### Яков Евграфьевич Мартышевский
По скорбному пути: Воспоминания. 1914-1918

Российское историческое общество

Федеральное архивное агентство

ФКУ «Государственный архив Российской Федерации»

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России» (2012–2018 годы)

Издано при поддержке Фонда «Связь Эпох»

Публикуется по рукописи:

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 475. Л. 1-443.

### От издательства

Яков Евграфьевич Мартышевский – автор романа-мемуаров, русский офицер, прошедший Первую мировую войну, – называет себя Владимиром Степановичем Никитиным. Несмотря на то что имя вымышленное, полк, в составе которого герой отправляется на войну, реально существовавший – 17-й Архангелогородский пехотный. Автор описывает имевшие место в действительности боевые действия и стратегически важные места, за которые сражались солдаты этого полка.

Как бы там ни было, Я. Е. Мартышевский с точностью описывает принципы ведения военных операций, вооружение и обмундирование русских, австрийских и немецких солдат, особенности их менталитета, как очевидец, действительно наблюдавший все собственными глазами. Автору удается с пробирающей до дрожи искренностью рассказать о чувствах человека, постоянно находящегося на волоске от смерти. Описание передвижений полка, где служил автор, также полностью соответствует действительности. Кроме того, в произведении часто упоминаются имена генералов – героев Первой мировой войны: Н.В. Рузского, А. В. Самсонова, Н. Н. Янушкевича, Д. Г. Щербачева, В. Н. Сухомлинова и А. Е. Эверта, которым Я. Е. Мартышевский дает яркие характеристики, анализирует их действия, повествует об их судьбах.

Сопоставление подробностей, интересных мелочей, фактов придает ощущение реальности описанному и позволяет читателю предположить, что рассказанное не выдумка, а художественным образом выраженная действительность. Вероятно, такая подача материала была выбрана Я. Е. Мартышевским для осуществления авторской задумки: превратить дневник, отличающийся, как правило, сухостью и документальностью, в остросюжетную историю, показать изнанку войны, раскрыть внутренний мир лирического героя, которого можно соотнести с автором – человеком, пережившим все ужасы войны и воплотившим увиденное в словесной форме для будущих поколений.

К сожалению, информации об авторе сохранилось очень мало. Сведений о пехотном офицере подпоручике Якове Евстафьевиче Мартышевском не удалось найти ни в одном архиве. Более того, даже о сохранившихся сведениях сложно с уверенностью утверждать, что они имеют отношение конкретно к Я.Е. Мартышевскому. Известно только, что некий Яков Мартышевский был ранен и на время выздоровления уехал в Житомир (именно там родился главный герой романа, и туда он отправился по сюжету после ранения в ногу).

Воспоминания Я.Е. Мартышевского ранее хранились в Русском заграничном архиве в Праге, затем были переданы Государственному архиву Российской Федерации. Мемуары представляют собой рукопись на 443 листах с пометами автора и включают публикуемое ниже письмо издателю.

Милостивый государь!

Несколько лет тому назад я имел честь обратиться к Вам с письмом по поводу своей книги. Вы заинтересовались и просили прислать Вам для ознакомления. Но книга моя еще была далеко не закончена, и наша переписка сама собой оборвалась. С тех пор я продолжал свою работу, и мой труд близок к окончанию. Размер его приблизительно 200 рукописных листов. Прислать его Вам в оригинале я не решаюсь, так как боюсь, что он может где-нибудь затеряться, и мой долголетний труд таким образом пропадет. Прислать Вам копию всей книги я тоже сейчас не имею возможности, так как переписка обойдется мне очень дорого. Поэтому я решил Вам послать только несколько попавших под руку отрывков. Должен Вам заметить, что первый лист посылаемой рукописи представляет собою лишь конспект напечатанной моей книги в 1917 году (200 страниц), где подробно описаны события в Петербурге перед войной и первые дни войны. По этим отрывкам Вы сможете составить некоторое представление о характере моей книги. И если Вы серьезно заинтересуетесь моей книгой и подарите мне некоторую надежду на то, что она в том или ином виде может быть когда-нибудь напечатана, то я готов буду сделать расход на ее переписку на машинке и даже, быть может, сам приеду к Вам в Берлин для личных переговоров. Если же для Вас моя книга не представит интереса, то пусть остается у меня и ожидает лучших времен.

Конечно, моя книга не претендует на книгу, имеющую художественную и литературную ценность, но тем не менее ее можно рассматривать как скромный памятник кровавых испытаний России в 1914–1918 годах, сколоченный неумелыми руками честного рядового русского офицера.

С совершенным почтением Я. Мартышевский

6 июля 1929 года

Latvija (Letland) Rēzeknes арг. m. Kaunata.

J. Martiševskī

### Предисловие автора

Вам, мои дорогие, славные боевые товарищи, посвящаю я свой скромный труд. Многих-многих из вас уже нет на этом свете… Кровавый туман лихолетья заслонил собой светлые тени героев. Но пройдут годы, может быть, долгие годы, и память о вас, о ваших светлых подвигах, о ваших великих страданиях и жертвах снова воскреснет в русском народе.

Спите ж, орлы боевые,
Спите со спокойной душой,
Вы заслужили, родные,
Славу и вечный покой.

### Глава I
Первый бой

> «Душа Моя скорбит смертельно…»

> > Евангелие от Матфея, гл. 26, ст. 38

Был июль 1914 года. Наше училище стояло в лагере в Красном Селе. Дни выдавались жаркие, однако обычные, подчас очень тяжелые занятия шли своим чередом. Мы терпеливо переносили все испытания, лишения, разного рода неприятности и суровый режим училища, так как через месяц, то есть 6 августа, все это должно было быть вознаграждено тем счастливейшим моментом нашей жизни, когда мы сможем впервые надеть офицерские погоны. Оставалось перешагнуть самую трудную, но вместе с тем и самую интересную ступень училищной службы – это маневры. Но нам не суждено было их дождаться…

11 июля среди нас, юнкеров, распространилась тревожная весть о довольно крупных беспорядках, происшедших в Петрограде (в то время еще Петербурге). Передавали, что толпы народа ходили по улицам, били стекла магазинов, останавливали трамваи и что для усмирения бунтовщиков была экстренно вызвана из Красного Села рота одного из гвардейских полков с пулеметами. Эти беспорядки начались как-то вдруг, совершенно неожиданно, и никто не знал, чем они вызваны. Кроме того, общественная жизнь в то время казалась спокойной более, нежели когда-либо. Волнения не носили характера мощного движения целого народа. Нет, это была, по-видимому, искусственно вызванная кем-то (теперь-то мы знаем, кем именно) вспышка, и потому их скоро и легко подавили. Однако никому и в голову не приходило, что эти небольшие беспорядки уже были первыми грозными признаками надвигавшейся мировой катастрофы… О войне никто не думал, даже в газетах о ней не писали ни одного слова, и политический горизонт казался чистым и ясным. Почему-то в обществе сложилось такое мнение, что если о каком-нибудь важном, могущем произойти событии много пишут и много говорят, то оно не осуществится, и наоборот. Так было в 1913 году во время «Балканского пожара»[1], когда газеты на все лады кричали о необходимости помочь нашим братьям-славянам, когда по улицам ходили толпы народа с пением болгарского и сербского гимнов, с плакатами «Долой Турцию!», «Крест на святую Софию!» и, возбужденные пламенными речами своих вожаков, с энтузиазмом требовали войны. Но голос народа, вырывавшийся из недр русской души, остался неуслышанным…

Мировая же война, как и Русско-японская, разразилась совершенно неожиданно. До самого последнего момента никто не верил в возможность столкновения с Германией. Как сейчас я помню тот день, когда впервые дрогнули наши сердца от смутного предчувствия чего-то великого, неизбежного, надвигавшегося на нас. Было около 7 часов вечера 11 июля. Солнце садилось, бросая красноватые отблески на возвышавшуюся в отдалении красивую Дудергофскую гору с ее лесистыми склонами, с хорошенькими, как игрушки, дачами и с зеркальным озером у подножия, на вытянувшийся длинный, правильный лагерь и на широкий, совершенно голый, покрытый пожелтевшей от солнца травкой артиллерийский полигон, окаймленный в отдалении, наподобие рамы, синеватыми рощами и темными, туманными очертаниями деревень. Только что кончилось тактическое учение, и наша рота расположилась на короткий отдых у Кавелахтского хребта[2]. Приятно было после утомительных перебежек полежать на земле, чувствовать на своем разгоряченном лице свежее дыхание легкого ветерка, глядеть на шедший в отдалении с шумом и клубами дыма, вырывавшегося из трубы паровоза, поезд и на всю эту ласкавшую взор природу, погружавшуюся в первые, едва уловимые вечерние сумерки…

– Господа! – раздался голос нашего ротного командира с живыми карими глазами и длинными черными усами, закрученными кверху. – Продолжайте курить, а я вам укажу на те ошибки, которые вы допустили на сегодняшнем учении.

Мы прекратили разговоры и с равнодушным видом уставились глазами на своего начальника, делая вид, что слушаем его, а в действительности думая лишь о том, как бы скорее он кончил и мы пошли бы домой. Тактические занятия у нас были каждый день, поэтому они порядочно нам надоели. Ротный командир кончил говорить. Мы с привычной быстротой построились во взводную колонну.

– Господа! – снова воскликнул он, но каким-то проникновенным и торжественным голосом. – Я советую вам относиться к занятиям теперь с особой внимательностью и добросовестностью ввиду назревающих крупных событий…

При этих словах на наших загорелых, точно бронзовых лицах отразились любопытство и недоумение.

– Получены, – продолжал ротный командир, – пока еще неофициальные сведения о том, что Австрия предложила ультиматум Сербии, оскорбляющий честь и достоинство последней и даже притязающий на ее независимость; срок этого ультиматума истекает в шесть часов вечера двенадцатого июля. Австрийское правительство заявило, что оно хочет покарать Сербию за убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, которое будто бы совершено по ее замыслу. Вероятно, Сербия с негодованием отвергнет австрийский ультиматум, и тогда война неминуема, ну а Россия, конечно, не даст в обиду Сербию. Нынешние беспорядки это только подтверждают. Отнеситесь, господа, к моим словам с полной серьезностью. Мы накануне величайших событий…

Речь ротного командира произвела на нас глубокое впечатление, и с той минуты мы все время находились в приподнятом настроении. Однако в войну не верилось: все это были пока только ни на чем не основанные слухи.

Так наступил следующий, знаменательный день 12 июля. Утром у нас производилось строевое ротное учение. Несмотря на раннее время, было очень жарко, и учение прошло вяло, просто отбывали свой номер. Ротный командир сердился, кричал, что это безобразие, что он не допустит так относиться к занятиям, оставит всех без отпуска и т. п., но все было тщетно. К подобным угрозам за два года пребывания в училище хорошо привыкли и потому не обращали на них ни малейшего внимания. По окончании занятий юнкера начали собираться по случаю субботы в город. Я решил пойти после обеда, который у нас был около двух часов дня. Одевшись, я уже хотел явиться дежурному офицеру, но в это время в барак поспешно вошел наш фельдфебель и громко заявил:

– Господа! Отпуска прекращены, а все юнкера, отпущенные утром, будут немедленно возвращены.

И с этими словами он вошел в свою комнату. Мы были ошеломлены.

– Что такое? Почему? – раздавались голоса.

Какой-то шутник крикнул:

– Производство!

Но на такую, как нам казалось, нелепость никто даже не обратил внимания. Большинство было склонно к мысли, что запрещение отпуска последовало в связи с возникшими в Петербурге волнениями. Это соображение мы считали самым правдоподобным, и потому все остановились на нем. Однако истинной причины никто не знал; даже наши курсовые офицеры, к которым мы, сгорая от любопытства, обращались за разъяснением, не могли сказать ничего определенного. Но с каждым часом наши сомнения увеличивались. Неподалеку от лагеря Николай II производил смотр N-скому драгунскому полку. Поэтому многие юнкера говорили, что, вероятно, царь собирается посетить военные училища, вот почему, мол, отпуска прекращены. Но другая, казавшаяся нам маловероятной и блеснувшая как молния мысль вдруг озарила наши умы. Мы вспомнили слова ротного командира о том, что срок австрийского ультиматума Сербии истекает в 6 часов вечера 12 июля, и потому, думали мы, не хочет ли государь ответить на этот возмутительный и наглый вызов Австрии преждевременным производством в офицеры юнкеров старших курсов военных училищ во всей России и тем выразить свое неудовольствие и решимость вступиться за братскую Сербию. Радостные, неуверенные возгласы: «Производство!», «Господа! Вот видите, будет производство!» – раздавались все чаще и чаще. С нескрываемым волнением, разбившись на кучки, юнкера громко рассуждали между собой или ходили в разных направлениях, как бы ища ответа на мучившие их сомнения. Около трех часов я проходил с товарищем мимо нашей летней чайной. В это время по дорожке, ведущей в бараки, чуть не бежал весь запыхавшийся от усталости и волнения один юнкер, отец которого занимал какое-то важное место в Главном штабе. И тоном, не допускавшим никаких сомнений, восклицал направо и налево:

– Производство! Да-да! Ей-богу, правда!

Радостная весть вызвала еще большее смятение среди юнкеров, но в душе как-то не верилось этому словно с неба свалившемуся счастью. Однако в четыре часа дня все наши сомнения окончательно рассеялись. Из уст в уста передавалось приказание: «Юнкерам старшего курса надеть все новое и строиться на первой линейке». Когда я вошел в барак, там уже стояла суматоха. «Подпоручики», радостные и взволнованные, с веселыми улыбками торопливо одевались, обмениваясь своими забурлившими, как горный поток, свежими мыслями и чувствами. Наши души были преисполнены искренним и неподдельным восторгом и трепетом ожидания счастливой минуты, наряду с которым жило сознание чего-то важного и серьезного, совершившегося помимо нас… Но в этот момент мы не заглядывали в будущее, мы жили настоящим… А настоящее было так прекрасно! Ведь должно было совершиться то, чего мы ждали с таким нетерпением, ради чего мы мужественно переносили два года все невзгоды и тяготы училищной жизни. О, это можно назвать счастьем!

Когда мы построились, ротный командир сообщил, что мы идем на производство, и сказал нам прощальную речь, в которой благодарил нас за ревностную службу и пожелал успеха в будущем. Под звуки нашего училищного оркестра и с трепетно бьющимися сердцами мы пошли в Красное Село, куда должен был прибыть Николай II. К пяти часам дня на площадке против дворца великого князя Николая Николаевича выстроились в виде буквы «П» юнкера всех училищ, причем на правом фланге стояло наше училище, левее – Владимирское, за ним – артиллерийские и кавалерийские училища. Юнкеров было сравнительно мало, так как большинство из них ушли в отпуск. В ожидании государя мы тихонько, как в церкви, переговаривались между собой о неожиданном производстве, об австрийском ультиматуме, о возможности войны.

Между тем время приближалось к шести часам. Вдруг эта небольшая защитного цвета масса юнкеров вздрогнула и зашумела, как молодой еловый лес, на который набежал порыв ветра… С быстротой электрического тока передавалось: «Едет! Царь едет!» Раздалась громкая команда: «Равняйсь!» Послышался шум автомобиля, ехавшего со стороны артиллерийского полигона. Но мы ошиблись. Из автомобиля вышел очень высокого роста генерал со стройной фигурой, с тонкими длинными ногами, затянутыми в синие рейтузы. Это был великий князь Николай Николаевич. Все его несколько продолговатое лицо с орлиным носом, с этими плотно сжатыми губами, с этим выдававшимся чуть-чуть подбородком, окаймленным небольшой квадратной седой бородкой, с этими проницательными глазами, взгляд которых, казалось, расплавит того, на кого они уставятся – все его лицо, говорю я, дышало чуждой всяким слабостям суровостью, решительностью и непреклонностью характера и железной волей. Возвышаясь почти на целую голову над окружавшими, он своим строгим и надменным видом казался еще выше, еще неприступнее. Сознание своей силы и мощи просвечивало во всех его движениях.

Поздоровавшись только с некоторыми генералами, Николай Николаевич запросто сел на тумбу неподалеку от нас в ожидании государя. Мы все с любовью и благоговением смотрели на этого могучего человека, которому суждено было в недалеком будущем сыграть в истории России выдающуюся роль. Как в тумане, я начал представлять себе будущие сражения, окутанные пламенем и дымом, огненные языки пожарищ, стоны и крики раненых, смешивающиеся с неумолчным громом канонады. И над всем этим я видел грозную фигуру великого князя, озаренную светом славы победителя… Еще не было войны, но ее горячее дыхание уже касалось наших душ; еще не было гигантских русских армий, но наши юные сердца уже отыскали для них полководца. И мы не ошиблись…

В половине шестого в отдалении показалось несколько автомобилей. Все засуетились.

Сейчас должен был прибыть государь. Раздалась команда: «Смирно! Равнение направо, господа офицеры!» Мы отчетливо повернули головы. В это время царский автомобиль остановился, и из него вышел Николай II. На наших лицах застыло выражение того чувства священного благоговения, которое бывает у простых смертных людей, наподобие нас, при виде особы государя. Царь обошел все училища, здороваясь с каждым в отдельности, останавливаясь против некоторых юнкеров и ласково с ними разговаривая. Затем он вышел на середину, и лицо его приняло серьезное и немного печальное выражение. Выждав несколько секунд, Николай II начал свою речь. В ней он говорил, что мы сыны доблестной и великой русской армии, что все рода войск составляют одну неразлучную семью, а потому вражды между нами не должно быть никакой. О текущих событиях монарх высказался вскользь, но по его голосу, в котором звучали решительные и в то же время грустные нотки, и по некоторым словам мы поняли, что Россия станет на защиту правого дела и поруганной чести Сербии. Сильный порыв восторга и энтузиазма объял нас. Молодая кровь закипела. Глаза загорелись зловещим огнем, огнем ненависти к невидимому врагу, дерзнувшему бросить вызов самой России. И когда Николай II, кончив свою речь, поздравил нас с производством в офицеры, в ответ раздалось несмолкаемое громкое «ура». В этом мощном русском кличе выразились все чувства, обуревавшие нас в ту минуту. Тут были и радость раннего производства, и угроза врагу, и готовность принести себя в жертву Родине… Наше «ура» было настолько искренно и могуче, что государь улыбнулся. Садясь в автомобиль, он еще раз оглянулся и отдал честь. Царский автомобиль уже скрылся, но долго еще гремело и перекатывалось в воздухе могучее «ура». Германский и австрийский посланники во все время речи Николая II стояли с потупленными головами и после его отъезда отошли в сторону, сопровождаемые нашими злобными, ненавистными взглядами. Зато находившемуся тут же французскому посланнику мы излили чувства симпатии и попросили его сняться с нами, на что он охотно согласился.

Веселые и довольные, мы строем, но свободно пошли домой. При подходе к нашему лагерю ротный командир воскликнул:

– Ну, господа офицеры, спойте в последний раз «Под знамя павловцев»!

Грянула с особым подъемом духа любимая училищная песня на мотив марша военно-учебных заведений. Юнкера младшего курса высыпали на переднюю линейку и приветствовали нас громким криком «ура». Мы кончили петь и в ответ взяли им под козырек. Минута была торжественная и в высшей степени трогательная. Какое-то особенное чувство, чувство энтузиазма, собственного достоинства, удовлетворения, сознания необычайности всего происходящего и готовность на самопожертвование – все это захлебывало, возбуждало и опьяняло нас и, наконец, вызвало то исключительное состояние духа, когда человек способен совершить самые отчаянные, самые невозможные подвиги героизма… Так закончился знаменательный день 12 июля 1914 года.

На следующее утро я отправился на военную платформу с тем, чтобы попасть к первому поезду, отходившему на Петербург. Поезд вскоре прибыл, постоял несколько минут и, пронзительно свистнув и распуская пары, плавно двинулся дальше. Я сел у открытого окна и бросил свой последний прощальный взор на это красивое, играющее легкой зыбью озеро, по которому мы так часто в минуты отдыха скользили лодками, на наш утопающий в зелени лагерь, на нашу некогда столь оживленную, а теперь такую молчаливую и пустынную пристань… Мысль о том, что я навсегда расстаюсь с этими сделавшимися вдруг дорогими местами и что я вступаю в новую, самостоятельную фазу жизни, вызвала у меня чувство легкой грусти. Однако оно тотчас рассеялось как туман, и на смену ему явилось бодрое, жизнерадостное настроение.

По приезде в Петербург первое, что бросилось мне в глаза, – это множество молодых подпоручиков, одетых в обыкновенную юнкерскую форму, но непременно украшенную какой-нибудь офицерской вещью. У кого была офицерская фуражка или одна только кокарда, у кого блестели новенькие золотые погоны с двумя звездочками, иные успели прицепить саблю или шашку и т. п. Это произошло вследствие того, что неожиданное производство застигло врасплох портных, которые не смогли выполнить к тому времени многочисленных военных заказов, и осчастливленные, вновь произведенные подпоручики надели на себя все мало-мальски свидетельствовавшее об их офицерском достоинстве.

Между тем события с каждым часом росли. На вокзале, в трамваях, на улицах только и было разговору, что об австрийском ультиматуме. Настроение в публике делалось все более нервным, напряженным и нетерпеливым. С утра и до глубокой ночи против редакции «Нового Времени» стояла толпа, которая жадно читала последние сенсационные известия. Газеты вырывались из рук газетчиков и тут же громко прочитывались. По улицам как гигантские волны ходили тысячи манифестантов. Одна манифестация особенно сильно врезалась мне в память. Впереди шли студенты, держа в руках портрет Николая II. По сторонам несли большие белые плакаты с надписью «Долой Австрию!» и «Да здравствует армия!». А там, дальше, куда только мог хватить глаз, виднелось море человеческих голов, которые вдруг обнажились при пении «Боже, царя храни» и «Спаси Господи»… Многие опустились на колени. Затем загремело могучее, несмолкаемое «ура», раздававшееся подобно рокоту прибоя… В это время мимо проходило несколько молодых офицеров. Толпа захлебнула их своим потоком и начала подбрасывать вверх с воодушевленными криками «ура» и «Да здравствует армия!». Я созерцал эту чудную, величественную картину, в которой народ открыто выражал свои чувства, свои симпатии… Сердце мое сильно стучало, по телу бегали мурашки, а на глазах дрожали слезы восторга и умиления. Счастливейший, великий и незабвенный момент! Это был тот момент, когда впервые я изведал чувство национальной гордости, чистой и искренней любви к Родине, в жертву которой я, не раздумывая, тотчас бы принес свою жизнь.

Через несколько дней, именно 20 июля, я ехал к месту своего назначения, то есть в Житомир, в 17-й пехотный Архангелогородский полк. Поезд был битком набит публикой. Едва я оправился от пассажирской сутолоки, как мои мысли снова завертелись вокруг разыгравшихся событий. Утренних телеграмм я еще не успел прочесть, а потому и не знал, что Германия уже объявила России войну. Мне, как и большинству, последняя представлялась невероятной. Уж слишком чудовищной казалась всем война XX века с его чрезвычайно развитой техникой, и кроме того, кто выступал на арену этой величайшей борьбы? Сильнейшие и культурнейшие государства мира. Я старался прислушаться к разговорам пассажиров, но за шумом поезда и множества голосов я ничего не мог разобрать, а видел только, что все чем-то особенно возбуждены, и чаще всего до моего слуха доносилось слово «Германия». В это время стоявший рядом со мной господин с необычайно симпатичным и интеллигентным лицом обратился ко мне с вопросом:

– Что, поручик, в полк едете? Ну, дай вам бог хорошенько побить немцев, чтобы они надолго запомнили, каково воевать с Россией!

При этих словах у меня на лице, вероятно, выразились немалое удивление и беспокойство, потому что мой собеседник тотчас же горячо прибавил:

– Как, разве вы не знаете, что Германия объявила войну России? Да-да, еще вчера в семь часов двадцать минут вечера.

Эта новость поразила меня как громом. Свершилось: невозможное стало возможным. Вскоре я распрощался с любезным господином, так как он слез на третьей станции от Петербурга. С этого момента у меня появилось другое настроение, подобное тому, которое испытывает человек в театре после поднятия занавеса. Пока еще занавес опущен, вы сидите в кресле или ложе в ожидании начала действия. Внешне вы ничем не проявляете своего нетерпения, но в душе вам не терпится, вам хочется скорее увидеть декорированную сцену, артистов или услышать их пение, но все-таки пока еще вы живете своей собственной жизнью. Раздаются звонки, и, наконец, занавес бесшумно поднимается. Сразу же у вас настроение меняется. Вы забываете обо всем; ваши мысли, ваши чувства, как и ваше зрение, вы устремляете на сцену, и в ту минуту вы совершенно сливаетесь с нею…

Нечто в этом роде произошло и в моей душе после того, как я узнал об объявлении Германией войны России. Бурные, томительные ожидания чего-то великого, исторического, надвигавшегося на нас как далекая, мрачная туча, наконец получили свое объективное выражение. Война! Да, война! Настоящая, грозная война! И никаких сомнений, возврата нет! Германия бросила вызов России, и Россия с сознанием своей мощи и правоты приняла его.

Между тем пассажиры начали кое-как устраиваться. Я тоже приискал себе местечко. Напротив меня сидел штаб-ротмистр в пенсне, с приятным и чистым лицом, покрытым легким загаром, и с темными умными глазами, которыми он часто и нервно моргал. Вскоре между нами завязался очень интересный разговор о сараевском преступлении, о его политической подкладке, об участии в нем австрийского правительства. Мы радовались тому, что Германия, возлагавшая такие большие надежды на вызванные ею же беспорядки, жестоко ошиблась, так как вслед за объявлением мобилизации их как рукой сняло. Во все время разговора никто из нас даже не намекнул о результате вспыхнувшей войны. Победа России подразумевалась нами несомненной, как аксиома. На одной из станций наш поезд почему-то очень долго стоял. Штаб-ротмистр пришел в негодование.

– Ну разве не досадно, – воскликнул он, – торчать тут три-четыре часа, между тем как это время я с пользой провел бы у себя в полку, находящемся теперь на театре военных действий! Вот у немцев, вероятно, этого нет.

В тот момент я не оценил по достоинству эту фразу, но впоследствии она многое мне сказала. В ней, как в зеркале, отразились те высокие чувства чести, долга, стремление поскорее сразиться с ненавистным врагом, тот глубокий лучезарный патриотизм, которым горели наши русские сердца; но наряду с этим в той же фразе я увидел далекий отклик печальной русской действительности… О, светлые, святые дни! Дни веры, дни воскресения великого духа народного, дни неведения…

Утром 22 июля я приехал в Житомир. Дома мои родные встретили меня с большой радостью, но с оттенком тайной печали, которая просвечивала во всех их словах и жестах.

– Не успели произвести в офицеры, как уже иди на войну… – со вздохом проговорила моя старушка-мать.

Я старался придать себе самый беспечный и непринужденный вид. Впрочем, я и на самом деле в то время был таким. Я не думал о войне, а если и думал, то как-то легко, поверхностно, совершенно не отдавая себе отчета в тех лишениях, невзгодах и страданиях, которые мне предстояло перенести. Чувства мои были примитивны, так как я не знал истинного значения и смысла слова «война». С кадетской скамьи я привык относиться к ней с уважением и священным трепетом. Я знал, что там люди проливают кровь и умирают. В моем воображении картина войны рисовалась в ярких, светлых тонах, и даже сама смерть не бросала на нее свою мрачную тень. Я был счастлив тем, что приближался день, когда мои лучшие мысли, лучшие пожелания воплотятся в действительность, когда заветная моя мечта – принять боевое крещение, испытать счастье самопожертвования – наконец осуществится. В день моего приезда наш полк, доведенный до полного состава, выступал в поход в 11 часов утра. Так как я не успел еще приготовить некоторых необходимых на войне вещей, поэтому я решил нагнать полк в Бердичеве, куда он должен был прибыть на рассвете следующего дня для перевозки по железной дороге. После дороги я очень устал, но я горел желанием поскорее хоть издали увидеть ту часть, с которой мне суждено было разделить боевые труды. Когда я пришел, полк уже выстроился как для парада. Солдаты в новой одежде защитного цвета и в полном походном снаряжении, неуклюже сидевшем на них, выглядели бодро и молодцевато. Я стал в стороне и наблюдал за всем, что происходило. Но в первый же момент меня постигло легкое разочарование. Ведь это были проводы полка! Лучшего, прославленного русской военной историей полка, сроднившегося с Житомиром долголетним пребыванием в нем. И что же? В этот последний, прощальный момент я не видел никого из интеллигентных граждан, я не услышал ни одного теплого слова напутствия и пожелания победы… И лишь простые деревенские мужики и бабы пестрой толпой стояли в некотором отдалении от полка. Многие из них пришли, быть может, за десятки верст для того, чтобы хоть одним глазом взглянуть напоследок на родного сынишку и послать ему издали свое родительское благословение. Начался молебен. Солдаты набожно крестились. Их лица были торжественны и серьезны. По окончании молебна командир полка сказал простую, но трогательную речь, в которой выразил надежду, что все чины полка с честью выполнят свой воинский долг, громко крикнул:

– Полк, шагом марш!..

Родственники и родные офицеров принялись торопливо прощаться с ними, благословляя их с едва удерживаемыми рыданиями и мокрыми от слез глазами. Пронеслась команда «на плечо». Грянула музыка и под грустные звуки «Тоски по родине» полк начал вытягиваться по дороге наподобие зеленой змеи. Многие солдаты набожно крестились… Толпа провожала их криками «ура», но какими-то сдавленными, прощальными… Мне сделалось почему-то тяжело. Хотелось плакать… Я быстро пошел домой. Все тише и тише становились и замирали далекие звуки марша… Вскоре они совсем затихли, я оглянулся. Поднимая по дороге пыль и сверкая тысячами штыков, медленно ползла эта грязная серая лента… «Боже, благослови их!» – мелькнуло у меня. Придя домой, я объявил, что собираюсь уехать сегодня же вечером. Все очень удивились и начали меня упрашивать остаться в родном кругу еще несколько дней, но я при всем своем желании не мог этого сделать, так как боялся потерять полк из вида, и потому мое решение было твердо и неизменно. С той минуты на нашу семью легла словно какая-то тень. Как скрываются солнечные лучи за набежавшим облаком, так вдруг исчезли улыбки, озарявшие прежде спокойные, радостные, дорогие мне лица. Не было слышно громких разговоров, перестали звенеть беззаботные детские голоса моих маленьких сестренок. Их живые, веселые натуры съежились, затихли, невольно подчиняясь тому сдержанно-грустному, траурному тону, который над всеми навис как темная туча. На дворе начал накрапывать мелкий дождик, и от этого стало еще тоскливее. Все принимали деятельное участие в приготовлении моих походных вещей, состоявших из маленького саквояжа и постели. Глубокомысленно советовались о том, что нужно взять и что не нужно. Вначале я был совершенно спокоен и равнодушно взирал на все окружавшее, нисколько не думая о минуте разлуки, а если и вспоминал о ней, то старался не поддаваться сентиментальным чувствам. Но чем ближе подходило время к роковому моменту, тем сильнее шевелился и давал знать о себе какой-то беспокойный ноющий червячок, который подползал к моему сердцу и начинал беспощадно, до боли его сосать… Что-то тяжелое, неприятное и одурманивающее поднималось со дна души, ударяло в голову и распространялось по всему телу. Мысли и чувства плохо стали повиноваться мне. Я принялся ходить по комнатам без всякой цели, чего раньше со мной не случалось. Я втайне смеялся над собой, над своей слабостью, ругал себя за то, что не имел сил сдержать и потушить разгоравшегося во мне небывалого волнения, хотя до отъезда оставалось еще несколько часов. Но ничего не выходило, я не мог успокоиться и казаться совершенно равнодушным; я уже был выбит из колеи, и душевное равновесие мое нарушилось…

Между тем подали обед. Сели за стол молча, без обычной суеты и смеха, чинно и важно, как никогда прежде. Всякий бессознательно думал так: «Вот мы все собрались вместе и ведь, может быть, в последний раз». Эта натянутость и невольное уважение, выражаемое мне как бы по взаимному молчаливому уговору, уважение, от которого веяло холодом могилы, было мне неприятно, оно даже раздражало меня. Однако я прилагал все усилия к тому, чтобы казаться спокойным и непринужденным. После обеда ко мне подошла мама и, нежно обвив мой стан рукой, увлекла меня в свою комнату. Я молча повиновался, но чувствовал, что это в связи с моим отъездом на войну. Уже в ту минуту я начинал сознавать всю тяжесть предстоящей разлуки. Пока были только лишь неприятные предвестники ее, как легкие облачка, бегущие по небу впереди надвигающейся в отдалении грозовой тучи, как первое дуновение готового налететь урагана… Войдя в комнату, мама прикрыла дверь. Ее доброе морщинистое лицо было грустно. Дрожащей рукой она взяла со стола написанную на листке бумаги молитву «Перед боем» и серебряную цепочку с образками, которые носил еще мой отец в Русско-японскую войну, и хотела что-то сказать, но не смогла, так как слезы сдавили ей горло, она успела только выговорить: «Вот тебе…» В это время я с сильно бьющимся сердцем и с дрожью во всем теле опустился на колено и с глубокой верой поцеловал образки, надел их на себя. Когда я встал, волнение у меня немного улеглось, а показавшиеся было на моих глазах слезы я тотчас же вытер и, взяв свои серебряные часы, каким-то глухим голосом произнес:

– Эти часы передашь Коле[3] в случае, если…

Мама остановила меня торопливым жестом руки и спокойным, несколько строгим голосом сказала:

– Зачем так говорить? Даст бог, ты благополучно вернешься, и часы будут по-прежнему твои.

Эта простая, но справедливая фраза пристыдила меня. Действительно, я оказался более сентиментальным, чем мать-женщина. Я даже немного сконфузился.

Около пяти часов к нам пришли два молодых офицера К. и Г., окончившие вместе со мной училище, но взявшие вакансии в другой полк. Таким образом, считая моих родных, приехавших меня проводить, собралось довольно значительное общество. Сели пить чай и оживились. Поднялись шумные разговоры, расспросы. К. играл на мандолине, я ему аккомпанировал на гитаре. Одним словом, на некоторое время воцарился один из тех приятных и уютных семейных вечеров, которыми так богата наша будничная жизнь. Всем, казалось, было приятно отряхнуться от тягостного настроения, появившегося у каждого в связи с моим отъездом. Я тоже весело болтал и так разошелся, что даже начал играть на гитаре похоронный марш. Мой двоюродный брат Коля с укоризненной улыбкой остановил меня словами:

– Брось, Володя, и без того у нас на душе тяжело, особенно у твоей мамы, а ты еще больше бередишь ее рану…

Я тотчас же опомнился и рассердился на себя за то, что корчил собою легкомысленного мальчишку. К. и Г. вскоре ушли, так как, узнав о моем предстоящем отъезде, сочли неудобным присутствовать при разлуке. Наступил томительный памятный вечер. Время приближалось к 10 часам. К этому моменту должен был приехать за мной автомобиль. В доме стояла какая-то жуткая тишина, нарушаемая только чьим-нибудь вырвавшимся всхлипыванием да глухими звуками шагов некоторых из присутствовавших, которые от волнения ходили по комнатам, вытирая навертывавшиеся против воли слезы… Все, как бы по уговору, молчали, да и о чем же было говорить? Всяк сознавал, что чувства, охватившие всех присутствующих, не могли быть выражены никакими словами. У меня на душе было тошно и мучительно тоскливо. О, эти гнетущие, кажущиеся бесконечными минуты ожидания! Я хотел только одного: чтобы скорее приехал автомобиль, и я мог бы наконец освободиться от тяжести, которая давила на меня, как камень. И вдруг мне сделалась чрезвычайно ясной мысль, что так, вероятно, и на войне: ожидание смерти гораздо больнее переживать, чем самую смерть. В это время с улицы донесся глухой, рокочущий звук мотора.

