, как и обещал – отбросил демократию и основал «Третью империю страха». Свободной прессе быстро заткнули рот, для тех, кто протестовал и не был убит, построили концентрационные лагеря. Безработица была побеждена. Германия покрылась сетью автомобильных дорог, тяжелая промышленность была засыпана заказами. Он дал безработным работу, в которой они видели смысл, зарплату, невысокую, но намного выше прожиточного минимума. Он превратил низкую конъюнктуру в высокую, он предложил немцам грандиозный спектакль, вернул народу самоуважение и, главное, дал ему козлов отпущения, чтобы было кого ненавидеть. И к тому же ему повезло. Экономика ожила во всем мире, в окружающих странах у власти были до смешного наивные лидеры – и он мастерски это использовал.

Но у него всегда сохранялась одна доминирующая черта, наложившая отпечаток на все его действия – его безграничные амбиции всегда превышали его возможности. Именно это, а также отсутствие какой бы то ни было объективности и полная неспособность выслушивать другие мнения, способствовало тому, что Гитлер в основе своей был глубоко деструктивной личностью. Именно поэтому он потерпел фиаско во всем, что предпринимал. Не сумел он и правильно использовать доверие, которое оказал ему немецкий народ.

Он действительно пользовался поддержкой всего народа – и масс, и влиятельных предпринимательских кругов. Другие, те, кто поначалу отнесся к нему с брезгливостью, были убеждены его впечатляющими начальными успехами – и тоже поддержали его.

Когда он пришел к власти, огромные массы людей с песнями вышли на улицу в спонтанном победном марше. В этой демонстрации участвовали многие интеллектуалы, военные, среди которых, был, в частности, граф фон Штауффенберг – сегодня он как бы олицетворяет сопротивление нацизму. Да, Штауффенберг пытался организовать со своими друзьями покушение на Гитлера, но одиннадцатью годами позже, когда война уже была проиграна и они это знали.

В сравнительно спокойное время – в 1929 году, до обрушившегося мирового кризиса – за Гитлера голосовало всего 800 000, меньше трех процентов избирателей. Но когда времена стали тяжелее, их уже стало четырнадцать миллионов, тридцать семь процентов немецкого народа отдали ему свои голоса, обеспечив двести десять мандатов в демократически избранном рейхстаге. Через несколько месяцев, в ноябре 1932 года, кое-кто опомнился, но двенадцать миллионов голосов оказалось достаточно, чтобы обеспечить его партии сто девяносто шесть мандатов, после чего президенту ничего не оставалось, как назначить Гитлера рейхсканцлером – главой правительства. И когда он уже получил власть, он не отдал ее добровольно. Он отдал ее через трупы миллионов немецких солдат, своей жены и свой собственный. Он не выпустил власть до тех пор, пока вся Германия не лежала в руинах и вражеские войска стояли у входа в его бункер.

Он был, как игрок в казино, который, независимо от того, сколько он выиграл, продолжает и продолжает игру, пока не спустит последний грош – и, когда это случилось, совершает самоубийство. Этот неугомонный, одинокий человек потерпел неудачу даже в самом большом деле своей жизни – не смог использовать тот невероятный шанс, который дал ему немецкий народ.

Немцы… Неужели они ничего не поняли, когда в один-единственный день – 27 июля 1932 года – он выступил перед шестьдесят тысяч слушателей в Бранденбурге, шестьдесят тысячв Потсдаме и двести двадцать тысяч в Берлине, когда они поднимали руки и кричали: «Sieg Heil, Heil Hitler»? Неужели они не чувствовали унижения и не понимали, что их фюрер одержим манией величия, когда приветствовали друг друга поднятием руки и восклицанием «Heil Hitler»?

Гордый, многочисленный, хорошо образованный немецкий народ много лет подвергался унижениям со стороны геополитических соседей, бессовестно использовавших слабость Германии после Тридцатилетней войны. Когда им удалось воссоединиться, пришло новое военное поражение, и Германия вновь была унижена – и психологически, и экономически. Стране было навязано государственное устройство, которое для нее не годилось. И было естественно, что немецкий народ страстно желал иметь деятельное и умное правительство. Но нельзя забывать и то, что немцы проголосовали за нацистских штурмовиков, вселявших ужас на улицах по всей стране. Они выбрали партию, организовавшую всего за три недели 461 уличную потасовку – в счет идут только зарегистрированные полицией столкновения, в результате которых были убиты около ста человек и тысячи получили ранения. Лидеры других политических партий были вынуждены искать защиту у полиции. Вся страна знала про это, и все же немцы привели партию Гитлера к власти.