– Автомобиль! – каким-то страдальческим голосом воскликнула мама, и я видел, как она изменилась в лице.

При этом слове сердце мое екнуло. Все чего-то засуетились, заходили, задвигали стульями. Я пошел в соседнюю комнату одеваться в походное снаряжение. Я чуть не до крови кусал себе губы, но, несмотря на это, слезы не слушались меня и тихо струились из глаз… Когда я одевался, мама приблизилась ко мне, нежно обняла и, положив голову на мое плечо, прошептала:

– Смотри ж, Володя…

Но рыдания душили ее, и она только крепче стиснула меня в своих объятиях. Я видел, что каждая минута промедления болью отзывается в сердце моей матери, и потому, всеми силами сдерживая клокочущее волнение, я произнес:

– Ну, я готов!

И с этими словами я вышел в гостиную, где собрались провожающие.

– Сядем! – раздался тихий и печальный голос мамы.

Все по обычаю сели, заерзав стульями, и на мгновение воцарилась гробовая тишина. Это была самая тяжелая минута моей жизни. Как сейчас помню группу дорогих мне людей, которые сидели с опущенными вниз глазами и изредка вытирали платком набегавшие слезы. Помню, как на меня уставились глазенками, полными слез, мои дорогие сестренки. Их милые, наивные личики выражали неподдельное горе и страх перед совершающимся неотвратимым событием, и их детские неиспорченные души были преисполнены ужаса и трепета не меньше, чем у взрослых. Вдруг среди напряженной, жуткой тишины раздались громкие истерические звуки… Это наконец, не выдержав, зарыдала мать. Сердце мое готово было разорваться на части. Я никогда не мог равнодушно слышать, как плачет взрослый человек. Как-то инстинктивно я почувствовал, что момент наступил. Я встал и осенил себя крестным знамением. Все присутствовавшие тоже поднялись вслед за мной и торопливо начали креститься. Я подошел к маме и упал к ней на грудь. Тут я дал волю своим слезам, которые вырывались наружу горячими, быстрыми потоками. И чем больше я плакал, тем легче становилось на душе. Мама рыдала громко, осыпая мое лицо крепкими поцелуями, и что-то говорила мне, чего я не мог разобрать. Наконец она меня благословила, и я начал прощаться с остальными. Затем все вышли на двор проводить до автомобиля, который тихо ворчал и сверкал во мгле двумя яркими огнями, готовый ринуться вперед и унести меня прочь от родного гнезда. Казалось, само небо, мрачное и темное, как ночь, разделяло человеческую скорбь, посылая сверху, точно слезы, мелкие, холодные капли дождя… Я шел впереди под руку с мамой, не перестававшей громко всхлипывать.

Наши соседи К-ие вышли на крыльцо и тоже плакали, выражая мне пожелания счастливой дороги и скорого благополучного возвращения. Около автомобиля я остановился и еще раз обнял мать. Вероятно, этот момент сильнее всего на нее подействовал, так как она впала в истерическое состояние и, вцепившись в меня руками, кричала:

– Не пускайте его! Ради бога, не пускайте! О-о-о-о-хо-хо-хо!.. Нет!.. Нет!.. Куда?.. Зачем?! Боже мой, Боже мой!..

Я с трудом вырвался из ее рук и, крикнув всем «Прощайте!», вскочил в автомобиль. Дверца со стуком захлопнулась, и, заревев мотором, автомобиль рванулся вперед… Оставив позади, быть может, навсегда все, что было дорого и близко моему сердцу, он понесся туда, куда призывали меня долг службы и честь Родины.

Когда я приехал в Бердичев, наш полк уже грузился. Несмотря на позднее время, зал 1-го и 2-го классов был полон военными, преимущественно офицерами. За одним из столиков сидел командир нашего полка, полный, с крупными чертами лица и в больших толстых очках, которые придавали ему в некотором роде внушительность и важность. В нем не было ничего, притягивающего к себе или сразу располагающего в свою пользу, но тем не менее он производил впечатление человека умного. Я подошел к нему и представился. Он пробормотал мне какую-то обычную в подобных случаях любезность, что-то вроде «очень рад», и сказал обратиться к адъютанту. Поклонившись, я отправился искать последнего. Сухой прием командира неприятно меня поразил. Неужели у него не нашлось ни одного теплого слова, которым он мог бы приветствовать и ободрить молодого, неоперившегося офицера, каковым был я, попавшего со школьной скамьи чуть не прямо в бой и не успевшего еще даже взглянуть на Божий мир?

Адъютант с большими русыми усами, опущенными книзу, как у Тараса Бульбы, показался мне симпатичным и добрым человеком. От него я узнал, что я назначен во 2-ю роту. Усталый и разбитый от недавних сильных переживаний и бессонной ночи, я вышел на платформу, чтобы найти свой эшелон. Уже рассветало. Свежий, насыщенный утренней росой ветерок ударил мне в лицо. На товарной платформе было большое оживление. Слышались крики и понукания солдат, старавшихся загнать в вагоны фыркавших и хрипевших лошадей; с грохотом грузились повозки и походные кухни; изредка как-то суетливо, с шумом проходил, шипя и поражая слух резкими свистками, маневрировавший паровоз.

Оказалось, что мой батальон уже давно отправлен, поэтому я сел в первый попавшийся эшелон, с величайшим удовольствием вытянулся на мягком диване вагона 2-го класса и тотчас же заснул. Проснулся я тогда, когда поезд уже стоял у станции 3., где высаживался наш полк. Взяв свой походный тюк, я вышел на пути. В это время мимо проходил какой-то офицер нашего полка с простоватым, но симпатичным лицом. Увидев меня, он остановился и, протягивая мне руку, дружелюбно проговорил:

– Здравствуйте! Позвольте представиться, поручик Пенько! Вы в какую роту назначены?

Я сказал, что во вторую.

– A-а, ко мне! Отлично, отлично! – и при этих словах он приветливо улыбнулся. – Ну что же, идите теперь отдохните, пока есть возможность. У вас больше вещей нет? Мы сейчас возьмем какого-нибудь молодца, и он поможет вам их донести до станции. Послушай! Эй, земляк, тащи, брат, вещи его благородия! – обратился мой ротный командир к проходившему мимо солдатику и затем, подав мне руку, проговорил: – Ну, пока до свидания! Наш батальон стоит в деревне Сычи, в двух верстах отсюда.

Около станции я нанял бричку и, расположившись в ней поудобнее, весело крикнул вознице:

– Погоняй! В Сычи!

Низенькие, но хорошо откормленные, добродушные лошадки резво побежали, пофыркивая и позванивая мелодичным колокольчиком, выговаривавшим «динь-линь, ди-линь, ди-линь». Мы ехали по широкой лесной дороге, по сторонам которой стояли тесной толпой высокие стройные ели. Солнце только что зашло. Сумерки торопливо сбегали на землю, сгущаясь в лесу и наполняя его таинственной темнотой. В воздухе, еще не успевшем остыть от дневной теплоты, пахло смолой. Изредка тишину прерывали раздававшиеся со стороны станции пыхтения и сопения паровозов и свистки, откликавшиеся продолжительным эхом.

Ах, в этот момент так хорошо, так легко и так вольно дышалось! Казалось, я забыл, куда и зачем еду… Война?! Но так тихо, так мирно и прекрасно было все вокруг! Нет, тогда я еще не понимал, не сознавал всего ужаса, который выражался одним только словом «война», либо она пока не вылилась для меня ни во что реальное…

Уже совсем стемнело, когда я подъехал к огромному барскому дому с усадьбой. В нем поместились офицеры нашего батальона. Так как все комнаты оказались занятыми, то я решил переночевать на чердаке, не уступавшем, впрочем, по чистоте любой комнате, и приказал стоявшему вблизи и отдавшему мне честь солдатику снести туда мои вещи. Спать еще не хотелось, поэтому я вышел в сад немного погулять и отдаться на время самому себе. Был уже поздний час вечера, и потому никто не нарушал моего уединения. Дом, погруженный в глубокое молчание, казался еще более мрачным благодаря закрытым ставням, сквозь щели которых в некоторых окнах пробивались узенькие полоски света. Едва я отворил калитку сада, как мне в лицо пахнуло сильным до приторности ароматом цветов. Передо мной раскинулся пышный цветник, состоявший преимущественно из белых флоксов. Вокруг стояла та напряженная, полная таинственности тишина, когда слышишь шелест упавшего листа, случайный треск ветки, чей-нибудь шорох, биение собственного сердца и далекий-далекий лай собак. Опьяненный чудным запахом цветов и возбужденный теплой волшебной ночью, я ходил медленными шагами взад и вперед между клумбами и старался думать… но мыслей не было, было только чувство. Я чувствовал, что мне хорошо, я не понимал, что именно хорошо, все хорошо: и эта прекрасная, царственная ночь, и этот напоенный ароматами воздух, и эти белые благоухающие цветы, вытянувшие свои головки, словно для поцелуя, к беспредельному, усыпанному, как блестками, яркими звездами небу, и этот молчаливый темный дом… Все! И война?.. Но я не нашел ответа в своей душе. В задумчивости я иногда останавливался перед какой-нибудь клумбой и любовно глядел на красивые, неподвижные цветы. Я смотрел на окружавший меня мир, но странно, смотрел на него уже не так беззаботно и радостно, как раньше. В этом уединении с природой я молча и почти бессознательно посылал ей как бы прощальный привет; ведь впереди был непроницаемый мрак неизвестности…

На следующий день рано утром наш полк начал собираться в поход. Впервые я увидел свою роту и свой третий взвод, куда я был назначен. С шуточками и веселым смехом, покуривая махорку и пристраивая на себе неуклюжие вещевые мешки, солдаты выходили из-за деревьев сада, где они ночевали, и строились во дворе помещичьего дома. Мне было приятно смотреть на мужественные уютные лица солдат и сознавать, что с этими простодушными и добрыми людьми я пойду в смертный бой. Они, в свою очередь, дружелюбно на меня поглядывали, готовые, казалось, исполнить каждое мое слово. Когда рота построилась, из дома вышел ротный командир. Я скомандовал:

– Смирно!

– Здорово, братцы, вторая рота! – весело воскликнул он.

В ответ послышалось радостное:

– Здравия желаем, ваше благородие!

– У вас, кажется, еще нет денщика? – обратился ко мне поручик Пенько. – Ага, ну, сейчас… Тумаков! (Это был мой взводный унтер-офицер.) Дай-ка вот их благородию хорошего и надежного человека.

– Франц Романовский! Выходи! – вызвал тот.

Ко мне подошел совсем еще молодой на вид, безусый, с длинным носом солдатик действительной службы, как я узнал потом, литовец. По лицу и по манерам сразу можно было заключить, что он был тихий и скромный человек, поэтому я охотно согласился взять его к себе в денщики и приказал ему идти к моим вещам. В это время вынесли знамя. Поручик Пенько скомандовал:

– Смирно! Под знамя слушай, накраул!

Оркестр заиграл встречный марш. Радостно забилось мое сердце и гордостью наполнилась душа при виде этой полковой святыни, завернутой в чехол защитного цвета и украшенной наверху Георгиевским крестом, символом былой славы и доблести нашего старого полка. Вскоре под звуки музыки полк потянулся по пыльной дороге вдоль деревни, провожаемый любопытными взглядами и пожеланиями жителей, высыпавших из своих хат. Ребятишки пестрой гурьбой бежали за оркестром, мужики и парни с достоинством поглядывали на проходивших солдат, и только бабы, подперев подбородок рукою, с грустью и со слезами на глазах смотрели на эти серые, однообразные ряды людей. Их материнские сердца обливались кровью при мысли, что вот и их сыновей возьмут в солдаты, а может быть, уже и взяли, и они будут также идти неведомо куда и вернутся ли назад… Но слезы баб вызывали у солдат только смех и веселые шуточки.

– Ну чего, родимая, плачешь? Аль глаза на мокром месте?! – кто-то задорно крикнул из нашей роты.

Послышался легкий смешок.

– Да что ж ей окромя и делать-то, как не плакать, в аккурат дело бабье! – отозвался другой.

Утро было прекрасное. Солнце только что вставало, купая в своих золотых лучах влажные от росы поля, на которых желтела уже созревшая рожь? Я шел с большим удовольствием. После тяжелого училищного мешка, скатки и винтовки идти теперь при одной только шашке было легко и свободно. В тот же день я промок до ниточки, так как оставил свой дождевой плащ у Франца. Но это обстоятельство нисколько меня не смутило. «Ничего, – утешал я самого себя, бодро шагая под проливным дождем, – лишний раз выкупался; на то и война: тут и помокнешь, и поголодаешь… Все надо испытать».

Поход был очень трудный. Иногда в день делали 30–35 верст. К концу дня солдаты обыкновенно еле волочили ноги, и немудрено, ведь им приходилось тащить на себе амуницию и снаряжение, которые, вероятно, весили пуда два, если не больше. Однажды переход выдался особенно тяжелый. Выступили в пять часов утра, шли целый день. Уже начало смеркаться, а оставалось пройти несколько верст. Полк остановился на короткий привал. Я в изнеможении опустился на землю. Я чувствовал страшную усталость и, кажется, полжизни отдал бы за то только, чтобы отдохнуть и не идти дальше. Во всем моем теле разлилась сладкая истома. Но едва я полузакрыл глаза, как послышались голоса:

– Пошли! Вперед!

Я тотчас же вскочил на ноги, стряхнул с себя минутную слабость и принялся подбадривать и подгонять солдат. Измученные, потные, нагруженные как вьючные животные, люди с трудом поднимались с земли и, шатаясь, плелись вперед.

– А что, ваше благородие, далече нам еще осталось идти? – спросил меня шедший рядом со мной запасный с широкой окладистой русой бородой, с длинными обвисшими усами, серыми узенькими глазками и вздернутым немного кверху мясистым носом.

При этом вопросе в мою сторону с любопытством обернули головы все находившиеся поблизости солдаты. Когда я сказал, что до деревни, где мы должны были расположиться на ночевку, осталось еще верст шесть, многие даже вздохнули.

– Очень тяжело, ваше благородие, – продолжал тот же солдатик. – Так-то оно ничего, можно и зайти, только вот не обедамши того… трудно.

Я промолчал. Действительно, люди целый день ничего не ели, так как командир полка приказал приготовить им горячую пишу по приходе на место ночлега. Мне сделалось стыдно за наше нерадивое начальство и бесконечно жаль этих простых, терпеливых тружеников – русских солдат, привыкших молча и безропотно переносить все, что бы ни выпало на их тяжелую долю. Я искоса поглядел на колыхавшуюся около меня зеленоватую живую массу солдат, среди которых, несмотря на голод и усталость, раздавались иногда веселые восклицания и смех, и подумалось мне, как велика, как могуча должна быть сила, сколотившая в одно нераздельное целое множество самых разнообразных и чуждых друг другу людей и двигавшая их туда, где широкими потоками будет литься человеческая кровь и где смерть соберет богатую жатву… Но вспыхнувшая как далекая зарница мысль быстро погасла. В то время подобные вопросы меня не волновали, я весь отдался настоящему, а настоящее было именно такое, о каком я мечтал со школьной скамьи. Все, что раньше я мог только себе вообразить путем прочитанных книг и собственной фантазии, я начинал испытывать в действительности. Осуществлялась моя сокровенная и заветная мечта – война. Самый поход хотя пока и ничем почти не отличался от обыкновенных мирных маневров, но сознание того, что это военный поход и что скоро издали донесется настоящая орудийная канонада, придавало ему совсем другой характер.

2 августа под вечер мы пришли в деревню Ракитовку. Усталый и запыленный, я опустился на скамейку около чистенькой хаты с белыми стенами, которую квартирьеры отвели для офицеров нашей роты. Я сидел и с наслаждением созерцал скромную, но милую сельскую картину. Вокруг меня раскинулся маленький фруктовый садик, огороженный плетнем; под низкими окошечками хаты пестрели красные цветы; по широкой улице, покрытой местами зеленой травкой, разгуливали полуобщипанные гуси; где-то кудахтала испуганная курица; вот из соседнего дома быстрой легкой походкой вышла по воду баба с коромыслом и двумя болтавшимися на нем пустыми деревянными ведрами; солдаты с довольными, серыми от пыли лицами сновали в разные стороны. И над всей этой мирной картиной сияло всегда прекрасное заходящее солнце, рассыпая повсюду свои тончайшие нити…

Василий развязал мои вещи и дал мне умыться. После этого я с необыкновенным аппетитом принялся за кислое молоко, которое баба-хозяйка дала, принесла прямо из погреба. «Совсем как на даче», – подумал я. За это время я успел ближе познакомиться с офицерами нашей роты. Часто после обеда мы забирались на свои походные постели и начинали беседовать и нередко даже спорить. Мой ротный командир поручик Пенько оказался человеком довольно заурядным. Правда, как офицер он был прекрасный, но в то же время на нем лежала та печать пошлости, которая присуща подавляющему большинству людей. Весь его идеал, казалось, можно было выразить тремя словами: обладание хорошенькой женщиной. К религии он относился равнодушно и даже пренебрежительно. Все, что касалось нравственности, вызывало в нем насмешку и иронию. Он не был женат и на семью смотрел с отрицательной точки зрения, видя в семейном очаге стеснение своей свободы. Пить не особенно любил, но в карты грешным делом поигрывал. Характер имел он вспыльчивый и неровный. Но при всех этих недостатках было что-то в его личности симпатичное, какая-то подкупающая простота и честность, за которую офицеры в полку его любили и уважали. Другой сослуживец нашей роты был прапорщик запаса Ракитин с подстриженными усами и довольно тонкими правильными чертами лица. Говорил он, немного шепелявя. Как офицер он производил неважное впечатление, и впоследствии его не очень хвалили. Судя по разговорам, он казался весьма неглупым человеком. Был женат и имел двоих детей. Ничего особенно дурного я в нем не замечал, но вообще он мне не нравился. Однажды он нам откровенно признался, что любил посещать вместе с женой петроградские кафе-шантаны. Я с удивлением заметил ему, как можно с женой бывать в таких местах, где фигурирует тот же разврат, только в иной, более утонченной и красивой форме? Но прапорщик Ракитин столь горячо и столь убежденно доказывал мне, что он находит это вполне естественным и нормальным, что я и не пытался его разубеждать.

С первого же дня выступления в поход мне пришлось сожалеть о том, что я не захватил с собой из дома ни конфет, ни варенья и ничего съедобного. Уезжая на войну, я почему-то воображал, что придется питаться в большинстве случаев сухарями или солдатской пищей и вообще чем попало. Каково же было мое удивление, когда во время остановки в одной деревне поручик Пенько угостил нас хорошим шоколадом, печеньем, вином и т. п. Тогда еще я был любитель всяких сладостей, поэтому при первом же удобном случае решил накупить их побольше. Так как в деревне Ракитовке мы предполагали простоять еще несколько дней, то я, испросив разрешение у командира полка, поехал на крестьянской телеге в местечко Янполь. Ехали проселочной дорогой. Вокруг желтели сжатые поля, на которых щедрой рукой природы были раскиданы копны хлеба. На мгновение я почувствовал себя не офицером великой русской армии, раскрывшей свои могучие крылья навстречу дерзкому врагу, а тем спокойным, любящим природу человеком, каким я был еще так недавно, живя в деревне. Но оклик: «Стой! Кто едет?» – сразу вернул меня к действительности. У дороги в нескольких десятках шагов впереди стоял солдат, едва различимый среди зеленых кустов благодаря своей защитной одежде. Вся его фигура и лицо выражали сознание собственного достоинства и силы. Убедившись в том, что я офицер, он молча указал рукой на дорогу и стал смирно. По приезде в местечко Янполь я начал делать различные закупки, кстати сказать, денег в то время у меня было порядочно. Когда я вошел в аптекарский магазин, ко мне приблизился, звеня шпорами, с весьма объемистой фигурой кавалерийский офицер.

– Здравствуйте, здравствуйте! Вы ведь семнадцатого полка? – начал он, крепко пожимая мою руку и улыбаясь во весь рот. – Ну что ж, скоро пехота придет к нам на помощь? Ведь наши драгуны о-го-го как далеко отсюда! И здорово работают! На голову разбили австрийскую дивизию, честное слово! Д-да, слава богу, прогнали швабов далеко. Нет, батеньки мои, куда там австрийской коннице тягаться с нашей!..

При этих словах мое сердце радостно забилось от счастья, гордости и упоения первой победой.

В течение почти двухнедельного стояния в Ракитовке я успел приглядеться также к офицерам нашего полка. Всех их можно было, собственно говоря, разделить на три группы. К первой относились старые кадровые офицеры, ко второй – молодые, вновь выпущенные подпоручики, «фендрики», как нас называли в полку, и, наконец, последнюю составляли прапорщики запаса. Из старых офицеров мне нравился командир нашего батальона подполковник Бубнов. Он отличался большой строгостью, немилосердно бил солдат, но, несмотря на это, последние его любили. Мы, «фендрики», дали ему весьма удачное прозвище «волк». Действительно, все: и лицо, и волосы, и глаза, были у него серые. Когда он смеялся, большие белые зубы оскаливались, как клыки рычащего волка. В его холодном проницательном взгляде и в спокойных самоуверенных движениях была видна железная воля, перед которой, казалось, нет преград.

Как человек очень религиозный я, естественно, интересовался личностью нашего полкового священника. При беглом взгляде на него он производил приятное впечатление. Высокого роста, худощавый, с длинной седой бородой, с толстой палкой в руках наподобие посоха он напоминал собой какого-нибудь благообразного и благочестивого старца. Так и казалось, что у этого человека, одной ногой стоящего в гробу, не может быть иных мыслей, кроме мысли о Боге, о вечной жизни, и что земные интересы для него не существуют. «Вот истинный духовный отец, – всякий раз думал я, когда видел его сухощавую, высокую фигуру. – Вот неподкупный врачеватель христианских душ, и, вероятно, немало умирающих на поле брани героев нашего полка найдут свое последнее успокоение на его старческой груди…»

Однажды, незадолго до выступления из деревни Ракитовки, к нам в хату с взволнованным лицом пришел поручик Пенько и начал ругаться:

– Вот, черт возьми, отбирают роту, и главное кто! Офицер, который давным-давно был командирован из нашего полка в Главный штаб, некто Василевич. Ну, ни черта! После первого же боя, если не убьют, приму какую-нибудь другую роту, ведь кто-нибудь из ротных командиров непременно убудет…

Мы искренно сочувствовали поручику Пенько. Хотя особенно дружеских чувств мы друг к другу и не питали, но во всяком случае мы сжились вместе, привыкли поручика Пенько считать своим начальником и начальником хорошим, так что появление нового лица нарушало нашу гармонию. На следующий день вечером к нам пришел и сам штабс-капитан Василевич. Это был красивый брюнет с черными хитрыми глазами. В его лице и улыбке проглядывало что-то демоническое. От всей его личности веяло холодом и неприветливостью. Можно было безошибочно определить лозунг этого человека: сделать себе блестящую карьеру во что бы то ни стало. По-видимому, он никому из нас не понравился, так как разговор не клеился, а поручик Пенько довольно прозрачно ему намекнул, что неудобно, мол, отбирать роту у того, кому она по праву принадлежит. На это штабс-капитан Василевич только иронически улыбнулся. Заметив нерасположение к себе, наш новый ротный командир с напускной вежливостью пожелал нам спокойной ночи и удалился. В течение всей стоянки в деревне Ракитовке мы каждый день ходили за четыре версты рыть окопы, несколько раз производили боевую стрельбу, занимались тактическими учениями, одним словом, как будто никакой войны и не было. Но несмотря на это, всем нам надоело мирное сидение, кроме того, в то время в нас кипел такой стремительный и неудержимый порыв вперед, такая жажда изведать то страшное непостижимое, которое заключалось в слове «война», что мы тосковали, думая лишь о том, как бы скорее встретиться с врагом.

Наконец, давно желанный день наступил. В 5 часов утра нас разбудил вестовой с приказанием собираться в поход. Я оделся и вышел на двор. Было холодно и неприглядно вокруг. Серые тучи беспросветной пеленой заволокли небо; моросил мелкий дождик. Благодаря отсутствию ветра листья на деревьях, трава и растения на огородах словно застыли в унылой неподвижности, отливая влажной, свежей зеленью. Хотя картина была далеко не из таких, которые могли бы вызвать какое-либо радостное чувство, а все же даже полторы недели пребывания в этой серой деревеньке сроднили меня с ней, и мне сделалось ее жаль. Я сознавал, что здесь, в таком невзрачном месте, я оставлял кусочек своей жизни, а ведь все то, с чем так или иначе связана наша жизнь, уже дорого, близко для нас, особенно же это заметно на войне. Между тем солдаты приготовлялись к походу. Всюду мелькали их фигуры с заспанными, землистого цвета лицами. Кто винтовку протирал, кто шинель раскатывал, кто бежал в одной сорочке с котелком в руке за водой, кто старательно раздувал в костре огонь, чтобы попить перед выступлением чайку. В 6 часов наша рота построилась и вслед за другими потянулась по размякшей от дождя дороге к сборному пункту. Когда весь полк выстроился, командир полка скомандовал «Смирно!» и прочел следующий приказ: «Сего числа, уповая на милость Божию, приказываю вверенной мне армии перейти в спокойное, но решительное наступление. Генерал от инфантерии Рузский». Командир полка поздравил полк с переходом в наступление и пожелал успеха в предстоящих боях с врагом. Затем был отслужен молебен о даровании русскому оружию победы, и полк, ощетинившись тысячами штыков, под звуки бодрого марша двинулся в ту сторону, где ожидали его страдания, подвиги и слава…

Мы шли, но нам не говорили куда; мы знали только одно, что идем к австрийской границе. Дождь перестал. Временами из-за туч ласково выглядывало солнце, бросая на сырые поля сноп ярких лучей. То там, то сям виднелись пестрые группы работавших мужиков и баб. Я шел, не чувствуя ни малейшей усталости, и полной грудью вдыхал в себя свежий воздух полей. О войне я не думал, мои мысли перенеслись в далекое прошлое, столь тесно связанное с теми местами, которые мы проходили.

На второй день после выступления из деревни Ракитовки часов в 5 вечера мы приближались к местечку Вишневец. Еще издали мы увидели какие-то большие здания вроде замков, высившиеся наподобие островов среди моря зелени садов. Особенно резко выделялся своей белизной старинный замок князей Вишневецких. Наш полк расположился по квартирам в деревне, находившейся в двух верстах от местечка Вишневец. Мы, то есть офицеры 2-й роты, остановились в чистенькой и уютной хате. Хозяйка, бойкая, уже немолодая баба зажарила нам цыплят, и мы, на славу поужинав, завалились спать и тотчас заснули крепким здоровым сном. Утром следующего дня было приказано побеседовать с нижними чинами о причинах, вызвавших войну, и о наших противниках. В этот день ожидалось солнечное затмение, солдаты моего взвода собрались под деревом во дворе дома, где я помещался. У многих в руках были закоптелые стекла. Я начал довольно подробно им объяснять, из-за чего вспыхнула война с Германией и Австрией, указал в доступной форме на то влияние, каким пользовались немцы у нас в России, на стремление немецкой нации подчинить себе мелкие народы и т. п. Слова мои были исполнены жара и негодования молодого возмущенного сердца. Солдаты уставили на меня свои широкие, усатые и грубые лица и слушали с доверчивым вниманием, затаив дыхание. А между тем на голубом лазурном небе, как бы подтверждая нарисованную мною картину чудовищной войны, совершалось замечательное и редкое явление природы – полное затмение солнца.

– Смотрите, братцы, вот знамение небесное! – вырвалось у меня.

Я перестал говорить, и все с каким-то тревожным любопытством начали смотреть вверх. Медленно, но вполне отчетливо яркий солнечный диск закрывался каким-то другим, совершенно темным телом. Первое время казалось, что кусочек солнца оторван, потом оно приняло форму месячного рога, который с каждой минутой делался все уже и уже. Дневной свет как-то потускнел. Наконец, когда от солнца осталась только узенькая блестящая полоска, на землю словно спустились вечерние сумерки. На потемневшем, сделавшемся зеленоватым небе замерцали бледные звезды. Животные явно начали волноваться; куры закудахтали и стали забираться на жерди, на которых они обыкновенно проводили ночь; какая-то глупая собака завыла…

Мне кажется, что не только животные инстинктивно чувствовали страх перед этим могущественным явлением природы, но и люди не могли вполне равнодушно отнестись к нему. Конечно, всякий, даже простой мужик, знает причину затмения, но все-таки когда светлый радостный день вдруг быстро сменяется какими-то неестественными сумерками, когда вместо ослепительно-яркого солнца вы видите лишь одно темное пятно, вашу душу наполняет жуткое чувство, какой-то суеверный страх. Вы наблюдаете один из бесчисленнейших законов Вселенной, тех законов, которые постигнуть вполне вы не можете, которые управляются чьей-то могущественной, высшей волей и которые тем самым указывают на всю вашу ничтожность… Народная мудрость, отражающая в себе, как в зеркале, истинные мысли и чувства большинства людей, недаром приписывает таким явлениям особое значение; она, эта мудрость, называет их знамением небесным, которое предвещает роду человеческому грядущие бедствия, как то: войны, голод, болезни и т. п. Эти знамения есть видимые проявления совершающейся воли Того, Кто управляет Вселенной… А разве светлый лучезарный и радостный лик солнца, закрывающийся темной массой, погружающей землю во мрак, разве он не подобен человеческому лицу, облеченному в траур по случаю какого-нибудь большого горя? И разве в этом мы не можем видеть также выражение величайшей скорби Творца, скорби о зле, царящем с самого сотворения мира на нашей грешной планете?.. Кажется, нет ни одного бедствия в истории хотя бы России, как, например, кампания 1812 года, Русско-японская война, моровая язва и много других, которые не сопровождались бы каким-нибудь небесным знамением. У меня на памяти такой замечательный случай. В ночь под Новый 1914 год моя мама, некоторые родственники и знакомые возвращались из церкви. Вдруг мама громко воскликнула:

– Господа! Смотрите, на небе крест!

Действительно, на западной стороне совершенно чистого звездного неба стоял огромный, правильной формы крест бледно-желтого цвета, каким обыкновенно окрашено зарево пожара. Все ясно видели крест, который потом постепенно растаял, и один наш знакомый офицер еще при этом сказал:

– Ну, помяните мое слово, будет война…

И точно, он не ошибся.

Когда кончилось затмение и яркое солнце, будто вырвавшись на свободу из пасти страшного, темного чудовища, снова засияло в лазурном небе, я отправился верхом на осмотр замка князя Вишневецкого. Расположенный на высоком, крутом берегу довольно широкой реки, этот замок красовался своим белым корпусом с многочисленными окнами среди зелени парка и прилегающих по сторонам серых и невзрачных домишек местечка. Я въехал через узорчатые железные ворота в просторный двор с красивым цветником посредине. Множество лошадей и повозок свидетельствовало о том, что в замке расположен какой-то штаб. Замок имел форму полумесяца и отнюдь не походил на те старинные сооружения с башнями, зубчатыми стенами и глубокими рвами, о которых у нас сложилось определенное представление, а напротив, по своему виду он, скорее, напоминал собой какое-нибудь казенное современное учреждение вроде института или гимназии. Но таким казался замок с внешней стороны. Совсем другое впечатление он на меня произвел, когда я вошел через красивый подъезд с массивными дубовыми дверьми, украшенными тонкой резьбой, вовнутрь его. Передо мной была большая и высокая комната – передняя. Уже здесь на меня пахнуло глубокой стариной. Прямо на стене висел огромный золоченый герб князей Вишневецких. По сторонам стояли грозные, неподвижные железные фигуры древних польских рыцарей в полных доспехах, готовые, казалось, броситься на всякого по первому знаку своего властелина. Наверх вела покрытая дорогим ковром широкая лестница с чугунными узорчатыми перилами. Хотя самого князя и его семьи не было в замке, но камердинеры в золоченых ливреях сновали взад и вперед. Я попросил одного из них показать мне покои замка. Мы начали с нижнего этажа. Первая комната была оружейная. Здесь по стенам в большом количестве висело старинное оружие самых разнообразных видов: пистолеты с длинными дулами и дорогими рукоятками, различные ружья, гетманские булавы, огромные щиты и мечи. Я смотрел на эти примитивные средства войны и думал, как мы далеко ушли от наших предков, но в то же время мне приходила в голову мысль, какими здоровыми и сильными людьми они, вероятно, были, если могли сражаться при помощи таких тяжелых мечей и щитов, которые не всякий из нас теперь легко поднимет.

Ряд следующих комнат представлял собой нечто вроде картинной галереи. Здесь кроме портретов членов княжеской фамилии были также прекрасные картины известных старинных мастеров. Затем мы прошли в гостиные, которые поразили меня своей царской роскошью. Несмотря на то что большинство дорогих вещей было увезено из замка, все-таки даже и оставшееся говорило о большом богатстве князей Вишневецких. Главное украшение этих комнат составляла старинная мебель из резного дерева, обитая тонким шелком. Изящные обои гармонировали с тоном мебели, и в зависимости от ее цвета комната носила название голубой гостиной или розовой гостиной. Между прочим, камердинер указал мне на одно особенно красивое кресло с золоченой спинкой и ручками, обтянутое светло-голубым бархатом. По словам камердинера, на этом кресле любила отдыхать Марина Мнишек. Я с любопытством посмотрел на кресло, и мне в голову пришла ребяческая шутливая мысль посидеть на этом историческом кресле, чтобы впоследствии я мог бы кому-нибудь с гордостью сказать, что вот, мол, я сидел не где-нибудь, а на кресле, на котором сиживала сама Марина Мнишек. Обойдя все комнаты, я отпустил камердинера, щедро его наградив, и вышел на просторный балкон. Последний был сделан из белого камня, потемневшего от времени. По углам и посредине перил стояли высеченные из того же камня вазы с покоившимися на них шарами. Впереди открывался один из тех чудных видов, которые невольно приковывают к себе ваш взор. Внизу, у подошвы горы, покрытой густыми зелеными деревьями, на которой высился замок, искрилась голубая лента реки. Узкой темной полоской перехватывал ее берег мост, и по нему взад и вперед ползли как муравьи черные точки – люди. Дальше живописно раскинулось местечко с ближайшими селениями, а еще дальше, купаясь в лучах предвечернего солнца, желтели поля, окаймленные синеватыми, сливающимися с горизонтом лесами.

Я облокотился о перила балкона и задумчиво смотрел неподвижным взглядом вперед, на эту прекрасную картину, и мысли мои невольно перенеслись в седую старину Быть может, думал я, когда-нибудь давно-давно стояли вот здесь, на этом самом месте, в тихую лунную ночь Лжедмитрий и Марина Мнишек и, прижавшись друг к другу, упоенные счастьем любви, смотрели в молчаливую, бледную даль и на спокойную, отражавшую в себе блеск луны реку, над которой стлался легкой белой вуалью туман… Вероятно, в тот миг жизнь для них казалась столь прекрасной, столь заманчивой! Не было прошедшего, не было будущего, было только настоящее, томительное и сладостное… Но что теперь? Тот же замок и балкон, та же река, та же даль… Все то же, как и было несколько веков тому назад, но нет уже тех лиц, которые здесь жили, страдали, наслаждались… Их нет давно, они потонули в бездне времени и лишь бессмертная, неувядаемая красота природы осталась такой же, как и прежде.

Я вышел в парк, в тот парк, где Лжедмитрий клялся в любви Марине Мнишек. Парк оказался немного запущенным, кое-где еще сохранились старинные статуи. Мои мысли, перенесшиеся было к далекому прошлому, сразу вернулись к действительности, когда я увидел расположившийся в парке обоз. Мне сделалось неприятно, и я, отыскав свою лошадь, хотел отправиться на почту, чтобы сдать деньги, но в это время мое внимание привлекла группа людей, толпившихся около повозки. За людскими головами я не мог разобрать, что находилось в повозке, но, вероятно, что-нибудь очень интересное, так как каждый старался протиснуться ближе и раздавались какие-то одобрительные возгласы. Я подошел к ближайшему мужику и спросил, в чем дело.

– Пленные австрияки, – проговорил он, почтительно снимая шапку.

При этих словах у меня что-то дрогнуло внутри. До сих пор я только знал, что вспыхнула война, что через несколько дней начнутся бои, но пока все это ничем не выражалось реальным и потому почти не волновало меня. Но вот неоспоримый предвестник войны – пленные, настоящие пленные! Мне казалось, что они были подобны первым каплям дождя перед грозой, когда ветер нагоняет передние клочки туч, а там дальше небо заволакивается свинцовым покрывалом, и слышатся уже недалекие удары грома… Едва я выразил желание посмотреть пленных, как толпа тотчас расступилась, я подошел к повозке и увидел их. Как ни странно, но должен признаться, что я испытал какое-то особенное, непонятное чувство, нечто вроде разочарования, смешанного с брезгливостью, подобной той, которая возникает в нас, когда мы видим человека, раздавленного поездом. На телеге сидели два австрийца в красных штанах и в нижних белых, но грязных рубахах с расстегнутыми воротниками. Один из них был без шапки, с перевязанной платком головой, который почти весь промок в крови; на растрепанных усах и на бледном усталом лице тоже виднелась запекшаяся кровь. Маленькие, ввалившиеся глаза горели лихорадочным огнем и говорили о сильных физических страданиях. У другого была ранена левая рука, подвязанная какой-то белой тряпкой, сквозь которую просачивалась свежая кровь. Правой рукой он изредка подносил ко рту кусок черного хлеба. Окружавшие смотрели на австрийцев как на каких-нибудь редких зверей, с любопытством, однако и с сочувствием к их страданиям. Но, вероятно, чувство некоторого разочарования в тот момент испытывали все присутствовавшие, потому что один мужик даже не выдержал и крикнул:

– О-то такие пленные?!

– A-то як же ты думал? Може, будут с двума головамы, чи с хвостами?! – кто-то иронически ответил из толпы.

Послышался легкий смешок. А я, конечно, не представлял себе пленных какими-то особенными существами, как правильно выразился мужик, с двумя головами и хвостами, но когда я увидел перед собой таких же точно людей, как и я сам, но только несчастных, слабых и истекающих кровью, признаюсь, меня в тот момент покоробило, и не злобу, а, скорее, сострадание я почувствовал к этим людям, пленным, которые считались моими врагами. И я думаю, что если бы вместо них я увидел настоящее чудовище о двенадцати головах с изрубленным телом, трепещущим в предсмертных судорогах, то я, да, пожалуй, и все окружающие были бы больше удовлетворены. Впервые перед моими глазами предстала человеческая кровь, пролитая на войне, и на мгновение мой ум озарило смутное сознание всего ужаса войны, который создали сами себе люди…

Я разговорился с пленными. Оказалось, что они поляки и умеют немного говорить по-русски. Тот, у которого была ранена голова, рассказывал, что его ударил шашкой немецкий офицер, предполагавший, будто он намеревался сдаться русским казакам, налетевшим в это время как вихрь на австрийский разъезд. Другой раненый на мой вопрос, почему он, славянин, воюет с русскими, не лучше ли было бы сдаться в плен, ответил с достоинством, что, как я присягал своему королю, так и он клялся на верность Францу Иосифу, поэтому, мол, и сдаваться добровольно в плен нехорошо. Я похлопал его по плечу в знак одобрения и отправился к лошади.

Из замка я поехал на почту, чтобы послать домой деньги. К моменту моего приезда настроение у чиновников было тревожное. По секрету они мне передали, будто в 30 верстах от Вишневца австрийцы. Я с некоторой важностью успокоил их, говоря, что здесь много наших войск, следовательно, опасаться нечего. Выйдя из почтово-телеграфной конторы, я заметил на дворе группу казаков, которые о чем-то оживленно беседовали. Из нескольких отрывистых, долетевших до меня слов я понял, что разговор идет о какой-то удачной стычке с австрийцами. В то время всякая мелочь, касавшаяся военных действий наших войск, была для меня интересна, поэтому я подошел к разговаривавшим и с приятным волнением выслушал рассказ о том, как шесть обозных (значит, нестроевых) казаков, завидев 15 австрийских всадников, вскочили на неоседланных лошадей и с гиканьем бросились на врага, несколько человек изрубили, а остальные ускакали. При этих словах я пришел в такой восторг, что невольно воскликнул:

– Вот молодцы, казаки!

Возвращаясь домой, я мысленно восхищался ими. Хотя война еще только началась, но слава о них разнеслась уже по всей России. На маленьких хвостатых лошадках, в черных папахах даже и летом, с длинными пиками в руках, с мужественными, открытыми лицами они, эти казаки, в то время казались мне незаменимыми войсками. В их бесхитростных глазах я словно читал дикий, вольный дух их предков, девиз которых был война. И вот с первых же ее дней я убедился, что казачество осталось таким же воинственным, каким оно считалось и несколько веков тому назад. Чего ж вы хотите! Шесть смельчаков, знавших только свои повозки, завидев вдвое сильнейшего врага, ни на секунду не задумываясь, бросились вперед и разбили его. Разве этот факт не говорит сам за себя!

На следующий день в 8 часов утра полк выступил из местечка Вишневец, двигаясь к границе. Идти было хорошо. Грязь немного подсохла, солнышко ласково грело. Солдаты шли бодро, покуривая махорку и весело болтая.

– Глядите, ребята, австрияка ведут! – крикнул кто-то из роты.

Послышались хихиканья и замечания вроде «Ишь разукрашенный какой, будто петух!» или «Одначе они – эти самые австрияки – махонькие, наш брат куды крупнее»…

Действительно, мимо нас проходил низкого роста австрийский солдат-кавалерист в красных штанах и синего цвета куртке. Голову он сконфуженно опустил вниз и беспрестанно чего-то улыбался. Сзади ехал верхом сопровождавший его казак.

– Мне кажется, Николай Петрович, – обратился я к поручику Пенько, указав рукой на австрийца, – что их кавалерия много проигрывает благодаря такой пестрой форме.

– Да, пожалуй… – проговорил он. – Хотя, знаете, в кавалерии все равно, какая форма, яркая или защитного цвета, так как им приходится большей частью действовать открыто, не применяясь к местности, как мы – пехота, и где там примениться с лошадьми! Да и вообще-то коннице сравнительно мало приходится воевать…

В тот момент я не обратил внимания на последние слова поручика Пенько, но впоследствии я узнал их глубокий смысл.

Пройдя еще несколько верст, мы заметили в отдалении, вправо от нас, что-то золотисто-блестящее, будто какое-то другое солнце грело и сияло с противоположного горизонта. При виде этой сверкавшей точки сердце мое радостно забилось, словно я увидел что-то бесконечно дорогое мне и близкое… Я снял шапку и набожно перекрестился. Это была Почаевская лавра – величайшая святыня не только Волыни, но и всей России. Здесь хранилась чудотворная икона Почаевской Божьей Матери.

Почаевская лавра! Сколько отрадных воспоминаний далекого детства связано у меня с этим святым местом. Сколько человеческих слез, горьких и радостных, оросили каменные плиты Почаева! Сколько молитв горячих, трепещущих слышали его темные, старинные своды, сколько страдальцев и мучеников жизни нашей земной нашли здесь свое утешение.

Все явственнее и явственнее вырисовывались на фоне светло-голубого неба золотые маковки лавры, которая вскоре стала видна как на ладони. Это было поистине прекрасное зрелище. Среди почти равнинной и обнаженной местности природа капризной рукой бросила несколько холмов, и вот на этих-то холмах, покрытых лесом и садами, приютилась Почаевская лавра. Со своими белыми как снег церквями и горящими огнем куполами, со своей уходящей чуть не в облака колокольней святая обитель так, казалось, и манила к себе под тихий священный кров, словно говоря своим мирным лучезарным видом о тех духовных радостях, о счастье, которые вас в ней ожидали…

А там дальше, левее Почаевской лавры, где небо сливалось с землей, темнело какое-то неясное большое сооружение, казавшееся почти точкой. Это – австрийский монастырь Подкамёнт. И странным казалось, и не верилось как-то, что близится конец русской земли и что все вокруг наше, а это темное далекое пятнышко уже не наше, что над ним работали и его создали какие-то другие, чуждые нам люди и что там, где оно темнеет, пролегает таинственная черта, по ту сторону которой лежит земля нашего врага – Австрийской империи.

Почаев оставался все время правее нас.

Понемногу мы начали от него удаляться, но долго еще, обернувшись несколько назад, можно было видеть его золотые, сверкавшие солнцами главы, пока, наконец, наш полк не втянулся в большую деревню Плинки, расположенную от границы всего в нескольких верстах, где мы стали на отдых. Устроив солдат по квартирам и закусив, я попросил разрешения у ротного командира и отправился по случаю субботы в сельскую церковь. После многих трудных дней похода, в ожидании великих и страшных грядущих событий моя душа рвалась к Богу: она искала общения, она хотела слиться с ним воедино. Я шел. Был один из тех дивных деревенских вечеров, которые так отрадно, так безмятежно действуют на душу человека. Солнышко близилось к закату. Нежные, пурпурные, прозрачные облачка повисли в ясном небе. В тихом теплом воздухе звучной волной разливался монотонный благовест; к нему изредка примешивался громкий смех деревенских детишек, игравших на лужайке около маленькой журчащей речонки с высокими зелеными берегами, протекавшей посреди деревни. По дороге, поднимая высоко вверх пыль, с мычанием двигалось стадо коров, которое гнала с выкрикиванием и по-детски ругаясь маленькая босая девочка с хворостиной в руке и с розовым платком на голове. Мужики и бабы, кончив работы на полях, приоделись по-праздничному и вышли из своих хат. Кто в церковь направлялся, кто сел на скамеечку перед домом и, бессмысленно глядя на окружавшее, лузгал семечки. Около некоторых хат стояли небольшие кучки солдат и деревенских девок в пестрых платочках. Слышались веселый смех и говор. Да, так хорошо, так мирно было вокруг!..

Я подходил к церкви. Церковь была каменная и для деревни большая. Она стояла на высоком месте и, озаряемая лучами заходившего солнца, придавала всей этой чудной деревенской идиллии какую-то особенную прелесть, какую-то особенную, своеобразную русскую красоту. Церковь оказалась битком набита не столько сельским людом, сколько солдатами. Я прошел на левый клирос, где встретил нескольких офицеров своего полка. С того момента как я уехал на войну, мне ни разу не представлялся случай побывать в церкви. Хотя в своей жизни я очень любил посещать храм Божий, но, признаюсь, никогда еще я не испытывал в такой степени религиозного подъема, как именно в ту минуту. Горящие свечи, старик-священник в своей сверкающей золотом ризе, святые образа, волны кадильного дыма – все это мне показалось тогда таким прекрасным, чистым и умиротворяющим; каждое слово священника было исполнено для меня сокровенного смысла… Знакомые напевы святых песен звучали в моих ушах сладкой симфонией, глубоко западали в душу, волновали ее и потрясали, вызывая могучий молитвенный порыв. И я молился в тот момент, молился как никогда горячо, убежденно, с искренней несокрушимой верой. Я забыл все окружавшее меня, я видел перед собой только желтые язычки горящих свечей и сквозь кадильный дым различал лик Пресвятой Девы… Моя душа высоко воспарила к небу. Никогда еще я не понимал в такой степени, как ничтожны мы в сравнении с Тем, Кто управляет мирами. Никогда, о, никогда еще я не взывал к небесам с таким глубоким сознательным чувством: «Господи, Господи! Да будет Твоя святая воля!» Впервые я испытывал то счастливое состояние, когда вдруг меркнет образ смерти, когда не только ее не боишься, но даже желаешь ее, но желаешь для того, чтобы поскорее перейти в другую, светлую, вечную жизнь…

И в то время как я возносил к Творцу свои горячие, вдохновенные молитвы, в которых было больше чувства, чем слов, хор запел «Спаси Господи…» Сотни солдатских грудей подхватили, и стены храма были потрясены этой святой песней, где каждая строка говорила вам о наступавших великих страдных днях… Я заразился всеобщим подъемом и тоже запел, и слезы, искренние слезы восторга, потекли у меня из глаз. И в этих слезах была победа над смертью…

Кончилась служба. Солдаты, истово крестясь, стали выходить из церкви; вслед за ними вышел и я. Солнце уже давно зашло. Вечерние сумерки густой пеленой окутали деревню. После духоты в церкви я с особенным наслаждением вдохнул в себя полной грудью свежий воздух. На душе было легко и отрадно, как будто я сбросил с себя какую-то тяжесть, которая меня раньше давила, а на будущее, кровавое и ужасное, я смотрел спокойно, с упованием на милосердие Божие…

Придя домой, я с аппетитом выпил свежего холодного молока, закусывая его ржаным, очень вкусным хлебом, лег, не раздеваясь, на душистое сухое сено, наваленное в сарае, и вскоре заснул крепким, спокойным сном. На следующее утро, едва только занималась заря, Франц уже будил меня. Я вскочил и начал быстро умываться почти ледяной водой. Ротный командир штабс-капитан Василевич уже был одет и наскоро допивал кружку чая.

– Вам, Владимир Степанович, идти за знаменем; поторапливайтесь!.. – проговорил он.

Я нацепил шашку и вышел, пробираясь вдоль забора через грязную улицу, к роте, которая невдалеке стояла серой массой. Утро было холодное. Солнце еще не выходило. Белый туман как пар окутывал деревню, сады, поля и как тяжелое облако лежал в долине речки. В тишине раздавались голоса собиравшихся в поход солдат. Из разных концов деревни доносилось протяжное пение петухов. Где-то близко слышался зудящий скрип колодезного журавля.

Поздоровавшись с людьми, я взял вторую полуроту, отправился с ней к квартире командира полка и, приняв знамя, пошел к сборному пункту полка. Полк уже стоял, готовый к выступлению, и при проносе знамени взял на караул. После этого начальник дивизии, который почему-то все время нервничал и теребил свою красивую вороную лошадь, приказал начать движение. В головную заставу назначили полуроту 3-й роты под начальством подпоручика Новикова, моего товарища по училищу. Это был красивый и высокий офицер, веселый, но в то же время серьезный и развитой. Когда он проходил мимо меня со своей полуротой, мне бросился в глаза его понурый и печальный вид. Голова была опущена, на лице лежало выражение грусти. Он шел медленно, с трудом вытаскивая ноги из липкой грязи. Не знаю, что на него повлияло, усталость ли, холодное и сырое утро или, быть может, смутное предчувствие чего-то недоброго, неизбежного, как тень пало на его молодую, полных благородных порывов, душу…

– Скорее вперед! Офицер, вперед! – послышался грубый окрик начальника дивизии, и я заметил, как сердито, почти злобно он посмотрел на подпоручика Новикова. Мне сделалось жалко товарища, и я содрогнулся при мысли о той страшной, неведомой силе, которая толкает нас на кровавое дело и которая дает право жизни и смерти одних людей над другими…

Вскоре полк вытянулся длинной серой кишкой. Позади двигался обоз. Пройдя лощину, где живописно раскинулась деревушка, приютившая нас на одну только ночь, мы вышли на бугор и нашему взору открылись необъятные, залитые радостным утренним солнцем, желтеющие поля. У всех нас было прекрасное, бодрое настроение.

– Эй, землячок! Скажи, далече тут будет до границы? – спросил кто-то из солдат нашей роты, обращаясь к мужику в белой грубой рубахе, сидевшему на скрипучей телеге и погонявшему пару маленьких, но сытых лошадок.

– Нэдалэко! Билыпэ нэ будэ, як одна верства! – выкрикнул каким-то визгливым голоском мужик и дернул веревочными вожжами. Лошаденки вскинули мордами и побежали рысью.

Наконец, в некотором отдалении мы увидели широкую, малоезженную и окопанную с обеих сторон канавами дорогу, которая в виде темной ленты тянулась влево и вправо и терялась вдали. Это была граница. Сердце мое радостно забилось. Так вот она – эта таинственная черта, разделявшая долгое время два великих государства! Как еще недавно она служила могущественной преградой, перешагнуть которую можно было нередко с опасностью для собственной жизни. Австрийские и русские солдаты днем и ночью ходили и зорко следили за тем, чтобы никто не смел вторгнуться незаконно в пределы чужой земли. Но теперь, когда кровавый ураган войны разорвал оковы закона и втоптал в грязь священные права человечества, когда восторжествовало право сильного, тогда перестала существовать и граница – эмблема условности, и Австрийская империя открыла свои широкие объятия, нахлынувшим, как волны, русским армиям…

Все ближе и ближе к границе подходила наша колонна, впереди которой ехал верхом командир 1-го батальона подполковник Бубнов. Вот уже его лошадь, словно чуя что-то необычайное, зарыла копытами землю и, красиво перегнув шею, вступила на вражескую землю. Подполковник Бубнов снял фуражку и неторопливо осенил себя широким крестным знамением. В этот момент музыканты, став в стороне от дороги, заиграли церемониальный марш. В ту историческую минуту меня охватило необыкновенное, торжественное чувство, в котором было все: и гордость, и какое-то величественное сознание силы и мощи России, и предвидение грядущих побед. Радостная дрожь пробежала по телу, и необычайная энергия наполнила мое существо. Мне бросились в глаза два столба: один – русский в виде колонки и окрашенный в такие цвета, в какие обыкновенно красятся у нас в России верстовые столбы, и другой – австрийский железный, верхняя часть которого с австрийским гербом была сбита и валялась тут же, на земле. Перейдя границу, я перекрестился. Многие солдаты тоже крестились. На их суровых, серьезных лицах была написана молчаливая угроза врагу, дерзнувшему поднять свой меч на святую Русь.

После перехода границы не только мне одному, но, вероятно, и всем казалось немного странным, что австрийская земля почти ничем не отличалась от нашей; такие же поля, такие же деревья, огороды, как будто все должно было быть каким-то другим, особенным.

– Вот она какая Австрия-то! И не подумал бы никогда, коли б границы не прошли, словно Расея! – ни к кому не обращаясь, проговорил какой-то солдат. – А что, брат Ванюха, – продолжал он, обращаясь к своему соседу, – даст бог, по замирении вернемся домой, скажем, что, мол, как есть, в загранице с тобой побывали!

В ответ послышался дружный смех.

– Да, жди… Ишь, про замирение заговорил, не видамши еще войны. Эх, ты!.. – наставительно заявил отделенный, действительной службы солдат с большими красивыми светлыми усами и при этом затянулся крученой папироской.

Но вот мы вошли в австрийскую деревню, и я сразу почувствовал, именно почувствовал, что нахожусь не в России. Хаты с соломенными крышами были без труб. Крестьяне все в чистых белых полотняных одеждах, высоких смазных сапогах и с круглыми соломенными шляпами на голове. Выражение лиц, характерные черты которых составляли длинный, довольно крупный нос и большие, опущенные книзу усы, было не такое добродушное и простое, как у нашего мужика. Мужчины старые и молодые стояли небольшими кучками около халуп (хат) и с любопытством, но без всякого страха смотрели на проходившие мимо них русские войска, и только при виде офицера почтительно снимали шапки. Женщин и детей почти не было, так как они попрятались по домам и робко выглядывали из-за углов и окон. Около колодца некоторые крестьяне стояли и давали воду подходившим солдатам, причем в знак того, что вода не отравлена, предварительно отпивали немного сами. Все крестьяне оказались поляками, многие из них побывали в России и умели говорить по-русски. Судя по радушному приему, оказанному нам, можно было заключить, что они отнеслись к русским благосклонно.

К концу дня мы пришли на отдых в большую, утопавшую в садах деревню. Солнце только что зашло, и приятная вечерняя прохлада сменила дневной жар. В недвижном воздухе пахло дымом. На зеленоватом ясном небе зажглась первая звездочка. Умывшись холодной, чистой водой, я пошел в сад. Как и всегда, меня тянуло к природе, в уединение… Высокие с побеленными стволами деревья, усыпанные многочисленными дозревавшими плодами, приняли меня под свою молчаливую сень. Несколько солдат со смехом и подбадривающей руганью сбивали палками сочные, румяные яблоки, но при моем появлении смутились и с виноватыми лицами разошлись, так как под страхом розог им было запрещено что-либо трогать в неприятельской стране. Я отправился на противоположный конец сада. За садом пролегала бархатисто-зеленая, без единого кустика и пятнышка лощина, а за нею раскинулись, куда только мог хватить глаз, поля. Я прилег на траву под большим грушевым деревом и задумался. На душе было так же хорошо, так же тихо, как и в окружавшей меня природе. Все это: и деревья, и чистое небо с мерцающей звездочкой, и зеленая лужайка, и беспредельная манящая даль, и два деревенских мальчика со звонкими голосами, сбивавшие неподалеку от меня яблоки, – все это так мало, почти даже совсем не походило на войну. Мгновениями мне казалось, что я нахожусь в родной деревушке, где я любил проводить лето. Но вот по дороге, левее лужайки, из-за бугра вышло несколько солдат с ружьями на плечах, вероятно дозор, и я вернулся к действительности. И вдруг с гордостью я вспомнил, что нахожусь во вражьей земле, что здесь я сижу не как мирный гость, но как великодушный победитель и что потому над всем меня окружавшим, даже над жизнью этих милых, невинных ребятишек как будто я имел какое-то неоспоримое право…

Уже совсем стемнело, и на небе мерцали мириады звезд, когда я вернулся в халупу. Чистенькая и аккуратненькая снаружи, халупа оказалась еще лучше внутри. Комната, освещаемая небольшой керосиновой лампой, просторная, но в то же время уютная. Пол деревянный и тщательно вымытый. На стенах, покрашенных голубой известью, висели часы, лубочные картины, а левый угол был весь завешан иконами в красивых рамках. На маленьком круглом, покрытом белой скатертью столике стояло деревянное вырезанное распятие и лежал польский молитвенник. Около стены с двумя окнами, уставленными вазонами с цветами, находился длинный выскобленный стол со скамьей. Немолодая на вид баба с медным крестом на груди, висевшим на красных мелких четках, сидела на широкой деревянной кровати с огромными подушками и высокими спинками, и молча, но вполне дружелюбно смотрела на непрошеных гостей. Денщики устраивали нам постели на соломе в углу под иконами. В это время открылась дверь, и вошел с ружьем в руках солдат, который, обратившись к штабс-капитану Василевичу, проговорил:

– Так что, ваше благородие, нету этого хлопца, должно, убёг.

– Эх, жалко, черт возьми, – пробормотал ротный командир. – Ты, брат, передай подпрапорщику, чтобы дневальные не зевали, а то ведь черт его знает, что за народ, не у себя в России… Ну, ступай!

Солдат неуклюже повернулся и вышел. Я заинтересовался и спросил у штабс-капитана Василевича, в чем было дело. Оказалось, что в халупе, где мы остановились, находился какой-то молодой паренек. Своим подозрительным поведением он обратил на себя внимание всех. К офицерам он не обращался с расспросами, а все больше заговаривал с солдатами. Ротный командир, предполагая, что это какой-нибудь шпион, приказал учредить за ним надзор, но едва только стемнело, как он куда-то скрылся, и нигде не могли его найти.

Никто из офицеров нашей роты не придал этому факту большого значения, но, быть может, впервые за весь поход каждый из нас, ложась спать на мягкую солому, смыкал усталые веки с легкой тревогой на душе.

– А что вы думаете, господа, разве не осмелится эдакий молодец прийти к нам ночью в гости и перерезать всем глотки и, таким образом, сразу, без всякого боя лишить наш полк четырех доблестных офицеров? – проговорил полушутя-полусерьезно штабс-капитан Василевич. И с этими словами положил под подушку заряженный револьвер.

Мы засмеялись каким-то неестественным, деланым смешком и ничего не сказали. Денщики потушили лампу, кое-как примостились в противоположном углу, и через некоторое время в тишине темной комнаты раздавалось только мерное тиканье часов и легкое всхрапывание заснувших усталых людей. Я помолился Богу и лег под шинель, стараясь отогнать от себя черные мысли, навеянные последними словами ротного командира.

Однако вскоре физическое утомление и сильные впечатления дня взяли свое, и я заснул крепким, свинцовым сном. Ночь прошла спокойно. Наутро, едва заблестели первые лучи восходящего солнца, которое как будто улыбалось влажной, ожившей после ночной дремоты земле, наш полк уже вытягивался в походную колонну по узкой дороге, выходившей из деревни. Солдаты отдохнули за ночь, а свежее радостное утро возбуждало в этих молодых, здоровых людях жизненную энергию и создавало бодрое и веселое настроение. Повесив ружья на ремень через плечо, с тяжелыми мешками за спиной и лопатами сбоку, они шли по шесть человек в ряд, смеясь и отпуская всякие шуточки и прибаутки.

Впереди полка ехал командир со штабом; там уже несли знамя. Между батальонами, выделяясь своими темно-зелеными, чистенькими, красивыми, как игрушки, орудиями и чуть-чуть погромыхивая колесами, двигались батареи. Сзади полка, вытянувшись в длинный хвост, одна за другой ехали повозки обоза. Я шел, не чувствуя никакой усталости, жадно осматривая все, что попадалось нам на пути. В начале местность более или менее равнинная постепенно перешла в холмистую и покрытую кое-где густыми сосновыми лесами. Деревушки, похожие на наши, русские, но более чистенькие, встречались часто, через версту-две, и почти в каждой можно было видеть простой, но нередко довольно красивой архитектуры костел и дом ксендза. Дороги становились лучше и лучше, большинство шоссированные, и на перекрестках их стояло или высокое деревянное распятие, или каменная статуя Пресвятой Девы. Часто также нам попадались большие озера и пруды, которые кишели дикими утками и гусями.

Когда мы спросили у галицийских крестьян, почему у них такое множество дичи, они сказали нам, что им строго запрещено охотиться и потому дичь сохраняется.

Присматриваясь к окружавшему, я в то же время не переставал думать о той причине, которая бросила меня с оружием в руках в эту чуждую, благоустроенную и, казалось, мирную страну, то есть думать о войне. Подчас красивые и умилительные сельские картины говорили скорее за то, что все происходящее есть не более как приятная экскурсия за границу с научной целью, но никак не война. И действительно, мы углубились внутрь Галиции чуть не на 50 с лишним верст, а между тем не встретили ни одного австрийского солдата. Да, противника еще не было, но были уже его зловещие признаки. Часто по пути попадались сожженные мельницы, разрушенные дома и восстановленные нашими саперами мосты. В деревнях и местечках, мимо которых мы проходили, висели большие белые флаги, свидетельствовавшие о покорности населения и приятно щекотавшие своим видом наше самолюбие победителей. Кое-где у дороги валялись поломанные шашки, выстрелянные гильзы и пустые пачки от патронов – следы стычек нашей и неприятельской кавалерии. Судя по тем скудным сведениям, которые мы имели о противнике, очевидно было одно, что австрийская конница отступала под натиском нашей конницы, и благодаря этому наши войска беспрепятственно вторглись в пределы Галиции.

В описываемый мною день переход выдался очень тяжелый. Пока в воздухе чувствовалась утренняя прохлада, идти было легко и даже приятно, но когда солнце начало палить и прямо в лицо подул горячий, точно из раскаленной печи, ветер, двигаться сделалось трудно. Постепенно затихли смех и веселые разговоры – это первый признак утомления солдат.

Покрытые толстым слоем серой пыли, с красными, вспотевшими лицами, с полусогнутыми под тяжестью амуниции спинами, они шли гуськом по сторонам дороги, едва волоча ноги. Изредка всеобщее молчание нарушал чей-нибудь одинокий сдавленный возглас вроде:

– Ф-фу! Вот-те и Галиция! Словно в бане паришься!

Особенную усталость мы почувствовали около четырех часов дня. Солнце жгло немилосердно. Ноги отказывались двигаться, а между тем оставалось пройти еще верст пять-шесть. Остановки для отдыха делали чуть не через каждые 10–15 минут, причем достаточно было командиру полка остановить лошадь и махнуть рукой, как от головы колонны проносился гул «Стой! Стой!», и измученные люди, как снопы, валились на землю на том месте, где стояли, и тотчас засыпали. Через несколько минут опять слышалось «Вперед!», и вся эта, дотоле недвижная серая масса человеческих тел, распластавшихся на земле, вдруг встрепенулась, поднималась на ноги, кряхтя и бормоча ругательства, и снова медленно плелась вперед.

Я испытывал такую усталость, что почти ничего не соображал. Натертые узкими сапогами ноги ныли и подкашивались. Пыль залепляла глаза. Во рту совершенно пересохло. Я ежесекундно вытирал платком лицо, но только еще больше размазывал грязь. На каждой остановке я ложился прямо на землю и чувствовал, как веки помимо моей воли слипались, точно на них давила какая-нибудь тяжесть. И так сладко было забыться на эти несколько минут…

Наконец, совершенно замученные и грязные, мы втянулись в деревню N, где и расположились на отдых. Но едва только, стряхнув с себя пыль и умывшись, я сел за стол, чтобы закусить, как вдруг около нашей халупы послышались какой-то необычайный шум, крики и стрельба. Я вскочил и подбежал к раскрытому окну. На дворе и на улицах деревни была большая суматоха. Солдаты, кто с котелком в руках, кто без пояса и без шапки, кто босой, кто с ружьем, заряжая его на ходу, кто без ружья, куда-то бежали. Из всего этого и из различных непонятных криков я догадался, что на нас напала австрийская кавалерия. Мне сообщилось охватившее всех паническое чувство. В волнении я бросился искать револьвер и шашку и, как назло, не мог найти ни того, ни другого. Ротный командир и поручик Пенько тоже засуетились, и все поспешно выскочили на двор. Наконец и я, найдя свое оружие и извергая поток ругательств за то, что оно так долго не находилось, выбежал вслед за ними.

Солдаты, приводимые в порядок резкой бранью и пинками офицеров, мало-помалу приходили в себя и выстраивались на окраине деревни.

Недалеко от нас, под лесом, слышалась ружейная перестрелка, сопровождавшаяся несколькими сильными взрывами. Хотя я чувствовал, как у меня дрожали поджилки, однако я старался казаться совершенно хладнокровным и успокаивал солдат. Присутствие духа офицеров сейчас же передалось солдатам, они вскоре оправились от первого испуга и спрашивали друг у друга, что же именно такое случилось? В первый момент никто ничего не мог разобрать, но вскоре выяснилось, что в лесах скрылись два неприятельских эскадрона после разгрома австрийской кавалерийской дивизии, в состав которой они входили.

Воспользовавшись тем, что наш полковой обоз немного отстал от своих, эти два эскадрона напали на него недалеко от той деревни, где мы расположились на отдых. В обозе, конечно, произошла паника, особенно когда австрийцы открыли огонь из пулеметов. Лошади понесли, переворачивая повозки и разбивая их. Большинство обозных солдат разбежались. Но в это время небольшое прикрытие обоза, состоявшее всего из нескольких десятков человек, рассыпалось в цепь, и, когда австрийцы, увлеченные легким успехом, бросились с шашками наголо в атаку, их встретил меткий огонь нашей цепи, которым они и были рассеяны. Стрельба уже затихла, но полк все еще стоял, готовый встретить врага, откуда бы он ни появился. С наступлением сумерек было приказано выставить непосредственное охранение и разойтись. В охранение назначили мой взвод. Я сам выставил полевые караулы, сказал, с какой стороны ожидается противник, и приказал ни в коем случае не спать. Было уже совсем темно, когда я вернулся в полевой караул № 1, расположенный во ржи у дороги. Я присел на шинель, растянутую на примятых к земле стеблях, и употреблял все усилия к тому, чтобы не заснуть. Но веки не слушались и сами собой закрывались, а утомленное тяжелым переходом тело жаждало отдыха. Несколько солдат темными молчаливыми силуэтами расположились около меня, и я чувствовал, как в них тоже происходила тяжелая борьба со своей слабостью. Прямо против меня полулежала чья-то солдатская фигура, и видно было сквозь сумрак ночи, как голова этого человек все ниже и ниже склонялась к земле, наконец, припала, и через секунду уже слышалось легкое, сладкое похрапывание. Но начальник караула бравый унтер-офицер не дремал. Он зорко следил за тем, чтобы никто не спал. Тихонько подойдя к заснувшему солдатику и тряхнув его за плечо, он проговорил таинственным шепотом: «Зорин! Не спи!» Этого было достаточно, чтобы солдатик встрепенулся, даже вскочил на ноги и пробормотал, с трудом преодолевая сонливость: «Виноват, одолела проклятая…» – подразумевая под словом «проклятая» сон, который нападал на нас, как назойливая муха. А вокруг раскрыла нам свои объятия тихая, теплая ночь. В беспредельном, темном небе мерцали недвижные звезды. Изредка раздавался крик какой-нибудь ночной птицы в соседней чаще, и снова все умолкало. И чудилось в этой зловещей, немой тишине, что вот где-нибудь близко, скрываясь за кустами, ползут как змеи какие-то люди… Мгновение, и они бросятся на нас как звери… Мы ощетиним свои штыки. Произойдет короткая кровавая схватка, и благоговейную тишину ночи нарушат раздирающие душу крики раненых и хриплые стоны умирающих… Но все было спокойно. Враг не тревожил. Ночь кончалась. Уже яснее и яснее выделялись очертания бугра впереди, леса справа, деревни позади. Ночная темень постепенно уступала место первым проблескам дня. Запели разноголосые петухи. В деревне заходили люди, послышались голоса, ржание лошадей. Белесоватый пар курился над землей. Наконец сделалось совсем светло, хотя солнце еще не вставало. Я приказал снять полевые караулы и собрать их около дороги. У всех были истощенные и побледневшие после бессонной ночи лица. Сырой утренний ветерок пронизывал до костей и заставлял дрожать. Но едва мы пришли в деревню и успели выпить по кружке чая, как уже снова пришлось собираться в поход, так как полк получил приказание выступить в 6 часов утра.

Было 13 августа. На небе ни облачка. Уже с утра солнышко начало припекать. Переход предстоял нам около тридцати верст до деревни, где мы должны были ночевать. Первое время мы двигались по шоссе, которое пересекло железную дорогу с разрушенной станцией и поломанными стрелками. Местность была неровная. Мы то спускались вниз, то забирались на высокий холм, откуда открывалась широкая перспектива на далекие синие леса, на испещренные темными, желтыми и зелеными полосами полей возвышенности, на которых лепились то на скате, то в лощине, то на самой вершине небольшие серые деревушки и хутора. При виде этой картины я радовался от сознания того, что часть богатой неприятельской земли, оставшейся позади нас, уже по праву принадлежит нам. Ах, если бы я знал в тот момент, что не пройдет и года, как все это мы отдадим врагу так же легко, как и завоевали!..

Когда мы прошли верст десять, нашего слуха коснулся какой-то неясный, глухой звук, подобный раскатам далекого грома. Звук этот то трепетал в воздухе, то вдруг умолкал с тем, чтобы опять возобновиться. Сомнения не было, это доносилась орудийная канонада – страшный предвестник военной грозы. С каким-то непонятным, приподнятым, но в то же время жутким чувством я прислушивался к этим пока еще нежным звукам, похожим на рокот волн… Я прислушивался к ним, как прислушиваются к радостному пасхальному звону, но только с большим волнением, с большим подъемом души, в которой зазвенели какие-то новые, неведомые струны…

Мы шли, изредка останавливаясь на короткий привал. Гром орудий становился все явственнее. Но мы уже не обращали на него внимания, потому что, с одной стороны, слух уже привык, а с другой – было не до того, так как мы начали испытывать большое утомление.