Гитлер был врожденный пропагандист, он ловко использовал врожденную любовь людей к флагам, униформам, маршам и начищенным сапогам, он одним из первых в мире использовал кино в целях политической пропаганды, первым использовал граммофонную запись, чтобы установленные на машинах громкоговорители транслировали его речи и их записи по всей стране.

Но вслушивались ли немцы в то, что он говорил? Верили ли они, что их миссия – стать народом-господином, что их призвание – поработить все остальные народы? Хотели ли они в самом деле освободить свой народ от «слабых элементов» – душевно больных, недоразвитых и инвалидов? Хотели ли они взять на себя ответственность за создаваемую Гитлером «Тысячелетнюю империю страха»? Считали ли и в самом деле национал-предателями тех, кто пытался воззвать к их разуму? Неужели они не понимали, что речи, которые их фюрер обрушивал на них через тысячи громкоговорителей – всего лишь смесь правды, полуправды и пропаганды – кстати, на удивление наивной пропаганды? Неужели они не понимали, насколько дикими были его заклинания «поставить волю впереди мудрости и действия впереди мыслей»? Не понимали, что это прямой призыв к ничем не сдерживаемому насилию? И если они и в самом деле верили в ту лесть, которой он их так ловко окружил, – то верили ли они и в то, что мир станет лучше, если мы – евреи – будем уничтожены? Что, они в самом деле считали, что целый народ может состоять из злобных паразитов?

Почему государственные чиновники не читали его книгу и не слушали его речей? Или они не верили, что Гитлер собирается воплотить в жизнь то, о чем говорит? Понять их можно, его планы казались дикими и оторванными от жизни. Но Гитлер был фанатиком, а у фанатиков слова обычно не расходятся с поступками.

Как стало возможным, чтобы демократически выбранный лидер государства убил только что вышедшую за него замуж женщину, сам совершил самоубийство пятидесяти шести лет от роду? Как стало возможным, чтобы большинство из его приближенных также покончили с собой, а один из них умертвил шесть своих горячо любимых детей? Эти люди, управлявшие Германией все эти годы, должно быть, хорошо понимали, какие страшные преступления они совершили.

Адольф Гитлер был одиноким, часто неудовлетворенным человеком с грандиозными, но совершенно нереальными планами, ни одного из которых ему не удалось воплотить в жизнь. Ему была нужна война, чтобы как-то унять грызущее его беспокойство. Если забыть о том, что он совершил, его можно было бы пожалеть.

### Сноски

### 1

Энгельберт Дольфус (1892-1934) – австрийский политический деятель, лидер Христианско-социальной партии, позднее – Отечественного фронта. Канцлер Австрии в 1932-1934 годах. Убит путчистами.

(обратно)

### 2

Курт Алоис фон Шушниг (1897-1977) – австрийский государственный и политический деятель.

(обратно)

### 3

«Белые автобусы» – название спасательной операции шведского Красного Креста, проводившейся в последние месяцы Второй мировой войны с согласия властей нацистской Германии и ставившей целью спасение и отправку в Швецию узников нацистских концлагерей.

(обратно)

### Оглавление

- От автора. Предисловие к русскому изданию
- Ежи Эйнхорн – писатель и личность
- Посвящение
- Предисловие
- Хроника
- Мир, который будет уничтожен
- Сара выходит замуж за Пинкуса
- Родственники, друзья и знакомые
- Незваный гость
- Опять среди своих
- Начало конца
- Война
- Осада Варшавы
- Назад в Ченстохову
- Затишье перед бурей
- Приготовления
- Большое гетто
- Гутка Баум
- Последние дни
- Последние приготовления. Тишина
- Истребление
- Первый день Истребления
- Последний день Истребления
- Конец Большого гетто
- Малое гетто
- Роман, Рози и я
- Ликвидация Малого гетто
- Лагерь и освобождение
- Хасаг-Пельцери
- Последний год войны
- Избранный выжить
- После войны
- Атгтестат
- Нина
- Дания
- Беженец в Швеции
- Зилель Сторх
- Народная школа Биркагорд
- Сгудент в Уппсале
- Начинающий врач
- Маленькая Лена
- Гражданин Швеции
- Послесловие
- Кто мы – евреи?
- Владыка Германии рейсхканцлер Адольф Гитлер

  Взято из Флибусты, flibusta.net