Около одной деревушки, раскинувшейся на берегу небольшого озера, наш батальон, шедший в авангарде, остановился немного передохнуть. К дороге примыкала небольшая зеленая лужайка, на которой особенно приятно было растянуться и полежать хоть несколько минут, закрыв лицо руками от жгучего солнца. Штабс-капитан Василевич отъехал немного назад для того, чтобы посмотреть, далеко ли еще идут главные силы нашего полка. Между тем находившиеся впереди нас роты авангарда поднялись, пошли и вскоре скрылись за ближайшим леском. Штабс-капитан Новоселов этого не заметил и спокойно продолжал смотреть вдаль. Когда я подошел к поручику Пенько и сказал ему, что мы оторвались, то он мне иронически ответил:

– Ну что ж, это дело ротного командира, пусть не зевает по сторонам.

Зная о тех чувствах, какие питали друг к другу эти два человека, я не удивился едким словам поручика Пенько. Возвратившись к роте и увидев ее одну посреди поля, штабс-капитан Василевич заволновался и очень обиделся на нас и особенно на поручика Пенько за то, что мы его не предупредили об уходе авангарда. Штабс-капитан Василевич, желая поскорее догнать ушедший вперед батальон, приказал двигаться быстрым шагом, подгоняя плеткой отставших. Измученные люди почти бежали, напрягая последние силы. Однако никаких следов авангарда мы не встречали, точно он в воду канул. Правда, местность была так богата всякими лощинами, кустарником, рощами, деревушками, что в ста саженях могли бы легко не заметить целого батальона. Кроме того, дороги расходились в разные стороны, и вот нам требовалось угадать, по какой именно пойти, чтобы нагнать авангард. Наобум мы свернули вправо и вышли на бугор, но вокруг не видно было ни одной души, и только собаки отчаянно лаяли в соседней деревне. Солдаты сбились в кучу, как стадо баранов. Кто прилег, кто стоял, опираясь обеими руками о ружье. У всех на лицах было написано большое утомление, но в то же время легкая тревога, вызванная тем, что мы, очевидно, заблудились. Да, заблудиться в чужой, незнакомой стране, почти под носом у противника – это, конечно, довольно неприятно и даже, можно сказать, жутко. Но, видно, и сам ротный командир немного растерялся. Левее, за следующим бугром, поднималась небольшая пыль. Мы с ротой пошли в этом направлении и вскоре втянулись в большую деревню, через которую пролегала широкая дорога. Мы двинулись по ней. В это время в костеле начали тревожно, как на пожаре, звонить в колокола. Было очевидно, что какой-то добросовестный житель этим знаком предупреждал кого следует о движении русских войск. Но благодаря усталости мы не обращали внимания на звон и безостановочно двигались по извилистой дороге, которая, выйдя из деревни, потянулась по узкой лощине между двумя высокими и длинными сопками. Едва мы миновали деревню, как мимо нас во весь дух промчался верхом казак, везший какое-то, очевидно, донесение, а вскоре мы увидели двигавшуюся навстречу нам по той же дороге кавалерийскую колонну. Запыленные и молодцеватые на вид драгуны с шапками набекрень, с длинными пиками в руках ехали спокойным шагом по трое в ряд, поднимая густую пыль. Я смотрел на них с тайным восхищением и уважением, как на людей, испытавших нечто, чего я еще не испытывал и что предстояло мне еще испытать. Это и была именно та лихая дивизия, которая, как рассказывал мне в местечке Янполь штабс-ротмистр, наголову разбила австрийскую кавалерийскую дивизию. Посреди колонны, громыхая орудиями, ехала конная батарея. Я остановился и спросил у первого попавшегося драгуна:

– Ну что, брат, как дела?!

– Да ничего, слава богу, ваше благородие, – отвечал тот, придержав заигравшую вдруг вороную лошадь. – Можно сказать, здорово попало австрияку. Он хотел нас окружить и пустил много сил, а наша батарея как зачала по ём крыть, так, сдается, тыщи две али три положила. Оченно метко била наша батарея…

– Так чего же вы отступаете?! – горячо воскликнул я, возбужденный рассказом драгуна.

– А он, вишь, послал на нас пехоту, ну а супротив пехоты нам нельзя идти… Теперь ваш черед настал. Тут недалече до их, версты две-три, не боле…

Драгун тронул шпорами лошадь в бока и поехал догонять своих, а я пошел вперед, с трудом передвигая ноги. Наша рота растянулась чуть не на версту. Люди шли по одному, по два, согнувшись, тяжело вздыхая и вытирая изредка рукавом пот с лица, которое пыль покрывала, как пудрой. А по дороге все еще двигались стройными рядами лихие драгуны. Сквозь топот сотен копыт, фырканье разгоряченных лошадей слышались веселые голоса и смех. Колонна кончалась. В хвосте ее, поскрипывая плохо смазанными колесами, ехали три телеги, убранные зелеными березовыми ветками. Сквозь их трепещущие от ветра листья выглядывали строгие, запыленные и побледневшие лица раненых драгун. Некоторые лежали с обвязанной головой, другие сидели с перевязанной рукой, поддерживая ее здоровой, чтобы смягчить толчки и тряску телеги. При виде этих первых русских раненых меня охватило благоговейное чувство, чувство, в котором были уважение к ним и даже тайная зависть за то, что они уже принесли священную жертву, пролили свою кровь… Но наряду с этим высоким чувством где-то глубоко в тайниках души шевельнулось другое, смутное чувство, это чувство ужаса перед теми страданиями, страшным призраком смерти, перед теми слезами и проклятиями, на арену которых меня бросила неотвратимая рука судьбы… И, как бы вторя этим дрогнувшим в глубине моей души струнам, где-то недалеко впереди, за лесом, пронеслись раскаты орудий, подобные могучему прибою волн. Сердце забилось сильнее. Я сознавал, что начиналось что-то необычайное, великое и таинственное помимо меня, моей души. Начиналось то, к чему стремилась моя душа в течение нескольких лет, что составляло для меня заветную мечту. И вдруг новое чувство бодрости, решимости и энергии, как целительный бальзам, распространилось в моем утомленном от похода и жары теле. Я забыл об усталости, жажда перестала меня мучить. Я шел вперед, обгоняя солдат, желая поскорее догнать голову своей роты. Я с трепетом прислушивался к грому орудий, который временами рокотал в разреженном, раскаленном воздухе, и мною все больше и больше начинало овладевать то особенное лихорадочное состояние, какое бывает у человека перед боем. На краю деревни наша рота догнала, наконец, свой батальон. Он так растянулся, что никто и не заметил, как мы оторвались. Командир батальона подполковник Бубнов остановил батальон на короткий отдых. Отставшие солдаты, едва волоча ноги, доходили до своих рот и падали в изнеможении как подкошенные на пыльную дорожную траву. Мучительная жажда томила всех, но в деревне нельзя было брать воду, так как боялись, что она отравлена.

Воспользовавшись маленькой остановкой, поручик Пенько подозвал своего денщика с косым глазом, разбитного и смышленого, и приказал ему вынуть из сумки курицу, которую тот сварил еще утром для похода. Поручик Пенько был, как всегда, веселый. Утомительный поход на него нисколько не подействовал. Даже, скорее, наоборот: лицо загорело, запылилось и сделалось еще мужественнее. А его фигура – плотная и немного сутуловатая, в простой солдатской рубахе и шароварах защитного цвета, с цейсовским биноклем сбоку – выдавала в нем хорошего боевого офицера. Он говорил о предстоящем бое так непринужденно, так легко, что казалось, речь идет не о таком деле, где будет потоками литься невинная человеческая кровь, где будет носиться ураган смерти, а так, о каком-то пустяке. Он не сомневался в том, что австрийцы побегут при малейшем натиске русских войск. Так же просто, как и говорил, поручик Пенько разломал курицу на несколько частей и предложил мне одну. Он очень был удивлен и даже, кажется, обижен, когда услышал мой отказ. Правда, с самого утра мы ничего не ели, но мне было не до еды. Поручик Пенько, конечно, не мог знать, какие сложные чувства в тот момент меня наполняли. Он истолковал по-своему мой отказ, вслух заявив, что действительно перед боем не следует ничего есть, так как если пуля попадет в наполненный пищей живот, то рана будет, безусловно, смертельна. Однако это соображение не помешало ему с аппетитом уничтожить чуть не полкурицы.

– Можете пожалеть, что не попробовали, – обратился он ко мне с добродушной улыбкой, вытирая руки носовым платком. – А если бой будет продолжаться…

Но в это время послышался голос командира батальона:

– Господа офицеры, ко мне!

Мы сгруппировались около подполковника Бубнова, рассматривая карту, на которой он обвел карандашом участки рот для обороны в случае, если противник сам перейдет в наступление. Твердым, спокойным голосом отдав все нужные указания и распоряжения, подполковник Бубнов приказал двигаться дальше. Батальон начал собираться, чтобы перейти на лежавший впереди хребет и там окопаться, а полуротам нашей и 3-й роты было приказано остаться на месте в резерве. Штабс-капитан Василевич назначил вторую полуроту под моим начальством. Через минуту батальон, сверкая штыками и поднимая пыль, уже двигался колонной по дороге, которая сначала полого спускалась в широкую лощину, уставленную скирдами хлеба, и затем поднималась на противоположный гребень и там терялась в синеватом темном лесу. Видно было, как батальон, спустившись в лощину, свернул вправо и, отойдя от дороги шагов четыреста, остановился у подошвы возвышенности. В это время ко мне подскакал на взмыленном белом коне полковой адъютант и торопливо спросил:

– Где командир батальона? – Я молча махнул рукой по направлению к высоте. – По приказанию командира полка поручаю вам передать подполковнику Бубнову чтобы он со своим батальоном безостановочно продолжал движение по указанному маршруту.

Сказав это, адъютант круто повернул коня и ускакал. Я, молодой, как называли нас тогда старые офицеры, «фендрик», был польщен тем, что на мою долю выпала честь передать приказание высшего начальства. Кроме того, сознавая важность этого приказания, я сказал прапорщику Ракитину вести полуроту на присоединение с первой полуротой, а сам схватил лошадь штабс-капитана Василевича, бывшую в тот момент им не занятой, и во весь дух напрямик через вспаханные поля помчался туда, где виднелся наш батальон. Лошадь поминутно спотыкалась в рыхлой земле, тяжело дышала и чуть не падала. В то время я еще очень плохо ездил верхом и потому едва сидел в седле. Даже когда стремена выскользнули из моих ног и я в отчаянии ухватился за луку, даже и тогда прилив энергии у меня был так велик, что я начал хлестать лошадь плеткой, окончательно рискуя вылететь из седла. С некоторой картинностью я подскакал к командиру батальона и круто осадил лошадь. Спокойный, почти суровый вид подполковника Бубнова сразу укротил мой пыл, и я, невольно заражаясь его хладнокровием, старался как можно сдержаннее сказать, приложив руку к козырьку:

– Господин полковник! Командир полка приказал вам с батальоном безостановочно двигаться вперед.

Из-под насупленных серых бровей этого железного человека на меня смотрели строгие, горящие глаза. Он молча кивнул и отошел в сторону. Подъехав к своей роте, я слез с лошади и передал ее вестовому штабс-капитана Василевича. В это время вслед за гулом загремевших орудий до моего слуха донеслись откуда-то совсем близко два глухих отрывистых удара, очень похожих на пушечные выстрелы, но значительно мягче. Я оглянулся назад и увидел над лесом в нескольких сотнях шагов от нас два наполовину белых, наполовину красных облачка, которые медленно вытягивались, принимали различные причудливые формы и, наконец, растаяли в жарком воздухе. Это разорвались шрапнели. Такие невинные и нежные на вид, они несли с собой сотни смертоносных осколков. Втайне я испытывал удовлетворение. Вся обстановка пока представлялась именно такой, как рисовало мне раньше мое воображение. Все было налицо: и утомление походом, и жара, и голод, и ординарцы на взмыленных лошадях, и гром орудий, и рвущиеся снаряды… О, если бы я в ту минуту знал, что это только цветочки, а ягодки еще впереди!..

Подойдя к своей роте, я присел на зеленую травку около отдыхавших солдат, которые от усталости ничего не могли говорить. Я так же, как и все, не знал, куда мы шли, что предстояло нам сделать, близко ли, далеко ли противник. Ясно было одно, что надвигалось нечто страшное, могучее, неотвратимое…

Но вот нашего ротного командира попросил к себе подполковник Бубнов. Вскоре штабс-капитан Василевич вернулся от него со строгим, несколько возбужденным выражением на лице, подождал немного, пока подошла вторая полурота, приказал затем роте двигаться вслед за ним. Мы шли первое время по лощине, а потом, свернув налево, начали подниматься по вспаханному бугру. Утомленные солдаты шли беспорядочной толпой, согнув спины, кряхтя и сопя, с трудом вытаскивая из рыхлой земли ноги, обутые в тяжелые неуклюжие сапоги. Я тоже напрягал все силы, чтобы идти вперед, а не застыть на месте. Пот градом катился с моего лица. Устремив тупо глаза вниз, я молча шагал по пахоте.

– Фу-у ты, прости Господи! Никак не могу идти дальше, ваше благородие! – взмолился около меня какой-то солдатик с серой от пыли бородкой и жесткими, торчащими книзу усами, видно, запасной.

– Так точно, ваше благородие, оченно тяжело по «его» земле ходить, больно много гор… – проговорил кто-то сзади.

Усталость и нервный подъем взяли свое, и я крикнул с раздражением:

– А вы думаете, мне легко?! Черт с вами, оставайтесь, кто не может больше идти, а мы пойдем вперед умирать…

Эта вырвавшаяся горячая, но искренняя фраза, видно, подбодрила солдат. Они умолкли и медленно, но ни на шаг не отставая, плелись вокруг меня, тяжело дыша и вытирая с лица пот. Наконец, мы забрались на вершину холма и, взглянув вперед, застыли на месте. А впереди, на расстоянии версты, на гребне противоположной возвышенности виднелись темные массы каких-то людей, проектировавшихся на фоне белесоватого от зноя неба. Эти толпы, подобные тучам саранчи, занимали почти весь гребень и находились, казалось, тоже в оцепенении. Мы все молча смотрели вдаль на темные колонны и в первое мгновение думали, что это наши войска, не предполагая, чтобы австрийцы могли быть уже так близко. Но вдруг эти людские волны зловеще заколыхались, большие массы раздробились на мелкие группы, в разных направлениях задвигались какие-то точки, на гребне, таким образом, все зашевелилось, и через минуту отчетливо было видно, как выделялись длинные цепи и быстро задвигались в нашу сторону, делая перебежки.

– Ваше благородие! «Он» наступает! – с оттенком ужаса воскликнул один из солдат.

Сомнения не было, противник действительно перешел в наступление. В этот момент к нам подскакал на хрипевшей, взмыленной лошади казак и взволнованно подтвердил то же самое. Все засуетились. Послышались какие-то дикие голоса вроде «Ребята, ложись!..» или «Ховайся (прячься) за скирду!..»

В первую минуту я сам очень заволновался и почувствовал, как лихорадочная дрожь пробежала по моему телу, а сердце молотком застучало в груди. Увидев, что командир 4-го взвода прапорщик Ракитин отдает моей полуроте, оставленной штабс-капитаном Василевичем в резерве, какие-то распоряжения помимо меня, я не сдержался и закричал:

– Прапорщик Ракитин! Потрудитесь исполнять мои приказания, так как здесь полуротой распоряжаюсь я, а не вы!

Я бросил ему эту фразу не потому, что желал его осадить, а потому, что заметил паническое настроение солдат, испуганных неожиданным появлением и наступлением врага, и каким-нибудь энергичным действием хотел вернуть их к спокойствию и порядку. После этого я приказал полуроте рассыпаться в цепь и залечь тут же, на сжатом поле. «Вот оно начинается…» – промелькнуло у меня в голове, и я, сняв фуражку, прочел молитву, которую дала мне мать перед отъездом на войну.

Многие солдаты истово крестились. Мы лежали на откосе, обращенном в сторону противника, так что нас было видно как на ладони. Перед нами пролегала широкая с деревней Жуковом посредине лощина, отчасти закрывавшаяся нашему взору небольшим бугорком, лежавшим впереди нас в нескольких десятках шагов и вдававшимся в нее наподобие полуострова. Благодаря этому выступу была видна только часть деревни Жукова. Первая полурота со штабс-капитаном Василевичем и поручиком Пенько залегла немного правее выступа. Оттуда то и дело слышались нервная ругань поручика Пенько и его громкие команды:

– Взвод, пли! Первое и второе отделения – двенадцать, третье и четвертое – четырнадцать!.. Взво-о-од… пли!

Один за другим раздавались дружные глухие залпы, и пули с громким шипением уносились навстречу врагу. А враг упорно наступал, хотя и был еще далеко. Я не отрывал бинокль от глаз и видел, как австрийцы двигались из-за гребня сначала густыми колоннами, вероятно, по-батальонно, как потом рассыпались в цепь и бегом, уже цепью, устремлялись вниз по скату. Такими ничтожными они мне казались издали, и так их было много!.. Все равно как муравьи на своей куче копошатся, суетятся, куда-то бегут. Даже как-то не верилось, чтобы эти маленькие человечки, мелькавшие как точки, несли с собой смерть и разрушение. Вот первая цепь австрийцев словно провалилась сквозь землю, и вместо нее видна только чуть заметная темная узкая полоска. Присматриваюсь в бинокль: оказывается, они заняли свои заранее приготовленные окопы. Оттуда донесся частый ружейный огонь, прерываемый изредка методическим звуком пулеметов. Я не понимал, по кому они могли стрелять в то время, когда наши войска лежали на месте и только иногда, за дальностью расстояния до противника, давали мощные залпы. Тотчас же мне пришла в голову мысль, что, вероятно, и у них царит такое же волнение, как и у нас, а может быть, даже и больше. В это время какой-то свистящий, довольно приятный звук вроде протяжного «т-с-с-и-иу-у» или короткого «т-ци-уз-с-сть» поразил мой слух. Вдруг я услышал совсем близко от себя «в-з-з», как будто пролетела оса, и около меня в землю что-то глухо ударилось, как камешек. Это были первые пули. «A-а, уже и пульки начинают посвистывать», – самодовольно подумал я, лихорадочно сжимая в руках бинокль и всматриваясь вдаль. В воздухе опять послышался шипящий, но более сильный шум, словно с неба несся незримый метеор, и вслед за этим шагах в десяти от меня поднялся клуб пыли, полетели кверху небольшие комья земли и одновременно раздался сухой короткий треск. Это начали рваться австрийские гранаты. Эффект разрыва был слабый. Я воображал себе, что будет оглушительный гром, черный дым, визг осколков. На самом же деле ничего этого не оказалось, и в душе появилась даже какая-то маленькая неудовлетворенность. «Все это не то, не настоящее…» – говорил мне внутренний голос. Впоследствии я узнал, что австрийские гранаты вообще дают слабый разрыв. Но, несмотря на это, всякий раз, как в воздухе раздавалось зловещее шипение, в моей душе шевелилось какое-то незнакомое еще, неприятное чувство, и когда снаряд где-нибудь недалеко от меня взрывал землю, сразу как-то становилось легче и даже веселее… Многие снаряды, со свистом прорезывая воздух, впивались в землю и не разрывались. В этих случаях меня наполняло злорадное чувство, и невольно являлась сама собою бодрая уверенность, что не все обстоит благополучно у врага. И действительно, у австрийцев были видны растерянность и торопливость. Они спешили ударить нас, стараясь не дать возможности нам развернуться в боевой порядок. Их артиллерия гремела где-то далеко за лесом. Гранаты едва долетали до наших цепей, а шрапнели с бело-красным дымом рвались высоко в небе, не причиняя нам вреда и вызывая смех и хорошее настроение у солдат.

Между тем австрийцы прекратили огонь и опять устремились вниз по скату в нашу сторону. Впереди перебегали длинные цепи, а сзади подходили все новые и новые колонны, от которых почернел весь занятый ими скат. При виде этой массы людей, подобной лаве, хлынувшей на нас, и, взглянув на горсточку наших войск, растянувшихся тонкой как паутина, кривой линией по гребню соседних с нами холмов, я содрогнулся, и тяжелое предчувствие сдавило мне грудь.

«Даже если мы перебьем ружейным и пулеметным огнем половину австрийцев, то все-таки их слишком много, они задавят нас своим числом», – подумал я. Но вдруг сзади меня очень близко, сотрясая воздух так, что он слегка толкал в грудь и лицо, и заставляя звенеть в ушах, отрывисто и с каким-то металлическим отзвуком оглушительно и почти мгновенно прогремели несколько выстрелов подряд: «Тян-н… тян-н… тян-н… тян-н…» Я с ужасом встал на ноги и оглянулся назад, предполагая, что где-нибудь недалеко разорвались какие-нибудь чудовищные снаряды. Но в этот момент вновь потрясли воздух четыре сухих мощных удара, и что-то опять с неимоверной быстротой свистнуло над моей головой так, что я невольно, как подрезанный, присел на землю, и понеслось с приятным, продолжительным и постепенно замирающим шелестом вдаль. Я понял, что это, наконец, заговорила наша артиллерия, ставшая на позицию, и сердце мое радостно и трепетно забилось. Дрожащими руками я поднес бинокль к глазам и устремил взор на широкий скат, где появлялись все новые и новые волны австрийцев. Четыре белых дымка наших шрапнелей показались немного левее наступавшего врага, и сотни пуль рассыпались по полю, поднимая множество маленьких облачков пыли, как будто кто-то взял в гигантскую руку горсть камешков и швырнул их на землю. Через несколько секунд издали донеслись глухие звуки разрывов.

– Эх, маленько бы поправее, в аккурат бы в «его» цепу! – с досадой воскликнул какой-то солдатик.

Все с напряженным вниманием следили за двигавшимися как тучи колоннами противника, и каждому так и хотелось крикнуть нашей батарее: «Правее, правее пустите!» Но, видно, там тоже не зевали. Не успели еще рассеяться дымки разорвавшихся шрапнелей, как снова почти одновременно загремели четыре выстрела, и с шипением понеслись незримые стальные птицы, будто торопясь загладить свою ошибку Все, затаив дыхание и забыв о рвущихся гранатах противника, взглянули вперед. Снова мелькнули в воздухе низко над землей четыре белых дымка, и густое облако пыли, поднятое шрапнельными пулями, окутало на мгновение наступавшие колонны врага. Наша артиллерия, наконец, пристрелялась… Громкий крик одобрения вырвался у тех, кто видел этот величественный момент. Какой-то дикий восторг нашел на всех. Всяк почувствовал, что с такой могучей помощницей мы не подпустим противника. С той минуты наша артиллерия открыла убийственный огонь. Батареи стреляли очередями. Казалось, земля стонала от страшного грома орудий. Над нами ежесекундно, как ураган, проносились десятки снарядов, сверля воздух и как-то жалобно воя, и через несколько секунд издали доносились частые и глухие звуки разрывов. А там!.. Что делалось там, где чернели эти массы людей?! Там был ужас, там был ад!.. Наши шрапнели рвались одна за другой, иногда по пяти, по восьми сразу, засыпая тысячами пуль хлынувшие волны врага. Гранаты яростно вскидывали вверх черные фонтаны земли. Весь скат, который только мог охватить глаз, устилали облака желтой пыли, не успевавшей рассеяться от рвущихся беспрерывно снарядов, и сквозь эти облака, как сквозь дым, темнели наступавшие колонны противника. Я смотрю в бинокль на одну… Вот она быстро спускается по скату… Вдруг несколько белых дымков шрапнелей закружились около нее, и мгновенно она потонула в облаке пыли… Когда дым и пыль немного рассеялись, я увидел только жалкую кучку людей, которые как обезумевшие еще продолжали бежать… Боже, что это была за необыкновенная, захватывающая картина! Огонь нашей артиллерии все сметал на своем пути. Одна австрийская батарея расхрабрилась и стала на открытую позицию, но она не успела сделать и одного выстрела, как уже русские гранаты посыпались на нее, взрывая землю, разбивая зарядные ящики, ломая колеса… Через несколько минут австрийская батарея была разнесена вдребезги; на ее месте лишь валялись обломки орудий и зарядных ящиков, а прислуга оказалась частью перебитой, а частью разбежалась. Видно было, как колонны противника таяли одна за другой, уничтоженные ураганным огнем нашей артиллерии.

Враг обезумел от ужаса, ярости и бессильной злобы и, не выдержав губительного артиллерийского огня, бросился в лес, который находился правее нас в лощине, ища в нем спасения. Увлеченные метким огнем артиллерии и видя, как редеют цепи и колонны противника, мы сами готовы были ринуться вперед. Австрийцы, казалось, приостановили против нас наступление. Но не так обстояло дело на левом фланге, где развернулись третий и четвертый батальоны нашего полка. Я чаще и чаще с беспокойством начал вглядываться в ту сторону.

Австрийцы наступали там густыми колоннами. Шрапнели десятками рвались над ними, окутывая их облаками пыли и дыма, гранаты попадали иногда в самую середину людской волны, и видно было, как вместе с землей летели вверх куски человеческого мяса. Но на смену уничтоженным колоннам являлись все новые и новые, которые упорно продолжали наступать, сбегая по скату вниз к деревне Жуков. Вероятно, в этом месте австрийцы готовились нанести решительный удар. Наконец, зарокотали наши ружья и застучали пулеметы. Это открыли огонь третий и четвертый батальоны. Но противник, осыпаемый градом пуль и снарядов, подходил все ближе и ближе, стремясь охватить наш левый фланг. Австрийская артиллерия усилила огонь, и шрапнели гулко лопались вокруг нас. Осколки с визгом разлетались в разные стороны, с коротким стуком ударяясь в землю. Вот оторвалась от шрапнельного стакана дистанционная трубка[4] и с низким, постепенно понижающимся звуком «ф-р-р-р!» пронеслась над моей головой и упала где-то сзади. По сравнению с этой страшной, могущественной силой, витавшей в знойном воздухе и приносившей с собой гром и разрушение, по сравнению с этими мощными раскатами орудий, от которых содрогалась земля, я чувствовал себя таким маленьким, таким жалким и ничтожным… Ужас близости смерти мало-помалу начал, как холодная струя, проникать в душу каждого. Солдаты лежали как пласты, не смея пошевельнуться. Многие бессмысленно нагребли вокруг себя оставшуюся после уборки хлеба солому, думая этим защититься от глаз противника. Глупцы! Они не понимали того, что враг стреляет не по отдельным людям, а по массе. Некоторые солдаты укрыли голову в руки, и таким образом, лежали ничком и, казалось, спали. Я с тайным удивлением смотрел на них и думал, как это человек может дремать в такую минуту. Но в действительности они не спали, а на них просто нашло какое-то оцепенение или, скорее, если можно так выразиться, обалдение. Они ничего не хотели знать, ничего не хотели видеть и слышать. Им казалось, что они обречены на гибель, и потому, уткнувшись лицом в землю, покорно ждали своей участи. Я обращался к некоторым из них, кричал, ругал, они поднимали голову и устремляли на меня тупые и исполненные ужаса глаза. По моему телу пробежала холодная дрожь. Под ногами словно разверзлась какая-то бездонная темная пропасть, при виде которой меркло воображение и кружилась голова… Я с волнением поглядывал в сторону 3-го и 4-го батальонов и замечал, как там солдатики смотрели куда-то влево, прицеливались из ружья, стреляли, потом, выстрелив, чего-то припадали к земле, словно от кого-то прячась. Оттуда раздалось несколько резких хлопающих как бичом звуков, гулко застрочил пулемет, но только медленно, будто вот-вот остановится, видно, что не наш…

С левой стороны довольно часто начали прилетать, как пчелы, пули… Сердце мое замерло. «Неужели проклятые австрийцы обошли наш левый фланг?» – пронеслось у меня в голове. В это время я увидел, как слева, в соседней роте, некоторые солдаты, пригибаясь, испуганно принялись перебегать назад. «Господи, что это?! Отступают?!» – подумал я, и все вдруг перевернулось во мне. Слева усилился ружейный и пулеметный огонь. «Тс-тт… тс-с-и-у… вж-и-у-у…» – запели чаще пули. Действительно, на левом фланге один наш батальон дрогнул и немного подался назад. Австрийцы, ободренные этим успехом, опять перешли в наступление по всему фронту, видимо, делая последние гигантские усилия сломить стойкие русские войска. Наши батареи, стоявшие позади нашего батальона и поддерживавшие до этого момента лишь редкий огонь, вдруг снова заревели с неимоверным бешенством, словно почуяв опасность… Опять над головой завыли снаряды, в воздухе повис какой-то сплошной стон от неумолкаемого грома орудийной пальбы и разрывов наших и неприятельских снарядов. Справа слышались частые дружные залпы рот второго батальона. По всему неприятельскому полю как горох рассыпались тысячи пуль, поднимавшие почти сплошное облако пыли, которое как завеса закрывало собой наступавшие цепи противника. Бой разгорался с новой силой. Ротный командир приказал мне с полуротой передвинуться на линию первого взвода. Я закричал изо всей мочи, куда перебежать, но вокруг стоял такой гром, что голос мой едва услышали даже те, кто был близко от меня. Я поднял первое отделение 3-го взвода, согнувшись, добежал до 2-го взвода и расположился цепью левее его, а остальным дал знак рукой, чтобы они сделали то же самое. Когда, таким образом, передвинулась вся полурота и залегла против лощины, я прошел от правого фланга к левому, успокаивая солдат и показывая им видневшуюся часть деревни Жукова, откуда можно было ожидать появление противника. Затем я стал посреди цепи и смотрел в бинокль на деревню, на выступ, лежавший впереди нас и не позволявший видеть, что происходило в лощине. «Может быть, австрийцы уже близко. Может быть, они сейчас выскочат на этот бугорок», – как вихрь проносилось у меня в голове, и я слышал сквозь гром орудий, как стучало мое собственное сердце. С трепетом и едва сдерживаемым волнением я ожидал атаки противника.

– Ну смотрите же, ребята, цельтесь хорошенько, когда прикажу стрелять!

– Постараемся, ваше благородие! Назад не побежим! – отвечали они.

В это время два солдатика из соседней роты слева выдвинули вперед пулемет и, направив его в сторону деревни Жукова, открыли огонь. «Вот молодцы», – подумал я, обрадованный, что поблизости оказалось такое страшное, незаменимое в бою оружие. А между тем пули летели со стороны левого фланга все чаще и чаще, то нежно посвистывая над головой, то ударяясь со стуком в землю.

– Ой, братцы, я ранен! – вскрикнул солдатик, лежавший неподалеку от меня.

С испуганным, перекосившимся от боли лицом он схватился обеими руками за левую ногу, на которой выше колена виднелось красное мокрое пятно. Какое-то неприятное чувство вдруг защемило меня.

– Ну, иди к фельдшеру, он тебя перевяжет, – проговорил я и отвернулся в сторону.

Раненый с легким стоном попробовал встать на ноги, но не мог, тогда соседний солдатик подхватил его под руку и медленно повел назад, на противоположный скат, и там ему сделали перевязку. Через несколько минут после этого ранило еще одного солдатика, но на этот раз в бок, так что пришлось его вынести на руках. Все угрюмо молчали, припав к земле и держа ружья при себе, готовые по первому моему знаку открыть убийственный огонь. Я стоял во весь рост и смотрел вперед в бинокль, стараясь быть спокойным и не обращая внимания на свистевшие около меня пули. Их «цзыкание» и нежное пение не производили на меня почти никакого впечатления. Животный инстинкт самосохранения еще не пробудился во мне, потому что, хотя я и знал, что в приятном посвистывании незримых пуль таится сама смерть, но физически моя природа еще не воспринимала во всей полноте этих подчас нежных для слуха, но в то же время страшных по существу звуков. Нервы у меня были еще совершенно свежие, и потому тогда я действительно не боялся «жужжащих ос». Даже и то, что эти «осы» ужалили несколько солдат, только слегка встревожило меня. Не то же ли бывает и в жизни? Ребенок, например, видит сверкающее пламя свечи, оно манит его к себе, оно нравится ему своим блестящим видом. Ребенок протягивает к нему маленькие, нежные ручонки, не испытывая страх, так как не знает, что такое огонь, с улыбкой на детских устах хватает его, но вдруг обжигается, плачет и в другой раз уже побоится даже близко подойти к огню…

– Ваше благородие! Вы бы лучше легли на землю, а то вишь, как пулями садит, того и гляди заденет, – посоветовал мне какой-то добрый солдатик с молодым, почти безусым, но простодушным лицом.

– Ничего, брат, как Бог даст! Коли суждено, так везде тебя пуля найдет, – наставительно проговорил я, и в ту минуту я и сам твердо верил в то, что сказал.

Вдруг что-то с силой рвануло меня за шаровары немного выше колена. Не сдвигая ноги, я слегка нагнулся и увидел в этом месте две маленькие дырочки. Пуля пронизала сукно, но даже не оцарапала кожи. Если б она попала на волосок ниже, то я на всю жизнь остался бы, вероятно, хромым, так как раздробление коленного сустава трудно вылечивается. Я не смутился, даже напротив, какое-то горделивое чувство и удовлетворение наполнили мою душу. Сняв фуражку, я набожно перекрестился и снова направил бинокль в сторону врага. Меня разбирало нетерпение; я ничего не понимал и не знал, что делалось вокруг. Ни от кого никаких распоряжений мы не получали и, казалось, были предоставлены самим себе. Но молодая кровь во мне кипела, и в душе зажегся воинственный пыл. Ведь на моих глазах разыгрывалось настоящее сражение. Все, что раньше жило только в моем воображении, в мечтах, теперь воплотилось в суровую и страшную действительность. И я жаждал окунуться с головой в эту чудовищную стихию ужаса, крови, страданий и смерти…

Гром орудий, взрывы снарядов, свист пуль – все это казалось мне недостаточным. Главное оставалось впереди, именно там, где мы сойдемся грудь с грудью с врагом… И я, как привязанный зверь, рвался вперед, я просил ротного командира послать меня с полуротой на левый фланг помочь хоть чем-нибудь 4-му батальону который едва отбивался от впятеро сильнейшего наседавшего противника. Но штабс-капитан Василевич благоразумно сдерживал мой порыв, говоря, что придет еще и наш черед.

День уже близился к вечеру. Побагровевшее солнце, как огромный огненный шар, склонялось на запад, озаряя землю красноватыми лучами. Чистое, безоблачное небо слегка заалелось. Жара заметно спадала. Бой хотя и продолжался, но чувствовался уже какой-то благоприятный для нас перелом. Наступательный порыв австрийцев, потрепанных нашим сокрушительным ружейным, пулеметным и особенно артиллерийским огнем, значительно ослабел. Спустившись в лощину и запрудив собой деревню Жуков, враг был, очевидно, материально расстроен и морально подавлен и двигаться дальше не мог. Между тем дух наших войск рос с каждой минутой. Всякому было ясно, что противник выдохся и истекает кровью, как раненый зверь, и достаточно только броситься вперед, чтобы его окончательно добить. Само собой, назревала решительная минута нашего контрнаступления. Я не мог более сдерживать себя и закричал ротному командиру с болезненным выражением на лице, что уже пора нам наступать, иначе потом будет поздно. Но штабс-капитан Василевич только нетерпеливо махнул рукой. Вдруг правее нас какие-то зеленоватые цепи, согнувшись, начали перебегать по полю в сторону противника. Тотчас послышалось резкое и частое хлопанье австрийских ружей, и равномерно, то сливаясь вместе, то разделяясь, затрещали пулеметы. С лихорадочной дрожью я присмотрелся туда и весь затрепетал от охватившего меня волнения и радости. «Боже! Да ведь это наши, наши наступают!» – пронеслось у меня, и, забыв все на свете, даже не взглянув на ротного командира, я закричал лежавшим около меня солдатам:

– Братцы! Вон на тот бугорок за мной вперед!

Придерживая рукой шашку, я выбежал вместе с несколькими десятками солдат на горку. Тотчас прибежала туда и вся рота и впопыхах залегла тесной кучей на совершенно обнаженном скате перед самым носом противника. Едва мы показались, как австрийцы, засевшие в деревне Жуков, засыпали нас градом пуль, которые с пронзительным свистом, сливавшимся почти в один непрерывный звук, проносились над нами и вокруг нас, и с глухим стуком одна за другой ударялись об землю, вздымая маленькие облачка пыли… Некоторые рикошетили и пролетали около самого уха, жалобно взвизгивая. Поднялся невообразимый шум. К этому хаосу самых разнообразных звуков примешались болезненные громкие стоны раненых, команды начальников, безумные крики «Вперед! Вперед!»… Некоторые солдаты с испугу стреляли, не глядя куда, и чуть не попадали в своих же товарищей. Но большинство из нас, попав неожиданно под такой сильный огонь, потеряли самообладание. Чувство ужаса перед витавшим вокруг страшным призраком смерти парализовало нашу волю. Вот когда и во мне, наконец, проснулся инстинкт самосохранения! При первых же пулях мы все как подкошенные припали к земле, словно прилипли, готовые, казалось, провалиться сквозь нее, ожидая каждое мгновение, что вот-вот в тебя какая-нибудь попадет и тогда, быть может, прощай, жизнь! Мучительные мгновения! Чувствуешь и сознаешь свою полную беззащитность, положившись только на волю Того, в чьих руках наша жизнь и смерть… В такие жуткие минуты на человека нисходит нечто вроде отупения, мысль не работает, а тело содрогается от грозящей ежесекундно гибели. Я лежал неподвижно, словно окаменев, приклонив голову к земле, невольно отдавшись охватившему меня чувству ужаса и тупо уставив глаза в сторону. Взгляд мой упал на лежавшего около меня шагах в трех солдатика, который уткнулся лицом на согнутые в локтях руки. От его молчаливой неподвижности, от всего его будто застывшего и вытянувшегося тела пахнуло на меня холодом смерти… Так спокойно, так тихо, так естественно он лежал, что нельзя было бы подумать, что жизнь уже отлетела от него, но маленькое красное пятнышко на левом виске, из которого сочилась тонкой струйкой темно-алая кровь, сползавшая змейкой по его загорелой, запыленной щеке, вполне определенно говорило за то, что бедняга убит наповал…

Однако я недолго находился в состоянии оцепенения. Тотчас я взял себя в руки и, невзирая на пули, которые «цзыкали» и пели вокруг меня целыми роями, вскочил на ноги. Взглянув налево, я увидел в некотором отдалении на скате среди зеленых грядок картофеля беспорядочную толпу одной из наших рот, медленно под страшным огнем наступавшую прямо на деревню Жуков, откуда слышалась частая ружейная стрельба и методично «тата-кал» пулемет. Воодушевленный наступлением соседних частей и чувствуя, что произошла какая-то заминка, я во все горло, чтобы моего голоса не заглушил гром канонады, закричал:

– Братцы! С Богом, вперед! – и сам рванулся было, чтобы бежать, но… никто не шевельнулся.

Солдаты лежали, словно припаянные к земле, и бессмысленно таращили на меня глаза. Горечь и досада закипели во мне в тот момент. Я разразился бранью. Голос мой хрипел, на меня нашло отчаяние и в то же время бешенство… Казалось, еще один момент, и я выхвачу шашку и зарублю первого попавшегося труса. Но вдруг что-то, словно палкой, с силой ударило в мою правую ногу немного выше ступни. Я инстинктивно, не знаю почему, запрыгал на здоровой ноге, как подстреленный зверь, и какая-то неестественная, бессмысленная и растерянная улыбка заиграла на моих пересохших устах… В первый момент я не чувствовал никакой боли. Я даже не понимал, что это такое со мной случилось. И только когда я, немного согнувшись, посмотрел на свою ногу и увидел на голенище две маленькие с неровными, оборванными краями дырочки, из которых темно-красной струйкой сочилась кровь, быстро наполняя сапог и вызывая во мне неприятное ощущение чего-то теплого и мокрого, только тогда я понял, что я ранен. Пуля пронзила саму кость, и, как странно, это обстоятельство вызвало у меня чувство глубокого удовлетворения. «Наконец-то и меня зацепило по-настоящему!» – самодовольно подумал я. Но тотчас я забыл про свою рану. Стремительный наступательный порыв снова охватил меня. С криком «За мной, братцы!» я попробовал было броситься вперед, но вдруг я почувствовал жестокую, нестерпимую боль в раненой ноге. С подавленным стоном я опустился на землю. В это время левее, под деревней Жуковом, послышались далекие, но могучие раскаты «ура». Это наши пошли в атаку… Я поднял разгоряченную голову и обомлел от радости и восторга. Враг дрогнул. Австрийцы по одному и по несколько начали убегать назад. Какое-то дикое, захватывающее чувство обуяло всех, какая-то могучая стихийная сила толкала вперед…

– Вперед, братцы, вперед!.. Видите сами, я ранен… Не могу бежать! Ну же, вперед, умоляю вас! – кричал я совершенно охрипшим нечеловеческим голосом, стараясь, чтобы меня услышали среди неописуемого шума боя.

– Вперед! Вперед! – загудело кругом, и в этих могучих, громких кликах слышались уже торжествующие отзвуки победы.

Словно проснулись эти люди, словно что-то зажглось в их груди. С дикими, безумными криками вся эта серая масса солдат, лежавшая до того неподвижно, вдруг сорвалась со своего места, точно внезапно налетел гигантский вихрь, и устремилась куда-то вперед. Отовсюду гремело победоносное «ура», перекатываясь волнами от одного фланга до другого. Австрийцы вначале открыли беспорядочный огонь, но не выдержали натиска наших войск и бросились в паническое бегство.

Величественная и незабвенная картина!

Красный огненный шар солнца горел как расплавленное железо и нижним краем уже касался горизонта, бросая прощальные золотые лучи на орошенное человеческой кровью поле сражения, которое уже близилось к концу. На всем пространстве широкого ската, подернутого прозрачной синеватой предвечерней дымкой, мелькали убегавшие в смертельном ужасе темные точки австрийцев, то отдельные, то соединявшиеся в целые группы. По всему фронту жарко трещали наши ружья и пулеметы, засыпая отступавшего врага тысячами пуль, от которых в воздухе стояло непрерывное шипение, как от паровоза.

Одна батарея карьером выехала совершенно открыто на бугор почти около самых наших цепей и начала провожать австрийцев беглым шрапнельным огнем. Как бы для того чтобы дополнить эту чудную картину победоносного боя, запылала деревня Жуков. Огненные языки лизали маленькие домики с соломенными кровлями, а черный густой дым вместе с горящими, яркими, но вскоре потухавшими искрами высоким клубящимся столбом медленно вздымался кверху и постепенно таял в тихом вечернем воздухе. Через несколько минут наши войска ушли вперед, и я остался лежать один на опустевшем молчаливом бугре, залитом красноватым отблеском заходящего солнца и усеянном небольшим количеством стонавших раненых и несколькими трупами убитых с искаженными предсмертной судорогой лицами. На душе было легко и отрадно. Сладкое чувство победы и исполненного с честью долга наполняло все мое существо. Счастливейший, никогда более не повторившийся момент! Так было радостно, так было хорошо! Мы победили! А ведь так близка была, казалось, гибель… «Победа, победа!» – кричал мой внутренний голос. И в довершение этого счастья сознание того, что ты жив… Жив! О, вот когда я узнал цену той самой жизни, которую еще только утром презирал, почти ненавидел… Я взглянул в потемневшую даль, где скрылись, преследуя врага, мои боевые товарищи, и вдруг душа моя исполнилась таким трепетным восторгом и горячей благодарности Богу, давшему мне насладиться радостью победы и сохранившему мою жизнь, что искренние, святые слезы хлынули у меня из глаз. Я снял фуражку и с глубокой верой осенил себя крестным знамением…

Бой затих. Я продолжал лежать на вершине бугра, озаренного последними багровыми лучами наполовину спрятавшегося уже за горизонтом солнца. Я все еще находился под впечатлением полного ужаса, и грома дня, и всего того, что пережил в эти жуткие часы, промелькнувшие как мгновение. В моем воображении еще стояла картина минувшего боя. Я с глубоким удовлетворением созерцал широкую арену недавней кровопролитной битвы. С умилением и торжественным спокойствием я смотрел на пылавшую деревню, на темные леса, на тонувшие в вечерних сумерках возвышенности, над которыми несколько минут тому назад с грохотом разрывались шрапнели и гранаты и гремели орудия. И на душе было так хорошо, так приятно, что все уже кончено, что опасность миновала. Враг отброшен далеко. Но что это? «В-ж-ж-и-и-у» – послышался над моей головой знакомый воющий шум. Я невольно пригнулся, и шагах в двадцати позади меня звонко лопнула неприятельская шрапнель. Я взглянул на повисший в воздухе белый с красным дымок, но не придал ему никакого значения и лишь удивился тому, откуда могла прилететь эта шальная шрапнель в то время, когда австрийцы, по моему мнению, уже давно отступили.

Случайно мой взор остановился на нескольких высоких стогах сена, находившихся левее деревни Жукова, которые были едва заметны в вечерних сумерках. В этот момент с той стороны загремел орудийный выстрел, и одновременно с ним послышался молниеносный, надрывающий душу сверлящий звук «вж-ж-и-иу», и тотчас почти одновременно разрыв «бах!». Снаряд разорвался еще ближе и совсем низко, так что бело-красное облако почти касалось земли. Я встревожился, ибо начал подозревать, что австрийцы приняли меня за какого-нибудь артиллерийского наблюдателя и потому открыли огонь, а может быть, они хотели пристреляться к нашей батарее, той самой, которая выехала на открытую позицию и провожала шрапнелями отступавшего в панике врага. Не успел я этого подумать, как снова грянул выстрел и послышался несшийся прямо на нас, по мере приближения все усиливающийся зловещий пронизывающий свист, продолжавшийся не более секунды, и прямо над моей головой, в каком-нибудь аршине от нее раздался грохот разрыва. Меня окутало едким, неприятным дымом. Инстинктивно я закрыл лицо руками, как бы защищаясь от занесенного на меня какого-то страшного удара. Но милосердный Господь не допустил моей гибели: все пули, начинявшие шрапнель, как вихрь пронеслись чуть-чуть выше головы и дождем рассыпались по земле немного сзади меня, только лишь сорвав с моей головы фуражку. В тот момент я отчетливо не сознавал, как близко был от смерти. Я точно обезумел и, забыв про рану, поспешно начал ползти по скату вниз.

– Ваше благородие! Позвольте я вам подсоблю, малость вас не убил окаянный!.. – услышал я около себя чей-то ласковый голос и тотчас увидел широкоскулое, загорелое, добродушное лицо солдатика своей полуроты, у которого были ранены обе руки.

– Да как же, братец, ты мне поможешь, когда и сам нуждаешься в помощи? – с улыбкой и мягко проговорил я.

– Ничего, ваше благородие, вы обопритесь на меня, вот мы так и пойдем.

Положив правую руку на его плечо, а левой опираясь на шашку и стараясь не ступать на свою раненую и ноющую от боли ногу, я, как-то смешно подпрыгивая, заковылял по лощине. И было в этой скромной картинке взаимной помощи раненых солдата и офицера, которых сблизило и сроднило несчастье, столько трогательной простоты и братской любви!..

Как раз поблизости у подошвы того самого бугорка, где меня ранило, оказалось нечто вроде перевязочного пункта. Какой-то фельдшер делал перевязку, а вокруг лежало и стояло около десятка раненых, в том числе и один полковник, у которого были прострелены обе ноги. Я присел на землю в ожидании своей очереди. Вскоре ко мне подошел фельдшер с засученными наполовину рукавами и окровавленными руками и, взглянув, куда я ранен, попросил меня набраться терпения, взялся за сапог раненой ноги и осторожно потянул. Я вскрикнул от острой, мучительной боли и нервно приподнялся. Фельдшер испуганно и как будто виновато посмотрел на меня, не решаясь повторить то же самое.

– Ну, стаскивай, все равно буду терпеть… – вдруг решительно проговорил я и, стиснув зубы и закрыв глаза, приготовился.

Адская, безумная боль исказила мое лицо судорогой. Скорченные пальцы рук вонзились в землю, а на лбу выступили холодные капли пота… Глухой, сдавленный стон сам собою вырвался у меня из груди. Но сапог все-таки был снят. Когда фельдшер обнажил мою раненую ногу, словно вымазанную красной краской, я увидел сквозь сгустки запекшейся липкой крови две маленькие кругленькие дырочки, черневшие как раз посредине кости, которая оказалась раздробленной. Фельдшер наскоро начал делать мне перевязку, но вдруг левее, за маленьким леском, послышалась частая ружейная стрельба, и пули одна за другой засвистели в воздухе, перелетая через наши головы или со стуком ударяясь по песчаному откосу и по кустам, сбивая их тонкие веточки. Едва моего чуткого слуха коснулось это знакомое уже «дз-зы-к… дзы-зы-зы-кк… тс-и-ци-у… тс-и-у… дзя-н-н…», как в душе что-то дрогнуло и остро заныло, а сердце болезненно сжалось. И вдруг не мыслями, не разумом, но всем своим существом я познал весь страшный смысл этих зловещих, пронизывающих звуков, несущих с собой ужас смерти или кровавого страдания… И где-то в недрах души, еще не остывшей после недавних мучительных переживаний боя, обнажилось какое-то неведомое, унизительное, но в то же время непреодолимое чувство. Что это за чувство, которое заставляет трепетать наше немощное тело всякий раз, когда перед нами встает бледный и холодный призрак смерти? Трусость? – жалкое и ничтожное чувство! Нет, это тайное и необъяснимое тяготение живого существа к жизни – величайшему благу человека. Да, премудры и непостижимы законы Творца вселенной! Если бы не было вложено в нас самой природой беспредельной любви к жизни, если бы мы могли расстаться с нею так же легко, как, например, с выкуренной папиросой, тогда эта самая жизнь не имела бы никакой абсолютно цены, и большинство людей предпочло бы лучше умереть, нежели переносить нужду, горе, страдания и всякие невзгоды, встречающиеся столь часто на тернистом пути нашего земного существования. Вот почему, когда засвистели вокруг меня пули, мое раненое тело затрепетало, точно над ним была занесена чья-то чудовищная огромная лапа с длинными, кривыми и острыми когтями, готовыми вонзиться в него и растерзать на куски. И в этот момент во мне проснулась такая жгучая, беспредельная привязанность к жизни, что одна только мысль потерять ее заставила меня похолодеть. Впервые за весь день тяжелого боя я узнал, что такое страх, страх за свою собственную жизнь, за свое бренное тело. Я беспомощно заметался на месте, инстинктивно высматривая, куда бы скрыться от смертоносных пуль. Но, очевидно, всем людям свойственны одни и те же чувства и переживания. Я заметил, что лежавшие и стоявшие около меня раненые так же, как и я, беспокойно засуетились, тщетно ища спасения от опасности. Кто припал к земле, рассчитывая, что при таком положении пуля не зацепит, иной растерянно ковылял на раненой ноге куда-то в сторону. Тяжело раненные жалобно стонали: «Ой, братцы родимые, не покидайте! Унесите, ради Христа!..» Вот когда я понял, как мучительно, как ужасно ожидание смерти у того, кто заглянул в ее неподвижные, холодные глаза, и сам, будучи в тот момент в полном сознании! Между тем ружейная стрельба усилилась, и пули посыпались чаще, точно стремясь добить свои раненые жертвы. Я лежал, ничем не защищенный, припав к земле, и мои уста бессознательно шептали: «Боже, помоги мне… Не оставь меня… Господи!.. Господи!..» В это время вдруг послышалось громкое победное «ура», и стрельба мгновенно прекратилась. Последняя пуля рикошетом ударилась около меня и с тонким, звенящим визгом понеслась куда-то ввысь и там, постепенно замирая, умолкла… Вокруг стало тихо. Все радостно оживились. Всяк почувствовал какое-то облегчение и радостное сознание, что опасность миновала и жизнь сохранена. К счастью, вторично никто не пострадал. Мы все были чрезвычайно удивлены этой неожиданной стрельбе, так как считали, что враг далеко отступил. Но мы немного ошиблись. Пришел раненый солдатик и рассказал нам следующее: около двух рот противника задержались в лесу, и, воспользовавшись тем, что наши войска на правом фланге перешли в наступление и продвинулись вперед, они – эти две роты – ударили нам в тыл и могли бы наделать много беды, так как поблизости были наши батареи, раненые, перевязочные пункты; но, к счастью, в этом месте оказалась рота соседнего с нами N-ского полка, которая без выстрела бросилась в штыки и забрала в плен всех австрийцев.

Вечерние сумерки густой пеленой окутали землю. Все окружавшее меня, люди, кусты, бугорки, приняло неясные причудливые очертания, подернутые нежным багровым отблеском от пылавшей как гигантский костер деревни Жукова… Высоко в небе повисло огромное, неподвижное красное зарево. Раскаленный за день воздух был полон приятной ласкающей теплоты. Вокруг стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь далеким, едва слышным стуком колес каких-то передвигавшихся повозок да изредка раздававшимся откуда-нибудь человеческим голосом. Эта тишина казалась напряженной и жуткой после грома, трескотни и шума угасшего дня. Так и чудилось, что вот-вот снова раздастся оглушительная орудийная канонада, застрочит пулемет… Но все было тихо… После того как фельдшер перевязал мою ногу, я, упираясь на плечо одного солдатика, раненного в руку, хотел поплестись к перевязочному пункту Мне хотелось поскорее уйти из этого места, которое едва не стало моей могилой и которое потому сделалось для меня страшным. Но поблизости оказалась лошадь полковника, раненного в обе ноги. Полковник предложил мне воспользоваться ею, так как он сам не мог сесть верхом. Я с радостью согласился. Солдатики помогли мне взобраться на седло. Я шагом поехал прямо через поле наудачу. Нервы мои еще не успели успокоиться после всего пережитого, и поэтому в каждом кусте, в каждом торчащем пне чудились моему воображению австрийцы, готовые броситься на меня и убить… Я ехал один, раненый и беспомощный, по незнакомой вражеской местности, окутанной сумерками. Ах, было жутко! Я боязливо озирался по сторонам и чувствовал, как дрожь пробегала по телу И вдруг невдалеке глаз мой различил сквозь вуаль темноты смутные очертания двигавшейся человеческой фигуры и потом точно притаившейся… Инстинктивно я круто повернул лошадь направо и, невзирая на ноющую боль в ноге, поехал рысью, точно меня кто-то сзади подгонял. Выехав на большой бугор, я увидел в лощине маленький красный огонек, и до моего слуха донеслись какие-то неясные голоса. Я направил туда свою лошадь и вскоре очутился около передового перевязочного пункта нашего полка. В темноте я различил несколько санитарных линеек вроде фургонов, стоявших около широкой проселочной дороги, ведшей из деревни Жукова. Какие-то человеческие фигуры, одна из которых носила маленький фонарик, суетились, переходили от одного места к другому, нагибаясь и что-то делая около раненых, лежавших на земле и издававших глухие, сдавленные стоны. Я остановил лошадь и хотел обратиться к кому-то, но в это время силы оставили меня… Молодой, крепкий и здоровый организм больше не выдерживал. Необычайные волнения дня, причинявшая мне страдания рана взяли, наконец, свое… Голова закружилась, меня затошнило, и я почти в бессознательном состоянии упал на вздрагивавшую шею лошади, и из груди моей вырвался какой-то стонущий звук. Но в это время чья-то рука осторожно дотронулась до меня, и я услышал мягкий, дружелюбный голос:

– Вы куда ранены, друг мой? – спросил тот же голос, и в нем слышалось столько участия, братской любви…

Это был один из наших полковых врачей, призванный из запаса, еще совсем молодой человек. Я жестом указал ему на свою правую ногу, на которую в этот момент упал свет фонаря, обмотанную толстой марлей с красным мокрым пятном просочившейся крови. Он ничего не сказал и молча принялся на старую повязку накладывать новую. При желтоватом свете фонаря я различил на земле кучку людей в серо-голубоватой одежде, с кепи на головах и со злыми нахмуренными лицами. На ногах они имели грубые шерстяные чулки и огромные желтые ботинки с толстыми подошвами, на которых сверкали головки забитых железных гвоздей. Это были пленные австрийцы-тирольцы. Одни из них стояли, другие сидели или полулежали с видом хищных зверей, пойманных и посаженных в клетку Я с любопытством и тайной гордостью, как победитель на побежденных, смотрел на них. И, странно, в душе моей не шевельнулось никакого злого чувства, никакой ненависти или просто даже неприязни к этим людям. И мысль о том, что не кто иной, как именно они – эти люди в кепи, были причиной всех моих физических и моральных страданий, даже не приходила мне в голову

– Ну, трогайте с Богом на полковой перевязочный пункт! Вам там сделают настоящую перевязку! – воскликнул врач и скрылся в темноте.

Я растерянно оглянулся вокруг, ища глазами кого-нибудь, кто бы мог меня проводить до перевязочного пункта, так как я не знал туда дорогу. На мое счастье, в этот момент ко мне приблизилась чья-то фигура и спросила:

– Ваше благородие! Это не будет ли лошадь полковника П.? Я их вестовой.

– Да, да, – обрадовался я. – Он мне позволил доехать до перевязочного пункта. Ты знаешь, братец, как к нему попасть?

– Так точно, ваше благородие, пожалуйте за мной. Я вас доведу, – проговорила фигура и пошла вперед.

Я тронул здоровой ногой лошадь и поехал шагом, плавно покачиваясь в седле и стараясь не потерять из вида своего провожатого, силуэт которого я едва различал в темноте. Проехав таким образом версты две, я заметил в отдалении неподвижную красную точку, одиноко блестевшую среди мрака ночи и служившую маяком для всякого, кто хотел узнать местонахождение перевязочного пункта. Через несколько секунд я уже подъезжал к последнему. При багровом отблеске красного фонаря, висевшего на высоком тонком шесте, я различил выдвигавшиеся из тьмы неясные очертания нескольких домов и окружавших их деревьев. Только в одном окне, по-видимому, чем-то завешенном, свет пробивался узенькой полоской. Около хат было довольно оживленно. По всем направлениям шныряли фигуры людей. Слышались голоса, то раздражительные, то повелительные, ржание и фырканье лошадей, шум от подъезжавших повозок и санитарных линеек. Недалеко от одной из хат я остановился и попросил своего проводника и проходившего в этот момент мимо меня какого-то солдатика помочь мне слезть с лошади. Едва я коснулся ногами земли, как голова моя опять закружилась, и я упал на грудь поддерживавшего меня солдатика.

– Эй, слышь, земляк! Иди помочь снести раненого! – раздалось около самого моего уха, и тотчас я почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватили меня под мышки, кто-то другой осторожно поднял мои ноги, и таким образом меня куда-то понесли. Я морщился от острой боли в ноге. Однако мысли мои витали вокруг событий минувшего страшного дня. В глубине души ощущалась какая-то неудовлетворительность. Хотя я слышал гром орудий, сверление и визг в воздухе снарядов и пуль, хотя я видел кровь и скорченную бледную смерть, наконец, сам страдал от полученной раны, но всего этого было для меня недостаточно. Мне казалось, что я еще не испытал самого главного, не пережил настоящего ужаса войны. Все перенесенное мною только поверхностно коснулось моей души и в результате даже вызвало в ней один восторг и упоение победой. Где же этот настоящий ужас, который перерождает человека и кладет на него неизгладимую печать на всю жизнь?

Вдруг до моего слуха донеслись протяжные стоны, делавшиеся все явственнее по мере того, как мы двигались.

– Ну, клади вот тут! – проговорил солдат, державший меня за ноги.

Взгляд мой упал на кучу солдат, лежавших на земле и покрытых шинелями так, что виднелись только головы. Жалобные стоны, оханья и причитания вырывались из уст этих страдальцев и уносились ввысь, в равнодушное, беспредельное небо, усыпанное звездами… Меня положили на клочке соломы. Я лежал и смотрел вверх, потрясенный этими печальными, полными адских мук звуками, которые, как острие ножа, вонзались в мое сердце… Я прислушивался к ним, и мне самому хотелось стонать, хотелось плакать, хотелось утешить этих несчастных, простых людей, принесших кровавую жертву И впервые сомнение, как черная змея, закралось в мою душу; зачем эти муки, эти жертвы?.. Как будто какая-то завеса приподнялась перед моими глазами, мне открылись новые горизонты, новые, хотя и смутные еще идеи… В душе моей что-то оборвалось.

Все то, что раньше мне казалось столь возвышенным, прекрасным и благородным, гром канонады, бегство врага, победа, пылающая деревня, кровь из собственной раненой ноги, все это как-то померкло и потеряло всякую цену при виде тяжких страданий этих ни в чем неповинных людей.

А вокруг, словно вторя моим мыслям, раздавались, перебивая один другого, тоскливые возгласы несчастных раненых: «О-о-ой! Ай-а-ай-о-о-ой! Ох, братцы, больною… спасите!.. Отцы мои… о-о-о… О-о… холодною. О-ёй… о-ё-ёй… а-а…»

Потрясенный этими жалобными, надрывавшими душу стонами, я закрыл лицо руками и старался ни о чем не думать. Свежий ночной воздух заставлял меня дрожать всем телом. Во рту пересохло; хотелось пить, но, как на грех, поблизости не оказывалось ни одного санитара или вообще здорового человека, которого можно было бы попросить принести воды. Неизвестно, сколько времени я пролежал бы в таком беспомощном положении, если бы не мой заботливый Франц. Не знаю, каким образом он узнал о том, что я лежу раненый именно здесь, но только вдруг я услышал его немного беспокойный голос:

– Ваше благородие, где вы? – и, открыв глаза, увидел в темноте его фигуру.

Я несказанно обрадовался ему и подозвал к себе. Он поспешно подошел ко мне и принялся укутывать меня одеялом, которое предусмотрительно захватил с собой. Мне стало хорошо и тепло. Больная нога лежала спокойно и потому только чуть-чуть побаливала. Иногда мне казалось, что она даже не ранена, но стоило мне ею немного шевельнуть, как сильная боль тотчас заставляла морщиться мое лицо. Я укутался как следует в одеяло; под голову Франц подложил шинель, и я пробовал заснуть. Но сон бежал с моих глаз. Самые разнообразные мысли как вихрь проносились в голове; страшные картины минувшего дня одна за другой рождались в моем воспаленном воображении, как будто я снова все это переживал.

В таком нервном состоянии прошла ночь. Наступило румяное, светлое, но прохладное утро. Впереди за желтоватыми холмами и синеватыми лесами, подернутыми легкой туманной дымкой и залитыми золотыми лучами восходящего яркого солнца, где еще так недавно кипел жаркий бой, было совершенно тихо. По-видимому, враг далеко отступил, преследуемый по пятам нашими геройскими войсками. Только теперь я совершенно успокоился и мог осмотреться кругом. Первое, что я увидел, – это вытянувшиеся и пожелтевшие от тяжких страданий и бессонной ночи лица раненых солдат, лежавших тесной кучей около меня и терпеливо ожидавших своей участи. Недалеко от нас, шагах в ста, находился овраг. Сзади была группа домиков, которые проглядывали своими белыми стенами и серыми клунями[5] сквозь зеленую листву деревьев. Вдруг я услышал разговор двух раненых солдатиков о том, кто убит в минувшем бою, и среди незнакомых мне имен павших героев мне почудилась фамилия Новикова, того самого, который несколько дней тому назад при выступлении в поход поразил меня своим понурым, грустным видом. Я встрепенулся и в волнении приподнялся на локте.

– Послушай, землячок! – дрожащим голосом проговорил я. – Как ты сказал, кто убит… Новиков?

– Так точно, их благородие подпоручик Новиков, наш полуротный. Аккурат чуточку повыше лба пуля угодила… Да вот, кажись, это их и несут… – произнес солдатик, у которого был отрезан правый рукав и вся рука толсто забинтована, и при этих словах на лице его появилось грустное выражение.

Он снял фуражку и перекрестился. Я взглянул в ту сторону, куда он смотрел, и чуть не заплакал. Четыре санитара несли на одеяле, держа руками его концы, тело моего товарища. Лица мне не было видно. Ноги, одетые в тонкие коричневые носки, беспомощно свесились вниз, едва не задевая землю, и слегка покачивались, по-видимому, не успев еще окоченеть. «Вот все, что осталось от этого молодого, красивого, полного жизни существа…» – горько подумал я.

Невыразимая тоска защемила мое сердце, и я отвернулся, чтобы не зарыдать. Я знал, что Новикова понесли хоронить, и мне хотелось пойти поклониться его праху, но было слишком тяжело, да я и не мог, и я остался на своем месте. В этот момент к нам подошел один из наших полковых врачей и, заметив меня, воскликнул:

– Вы здесь?! Что же вы ничего не сказали, мы перенесли бы вас в халупу. Ну, как рана? Сейчас мы вас отправим дальше. Эй, санитары! Отнесите их благородие вон туда, на двор, где помещаются господа офицеры!

Доктор подошел к другим раненым.

Два солдата с повязками Красного Креста на рукаве положили меня на носилки и понесли. Около клуни они остановились и устроили мне место на соломе. Здесь уже было порядочно раненых офицеров нашего полка, кто в ногу, кто в руку, в голову, но все более или менее легко, так что даже шутили, рассказывая друг другу эпизоды боя. На всех их лицах сквозь печать страданий и пережитых волнений просвечивало какое-то особенное выражение радостного и счастливого сознания своего бытия, то выражение, которое может быть только у человека, поставившего на карту свою собственную жизнь и выигравшего. К тому же вокруг было так хорошо, так тепло! А солнышко точно улыбалось нам.

Пришел старший врач и объявил, что санитарные линейки и подводы готовы и что можно ехать в дивизионный лазарет. Санитары помогли нам забраться на телеги, и, провожаемые различными пожеланиями остававшихся, мы шагом, как похоронная процессия, тронулись в путь.

Ехали по той же самой дороге, по которой еще только вчера шли, готовые броситься в пучину боя, с жаждой поскорее изведать его ужасов и в то же время с трепетом взирая на будущее. И, вероятно, никому из них не приходило в голову, что не пройдет и суток, как некоторых наших товарищей уже не будет в живых, другие, которых судьба сохранила невредимыми, устремятся вслед за отступившим противником, а третьи, вот, как, например, мы, беспомощные и страдающие, будут ехать обратно на скрипучих телегах в объятия матери-родины для того, чтобы на ее груди набраться сил и здоровья и затем вновь ринуться на дерзкого врага.

Вскоре мы увидели при дороге, в широкой лощине, покрытой зеленой травой, немного выцветшей от жарких дней, две огромные белые палатки, на одной из которых развевался колеблемый ветром флаг Красного Креста. Это был дивизионный лазарет. Множество подвод, двуколок и других повозок, запряженных и не запряженных, теснились около. Санитары в белых фартуках суетились, сновали взад и вперед, уносили раненых в палатки и опять возвращались для приема новых. Раненых было больше, чем мог вместить лазарет, поэтому некоторые лежали на сене или соломе вокруг палаток, громко охая и прося о помощи, но их было так много, что почти никто не обращал на них внимания. Легкораненые стояли в стороне большой толпой, переговариваясь между собой и участливо поглядывая на своих страдающих товарищей. Когда наши телеги остановились, санитары поспешно бросились к нам и, приняв на носилки, понесли в палату. Последняя была переполнена стонущими ранеными. Я лег на белый чистый тюфяк и старался не обращать внимания на то, что делалось вокруг. При виде адских мук этих людей собственные свои страдания я считал за ничто, и порой какое-то неудовлетворение зарождалось в глубине моей души. «Почему и я так не страдаю, как они?» Особенно привлек мое внимание один раненый, который лежал почти рядом со мной. Он весь с головой был покрыт шинелью. Его сдавленные и слабые стоны напоминали всхлипывание плачущего ребенка. По-видимому, несчастный был в бессознательном состоянии. Сначала он только охал, потом забормотал что-то о доме, о жене, о каких-то трех рублях. Бред его временами прерывался тихим стоном. Вдруг он внезапно умолк. К нему подошел доктор в белом халате, слегка отвернул полу шинели и, нахмурив брови, спокойно проговорил, обращаясь к санитарам:

– Унесите его!..

Мне стало жутко от этих слов. Мало-помалу все окружавшее – крики раненых, запах крови и пота – делалось для меня невыносимым. Мне хотелось поскорее куда-нибудь уйти, чтобы не видеть и не слышать этих ужасов. Так как ходить я не мог, то я выполз из палатки наподобие четвероногого животного, упираясь в землю руками и коленями. Такой способ передвижения был хотя и медленный, но в моем положении очень удобный. И я невольно чувствовал, что всякий, кто тогда стоял на ногах, смотрел на меня с участием и сожалением. А один санитар даже не вытерпел и воскликнул:

– Ваше благородие! Дозвольте я вам подсоблю!

Но мне хотелось быть одному, и поэтому я поблагодарил его и отказался от помощи. Недалеко от палатки я увидел несколько неподвижных тел навеки уснувших героев, которые лежали в ряд с вытянутыми ногами, обутыми в сапоги, и накрытые с головой серыми, запачканными кровью шинелями. Я со вздохом перекрестился и отполз в сторону. День клонился к вечеру. Багровый оттенок лежал на всем: на палатках, на темно-зеленых высотах, теснившихся по сторонам лощины, где раскинулся наш дивизионный лазарет. Свежий воздух, равнодушная, прекрасная, как и всегда, природа приятно подействовали и оживили меня, и только с сумерками я возвратился в палатку. Первый раз за целые сутки я почувствовал аппетит, и поэтому, невзирая на вид кровавых отвратительных ран, которые осматривал и перевязывал доктор в белом халате, на металлическую миску, стоявшую в углу и наполненную кровавой марлей и ватой, и на многое другое, что в обычное время могло бы вызвать тошноту, несмотря на все это, я с удовольствием съел чуть не весь котелок горячего, пахучего супа и выпил кружку чая с вином. Затем я натянул на себя одеяло и задумался. Однако утомление и сильные переживания, которые потрясли мою душу, наконец, взяли верх, и я вскоре заснул. Но сон был какой-то нервный, напряженный, вероятно, я бредил. Среди ночи я внезапно почему-то проснулся и открыл глаза. То, что я увидел, заставило меня похолодеть и ужаснуться больше, чем когда бы то ни было. При желтом свете фонаря, который держал в руках фельдшер, стоявший у операционного стола, мне представилось страшное зрелище. Доктор в белом халате, с засученными по локоть рукавами, с сосредоточенным лицом возился над чем-то продолговатым, лежавшим на столе. Вот он взял какую-то бесформенную красную массу, в которой я едва узнал кисть человеческой руки, и начал ее отрезать.

Несчастный был под хлороформом и потому ничего не чувствовал. Мурашки пробежали у меня по спине… Я зажмурил глаза. Но окровавленные с вывороченными кусочками мяса и скрючившиеся пальцы, которые отрезал врач, все время стояли в моем воображении, тревожили меня и не давали заснуть…

Я много читал книг про войны, а также и про то, как раненым ампутируются конечности, но никогда я не мог думать, чтобы в действительности это производило такое потрясающее впечатление.

На следующий день нам, офицерам, было предложено эвакуироваться в глубокий тыл, так как наши раны требовали серьезного лечения и хорошего ухода. Во мне еще так ярко горел боевой огонь, что мне даже не хотелось уезжать с фронта, и перспектива очутиться снова дома меня нисколько не прельщала. Мне казалось, что я слишком мало еще испытал, и очень сожалел о таком скором выбытии из строя. Поэтому я обратился к старшему врачу с просьбой оставить меня на лечение в дивизионном лазарете, ибо я надеялся скоро вернуться в полк. Врач дружелюбно улыбнулся и убедил в необходимости эвакуироваться ввиду серьезности моего ранения, грозившего осложнениями.

Около пяти часов дня подводы стояли на дороге в ожидании нас. Санитары собирались меня уже посадить, когда вдруг в палатку внесли на носилках капитана нашего полка Малиновского. Четыре пули пронизали грудь этого старого храброго воина. Положение его было безнадежно. Целые сутки он находился в бессознательном состоянии и только недавно пришел в себя. Я не сомневался в том, что он скоро умрет, и потому мне захотелось с ним проститься. Я подполз к нему и молча поцеловал в бледные губы. Лицо его, обрамленное густой, темной с проседью бородой и длинными усами, говорило о переносимых нечеловеческих страданиях, а в глазах, утомленных, горевших лихорадочным огнем, уже чудилась смерть. Он бросил на меня тот печальный, долгий взгляд, который бывает только у умирающего и, по-видимому, узнав, едва слышно прошептал:

– Про-о-ща-а-йте…

Я взглянул на него, и слезы навернулись на мои глаза. Какая страшная противоположность! Каждое мгновение бездонная таинственная пропасть, разделявшая нас, становилась все шире и шире; я возвращался к источнику жизни, а он приближался к мрачной пучине смерти…

Я отполз от него и приказал санитарам отнести меня на повозку. В ней уже сидели на душистом мягком сене два офицера нашего полка, прапорщики Ковальский и Рябушевский. Первый был ранен довольно серьезно в ногу, а второй – шрапнельной пулей в рот с раздроблением нижней челюсти.

– Ну, все готово? – проговорил прапорщик Ковальский, когда я уселся рядом с Рябушевским. – Трогай! С богом!

Телега двинулась по пыльной дороге, скрипя колесами, а по сторонам пошли с вещевыми мешками за плечами наши денщики. Начинало темнеть. Было жутко ехать одним по вражеской земле, не зная хорошо дороги. Кругом ни души. Деревни, мимо которых мы проезжали, были почти безлюдными. Ставни во многих домах заколочены. Нигде ни огонька. Вероятно, близость разбушевавшейся военной грозы напугала жителей окрестных селений. А позади нас на горизонте в темном небе стояли целым рядом, словно огненные маяки, зловещие зарева – эти молчаливые указатели кровавых событий.

Для нас ехать на повозке было сплошное мучение. Каждый толчок отзывался болезненно в наших ранах.

Ночной холод сильно давал себя чувствовать. В довершение всего мы сбились с дороги и поэтому решили переночевать в первой попавшейся деревне. Населенные пункты в Галиции расположены очень близко один от другого, так что ждать нам пришлось недолго. Приехали на хутор и остановились в ближайшей более или менее приличной на вид халупе. Хозяева, благообразный старик, типичный галичанин с бритой бородой и длинными, небрежно спадавшими книзу, как плети, черными с проседью усами, и симпатичная добрая старушка, приветствовали нас, низко кланяясь и участливо глядя на наши обмотанные марлей раны. Глубокий вздох вырвался из тощей груди старика и, качая своей седой головой, он проговорил:

– Мой Боже, мой Боже! Для чего та война? Прогневили люди Пана Бога!..

Хозяйка засуетилась. Она принесла с клуни сена, предлагала свои подушки, затем затопила печь, согрела молока, сварила яиц и нарезала свежего ржаного хлеба. Мы с аппетитом поужинали и собирались щедро заплатить любезным хозяевам, но последние, к нашему немалому удивлению, ни копейки не хотели с нас взять. Мы поняли, что у стариков явилась нравственная потребность сделать доброе дело страждущим людям, хоть и врагам, и потому мы не настаивали взять деньги. Потушили огонь, все легли спать. После тряски на телегах нога моя сильно разболелась, и я долго ворочался с боку на бок, пока, наконец, не заснул.

Солнце уже поднялось довольно высоко, когда мы, сердечно простившись с гостеприимными хозяевами, снова тронулись в путь. Выехали на шоссе. На повороте, где был крутой спуск, мы наткнулись на печальное зрелище. Посреди шоссе лежал на боку помятый автомобиль, а в нескольких шагах от него в канаве, распластав ноги и руки, находились два человека. Вокруг валялись разные мелкие вещи: винты, гайки, казенные пакеты и письма, разбитый фонарь, сиденье, шины и другое. Когда мы подъехали ближе, оказалось, что один из пострадавших был штабс-капитан М., а другой – солдат-шофер. Офицер был мертв. Окоченелой рукой он держал платок над раной, зиявшей на лбу. Шофер проявлял признаки жизни. Все его желтое лицо было покрыто запекшейся кровью. Мы послали одного денщика дать знать ближайшему этапному коменданту о случившейся катастрофе, а сами тем временем начали приводить в чувство шофера. Когда приехали казаки и доктор, мы предоставили им распоряжаться и затем двинулись дальше. «Вот ведь судьба, – подумал я, взглянув последний раз на безжизненный окоченелый труп офицера. – Не в бою, не в другом каком-нибудь опасном месте, а среди белого дня на ровной дороге застигла смерть».

Несмотря на палящие лучи солнца и на то, что при каждом толчке телеги об ухабину наши раны болезненно ныли, вызывая у нас невольные стоны и мольбы ехать осторожнее, несмотря на утомление и почти лихорадочное состояние, путешествие это было для нас триумфом, так как мы привлекали всеобщее внимание. Ведь мы были первые раненые. При остановках на этапных пунктах, артиллерийских парках или других каких-нибудь тыловых учреждениях нашу повозку тотчас окружала тесная толпа солдат, которые смотрели на нас, как на людей с того света, но в то же время сочувственно и с уважением, шепотом переговариваясь между собой, часто в таких случаях раздавался сердитый голос какого-нибудь офицера: «Ну чего собрались, черти!» На это чей-нибудь робкий голос отвечал: «Раненых привезли, ваше благородие…» При этих словах толпа обыкновенно расступалась, и со смущенным видом и бормоча себе под нос извинения к нам подходил какой-нибудь командир транспорта или парка или кто-нибудь в том же роде. Эти тыловые офицеры, вероятно, чувствовали неловкость при виде запекшейся крови на повязках и при виде страданий, о которых говорили наши измученные лица. Поэтому они были в отношении нас чрезвычайно предупредительны и любезны. Они предлагали нам обеды, угощали хорошими винами, просили остаться у них отдохнуть день-два, расспрашивали о сражении, в котором мы были ранены, ликовали, когда узнавали, что австрийцы обратились в паническое бегство. В конце таких разговоров эти офицеры обыкновенно жаловались на то, что, несмотря на все их рвение поскорее попасть на фронт, их не пускают. У нас было такое хорошее, возвышенное настроение, что мы без всякой злобы и зависти смотрели на всех тех, кто был только лишь зрителем наших страданий…

Когда мы проезжали через галицийские деревни, то производили там целый фурор. При виде печального зрелища медленно движущейся телеги, запряженной парой низеньких лошадок, на которой сидели три раненых русских офицера, и шедших рядом с ней денщиков, напоминавших собой катафальщиков, жители выбегали из своих домов, образуя небольшие, но частые группы. Кто шел, останавливаясь на половине дороги, кто опускал в колодец ведро и застывал в своем положении, мальчишки переставали кричать и шалить, бабы и старики качали укоризненно головами, о чем-то шепчась между собой. Все эти люди с живым любопытством и соболезнованием провожали нас молчаливым и долгим взглядом.

Особенное внимание привлекал мой сосед прапорщик Рябушевский. С перевязанной головой без фуражки, с худым бледным лицом, он даже на нас самих производил тяжелое впечатление.

Таким образом, всюду встречая радушный прием, мы благополучно добрались до Почаева, куда прибыли поздней ночью. Все было погружено в сон. Кругом стояла мирная тишина, нарушаемая только громким стуком колес нашей повозки о плохую, ухабистую мостовую. Дорогу нам освещали редкие, тусклые фонари, которые только усиливали ночной мрак.

Наконец, мы подъехали к низенькому зданию, оказавшемуся больницей. Как только там узнали, что прибыли раненые, тотчас засуетились. Засветили огни. На крыльцо вышла какая-то полная женщина, которая была, как мы потом узнали, фельдшерицей. Пришли люди с носилками, и нас перенесли в отдельную уютную комнату и уложили в чистые, мягкие постели. Впервые за все время, начиная с незабвенного дня боя 13 августа, мы получили настоящий приют и попали в такую мирную и спокойную обстановку. Однако страшное нервное напряжение и прилив энергии, которые позволяли нам терпеть до последней минуты физические муки, усилившиеся благодаря утомительному путешествию на повозках в течение трех суток, это напряжение, наконец, лопнуло, наши организмы больше не могли выдержать, и мы все трое почти одновременно впали в глубокий обморок. Через несколько минут стараниями фельдшерицы мы пришли в чувство. Нас напоили горячим чаем с вином, и нам сделалось значительно лучше. Но особенно страдал прапорщик Рябушевский, у которого пуля раздробила челюсть и выбила шестнадцать зубов. Бедняга ничего не ел, так как он не мог открыть рот, поэтому приходилось вливать ему туда молоко. Но удивительный, достойный восхищения человек! Ни разу, ни одним звуком он не показал, что он испытывал, и только в минуты особенных страданий он, морщась, качал из стороны в сторону головой…

Утром, поблагодарив за гостеприимство доктора, фельдшерицу и всех тех, кто за нами ухаживал, и сердечно простившись с ними, мы двинулись в путь по дороге на Кременец. Проезжая мимо лавры, мы остановились, так как захотели приложиться к чудотворной иконе Почаевской Божьей Матери. Вздымающаяся кверху высокая красивая колокольня и белые церкви с многочисленными золотыми, горящими на солнце куполами напомнили мне, как еще совсем недавно наш полк проходил невдалеке, грозно сверкая штыками; как многие солдаты и офицеры, в том числе и я, сняли фуражки и перекрестились при виде той святой обители, у стен которой мы теперь находились. Кто из нас троих мог даже предполагать, когда мы еще шли вперед, что так скоро нам придется снова ее лицезреть. Но сколько мы пережили за это время, сколько испытали! Как будто прошла целая вечность.

Несколько мужичков стояли поблизости и участливо смотрели на нас. Мы подозвали их и попросили как-нибудь нам помочь пойти приложиться к иконе. Они с радостью согласились. Двое подошли ко мне и осторожно сняли меня с повозки. Затем я обхватил руками их шеи, упираясь в то же время на плечи. В таком положении, поддерживая мои ноги, они внесли меня в главную церковь. В церкви было пусто и немного мрачно. С высоких, расписанных красками сводов глядели на меня суровые лики святых. Приятная прохлада, к которой примешивался легкий запах ладана и просфор, обдала мое лицо. В немой, торжественной тишине звучал и разливался нежным эхом монотонный, негромкий голос высокого, худощавого, с длинными черными волосами монаха, читавшего перед аналоем. Когда меня внесли в храм, в душе начало расти и шириться какое-то сильное, волнующее, необъяснимое чувство. Как только я увидел висевшую на лентах впереди Царских Врат и опущенную вниз чудотворную икону, я забыл все окружавшее, где я и что со мной. Перед моими глазами стояла только эта икона, сиявшая, как мне казалось, каким-то особенным, неземным светом… По мере того как я к ней приближался, вспыхнувший во мне порыв души все сильнее, все шире охватывал меня. Я чувствовал, что сейчас я прикоснусь к чему-то необыкновенному, божественному, величайшей русской святыне, и в этот момент сознание своей полной ничтожности и того, что ты не достоин и не смеешь даже взглянуть на Ту, Которая есть источник любви и всепрощения, мучило и заставляло трепетать мою душу, но в то же время другая мысль о том, что, быть может, перед моими очами стоит чистый и светлый образ Той, Кому я обязан спасением своей жизни, вызвала во мне чувство безграничной благодарности. Слезы душили меня. Необычайное волнение охватило меня, и когда я начал прикладываться к чудотворной иконе, я не выдержал: судорожные рыдания вырвались из моей груди, а слезы, святые, очистительные слезы, полились у меня из глаз горячими потоками. «Пречистая Дева! – шептали мои уста. – Ты видишь наши страдания… Мы их заслужили… Но беспредельна любовь Твоя к людям, и я знаю, что Ты не оставляешь Своею помощью тех, кто к Тебе обращается… Благодарю Тебя, Матерь Божия, за Твою милость ко мне!..»

Приложившись к чудотворной иконе, мы тронулись дальше в путь. Спокойно и отрадно было ехать по родной земле. Убогие хатенки, бабы в пестрых платках, мужики в простых полотняных белых рубахах, сидящие на тряских повозках и погоняющие батогом[6] маленьких, пузатых, но быстрых лошадок; бесконечные желтые поля, усеянные, как маленькими островками, скирдами сжатого хлеба; покосившиеся и ветхие указатели дорог; небольшие речки с подгнившими, готовыми каждую минуту провалиться мостами – все это казалось нам чем-то дорогим, близким, русским…

Вечером того же дня мы приехали в Кременец и, узнав, что скоро пойдет поезд на Ровно, поспешили на вокзал. На вокзале, где было много уже раненых, местные жители, главным образом евреи, встретили нас цветами. Они усадили нас в зале 1-го и 2-го классов, заботливо ухаживали за нами, предупреждая наше малейшее желание и предлагая нам совершенно даром чай, варенья, печенье и разного рода закуски. Тронутые таким радушным приемом, мы благодарили всех, оказывавших нам внимание, и светлое, сладостное сознание исполненного священного долга перед Родиной укреплялось в нас, наполняя наши души тихим, счастливым спокойствием, и облегчало физические муки.

Да, счастливое и незабвенное время! То время, когда проснулся русский дух, когда грозный клич войны объединил всех российских граждан в одном могучем порыве, в котором не было различий между сословиями, служебным положением, национальностью, религией! Отцы и дети, брат с братом, друзья и недруги – все слились в одну общую, тесную народную семью, пылавшую одним желанием, одной целью – сломить и наказать дерзкого врага, посягнувшего на честь и права России…

Вот почему, где ни появлялись раненые воины, эти живые свидетели грозных кровавых событий, все, богатые и бедные, русские, поляки и евреи, все раскрывали свои объятия страдальцам за Родину, стараясь их согреть, приютить, обласкать и оказать посильную помощь.

Счастливое, золотое время, прекрасное, как нежная благословенная весна, расцветшая после сонливой, мертвенной зимы!..

Поезд на Ровно уже стоял, готовый к отправлению. Все засуетились. Еврейские юноши с белыми повязками на левой руке работали в качестве санитаров, вынося раненых на носилках или просто помогая тем из них, кто имел возможность двигаться. Раненым офицерам дали отдельный вагон 3-го класса. Меня положили на нижнюю полку, а на соседней лег прапорщик Ковальский, который при каждом неосторожном толчке громко стонал, еще более расстраивая наши и без того расшатанные нервы. Наверху лег прапорщик Рябушевский с раздробленной челюстью.

Около 12 часов ночи поезд слегка дернул и плавно тронулся. Прибавляя ходу, с грохотом перескакивая со стрелки на стрелку, качнувшись несколько раз из стороны в сторону и распуская пары, он наконец вырвался и помчался вдаль. В нашем вагоне стоял полумрак и было душновато. Полки с лежавшими на них ранеными офицерами едва вырисовывались при дрожавшем свете толстой сальной свечи, тускло горевшей в фонаре. Сквозь открытое окно, через которое врывался как вихрь свежий ночной воздух, глядела неподвижная, бледная, круглая луна. Она точно робко и стыдливо засматривала в темный вагон, как будто боясь своим мягким серебристым блеском нарушить наш покой… И чудилось в ее молчаливом фосфорическом сиянии что-то ласкающее, материнское, нежное… И столько тихой, затаенной грусти и скорби было в ее прозрачном, бледном лике…

Я не отрывал глаз от золотистого, покрытого туманными пятнами диска луны, как будто меня что-то к нему притягивало. И я испытывал в этом созерцании царицы ночи какое-то необъяснимое, тонкое наслаждение. В вагоне было тихо. Слышался порой только чей-нибудь сдержанный говор, да колеса выбивали мерную, однообразную дробь «тра-та-та… тра-та-та… тра-та-та». Я чувствовал себя плохо. Путешествие на повозке и сопровождавшая его тряска очень раздражили мою рану, которая ныла, как больной зуб, и вызывала во всем теле сильный жар. Не в лучшем состоянии находились и мои товарищи, но настроение у всех было отличное.

– Вот ночка, господа! Прелесть! – восторженно воскликнул, шепелявя благодаря выбитым шрапнельной пулей зубам, прапорщик Рябушевский. – Давайте что-нибудь споем!

Все засмеялись, особенно тому, что он предлагает петь, а сам даже рта не мог как следует открыть, но все-таки тотчас согласились, и вскоре раздалась негромкая, довольно складная песня «Среди долины ровная…». Ей вторил монотонный стук колес «тра-та-та… тра-та-та…», а в окно глядела и точно слушала неподвижная луна. Мы пели с воодушевлением; слова и мотив этой простой русской песни глубоко западали и волновали наши души, приобретая в ту минуту, минуту страдания и даже чего-то большего, чем страдание, какую-то особенную возвышенную прелесть и торжественность. Мы увлекались все больше и больше. Звуки росли дружнее, вырывались из наших грудей, соединялись вместе в приятную гармонию и разливались широкой, красивой волной. И чувствовалась в этой родной, захватывающей песне стонущая русская душа, которая вдруг просыпается и вмиг забывает тоску; поднимается в ней молодецкая удаль и бурным ключом играет веселье… Когда мы кончили, раздались голоса одобрения. Спели еще «Стеньку Разина» и после этого решили спать.

В Ровно мы приехали рано утром. Всех нас, раненых офицеров, направили в лазарет N-ской общины. Офицерская палата, куда меня внесли, была чистая, большая и светлая комната со сводчатым потолком, какой обыкновенно бывает в старых казенных зданиях. Добрая низенькая старушка – сестра милосердия – и полный, высокий доктор с открытым, умным лицом встретили меня в высшей степени ласково и тепло. Прежде всего мне сделали перевязку и затем уложили в мягкую постель. С этого момента для меня потянулись длинные, тоскливые и тягостные дни. Положение мое становилось все более и более серьезным. Я очень ослабел и почти не мог встать с кровати. Температура стояла высокая. Врачи беспокойно переговаривались между собой и даже одно время хотели отрезать мне ногу, предполагая, что у меня заражение крови. В своей жизни я очень мало болел, и потому лежать в неподвижном состоянии на постели было настоящей мукой. Я читал газеты, журналы, много спал, но всего этого мне казалось мало, меня тянуло на воздух, на волю, и я наивно считал дни, когда выздоровею и поеду снова в полк. На мои вопросы, скоро ли я поправлюсь, врач с самым серьезным видом отвечал мне, что недельки через две, а то и раньше. Конечно, он шутил.

В первый же день своего пребывания в лазарете N-ской общины я познакомился с австрийским офицером, раненным в плечо и лежавшим в той же палате, что и я. Молоденький, безусый, он очень мне понравился своей открытой душой и честными убеждениями, и мы вскоре сделались большими друзьями. Он часто приходил ко мне, садился около меня на кровать, и мы мирно беседовали на французском языке о России, об Австрии, о своих армиях, о вооружении. Многое для меня было очень интересно и ново. Единственный вопрос, в котором мы резко расходились и старались доказать друг другу свою правоту, это причина вспыхнувшей войны.

В таких разговорах я не чувствовал к своему собеседнику ни малейшей злобы. И странно было подумать, что этот милый и симпатичный человек считался так еще недавно моим врагом, готовым размозжить голову во всякий удобный момент.

Так прошло недели полторы. Несмотря на предупредительность и внимательность со стороны всех, кто за нами ухаживал, несмотря на удобства и прекрасный уход, все-таки тоска, как ржавчина, разъедала мою душу. Вид раненых, которые прибывали каждый день, их стоны, а иногда предсмертные крики и бред действовали на нервы, заставляли переживать как будто снова весь ужас боя. Особенно беспокоил нас до дрожи в теле один прапорщик, смертельно раненый. Он лежал в отдельной комнате и кричал во все горло в продолжение почти целых суток, словно его медленно резали. Бедняга мучился, вероятно, невыносимо. Ему сделали операцию, но она его не спасла, и он умер. Однако, несмотря на такую удручающую обстановку, я ни разу даже не подумал о том, чтобы поехать домой, хотя езды было не более одного дня. И когда лежавшие около меня офицеры спрашивали меня с удивлением: «Почему вы не едете домой?» – я просто отвечал: «Не хочется!» Я сам хорошенько не понимал, отчего «не хочется». Мне почему-то неприятно было возвращаться под родной кров и в круг родных, дорогих мне лиц, с которыми я так еще недавно расставался и расставался если не навсегда, то во всяком случае, как я предполагал, на долгое время. Кроме того, мне не хотелось возвращаться еще и потому, что я надеялся скоро поправиться и вернуться в полк. Ехать же домой с тем, чтобы через две-три недели снова испытать на себе всю тяжесть разлуки, сопровождаемой рыданиями и потоками слез, было для меня страшно. Одна мысль об этом наводила ужас больше, чем неприятельские гранаты и пули, и бросала меня в холод, и я решил ни за что не ехать домой. Но судьба была сильнее моих желаний. Я написал матери письмо, в котором неосторожно упомянул о том, что я ранен и где лежу. После этого не прошло и двух дней, как ко мне утром подошла старушка-сестра и с напускным равнодушием, видимо, боясь меня встревожить и этим повредить моему здоровью, спросила, хотел бы я сейчас увидеться со своей мамой.

Я ничего не подозревал, но сердце забилось чаще и трепетное волнение охватило все мое существо. Я собирался уже ответить твердым отказом, но в это время из-за полурастворенной двери палаты на меня смотрело и словно молило встревоженное лицо моей матери. Вместо ответа сестре милосердия я только радостно улыбнулся, с трудом приподнялся на постели и протянул вперед руки… В этот момент ко мне быстро подошла, почти подбежала мать, порывисто обняла меня и начала крепко-крепко целовать, шепча:

– Бедный, бедный, хороший мой… Ну, слава богу, хоть жив… Господи, как я счастлива!

И при этом теплые радостные слезы катились у нее из глаз и блестящими струйками сбегали по ее доброму, морщинистому лицу…

В тот же день утренним поездом мы выехали из Ровно, а вечером я уже лежал на чистой, мягкой постели в своей уютной, хорошенькой комнатке, освещенной нежным розовым светом ночного фонаря, а вокруг меня расположились счастливая мать и две милые сестренки, немного испуганные, но довольные, что опять увидели своего дорогого Володю.

Тихо и безмятежно-спокойно у меня было на душе, как будто ангел мира и любви слетел туда с неба. Но не потухла во мне искра, так недавно еще пылавшая боевым огнем; кровь, разгоряченная жарким боем, еще не остыла, и одна мысль, острая и назойливая, стояла передо мной: подлечить свою рану и скорее-скорее броситься туда, в эту страшную, но заманчивую бездну, где потрясают землю громы орудий, где льется потоками человеческая кровь, где стонут, страдают и умирают сотни тысяч людей, где приносится великая искупительная жертва…

### Глава II
Под Краковом

Никогда в своей жизни я не был так счастлив, как именно в эти дни, проведенные дома после моего первого ранения. Несмотря на ноющую боль в ноге и упадок сил, я чувствовал глубокое нравственное удовлетворение от сознания исполненного честно долга и принесенной жертвы. Каждый день меня навещали мои близкие и знакомые, которые своим вниманием старались облегчить мои страдания. В каждом их слове, в каждом поступке чувствовались уважение ко мне, к моей ране и тайный трепет перед грозными событиями, разразившимися над миром. На столе у моего изголовья постоянно стоял букет живых цветов, наполнявших нежным ароматом мою скромную, но уютную комнату. О, это были дни моего торжества! Часто по вечерам, после ухода гостей, ко мне приходила мама, садилась на мою постель и, глядя своими чистыми, кроткими глазами, молча гладила мои волосы. Потом, видя мое исхудалое, бледное лицо, она не выдерживала, клала свою голову мне на грудь и тихонько плакала, говоря:

– Бедный мой мальчик! Ты больше не поедешь… Бог сохранил тебя для нас!

Я ничего на это не отвечал и только молча брал ее маленькую руку и нежно целовал. В это время мои маленькие сестры обыкновенно спали. Но днем они не отходили от меня. Первые дни, пока мое положение было серьезное, так как опасались заражения крови, мать запрещала им много со мной разговаривать, и я не мог часто удержаться от улыбки, когда эти два ангелочка с розовыми серьезными личиками на цыпочках подходили к моей кровати и то поправляли мне одеяло, то заботливо спрашивали меня, не хочу ли я кушать или пить. Когда мне стало лучше, их живые синие глазки засияли искренней радостью, детскому любопытству их не было границ, и они с утра до самого вечера готовы были слушать мои рассказы про войну. Конечно, не желая смущать их детские невинные души мрачными картинами страдания и смерти, я умышленно смягчал краски и изображал им войну не такой ужасной, какова она на самом деле. Так в атмосфере любви, ласки и внимания проходили дни. Рана моя быстро заживала. Несмотря на большую потерю крови, мой молодой организм брал свое. Силы возвращались ко мне, а энергия, подобно шумному весеннему ручейку, вливаясь в мою душу, побуждая меня на новые подвиги, новые жертвы. Чем здоровее я себя чувствовал, тем задумчивее становился мой взор, тем чаще уносился я мыслями туда, где раздаются громы орудий, к своим боевым товарищам… Часто, опираясь на палку, я выходил в наш сад и садился на скамью. Дни стояли прекрасные. Еще не было холодно. Но дыхание осени уже чувствовалось во всем. Листья пожелтели и частью осыпались. В воздухе, несмотря на яркое солнышко, была особенная, нежная и приятная свежесть. На всей природе – и на ясном глубоком небе, и в видневшихся вдали полях, и в окружавших садах – лежал какой-то особенный, едва уловимый золотистый оттенок, который бывает только осенью. В такие дни я подолгу сиживал на скамейке и смотрел на свой родной дом, на своих маленьких сестер, которые беззаботно резвились около меня. Счастливые создания! Никакие мысли, никакие сомнения не тревожат ваши детские головки. Весь Божий мир представляется вам таким красивым и вместе простым…

По мере того как я поправлялся, мой внутренний голос все сильнее и сильнее подсказывал мне, что долг мой перед Родиной далеко еще не исполнен, пожар войны не только не унимается, но, по-видимому, разгорается с новой силой, и потому пора приготовляться к отъезду. Я избегал касаться этого вопроса, так как знал, какие страдания причиняет моей матери даже одна только мысль о возможности моего вторичного отъезда на фронт. В то время всем, в том числе и моей матери, казалось, что война продлится самое большое три-четыре месяца. Но вскоре, после первых же боев, для всех стало очевидно, что так скоро война не кончится. С каждым днем моя мать становилась все задумчивее и печальнее, так как она отлично понимала, что рано или поздно я должен буду уехать в полк, ибо этого требовали честь офицера и долг перед Родиной. Вот почему, когда я однажды вечером подошел к матери и сказал, что на днях я поеду на фронт, она заплакала тихими бессильными слезами и просила меня только о том, чтобы я побыл дома еще хоть с месяц. Правда, хотя рана моя зажила настолько, что я мог ходить, однако физически я был еще довольно слаб, и медицинская комиссия, на которую я явился, предлагала мне месячный отпуск. Однако дальнейшее пребывание мое дома было для меня тягостно. Мне неприятно было видеть, как страдает мать, и обыденная жизнь в кругу моих близких и знакомых с ее мелочными заботами и интересами местного характера была для меня чужда, так как все мысли и весь смысл моего существования был там, на кровавых полях. Как я мог, хотя бы и дома, жить спокойно и беззаботно, предаваться веселью и удовольствиям, когда я не знал, суждено ли будет мне еще раз вернуться в этот дом. Поэтому к чему было откладывать? И я решил уехать как можно скорее. В день моего отъезда вся моя семья была погружена в глубокую печаль. Как три месяца назад, в день моего первого отъезда, собрались у нас мои близкие знакомые и родные. Разговор как-то не клеился, так как у всех было тяжело на душе. Моя бедная мать, поминутно вытирая платком слезы, старалась развлечь себя приготовлениями в дорогу. Она возилась с моими вещами, укладывала в них всякие печенья, варенье, теплую одежду и разного рода мелочь. Поезд шел в 6 часов вечера, и нужно было торопиться все приготовить к отъезду. Когда вещи были сложены, я отправил их на вокзал со своим денщиком Францем. Обед прошел в каком-то тягостном, неловком молчании. Перебрасывались из учтивости односложными словами, но всяк невольно переносился мыслями за ту роковую черту, где смерть и жизнь сплелись в страшной мертвой схватке и откуда для многих-многих нет уже возврата… Самые разнообразные чувства теснились в моей груди: и тоска по оставляемому дому, и неизвестность будущего, и досада на что-то – и потому я даже рад был, когда приехал экипаж, на котором я с матерью и сестрами должен был ехать на вокзал. Все молча по обычаю сели. Через несколько секунд я быстро поднялся и, перекрестившись на образа, подошел к матери. Все тоже поднялись. Мать залилась слезами, едва сдерживая судорожные рыдания.

– Не плачь, мамочка, – дрожащим голосом сказал я. – Бог даст, это не последний раз…

При этих словах мать еще сильнее зарыдала. Потом я крепко обнял своих милых маленьких сестер и простился со всеми другими. Через минуту я уже сидел в экипаже с матерью и сестрами. Все мои знакомые и родные стояли группой у нашей садовой калитки, когда лошади тронули, все они замахали шапками и платками и пожелали счастливого пути и благополучного возвращения.

На повороте улицы я еще раз обернулся и посмотрел на свой родной домик. Кто знает, может быть, мне не суждено уже будет его вновь увидеть. Всю дорогу до самого вокзала мы все молчали, так как каждый был погружен в свои мысли, и только мои две маленькие белокурые сестрички, сидевшие против на скамеечке экипажа, бросали украдкой на меня грустные взгляды. Поезд уже подходил, когда мы подкатили к вокзалу. Носильщик взял мои вещи, а я быстро отправился к кассе за билетом. Через несколько минут у меня уже был билет, и я направился к вагону, на котором была прибита белая дощечка с надписью «Для г.г. офицеров». Место скоро нашлось, и я, уложив на полку все свои вещи, вышел на платформу, где меня ожидали мать с сестрами. Бедная мать с трудом скрывала охватившее ее волнение, и когда через некоторое время дали два звонка, она не выдержала и, схватив меня руками за шею, горько зарыдала, умоляя меня не забывать ее и моих маленьких сестер, писать как можно чаще и беречь себя… Слезы душили ее, не давая возможности говорить. Раздался третий звонок. Мать судорожно прижалась ко мне и торопливо перекрестила меня. Я горячо ее поцеловал, обнял своих маленьких плакавших сестер и вскочил на поезд уже на ходу. Я стоял на нижней ступеньке вагона и, махая папахой, смотрел на эту маленькую группу дорогих мне лиц до тех пор, пока они не слились с пестрой толпой, стоявшей на платформе.

Долго еще я стоял и смотрел на вокзал и на толпу, которые делались все меньше и меньше по мере того, как поезд развивал ход, и мучительная точка защемила сердце. Я взглянул на город. Все так знакомо. Весь город утопал в пожелтевшей зелени садов. Вон городской сквер, вон красивые здания главной улицы, вон электрическая станция с высокой кирпичной трубой, из которой тянулась длинная струя черного дыма. Несколько маленьких церквей и белый красивый костел. И над всем этим разноцветным морем садов и построек города возвышался, сверкая своими главами, огромный собор.

Поезд шел все быстрее и быстрее, а я все стоял и смотрел на уходивший вдаль город, с которым были связаны все радости и горести моей юной жизни. И только тогда, когда промелькнули последние постройки предместья и потянулись оголенные, скучные поля, я бросил последний прощальный взгляд в сторону родного города и вошел в вагон.

В вагоне были исключительно одни офицеры разных полков, действовавших на Юго-Западном фронте. Большинство были оправившиеся после ранения и контузий и возвращавшиеся в свои части. Настроение у всех было бодрое и веселое. То там, то сям раздавался здоровый, заразительный смех. Здесь не было знакомых и незнакомых, все принадлежали к одной огромной и дружной военной семье, еще более сплотившейся под кровавым стягом войны. Слишком много впечатлений и переживаний дает война, и потому каждый старался поделиться своими чувствами. Громовая победа наших славных войск вызывала у всех подъем духа и жажду поскорее вновь броситься в грозное пламя войны. И только не вполне зажившие раны иногда внезапно сорвавшейся болью напоминали о тех ужасах и не поддающихся описанию страданиях, которые человечество навлекло само на себя.

На следующее утро поезд подходил к австрийской границе. Хотя фронт был еще более чем на сто верст, но уже начиналась атмосфера войны. На пограничной станции Радзилович нужно было пересаживаться в австрийские вагоны, так как австрийская колея немного уже нашей, и потому русские поезда доходили только до этой станции.

Вся платформа была набита солдатами. На сером фоне этой массы рельефно выделялись голубыми пятнами отдельные группы пленных австрийцев, которых направляли в глубь России. Железнодорожные пути были забиты воинскими эшелонами и санитарными поездами. Много встречалось раненых со сверкающими белизной перевязками на руках и ногах.

Едва я вышел из вагона, как смешался с тесной толпой солдат, и много трудов стоило мне добраться до коменданта станции, где я узнал, что австрийский состав идет в час дня.

Делать было нечего, и я расположился с вещами в маленьком зале 1-го и 2-го классов, битком забитом военным людом. Очевидно, большинство, как и я, ожидало австрийского поезда, и я с ужасом подумал, как мы все поместимся. Время тянулось очень долго. От скуки я вышел на платформу. В это время с австрийской стороны подходил эшелон с пленными австрийцами. Когда поезд остановился, я подошел к первому попавшемуся вагону и начал частью по-польски, частью по-немецки разговаривать с австрийцами. Но они плохо понимали. У большинства из них был очень изнуренный вид, хотя они не скрывали своей радости, что попали в плен. Это были в большинстве руссины, которые, как известно, симпатизировали русским и потому сдавались нашим войскам целыми десятками тысяч почти без всякого сопротивления. Едва поезд остановился, как тотчас вагоны окружили наши солдаты, которые с любопытством принялись рассматривать «австрияков». Тотчас завязалась своеобразная беседа. Нет ничего забавнее, когда русский солдат начинает говорить с пленными. Пленного он называет не иначе как «пан» и, объясняя ему что-нибудь, подкрепляет свои слова такими выразительными жестами и подмигиваниями, что тот быстро понимает, о чем идет речь, и отвечает, всеми силами стараясь, чтобы его поняли. Многие солдаты угощали пленных кто табаком, кто хлебом, чем последние были очень тронуты и, принимая подарки, в знак благодарности отдавали честь по-австрийски и говорили: «Русь карашо». У одного из конвойных, сопровождавших эшелон, я расспросил подробно, где и когда взяты в плен эти австрийцы. Оказалось, что в последние дни бои на реке Сан в Галиции приняли необычайно ожесточенный характер, так как река Сан для австрийской армии – последняя серьезная преграда на галицийском плацдарме, этим и объясняется то упорство, с каковым они ее обороняли.

В то время как я разговаривал с конвойными, ко мне подбежал, запыхавшись, мой денщик Франц и воскликнул:

– А я тебя, ваше благородие, по всей платформе ищу!.. Сейчас наш поезд подадут.

Я быстро пошел в зал за вещами, а Франц, крикнув мне: «Я займу место!» – скрылся в толпе. И действительно, едва я вышел на перрон, как по первому пути медленно подходил состав с австрийскими вагонами. Вагоны были маленькие, вроде тех, какие бывают у нас на узкоколейных населенных дорогах. Многие на ходу уже вскакивали, чтобы заранее обеспечить себя местом, но я спокойно ждал, так как был уверен, что Франц займет для меня место. Это был незаменимый человек. Чем ближе я его узнавал, тем больше любил за его необыкновенную честность и преданность. Когда я вошел в офицерский вагон, он уже издали увидел меня и воскликнул: «Сюда, ваше благородие!» Уложив все мои вещи и убедившись, что мне удобно, он вышел из вагона, чтобы найти для себя место. Вагоны были приспособлены только для сидения. Но народу набилось так много, что многим пришлось стоять. Около двух поезд тронулся. Несколько минут спустя мы проезжали через узкую, но бурливую реченьку, по ту сторону которой уже начиналась Австрия. Как и в первый раз, когда я со своим полком переходил австрийскую границу, душа моя наполнилась горделивым чувством и верой в несокрушимую мощь России.

Не более чем через полчаса наш поезд прибыл в небольшое приграничное австрийское местечко Броды. Здесь уже вполне чувствовалась Австрия, а не Россия. Все носило на себе какой-то другой отпечаток, не русский. Дома были почти все каменные, с красными черепичными крышами, улицы ровнее и чище. В центре местечка возвышался костел. Жители одеты хорошо, как говорят у нас в России, «по-городскому».

В Бродах пришлось ждать очень долго, и только в 11 часов вечера мы тронулись дальше. В вагоне было очень тесно. Мое место было удобное, оно находилось в самом углу, у окна. Полумрак и мерный шум колес вызывал мечтательное настроение. Я переносился мыслями в свой дом, думал о том, что делает в эту минуту мать, может быть, она спит, а может быть, молится обо мне перед своим потемневшим от времени образом Царицы Небесной, и мягкий розовый свет лампад озаряет ее опечаленное, доброе лицо и отражается в увлажненных тихими слезами кротких глазах, обращенных с мольбой к лику Пресвятой Девы…

А мои дорогие маленькие сестренки! Они, наверное, спят теперь крепким детским сном и улыбаются мне во сне… Теперь и семья, и дом, и мой любимый садик, и близкие для меня люди – все это осталось позади, и, подхваченный могучими крыльями неотвратимой судьбы, я несусь вперед, в неведомую даль, где миллионы людей стоят, как две живые стены, беспощадно уничтожая друг друга, и где смерть, муки, ненависть, обман и злоба торжествуют свою победу… Что ждет меня там, за кровавой чертой? Быть может, я буду убит наповал в первом же бою, или буду изувечен, или раненый попаду в плен… Как знать? Будущее скрыто от нас, и только в одном я мог быть уверен – это то, что совершенно невредим я не останусь. В современном бою пулеметный и ружейный огонь достигает такой силы, что пули косят людей, как траву, и потому вероятность уцелеть в таком аду очень мала. Впрочем, после первых же боев среди офицеров распространилось совершенно справедливое убеждение, что быть легкораненым – это все равно что выиграть двести тысяч, так как легкая рана за редким исключением заживает без всяких последствий, а между тем она дает право на эвакуацию в тыл, где раненый может найти заслуженный отдых после тяжелых лишений и невзгод войны и лишний раз повидаться со своей семьей. Понемногу мысли мои начали путаться, а колеса продолжали напевать свою монотонную песенку, и я задремал.

Проснулся я лишь тогда, когда наш поезд подъезжал к Львову. Было часов 8 утра. Погода стояла чудная, солнечная. Я с любопытством смотрел в окно на огромный город, расположенный на возвышенностях, с многоэтажными зданиями, костелами и пожелтевшими садами.

«Вот он какой, Львов!» – подумал я. Сколько русской крови, в том числе и моей, пролилось прежде, чем мы завладели этим красивым городом – столицей всей Галиции. Австрийцы очистили Львов так поспешно, что оставили в нем много паровозов и вагонов и огромные продовольственные склады и склады с огнестрельными припасами. Вокзал оказался зданием очень красивой архитектуры с огромным стеклянным навесом, где останавливаются пассажирские поезда. Едва наш поезд остановился, как Франц уже протискивался ко мне, чтобы помочь нести вещи. Выйдя из вагона, я сказал Францу, чтобы он ждал меня в зале 3-го класса, а сам пошел в зал 1-го и 2-го классов и занял место около маленького мраморного столика. Обстановка была как в первоклассном ресторане. Пол, выложенный плитками наподобие шахматной доски, был чисто вымыт. На больших столах, покрытых белоснежными скатертями, стояли пальмы, дорогие канделябры и не раскупоренные бутылки с винами. Наверху, на лепном потолке красовалась большая стеклянная люстра. Огромные окна давали много света. Около стен стояли мягкие диваны. Официанты с салфетками в руках бесшумно сновали взад и вперед, разнося кофе, запах которого приятно щекотал ноздри. Публики, несмотря на ранний час, было очень много. Были заняты почти все столы. Преобладали, конечно, военные и сестры милосердия в своих темных косынках, повязанных как у монашек. Едва я сел за стол, как ко мне тотчас подошел официант и, вежливо склонившись, спросил меня по-польски, что мне угодно получить. Я потребовал себе кофе с бутербродами. После дороги было особенно приятно выпить горячего душистого кофе. Выпив кофе, я отправился к коменданту, чтобы узнать свой дальнейший маршрут. Оказалось, что мне нужно было ехать на Раву-Русскую, где еще так недавно происходили горячие бои, закончившиеся блестящей победой наших войск. Времени в моем распоряжении было еще много, и я решил посмотреть город. Едва я вышел из вокзала, как одноконные извозчики, называя меня «пан офицер», начали предлагать свои услуги. Было слишком соблазнительно усесться на мягкие подушки экипажа на резиновых шинах и прокатиться по гладким мощеным улицам, и потому, недолго думая, я вскочил в первый попавшийся экипаж и на ломаном польском языке сказал везти меня по главным улицам Львова. Извозчик взмахнул своим изогнутым длинным кнутом, и экипаж, блестя на солнце лаком, покатился как по паркету, почти не колыхаясь.

Я с интересом принялся смотреть по сторонам. Жизнь в городе была в полном ладу. Плавно катились экипажи, с шумом проносились автомобили, гремели и звонили трамваи. Магазины с огромными витринами были один лучше другого. Самая разнохарактерная публика заполняла тротуары. Было много офицеров и чиновников в серых шинелях.

Встречались штатские в черных пальто и котелках и нарядные женщины. Полиция была русская. Любопытно было видеть русского городового, стоящим на посту с видом собственного достоинства в иноземном городе!

Проехали мимо кафедрального собора, понравившегося мне своей архитектурой. Невольно я обратил внимание на огромное и красивое здание, над которым развевался русский флаг. Из слов извозчика я понял, что здесь живет генерал-губернатор. Несколько открыток с видами Львова я купил себе на память. Если бы было у меня время, я еще с удовольствием покатался бы по улицам Львова, но нужно было торопиться к поезду, и я сказал извозчику ехать обратно на вокзал. В общем, Львов произвел на меня впечатление очень чистого, богатого и оживленного города.

Огромные вокзальные часы показывали двенадцать, когда я, расплатившись с извозчиком, входил в зал 1-го и 2-го классов. Пассажирские поезда дальше Львова еще не ходили, и я рассчитывал попасть на санитарный поезд, который отправлялся за новой партией раненых. Я вышел на платформу и был очень обрадован, когда увидел, что этот самый санитарный поезд уже стоит на втором пути. Вагоны все были белые, и посредине на каждом виднелся красный крест, а сбоку – инициалы императрицы Марии Федоровны, так как поезд был ее имени.

В классном вагоне я застал старшего врача поезда, очень симпатичного человека, который охотно разрешил мне следовать в его поезде до конечной станции. Узнав, что я 9-го корпуса, старший врач очень обрадовался, так как он своим поездом обслуживал именно этот корпус, усадил меня в своем купе, и мы долго и оживленно разговаривали о текущих событиях, о тех чудесах, какие совершали наши доблестные войска. От него, между прочим, я узнал местонахождение штаба нашего корпуса, где я мог узнать расположение нашей дивизии и полка. Поблагодарив симпатичного врача за оказанную мне любезность, я быстро отправился в зал 3-го класса к Францу сказать ему, чтобы он нес вещи в поезд. Я торопился, так как паровоз уже прицепили, Франца я поместил в вагоны для санитаров, а сам отправился в вагон, где помещался старший врач. Вскоре раздался тонкий пронзительный свисток, и мы тронулись. Поезд шел медленно, так как испорченный австрийцами путь был недавно лишь восстановлен.

Доктор предложил мне закусить, на что я с радостью согласился. Мы разговорились о командующем нашей армией генерале Рузском.

– Да, это правда, что война рождает героев! – воскликнул он. – Вот вам пример – генерал Рузский! И кто бы мог подумать, что этот невзрачный старичок в золотых очках окажется таким талантливым полководцем.

Его по праву можно назвать героем Львова. Ведь это он взял Львов, и вот каким образом. Свои главные силы австрийцы направили на Люблин и Холм, а на львовском направлении они оставили лишь слабый заслон. Генерал Рузский неожиданно обрушился со своей армией на этот заслон, разбил его и, взяв почти без боя Львов, гнал австрийцев до самой Равы-Русской. Здесь у них были заранее приготовленные позиции, на которых они пробовали задержаться, но это им не удалось. Генерал Рузский искусными маневрами сбил их и с этой позиции и отогнал за реку Ан. Ну, там они задержались, потому что перебросили на подкрепление большие силы, да и то, я уверен, они долго не продержатся. Лишь бы только наши подвезли побольше артиллерии. Эх, если бы вы видели, что тут наделала в Раве-Русской наша артиллерия! В лоб с этой позиции австрийцев никак нельзя было сбить. У них действительно была очень хорошая позиция. Наши войска несколько раз ходили в атаку, но ничего не удавалось, все атаки отбивали. Австрийцы уже воспрянули духом. А тут еще на станцию Рава-Русская начали прибывать у них свежие подкрепления, поезд за поездом. К этому времени подтянули наши дальнобойные тяжелые орудия. Наш летчик сообщил на батарею о том, что на станции Рава-Русская наблюдается громадное скопление австрийцев. С первых же выстрелов наша тяжелая батарея пристрелялась и открыла страшнейший огонь по станции. Снаряды попадали в австрийские эшелоны, разбивали вагоны; люди, лошади, повозки – все это смешалось, станция загорелась, начали взрываться огнестрельные припасы. Словом, поднялась неописуемая паника. А в этот самый момент одна наша дивизия зашла в тыл к австрийцам, началось общее наступление с фронта, и австрийцы обратились в паническое бегство, бросая по пути обозы, артиллерию, раненых…

Я с восторгом слушая рассказ доктора и жаждая поскорее попасть в полк, чтобы снова с головой окунуться в эту кровавую и бурную пучину огня и смерти и вкусить от сладкого плода победы.

Слушая доктора, я время от времени взглядывал в окно и думал про себя, что вот недавно по этим местам мимо встречающихся деревень шли наши геройские войска.

И в душе я преклонялся перед этой серой массой миллионов людей, которая упорно шла вперед и вперед, оставляя по пути сотни тысяч раненых и убитых. И мне так хотелось поскорее слиться с этими людьми и разделить их горести и радости…

Чем дальше мы отъезжали от Львова, тем явственнее становились следы войны.

Чаще встречались взорванные железнодорожные мосты, вывороченные телеграфные столбы, поломанные стрелки. Станции, мимо которых мы проезжали, были в большинстве разрушены и сожжены.

Около четырех часов дня мы проезжали район боев у станции Равы-Русской. Поезд замедлил ход, так как в этом месте путь был не вполне исправлен. Местность была холмистая и лесистая.

– Вон, видите прямо против нас на скате окопы с проволочными заграждениями – это австрийская позиция, – проговорил доктор, указывая пальцем вдаль. – А вот по полю разбросаны неглубокие одиночные окопчики рядами, здесь наступали наши цепи. Сейчас за этим лесом слева стояли наши две легкие батареи. Скоро будет и станция Рава-Русская, вы увидите, как наковыряли там наши тяжелые орудия…

Я с благоговением смотрел на эти молчаливые теперь холмы, на эти пожелтевшие леса, над которыми еще всего каких-нибудь две недели тому назад стоял непрерывный гром орудий, трещали с обеих сторон пулеметы, заглушая собой стоны раненых… Но теперь все тихо… И лишь одинокие покосившиеся деревянные кресты, воронки от снарядов да желтые кривые линии окопов свидетельствовали о том, что здесь недавно кипел упорный, жаркий бой. Через несколько минут мы подъезжали к станции Раве-Русской. Здание представляло собой груду почерневших от пожара развалин. Рядом наскоро из досок было выстроено нечто вроде сарая, где помещались телеграф и железнодорожные службы. Деревья около станции были большей частью поломаны или исковерканы попавшими в них осколками снарядов. Около железнодорожного пути, свалившись с насыпи, лежали разбитые, полусгоревшие вагоны; кое-где еще валялись обломки телег, походных кухонь, рыжие оборванные австрийские ранцы, обоймы от патронов, выстрелянные гильзы и множество блестящих баночек от консервов. Вся земля вокруг станции действительно была изрыта, словно вспахана снарядами, глубокие воронки шириной в сажень черными зловещими пятнами покрывали подернутую желтизной окружающую местность.

– Вот где была развязка этого славного боя! – воскликнул доктор. – Жуткая картина, не правда ли?

Поезд дальше не шел, так как не был еще исправлен путь, да и фронт уже был близко.

– Ваше благородие! Куда прикажете нести вещи? – проговорил Франц, внезапно появляясь в дверях нашего купе.

– Да вынеси пока что на платформу, а там видно будет, – ответил я. Затем, поблагодарив доктора за радушный прием и тепло простившись с ним, я вышел из вагона вслед за Францем. Все окружающее свидетельствовало о близости фронта. Мелькали серые шинели, недалеко от станции расположился какой-то обоз; дымили две походные кухни, стоявшие около большой палатки, разбитой прямо на поле. Флаг с красным крестом, развевавшийся наверху, указывал на то, что это какой-нибудь передвижной госпиталь. Легкораненые с перевязанными руками и ногами сидели и стояли около палатки, покуривая цигарки, и, перебрасываясь отдельными восклицаниями, с видимым интересом смотрели на наш только прибывший санитарный поезд, который должен был отвезти их далеко от этих страшных, изрытых снарядами полей, увезти туда, в глубь России, где ждут их тепло, ласка и любовь в награду за их боевые труды и лишения.

А вдали, где-то там, за синеющими лесами, как глухое рычание льва, раздавались, то разливаясь, то замирая, громовые перекаты…

На следующий день утром со станции Рава-Русская отправлялся обоз с провиантом в фольварк С., где был расположен штаб нашего корпуса. Я поместился на одной из телег, нагруженной мешками с овсом, а Франц, положив вещи, отказался сесть.

– Ничего, ваше благородие, мы привычные пешком ходить, – добродушно ответил он.

Было около восьми часов утра, когда начальник обоза подпрапорщик с нагайкой в руках крупной рысью проехал в голову обоза и зычным голосом скомандовал: «Пошел!» Раздались понукания и ругань обозных солдат, которые в большинстве шли пешком рядом с подводами, и обоз тронулся. Небо было серое. Моросил мелкий дождик. Временами, как далекий гром, доносилась орудийная канонада.

Вскоре наш обоз, состоявший не более чем из десяти повозок, вытянулся по шоссе, покрытому жидкой грязью. Шоссе проходило через фольварк С., до которого было верст 15.

Станция с разрушенными зданиями, со стоящим на пути белым санитарным поездом с несколькими товарными вагонами и маневрирующим паровозом осталась позади нас. Теперь уже начиналась прифронтовая полоса, где кипела совсем иная жизнь, полная опасностей и лишений. Это совершенно иной мир, непонятный человеку, никогда не видевшему войны. Здесь люди живут совсем другими интересами. Будничные мелкие заботы тут отпадают, и люди живут лишь настоящим днем, чутко прислушиваясь к орудийному грому, ибо фронт не всегда устойчив, и каждую минуту он может сдвинуться вперед или назад, и тогда тысячи подвод и десятки тысяч людей покинут свои временные убежища и длинными вереницами обозов потянутся по шоссейным и проселочным дорогам. Но сейчас фронт по реке Сан устойчив, и со дня на день ждут, когда наши доблестные войска перейдут в решительное наступление и сломят сопротивление австрийцев.

Местность вокруг была холмистая и покрыта лесами. Но было как-то пустынно и неприглядно вокруг. На полях не было ни души. Деревни, мимо которых мы проезжали, были наполовину опустевшие и сожженные, и лишь несгоревшие печные трубы торчали, как скелеты, среди груды развалин и пепла. Запуганные собаки издали злобно на нас лаяли. Изредка по шоссе навстречу нам попадался какой-нибудь верховой, отправлявшийся на станцию, или военная повозка защитного цвета. Я рассматривал серые фигуры и серые лица подводчиков-солдат, стараясь отгадать их душевное состояние и их мысли. Они шли молча, попыхивая цигарками, изредка отплевываясь, и время от времени награждали крепким словцом лошадь, если та пыталась выйти из строя (линии) обоза.

– Приходилось тебе бывать в бою? – обратился я к сопровождавшему мою подводу солдату, высокому хохлу с рыжими усами и в помятой шапке.

– Так точно, бывал. Я с первой облизации как топал в часть, так усэ врэмя в бою та в бою, под Равой мы былыся з им бильше як дви нэдэли, там мэня раныло в ногу, я трошки полэчився, а потом прзывалы в обоз.

– А какого ты полка?

– Вологодского, ваше благородие.

Я искренно обрадовался, так как этот полк был одним из полков нашей дивизии, и принялся расспрашивать словоохотливого хохла о тех боях, в которых принимала участие наша дивизия во время моего отсутствия. Разговаривая, мы и не заметили, как уже подъезжали к фольварку С., где был расположен штаб корпуса. Это была богатая помещичья усадьба. Старинный красивый дом прятался за пушистыми пожелтевшими деревьями сада. Длинные амбары с низкими кирпичными стенами стояли по сторонам от шоссе. Среди поля уныло чернели несколько халупок с маленькими садиками. Под навесами были лошади, повозки; около одной халупы дымила походная кухня. Заметно было оживление: некоторые солдаты возились около кухни, другие ухаживали за лошадьми. Около поезда стояли несколько оседланных лошадей и человек пять казаков в черных высоких папахах. В доме был проведен полевой телефон. Длинные, тонкие шесты, на которых была подвешена телефонная проволока, тянулись ровной линией через поле и уходили вдаль.

Обоз свернул с шоссе на поле и остановился около одного амбара для разгрузки, а я вместе с Францем, взяв вещи, направился в штаб корпуса. Часовой у главного входа – рослый казак с обнаженной шашкой, ни слова не говоря, пропустил нас. Оставив Франца с вещами в прихожей, я вошел в приемную комнату. Обстановка комнаты носила следы богатства. Около стен стояли мягкие плюшевые кресла. У окна был большой круглый стол, заваленный теперь разными канцелярскими бумагами.

У стола стоял элегантный офицер и разбирал какие-то бумаги. Увидев меня, он отложил в сторону бумагу и, глядя на меня, небрежно уронил, несколько картавя:

– Я дежурный офицер штаба корпуса. Чем могу служить?

Я слегка поклонился и объяснил, что я после ранения возвращаюсь в свою часть. Офицер смерил меня немного пренебрежительным взглядом и проговорил, указывая величественным жестом на кресло.

– Будьте добры подождать, я отдам распоряжение дежурной подводе довезти вас до деревни Катовичи, где расположен обоз второго разряда вашего полка. Оттуда вы легко можете добраться до своей части.

Я поблагодарил и сел в кресло.

Тон этого элегантного офицера и пренебрежительный взгляд, которым он окинул мою невзрачную серую шинелишку и грубые походные сапоги, несколько раздражили меня. «Хорошо тебе тут звякать шпорами за двадцать верст от фронта в теплой, комфортабельной комнате и бросать пренебрежительные взгляды, – с досадой подумал я. – Посмотрел бы я, как бы ты держал себя под пулями и снарядами!» И впервые я увидел неизмеримую пропасть, которая существует между офицерами тыла и офицерами фронта.

Пока я размышлял таким образом, дежурный офицер взял телефонную трубку и нажал клапан. Телефон загудел точь-в-точь как рожок стрелочника на железной дороге. Затем, приставив трубку к уху, офицер заговорил тоном приказания:

– Передай в обоз, чтобы немедленно запрягли дежурную подводу.

Действительно, не прошло и десяти минут, как подвода уже была подана. Я встал и, сухо поклонившись дежурному офицеру, вышел из комнаты.

Франц уложил вещи на подводу, и, когда мы уселись, лошади тронули. Колеса застучали по щебню, которым была усыпана дорога перед домом.

– Ну, вот теперь, Франц, недалеко нам теперь и до нашего полка! – весело воскликнул я. – Сегодня доедем до нашего обоза, там переночуем, а завтра будем уже в полку. Может быть, завтра я попаду прямо в бой… – задумчиво прибавил я. – Слышишь, как бьют из орудий!..

Действительно, канонада усилилась, и были уже слышны отдельные могучие удары, от которых, казалось, вздрагивала сама земля. Я чутко прислушивался к этому уже знакомому грому, и смутное беспокойство закралось в душу.

«Может быть, – думалось мне, – в эту минуту кипит горячий бой, и австрийцы прорвали наш фронт, а возможно, что и наши перешли в наступление…»

Я осмотрелся кругом, стараясь найти хоть малейшие признаки какой-нибудь перемены на фронте. Но ничего особенного не увидел. Вокруг желтели оголенные пустынные поля. Темнели очертания лесов. Мимо нас спокойной рысью проехал конный ординарец и лихо отдал честь. Изредка нам попадались деревни, в большинстве занятые каким-нибудь воинскими частями. Но и там не было заметно какого-нибудь особенного движения.

Наш кучер, который сидел к нам спиной, был, по-видимому, совершенно равнодушен к гремевшей канонаде.

– Что бы это такое могло значить? Наверное, австрияки наступают… – проговорил я, стараясь не выдавать своего беспокойства.

– Это так кажинный день и ночь, ваше благородие, все вуёт и вуёт, то наши наступают, то ён… – не оборачиваясь, проговорил кучер.

Около трех часов пополудни мы подъезжали к большой довольно богатой деревне, среди которой высился костел. Это и была деревня Катовичи, где стоял обоз второго разряда нашего полка. Когда мы въехали в деревню, сразу почувствовалось что-то родное и близкое. Лица некоторых солдат казались мне знакомыми. У всех на погонах стояла цифра «17». На фронте свой полк – это все равно что своя семья. Лишения и опасности боевой жизни сближают между собой как офицеров, так и солдат, одинаково несущих бремя войны под сенью полкового знамени.

Когда мы въехали в деревню, я обратился к первому встречному солдатику:

– Послушай, братец, иди-ка сюда!

Солдат встрепенулся и, подбежав к повозке, взял под козырек. Взглянув на меня, он радостно воскликнул:

– Здравия желаю, ваше благородие, с приездом!

– Спасибо… – несколько смущенно ответил я и в душе подивился тому, что он меня знает. – Откуда ты меня знаешь?

– В походе вас заприметил, ваше благородие, вы, кажись, были в первом батальоне, – весело ответил солдат.

– Да, да… Покажи, пожалуйста, где живет ваш командир обоза капитан Козлов.

– А тут недалече, я проведу. – И при этих словах солдат быстро пошел вперед. Наша повозка поехала вслед за ним. Через несколько минут мы остановились около одной чистенькой халупы, покрытой красной черепичной крышей. – Вот здесь, ваше благородие! – воскликнул расторопный солдат.

Я дал ему на чай и, отпустив подводу, пошел вместе с Францем к халупе. В кухне, где помещался денщик капитана Козлова, я оставил Франца с вещами, а сам вошел в смежную комнату. Комната была очень чистенькая. В углу висели католические иконы, украшенные бумажными цветами. Стены были оклеены какими-то белыми обоями с синими разводами. На окнах стояли вазоны.

У одной стены стоял большой шкаф, сквозь стеклянные двери которого виднелась чайная и столовая посуда. Направо от двери у другой стены стояла походная кровать.

Капитан Козлов сидел у стола и разбирал какие-то бумаги. При моем входе он поднял голову и пристально посмотрел на меня и на мои погоны. Лицо его с добрыми, ласковыми глазами, с клинообразной бородкой и пушистыми усами с проседью засветилось лаской и приветом. Хотя он почти меня не знал, так как я был еще молодым офицером, недавно поступившим в полк, однако он поднялся мне навстречу и приветствовал как своего старого знакомого.

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогой мой, извините, я даже не знаю, как ваша фамилия, потому что вы еще совсем недавно в нашем полку. Но вы, вероятно, были ранены, у вас такое бледное лицо… Раздевайтесь, голубчик, и садитесь, а я сейчас распоряжусь… – С этими словами он полуоткрыл дверь и крикнул: – Василий, ну-ка, живо чайку расстарайся!

Я был глубоко тронут таким вниманием и невольно мысленно сравнил прием, оказанный мне в штабе корпуса, и тот прием, который я встретил здесь, у себя в полку.

– Ну, рассказывайте, что нового в Житомире, вы ведь там лечились?

В Житомире до войны стоял наш полк, поэтому капитан Козлов интересовался не столько военными и политическими новостями, сколько всем тем, что касалось Житомира, к тому же там проживала его семья.

Вскоре на столе появились большой синий чайник, закуска, капитан Козлов достал из чемодана бутылку красного вина и принялся меня всем этим угощать.

С грустью я узнал, что наш командир батальона, которого молодые офицеры называли между собой «волком» за его крутой нрав, был убит под Равой-Русской. Командир полка был тот же самый, однако среди офицеров, не говоря уже про солдат, он не пользовался хорошей репутацией. У него не было ни распорядительности, ни смелости, а по отношению к своим подчиненным он не проявлял никакой заботливости.

Стало смеркаться. Зажгли лампу. Пришел помощник командира обоза штабс-капитан Кравченко, который жил вместе с капитаном Козловым. Штабс-капитан Кравченко был тоже симпатичный хохол с бритым подбородком и рыжеватыми отросшими усами. Он тоже забрасывал меня вопросами о Житомире, о наших общих знакомых. Оба, и капитан Козлов, и штабс-капитан Кравченко, с большим участием расспрашивали меня о том, как я был ранен, и о моих переживаниях во время боя.

Поздно вечером мы легли спать. Я долго не мог уснуть. Я чувствовал, как кипучий поток жизни устремлял меня вперед, не давая времени мне опомниться. Впечатления чередовались одно за другим, нагромождаясь в моей душе и наполняя ее то восторгом, то разочарованием, то ужасом, то печалью. А там, за окном, во мраке ночи, как бы отвечая на мои мысли, глухо рокотала орудийная канонада, то замирая, то усиливаясь… Стекла слабо дрожали. Мерно тикали стенные часы. Под эту своеобразную музыку я заснул.

Утром следующего дня я собирался ехать дальше, так как мне хотелось в этот же день представиться командиру полка. Отдаленная орудийная канонада щекотала мои нервы, молодая кровь играла, мне хотелось как можно скорее попасть на позицию.

– Владимир Николаевич! – обратился я к капитану Козлову. – Вы вчера говорили мне, что наш полк понес большие потери в офицерском составе. Значит, каждый офицер там на счету, поэтому мне нужно торопиться в полк… Я не могу больше ни минуты здесь оставаться!..

Капитан Козлов улыбнулся моему юношескому задору и, похлопав меня по плечу, проговорил:

– Нечего вам торопиться, поручик, поверьте мне, окопы еще успеют вам надоесть, лучше воспользуйтесь случаем и отдохните у нас день-другой. По вашему лицу видно, что вы не вполне оправились от своей раны.

На эти слова я только замахал руками и просил его дать мне подводу

– Ну, что с вами поделаешь… – с ласковой улыбкой проговорил капитан Козлов и отдал своему денщику приказание, чтобы подали подводу

Когда подвода прибыла, Франц уложил наши вещи. Я тепло простился с капитаном Козловым и штабс-капитаном Кравченко. Подвода тронулась. Погода стояла ясная, солнечная. Мы ехали по шоссе. В отдалении среди пожелтевших полей чернели деревни, кое-где неподвижной стеной темнели леса, за которыми, казалось, притаился страшный зверь, издававший временами глухой, сдавленный рев, разносившийся вокруг как грозное эхо.

Внезапно среди этих громовых перекатов моего слуха коснулся характерный звук аэроплана, очень похожий на звук летящего майского жука. Я с любопытством уставился на небо и после долгих усилий различил, наконец, в синеве небес аэроплан, который летел так высоко, что казался маленькой птичкой, затерявшейся в беспредельной лазури неба. Судя по форме, аэроплан был австрийский. Мы все трое с любопытством следили за его полетом, пока он не скрылся вскоре с наших глаз.

– У вас часто аэропланы летают? – спросил я нашего кучера.

– Так точно, ваше благородие, кажинный день, чуть только ясный денек, так их сразу другой раз штук пять летит, что осы… Спустятся пониже около какой-нибудь деревни, где заприметит наших солдат али обозы, и как зачнет кидать бонбы, столько беды наделает… Пули ён не боится, бывает, летит низко, чуть рукой не достать, по ём залопом кроют, а ён хоть бы что… Скинет штуки четыре бонбы, побьет лошадей али людей, зажгет деревню и подался вверх, а тут хочь стреляй, хочь не стреляй, все одно – улетит. Вот кабы наши еропланы ему пересекали бы дорогу, а то наших не видать. Може, у нас и нету этих самых еропланов. Известное дело, немец всякую штуку выдумает… – При этих словах кучер как бы от невольной досады хлестнул по лошадям. – А ну, поше-е-ел!

Я злобно взглянул вслед скрывшемуся неуязвимому воздушному врагу и погрузился в свои мысли. Чем больше мы подвигались к фронту, тем слышнее становилась канонада. Изредка среди громовых раскатов резко выделялись отдельные мощные удары, от которых, казалось, содрогалась земля. Это рвались тяжелые снаряды – «чемоданы», как метко прозвали их солдаты еще в начале войны.

Близость фронта чувствовалось во всем. Часто попадались обозные повозки; то вперед, то назад сновали конные ординарцы, изредка встречались санитарные двуколки, покрытые со всех сторон брезентом, увозившие тяжелораненых в глубокий тыл.

Было около полудня, когда мы подъехали к небольшой деревушке, где стоял обоз первого разряда нашего полка. Наш кучер уже не раз бывал здесь, поэтому мы прямо остановились около одной халупки, в которой жил командир обоза прапорщик запаса, очень полный, раньше времени поседевший человек с подстриженной бородкой лопаточкой и с выразительными темными глазами. Это было типичное лицо русского интеллигента-барина. Благодаря его чрезмерной полноте его, вероятно, и назначили в обоз как неспособного служить в строю.

Одновременно он был заведующим, или как принято в полку называть – хозяином офицерского собрания. Фамилия его была Пущин. Около халупы стояла офицерская походная кухня, в которой готовились обед и ужин для всех офицеров полка. Около кухни возилось несколько солдат, некоторых из них, в том числе и нашего собранского повара, я помнил еще с похода. При виде меня они все вытянулись в струнку и приветствовали, радостно улыбаясь. Я был очень тронут их радушной встречей.

– Спасибо, братцы, – проговорил я и, приказав Францу внести за мной вещи, вошел в комнату.

Прапорщик Пущин стоял посреди комнаты и отдавал какие-то приказания своему фельдфебелю. При виде меня он воскликнул, раскрывая мне свои объятия:

– A-а, кого я вижу! Неужели вы так скоро уже поправились? Ведь у вас, говорят, была раздроблена кость! Ну, раздевайтесь, дорогой мой, и будьте как у себя дома. А где ваши вещи?

– Сейчас мой денщик принесет, – ответил я.

Отпустив фельдфебеля, прапорщик Пущин подсел ко мне и принялся расспрашивать про то, что делается в России. Попутно он рассказывал о всех полковых новостях.

– Да, да, – говорил он, и в его голосе послышалась неподдельная печаль. – Много офицеров перебили. В некоторых ротах осталось по тридцати, по пятидесяти штыков при одном офицере. Да и дух уже совсем не тот, прошел уже первый порыв. Помните, как пошли в первый бой под Жуковом? Какое было воодушевление у всех! Как все, и офицеры, и солдаты, рвались вперед и, несмотря на убийственный огонь австрийцев, шли в атаку не сгибаясь. Никаких окопов не делали, стреляли стоя, как на учении. Ну, а теперь уже совсем не то, все поняли, что это за штука, война, раскусили этот орех. Теперь зарываются в землю как кроты, среди солдат появилось много «пальчиков»…

– Каких это «пальчиков»? – с недоумением спросил я.

– Это самострелы. Надоест какому-нибудь Ваньке лежать на брюхе по несколько дней в окопе и есть сухари, ну вот, он возьмет и сам себя ранит из винтовки в указательный палец, чтобы нельзя было стрелять, в надежде, что когда палец заживет, то его больше на позицию не пошлют, а назначат куда-нибудь в обоз. Сначала это им удавалось, а потом таких «пальчиков» начали предавать суду, и теперь подобные случаи стали реже.

Я был невероятно поражен словами прапорщика Пущина, однако, покопавшись в тайниках своей души, я убедился, что у меня самого тот огонь воодушевления, который пылал во мне, лишь только вспыхнула война, уже теперь как будто потускнел.

Вид крови, ужасы смерти, очевидно, отразились на психике людей, в том числе и на моей. И на смену высокому, лучезарному чувству энтузиазма явилось новое, дотоле неизведанное чувство долга перед Родиной, чувство, всю тяжесть которого я узнал только впоследствии.

– Аркадий Иванович! – обратился я к прапорщику Пущину. – Как бы мне добраться сегодня же до штаба полка?

– Успеете еще испытать это удовольствие! – возразил прапорщик Пущин. – Люди только и думают о том, как бы избавиться от позиции, а вы рветесь туда… Охота же вам лишний раз подставлять свой лоб под пули…

Я с некоторым недоумением посмотрел на прапорщика Пущина и подумал: «Если у всех здесь на фронте такое настроение, хотя прошло от начала войны каких-нибудь три месяца, то трудно рассчитывать на успех…»

Затем я вслух прибавил:

– Нет, нет, вы ведь сами говорите, что в полку осталось очень мало офицеров, может быть, сегодня ночью наши будут наступать, а я буду околачиваться в обозе…

– Ну что ж, дело ваше, я только не советовал бы вам ехать днем на подводе до штаба полка, так как австрийцы открывают огонь по каждой повозке. Там местность ровная.

– С этим согласен, я пойду пешком. А тут далеко до штаба полка?

– Нет, верст пять.

В это время вошел солдат, который был буфетчиком нашего офицерского собрания, и доложил, что обед готов.

– Давай, – проговорил прапорщик Пущин.

Тотчас на столе появились два прибора и миска с аппетитными щами. Во время обеда пришли наши два полковых врача, один из них был тот самый, который сделал мне первую перевязку, когда я был ранен. Увидев меня, оба обрадовались и с любопытством принялись расспрашивать о моей ране, о том, что делается в России.

– Мы живем здесь, все равно что на другой планете, – проговорил старший врач с умным симпатичным лицом. – Мы решительно не знаем, что делается на белом свете. Газет мы почти никогда не видим, а какие попадаются, то старые-престарые. Судить об общем стратегическом положении на фронте на основании того, что происходит на участке нашего полка, ну, самое большое, дивизии, нельзя, так как общий фронт раскинулся более чем на тысячу верст, между тем как дивизия наша занимает пять-шесть верст.

– Я не знаю, как обстоят наши дела на германском или, как его называют, на Западном фронте, но на нашем, австрийском фронте, по-моему, блестяще, – с воодушевлением проговорил молодой доктор. – Правда, мы уже вторую неделю топчемся на месте. Но ведь не забывайте, господа, что река Сан – это последняя серьезная преграда для австрийцев. Они стянули сюда свои лучшие силы и защищаются с отчаянием погибающего. И я готов держать пари на что угодно, что через несколько дней мы собьем австрийцев с линии Сана и погоним их до самого Кракова, а там уж и до Вены недалеко…

Мы все засмеялись последним словам молодого доктора.

– Если мы прогоним австрийцев до Кракова, возьмем Перемышль, то все-таки это далеко еще до конца… – скептически заметил прапорщик Пущин. – Вы забываете, доктор, нашего главного врага – Германию, которая никогда не допустит разгрома Австрии, так как это будет равносильно ее собственной гибели.

В таком духе мы долго беседовали. Наконец, я поднялся со своего места и, поблагодарив прапорщика Пущина за обед, начал одеваться.

– Ну, что там благодарить еще… – ласково произнес прапорщик Пущин. – До штаба полка вам прямая дорога, как выйдете из деревни, так направо, по телефонным столбам.

Надев свою серую походную шинель и прицепив на пояс шашку и походную кожаную сумку для карт, я попрощался со всеми и вышел из халупы. Увидев меня одетым, Франц вопросительно на меня посмотрел в ожидании моих приказаний.

– Я иду в штаб полка, Франц, а оттуда на позицию. Ты оставайся в обозе с моими вещами, а завтра под вечер, когда стемнеет, принеси мне обед, потому что, говорят, днем очень опасно там ходить, еще, не дай бог, тебя подстрелят.

– Ничего, ваше благородие, я уже как-нибудь хоша ползком проберусь, а то как же вам до вечера не евши быть…

– Нет-нет, днем не смей приходить, слышишь? – Но в моем голосе, вероятно, было больше ласки, нежели приказания, так как в ответ Франц только молча добродушно улыбнулся. – Ну, пока прощай, брат…

– Счастливого пути, ваше благородие… – И при этих словах лицо Франца приняло грустное выражение.

Выйдя из деревни, я повернул направо, как говорил мне прапорщик Пущин, и пошел по проселочной дороге, вдоль которой действительно тянулась телефонная проволока, прикрепленная к высоким тонким жердям, стоявшим одна от другой на несколько сажень.

Местность была ровная, как стол. Хотя в некоторых местах виднелись деревни и фольварки, но все живое вокруг, казалось, вымерло. Широкие оголенные поля, освещенные осенним солнцем, были унылы. Здесь уже чувствовалось дыхание смерти, и призрак ее незримо витал над этими молчаливыми полями и пожелтевшими лесами.

Не видно было ни людей, ни скота, все куда-то попрятались и притаились, как во время страшной грозы.

Канонада гремела. Громовые раскаты слышались то очень близко, так что можно было различить отдельные орудийные выстрелы, то разливались широкой рокочущей волной где-то далеко-далеко…

Среди этих могучих ударов какими-то забавными и совсем не страшными казались ритмические выстукивания пулеметов, которые трещали, как кузнечики, то в отдельности каждый, то несколько штук вместе. Не успевал умолкнуть один, как уже подхватывал второй, к нему присоединялся третий… На мгновение они, словно сговорившись, затихали, но затем с новой силой опять начинали трещать: «Та-та-та-та-тра-тра-тра-та-та-та…» Ружейная стрельба слилась в один сплошной какой-то клокочущий шум, точь-в-точь как кипящий котел.

Опять в мою душу закралась смутная тревога. Было очевидно, что загорелся жаркий бой. Вероятнее всего было то, что наступали австрийцы на нашу дивизию, так как наша дивизия, по словам прапорщика Пущина, держала позиции по ту сторону реки Сан, и австрийцы прилагали невероятные усилия, чтобы отбросить нас на другой берег: не было такого дня и ночи, чтобы они не предпринимали бешеных атак, но все усилия их разбивались о стойкость наших войск.

Я шел быстро, и потому не прошло и часа, как я уже подходил к фольварку Дубровичи, где стоял штаб нашего полка. Большой барский дом прятался за пожелтевшей и частью опавшей листвой высоких ветвистых деревьев. Продолговатые постройки, служившие раньше амбарами с толстыми, низкими побеленными стенами, были наполовину разрушены тяжелыми снарядами, воронки от которых, еще совсем свежие, виднелись то там, то сям. Барский дом был цел, но земля была изрезана снарядами. Почти все стекла были выбиты, а стены исковерканы осколками.

После нескольких дней бомбардировки фольварка Дубровичи, как рассказывал мне прапорщик Пущин, австрийцы были совершенно уверены в том, что не оставили там камня на камне и потому на время прекратили обстрел.

Когда я вошел в комнату, служившую, по-видимому, кабинетом хозяину этого дома, я застал командира полка полковника Торского сидящим у стола, на котором лежала большая карта. Толстое красное безбородое лицо его с золотыми очками и небольшими рыжеватыми усами выражало тупое беспокойство. Маленькие серые глазки суетливо бегали, как бы ища чего-то, и пытливо остановились на мне при моем входе.

В той же комнате у другого стола с телефонной трубкой в руках стоял наш полковой адъютант поручик Ганько – типичный хохол с длинными-предлинными усами, как у запорожца.

Лицо его также было взволнованно. Он принимал телефонограмму с позиции. Из отрывистых коротких замечаний и вопросов я тотчас понял, что действительно австрийцы вели наступление на наш полк. Я хотел представиться командиру полка по всем правилам, но такая пустая формальность как-то не шла к столь серьезному моменту, и потому я только сделал поклон.

Командир полка ответил мне легким кивком и пробормотал:

– А, здравствуйте, вы прибыли после ранения?

– Так точно, господин полковник!

– Ну и прекрасно, у нас как раз теперь недостает офицеров… – проговорил он, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия. Однако я заметил, что голос его дрожал.

В этот момент на одно только мгновение послышался зловещий шипящий шум, точно налетел внезапный ураган, и вслед за ним страшный удар потряс до основания наш дом. Недобитые стекла жалобно зазвенели… С шуршанием посыпалась штукатурка.

Я взглянул на командира полка. Лицо его было бледно и испугано. Признаться, у меня у самого мурашки забегали по спине, а пальцы на руках против воли задрожали.

– Ах, проклятье! – хладнокровно заметил адъютант. – Опять начинают гвоздить! Наверное, где-нибудь близко разорвался… Но хуже всего то, что, вероятно, телефон оборвался…

Я видел, как командир полка вздрогнул всем телом при этом известии. Самое скверное, что только может быть во время боя, – это потерять связь с войсками. Сидеть в нескольких верстах от позиции в полном неведении о том, что там делается, – это настоящая пытка.

Обыкновенно в таких случаях воображение рисует самые ужасные картины, будто фронт прорван, наши войска в панике бегут, бросая оружие и артиллерию… Еще мгновение, и враг будет здесь… Командир полка, видимо, волновался все больше и больше.

– Нужно как-нибудь поправить, нельзя же так… – беспомощно лепетал он.

– Теперь это почти невозможно, на позиции страшный огонь, – проговорил адъютант.

В это время снова на одну только секунду в воздухе зашумело, словно взмахнула крылами какая-то гигантская птица, и где-то совсем близко от дома тяжело ухнул «чемодан». Опять посыпалась штукатурка, и комья земли, падавшие вниз, забарабанили по крыше.

Командир полка инстинктивно даже пригнулся к столу, но потом, устыдившись этого нечаянного жеста, проговорил с растерянной улыбкой:

– Однако сегодня здорово угощают нас австрийцы!..

Адъютант, казалось, не обратил никакого внимания на разорвавшийся вблизи «чемодан» и с упорством продолжал возиться с телефоном. Протяжным гудком он все время вызывал то первый батальон, то второй, то третий.

– Первый батальон слушает?! Первый батальон! Первый батальон! – непрестанно повторял он.

Но ответа не было. А вдали между тем грозно гремела канонада, внушая нам тревоги за исход боя.

Адъютант потерял, наконец, терпение и, бросив на стол телефонную трубку, пошел к двери со словами:

– Я пошлю, господин полковник, кого-нибудь исправить линию…

Приоткрыв дверь, адъютант крикнул:

– Кузьменко!

Тотчас в комнату быстро юркнул молоденький солдатик со смышленым почти юношеским лицом. На груди у него красовался недавно полученный им Георгиевский крест.

– Я, ваше благородие! – звонко воскликнул он.

– Телефон не работает, нужно исправить линию. Идет бой… Я на тебя надеюсь… – проговорил адъютант серьезным, но чуть дрогнувшим голосом.

Он знал, что пойти исправлять телефонную линию под таким страшным огнем – это значит идти почти на верную смерть. Но лучше пожертвовать жизнью одного человека, чем оставить на произвол судьбы по ту сторону реки весь полк. Кузьменко, казалось, вмиг оценил всю серьезность возложенного на него поручения. Глаза его весело сверкнули, и он твердо проговорил:

– Слушаю, ваше благородие, постараюсь исполнить…

С этими словами он юркнул в дверь и, захватив с собой телефонный аппарат и кусок проволоки, быстро вышел из дому и направился вдоль телефонной линии, которая вела к позиции, где в это время не переставая кипел бой. Прошло некоторое время в томительном ожидании. Адъютант не отходил от телефона. Австрийцы пустили еще несколько тяжелых снарядов по нашему фольварку, но в сам дом им не удалось попасть. Долгое отсутствие и молчание Кузьменко начинали беспокоить адъютанта. Кузьменко был одним из лучших телефонистов в полку, и не раз ему приходилось исправлять линию под самым страшным огнем и тем восстанавливать нарушенную связь, от которой нередко зависела участь боя.

Наконец, дотоле молчаливый телефон вдруг ожил и заговорил. «Ту-ту-ту-ту-ту…» – послышались частые гудки. Это был условный вызов штаба полка. При этих звуках мы все просияли от радости, для нас они были дороже и приятнее любой симфонии Чайковского.

– Слава богу! Наконец-то!.. – воскликнул адъютант, быстро поднося трубку к уху.

– Штаб полка слушает! Кузьменко, это ты?

Телефон был новой конструкции и с сильным зарядом, поэтому, стоя в двух-трех шагах от трубки, можно было разобрать каждое слово.

– Так точно, ваше благородие! Линия была порвана недалеко от позиции около самой речки… Бьет с артиллерии здорово и с пулеметов… нельзя подня…

Кузьменко не докончил этого слова и внезапно умолк.

– Кузьменко! Кузьменко! – звал адъютант. Но телефон молчал. – Вероятно, или тяжело ранен, или убит, бедняга… – с тоской в голосе пробормотал адъютант и нервно расправил свои длинные усы.

– А может быть, опять порвалась линия, – заметил я.

– Нет, линия цела, потому что слышны разговоры, – ответил адъютант. Должно быть, говорят между собою батальонные командиры. Сейчас я вызову первый батальон. – Адъютант нажал клапан. Раздался протяжный нежный гудок. – Первый батальон слушает?

– Эй, кто говорит? – послышалось в трубке.

– Адъютант. Ну, как у вас дела, Иван Иванович?! – с оттенком беспокойства проговорил адъютант, узнав голос командира 1-го батальона капитана Шмелева.

– Ничего, слава богу, все обошлось благополучно… Сволочи австрийцы пять раз на нас наступали… только что отбили последнюю атаку… Накрошили их как капусту… Думаю, что на сегодня они нас оставят в покое… Мы им задали такого жару, что не скоро опомнятся… Стрельба уже затихает…

От 2-го и 3-го батальонов тоже пришли благоприятные известия. Австрийцы всюду были отбиты с большими потерями и атак больше не возобновляли. Командир полка был несказанно рад. Он потирал от (радости)[7] удовольствия руки и, подойдя к другому телефону соединявшему штаб полка со штабом дивизии, попросил вызвать начальника дивизии и передал ему о результате длившегося почти целый день боя таким уверенным тоном, как будто принимал в нем самое активное участие.

Между тем долгое отсутствие Кузьменко сильно беспокоило адъютанта, который его очень любил. Поэтому когда стрельба почти совершенно прекратилась, он послал другого телефониста к тому месту, где Кузьменко исправил линию, чтобы узнать, не случилось ли с ним чего-нибудь.

Через некоторое время посланный вернулся и принес нам печальную весть: Кузьменко был убит осколком, который попал ему в грудь. По словам телефониста, он лежал навзничь, и телефонная трубка так и осталась в судорожно сжатой руке.

Адъютант нервно закусил губу и приказал двум солдатам вечером сходить на то место, где лежал Кузьменко – этот герой, так просто и самоотверженно исполнивший свой долг, принести его в фольварк и похоронить в саду, недалеко от дома, где был штаб полка.

Солнышко уже садилось. Багровый отблеск ложился на молчавшую природу. Канонада почти совсем затихла. Изредка прогремит только артиллерийская очередь. И лишь не прекращался ни на минуту ружейный огонь, да иногда где-нибудь внезапно застучит пулемет, словно напоминая о себе. Несколько австрийских аэропланов кружились высоко в воздухе, как коршуны, над нашими позициями. Видимо, враг устал от дневных бесплодных атак и отдыхал, готовясь к новому наступлению.

По случаю боя командир полка был в хорошем расположении духа. Полное красное лицо его в очках оживилось. Он подшучивал над австрийцами и вообще держался очень храбро.

Адъютант, сохраняя внешнее приличие по отношению к командиру, в душе, по-видимому, презирал его. Он выразил вслух свое сожаление по поводу смерти Кузьменко, на что командир полка поспешил ответить:

– Да, да, очень жаль. Если бы он не был убит, я его непременно представил бы к другому Георгию.

В это время вошел вестовой штаба полка и, обратившись к адъютанту, проговорил:

– Ваше благородие, ужин принесли, прикажете подавать?

– Да, давай, и ужин, и обед разогрей… Сегодня австрийцы не дали нам даже пообедать, – сказал адъютант. – Я думаю, вы тоже голодны, – обратился ко мне командир. – Пойдемте с нами.

Мы перешли в соседнюю комнату, служившую столовой. Хозяин дома, помещик, очевидно, так поспешно выехал при приближении наших войск, что бросил все свое имущество. В буфете полностью сохранилась вся столовая и чайная посуда. Стильная мебель из резного дуба стояла по местам. Когда мы сели за стол, накрытый чистой белой скатертью, на котором блестели три прибора и хрустальный графинчик с русской водкой, я даже на мгновение забыл, что нахожусь в каких-нибудь трех верстах от позиции. Но несколько орудийных выстрелов, нарушивших тишину наступавшего вечера, тотчас вернули меня к действительности.

За ужином, правильнее было бы назвать обедом, полковник Торский решил вместе с адъютантом назначить меня командиром 4-й роты, так как там был только один прапорщик, который за недостатком офицеров временно командовал ротой.

– Ну, теперь с богом! – проговорил мягко командир полка, когда я по окончании обеда начал прощаться. Выйдя из дому, я пошел по дороге, которая вела к позиции.

Солнышко уже закатилось, и первые сумерки начали ложиться на землю. В отдалении вырисовывались темные очертания небольших перелесков и деревень. Вокруг нельзя было совершенно заметить ни одного огонька. Орудийная канонада совершенно затихла, и лишь редкие ружейные выстрелы, хлопавшие где-то впереди, указывали на то, что враг не дремлет.

Ввиду того что местность по обоим берегам реки Сан была ровная и открытая, днем не было никакой возможности ни ездить, ни ходить, так как австрийцы открывали артиллерийский огонь при малейшем движении. Поэтому с наступление темноты все вокруг точно оживало.

Вот и теперь по разным направлениям слышалось тарахтение повозок, ехавших к позиции то с патронами, то с продовольствием. Несколько походных кухонь обогнало меня на рысях. Навстречу мне все чаще и чаще попадались санитарные двуколки и раненые, которые медленно брели группами и поодиночке. Некоторые из них, раненные в ногу, шли, сильно прихрамывая, опираясь на плечо своего товарища. Глухие, сдавленные стоны доносились временами от этих серых молчаливых фигур.

Вид раненых вызывал во мне неприятные чувства, так как я инстинктивно сознавал, что рано или поздно и мне не избежать той же участи, если только я не буду убит наповал. Поэтому я старался не обращать на них внимания и шел вперед быстрыми шагами. В некотором отдалении, там, где, по-видимому, проходила передовая линия, взвивались, как звездочки, яркие ракеты, медленно опускавшиеся на землю, освещая ее зеленоватым фосфорическим светом.

Вскоре я уже подходил к деревушке, тянувшейся вдоль шоссе, по которому я шел. Деревня представляла собой груду развалин. Обгоревшие балки, кирпичи, черепицы от крыш валялись на том месте, где еще совсем недавно стояли стройные домики. Полуразвалившиеся печные трубы, уцелевшие от огня, торчали среди груды пепла и обломков. Бледная луна слабо освещала эту печальную картину пожарища. Каким-то чудом уцелели три избы. У одной из них висел флажок Красного Креста. Здесь помещался передовой перевязочный пункт нашего полка. Группа раненых дожидалась у двери своей очереди. Через завешенные окна пробивался слабый свет. В некотором расстоянии стояли другие две избы, в которых помещались офицеры 1-й батареи нашей артиллерийской бригады. Тут же, позади садика, стояла и сама батарея, состоявшая из восьми легких орудий. В тот момент когда я проходил мимо места расположения батареи, на улице была большая суматоха: батарейные солдаты тесной кучей стояли вокруг походной кухни, наверху которой стоял кашевар и огромным черпаком разливал душистый суп. Среди солдат слышались остроты, шутки и взрывы неудержимого смеха. Трудно было поверить, что каких-нибудь два-три часа тому назад эти по виду веселые и беззаботные люди стояли на своих местах у орудий и метким шрапнельным огнем помогали нашей пехоте, сидевшей в окопах, отбивать яростные атаки врага. По выходе из деревни я увидел впереди в нескольких сотнях шагов светлую довольно широкую ленту реки Сан.

«Так вот она – эта река, которая впоследствии станет исторической!» – подумал я.

Песчаные берега Сана, покрытые кое-где мелким кустарником, были отлоги. Местность по сторонам от шоссе и самое шоссе были изрыты глубокими воронками. Прежний деревянный мост был сожжен австрийцами при отступлении. Полуобгоревшие толстые сваи еще торчали из воды.

Наши войска провели понтонный мост. Австрийцы хорошо учитывали значение этого моста, так как это был единственный путь сообщения между тылом и двумя полками нашей дивизии, геройски державшимися на другом берегу Сана. Поэтому они не жалели снарядов, стремясь своим огнем разрушить мост. Иногда попадавшие снаряды причиняли ему большие повреждения, но за ночь наши саперы снова исправляли его. Когда я перешел через мост и очутился на том берегу Сана, во мне проснулся инстинкт самосохранения. Это неприятное чувство живет в каждом человеке, как и всякое другое чувство. О существовании его даже не подозреваешь до тех пор, пока не грозит никакой опасности. И трудно поверить, чтобы существовали люди, которые были бы не только внешне, но и внутренне абсолютно спокойны перед лицом смерти, так как это было бы противно законам природы, наделившей всякое живое существо, в том числе и человека, инстинктом самосохранения. Вся разница только в том, что один человек может легко побороть в себе это чувство, а другой, более слабый, не в состоянии этого сделать.

Хотя реальной опасности около меня и не было, то есть не рвались снаряды, даже не свистнула ни одна пуля, так как до позиции было еще версты две, но все мое существо, каждая клеточка моего организма были точно наэлектризованы, нервы натянулись как струны… От этой тихой сонной реки, столь поэтичной при другой обстановке, от этих оголенных полей, тускло освещаемых холодным светом молодого месяца, на меня пахнуло дыханием смерти…

Смерть! Она притаилась за этими перелесками, где щелкают ружейные выстрелы, и смотрит во тьме своими кошачьими зелеными глазами… Бесчисленные жертвы обезумевших в порыве ненависти людей пали уж под ее безжалостной косой!.. Смерть! Я ступил на твою покрытую трупами окровавленную ниву… Я иду навстречу тебе с обнаженной грудью, с единственным, но крепким оружием – с непоколебимой верой в Провидение…

На минуту остановившись, я снял шапку и, взглянув на небо, на котором мелькали чуть заметные звездочки, набожно перекрестился и прошептал: «Господи! Сотвори свою святую волю!..»

Затем я бодро пошел вперед.

Едва я сделал несколько десятков шагов от места, как впереди, подобно гигантским огненным углам, обращенным вершиной к земле, блеснули, как молнии, вспышки, и мгновенно за ними раздались громы: «Вжи-и-и-ж-ж-жу-у-у…» – с воем пронеслись над моей головой снаряды. Сердце у меня сильнее забилось. Я быстро обернулся, чтобы посмотреть, где разорвутся.

«Бух-бу-бу-бух…» – загремели разрывы. Два снаряда разорвались на том берегу около шоссе, а два другие попали в реку вблизи от моста и высоко подняли столбы воды.

Австрийцы открыли огонь по мосту, так как они знали, что с наступлением темноты через мост нашим войскам будут подвозить продовольствие и боевые припасы. Не успели разорваться эти четыре снаряда, как снова блеснули углы и раздались громовые раскаты. На мгновение вверху послышался резкий шум, и вслед за ним несколько разрывов гулко огласили тихий вечерний воздух. Наша артиллерия не заставила себя долго ждать. Позади той деревни, через которую я только что проходил, быстро блеснули яркие вспышки, и четыре мощных удара один за другим раздались в ответ. В других местах фронта временами тоже мелькали вспышки, высоко отражаясь в небе, как далекие зарницы.

Началось обычное на Сане артиллерийское состязание, производившее ту самую несмолкаемую орудийную канонаду, которая, разносясь на многие десятки верст вокруг, приводила в ужас мирных жителей.

Я шел по шоссе, с замиранием сердца прислушиваясь к этой адской музыке, от которой стонала земля, и я сам себе казался таким маленьким и ничтожным. Нечто подобное, вероятно, должен чувствовать человек, очутившийся под колесами мчащегося грохочущего поезда.

На ровных полях, расстилавшихся по сторонам от шоссе, сквозь вечерние сумерки, посеребренные луной, можно было различить ряды мелких одиночных окопчиков – это следы наступления наших войск при переходе через Сан. В разных местах виднелись наспех сколоченные кресты из жердей. Около шоссе зияли черные широкие воронки от снарядов.

По мере того как я подходил к позиции, ружейные выстрелы австрийцев делались резче и благодаря эху слышались двойными «та-ку-ум… та-та-ку-кум-та-кум».

Теперь уже я мог расслышать и с нашей стороны ружейные выстрелы. Но они были глухие и шипящие, так как выстрел одновременно смешивался с шумом летящей пули: «Пуш-ш… пу-пуш-ш-пуш-пуш-ш». Ракеты быстро взвивались кверху в виде маленького тусклого огонька, а опускались на землю плавно в виде яркой звездочки. Местность далеко освещалась этим фосфорическим, зеленоватым светом.

Навстречу мне попадались возвращавшиеся с позиции походные кухни. Я остановил одну из них и спросил, какого батальона кухня.

– Четвертой роты первого батальона, ваше благородие, – бойко ответил мне солдат, с любопытством разглядывая меня.

– Ага, вот кстати, – улыбнулся я. – Я ваш новый командир. А скажи, братец мой, где находится командир батальона?

– Недалече, ваше благородие, пройдите по соше, и тут их землянка будет, аккурат насупротив креста…

– Спасибо. Ну, поезжай, смотри же, чтоб у меня пища хорошая была, – строго прибавил я.

– У нас завсегда, ваше благородие, пища самая, можно сказать, хорошая, – ответил солдатик, вероятно кашевар, и кухня поехала дальше.

Пройдя еще с полверсты, я действительно увидел большой деревянный крест, один из тех, которые так часто встречаются в Галиции. В этом месте шоссейная насыпь оказалась довольно высока, и в ней была вырыта на скорую руку землянка с маленьким окошечком и низенькой дверцей. Сквозь завешенное оконце прорывалась узенькая полоска света.

Я приоткрыл дверь и спросил разрешения войти.

– Входи! – раздался зычный, немного грубый голос.

Я вошел в землянку и, взяв под козырек, представился капитану Шмелеву.

– Очень приятно, – пробасил он. – Будем вместе бить австрийцев. Не угодно ли рюмочку коньяку? Да чего вы стоите? Садитесь, пожалуйста, у нас тут эти китайские церемонии ни к чему. У нас просто… Хоть и мало осталось нашего брата, но живем дружно… Ну, будем здоровы!.. – прибавил он, и мы чокнулись.

Капитана Шмелева я знал мало, так как во время похода он был в 3-м батальоне командиром 12-й роты, а я был в 1-м батальоне. От многих офицеров я слышал о нем хорошие отзывы. На службе он был строг и требователен, но вне службы он не признавал никаких чинов и со всеми офицерами был одинаково приветлив и дружен. В бою, как говорили, он был незаменим. В самые опасные минуты он сохранял присутствие духа и своим примером поддерживал бодрый дух у солдат, которые любили его и в то же время боялись. Но у него было два недостатка. Он очень любил выпить и затем ругался как сапожник. Про солдат я уже не говорю, но даже и офицеров он частенько под пьяную руку угощал матерным словечком. Однако никто никогда на него за это не обижался, так как знали его привычку ругаться. Наружность у капитана Шмелева была приблизительно такова: он был среднего роста, на красном от частых попоек лице с узенькими серыми глазками оттопыривались седые, пожелтевшие от табачного дыма усы, соприкасавшиеся с клиновидной, кое-как подстриженной, с сильной проседью бородкой, седые волосы на голове торчали коротеньким ежиком. Словом, и по наружному виду, и по своим внутренним качествам капитан Шмелев представлял собой тип настоящего старого армейского офицера.

Землянка, в которой жил капитан Шмелев, была маленькая. В ней едва могли поместиться три человека. Около одной стены стояла деревянная кровать с соломой вместо тюфяка. Маленький столик и стул, взятые, вероятно, из какой-нибудь ближайшей халупы, и деревянная скамейка составляли всю обстановку землянки.

На столе горела свеча, воткнутая в бутылку, и лежала телефонная трубка. Рядом с землянкой капитана Шмелева находилась землянка телефонистов и вестовых.

Капитан Шмелев рад был моему приходу, с одной стороны, потому что у него в батальоне будет теперь одним офицером больше, а с другой – потому что представлялся удобный случай выпить лишнюю рюмку коньяку.

– Сам не люблю этим делом заниматься, а вот в компании не прочь… – проговорил он, указывая жестом на опустевшую бутылку и глядя на меня посоловевшими глазами. – У вас в роте осталось всего человек восемьдесят солдат, но ребята все хорошие, – продолжал он. – Сегодня швабское отродье (австрийцы) лезли целый день как саранча, особенно на вашу роту, так как она прикрывает шоссе, но ничего, молодцы, отбились… И прапорщик ваш Муратов молодчина… Он недавно приехал только, но уже обстрелялся… Вы уже хотите идти? – проговорил он, заметив, что я взялся за фуражку. – Подождите, вас проведет вестовой, а то тут есть очень опасные места… – С этими словами капитан Шмелев встал со стула и, приоткрыв дверь, крикнул: – Сумочка! – На зов тотчас явился молодой рослый солдатик с небольшими светлыми усами и по виду очень расторопный. – Скажи вестовому четвертой роты, чтобы провел нового командира роты на позицию.

Простившись с капитаном Шмелевым, я вышел из землянки. Солдатская фигура с винтовкой в руках вытянулась при моем появлении.

– Это ты вестовой четвертой роты?

– Так точно, я.

– Ну, пойдем.

Я хотел было подняться по насыпи на шоссе, но в это время вестовой обратился ко мне со словами:

– Дозвольте вам доложить, ваше благородие, по соше нельзя итти, «он» очень бьет из пулемета.

Мы отошли от шоссе немного в сторону и пошли полем. Действительно, не прошло и несколько минут, как затрещал австрийский пулемет и пули завизжали вдоль шоссе.

При бледном свете молодого месяца смутно вырисовывались очертания разрушенной деревушки впереди, на окраине которой проходила наша позиция. То там, то сям чернели воронки от снарядов; валялись оборванные австрийские ранцы, консервные баночки и какие-то окровавленные, засохшие тряпки. Ружейные выстрелы довольно часто хлопали, казалось, совсем близко. Изредка около самого уха взвизгнет шальная пуля. Некоторые из них, пролетая в стороны, протяжно посвистывали: «Шс-с-и-у-у…» Другие, ударившись о землю, рикошетировали и звенели как струна. Я прислушивался к этим предательским нежным звукам, каждый из которых нес с собой смерть.

Вскоре мы подошли к разрушенной деревушке, которая была расположена в стороне от шоссе. Среди развалин сиротливо стояли деревья с осыпавшимися листьями. Не доходя до края деревни, обращенного в сторону противника, мы остановились, и вестовой проговорил:

– Здесь помещаются их благородие ротный командир.

– Хорошо, спасибо, можешь идти.

В тот же момент, вероятно, заслышав наш разговор, из ямы вылез человек в помятой серой солдатской шинели с погонами прапорщика. Молодое здоровое, почти юношеское лицо его сразу расположило меня к себе.

– Вы, если не ошибаюсь, прапорщик Муратов? – приветливо проговорил я, протягивая ему руку. – Я назначен к вам командиром роты.

Прапорщик Муратов встрепенулся и, взяв под козырек, пожал мне руку.

– Вот хорошо! – воскликнул он с радостью, а то я прямо пропадаю здесь… Тоска такая одному. Да и командование ротой мне не по плечу.

– Ну, вы сегодня геройски отбивались от австрийцев, вас командир батальона очень хвалил, – произнес я.

Прапорщик Муратов сконфуженно улыбнулся.

– Я тут ни при чем… У нас солдаты дружные… Я едва их удержал, а то они так увлеклись успехом, что повыскакивали из окопов и бросились вдогонку за австрийцами…

При последних словах в ответ застучал как швейная машина наш «максимка»[8]: «Ту-ту-ту-ту-ту-ту…» – и пули с шумом, подобно водопаду, полетели на врага.

Ружейные выстрелы участились. Пули взвизгивали около нас.

– Пойдемте в нашу берлогу, как я называю эту яму, – проговорил прапорщик Муратов, а то, чего доброго, какая-нибудь шельма и подцепит. Обидно будет, не успел приехать на фронт и на тебе! Поезжай обратно, да еще если бы в настоящем бою ранили…

По трем ступенькам мы спустились в землянку. Прапорщик Муратов осветил ее электрическим фонариком. Это действительно была ни больше ни меньше как самая обыкновенная яма. Дно ее было устлано соломой, а сверху она была покрыта жердями и досками, защищавшими от дождя. Яма была неглубокая, в ней можно было лежать и сидеть. С наружной стороны от пуль ее могли защищать развалины сгоревшей халупы. Рядом находилась такая же яма, где помещались два вестовых для связи. Прапорщик Муратов зажег огарок стеариновой свечи на дощечке, воткнутой в одну из стенок землянки.

Мы развалились на соломе и начали разговаривать. Прапорщик Муратов оказался весьма неглупым человеком, преисполненным непоколебимой веры в победу России и торжество славянских идей. Приятно было смотреть на его свежее молодое лицо с чуть пробивающимися усиками, немного утомленное от бессонных ночей и нервного напряжения.

– Да, настал наконец час, когда мы сможем сбросить с себя это вековое немецкое иго, – проговорил он, затягиваясь папироской. – Мы разнесем Германию в пух и прах…

– Я тоже не сомневаюсь в том, что совместными усилиями с нашими союзниками мы раздавим Германию, но все же это будет очень трудно и обойдется нам не одним миллионом человеческих жизней. Вспомните, например, про Танненберг… В каких-нибудь несколько часов была уничтожена стотысячная армия Самсонова!..

При этих словах лицо прапорщика Муратова омрачилось.

– Да, я не могу спокойно вспоминать об этом. Это наша первая крупная неудача, свидетельствующая о том, что не все у нас обстоит благополучно наверху. – При этих словах прапорщик Муратов многозначительно подмигнул. – Впрочем, – продолжал он, – Самсонов был очень хороший генерал, его винить нельзя. Все обвиняют Ренненкампфа, который, говорят, умышленно не подал своевременно помощи Самсонову и этим позволил немцам окружить наши два корпуса. И нисколько не удивительно, что так случилось: ведь кто такой Ренненкампф? Настоящий немчуга… Одна фамилия чего стоит! Поговаривают, что против него действовал его родной брат. Вы слышали об этом?

– Да, слышал…

– Бедный Самсонов! Мне его очень жаль, – с грустной ноткой в голосе проговорил прапорщик Муратов. Я же не верю официальному сообщению, будто он убит шрапнелью, скорее, верно то, что он, как говорят, застрелился в лесу, увидев безвыходное положение своей армии.

– Да, по-моему, это так и случилось, – согласился я. – Однако, прапорщик Муратов… Виноват, как ваше имя и отчество?

– Николай Васильевич.

– Я думаю, Николай Васильевич, вы очень устали сегодня, не правда ли?

– Да, круглые сутки не удалось сомкнуть глаз ни на минуту.

– Ну, вот видите. Ложитесь и отдохните как следует, я до утра подежурю, а потом вы меня смените. У нас и в будущем будет такой порядок: один отдыхает, а другой бодрствует.

– Очень хорошо, – обрадовался прапорщик Муратов, довольный тем, что можно будет спокойно заснуть. – Лишь бы только австрияки не помешали… Хотя им сегодня так всыпали, что, пожалуй, не скоро опомнятся…

– А свечку потушите, Николай Васильевич. Для чего ей гореть? Потом пригодится. У меня есть электрический фонарик.

– Да, пожалуй…

Прапорщик Муратов потушил свечу и пожелал мне спокойной ночи.

В нашей яме сделалось темно, так как единственное отверстие-выход был закрыт полотнищем палатки. Не прошло и минуты, как прапорщик Муратов спал уже мертвым сном.

«Надо пойти в окопы посмотреть, может быть, все спят, тогда австрийцы нас заберут голыми руками», – подумал я и вышел из землянки. Стояла глубокая ночь. Небо заволокло маленькими, но частыми тучками, из-за которых временами показывался золотой серп месяца.

В воздухе пахло гарью и еще чем-то неприятным, тошнотворным, как будто вблизи лежала какая-нибудь падаль. Иногда этот отвратительный запах делался до того невыносимым, что я невольно останавливал свое дыхание и ждал новой свежей струи. Я долго не мог понять, откуда идет эта ужасная вонь, пока наконец не сообразил, что она распространяется разлагающимися трупами убитых, которыми, вероятно, усеяно поле впереди позиции.

Лавируя между грудами развалин, я вышел на окраину деревни, где кривой линией чернели наши окопы. Время от времени австрийцы бросали ракеты, а с нашей стороны из-за Сана светили прожектора. Их длинные светлые лучи как гигантские щупальца скользили по потонувшей в бледном сумраке ночи местности. Частые ружейные выстрелы хлопали, точно бичом. Вдали, где-то далеко вправо виднелось огромное зарево и доносилась канонада.

Окопы, куда я соскочил, представляли собой нечто вроде рва высотой приблизительно в рост человека. Они тянулись по окраине деревни, пересекали шоссе и шли дальше, соединяясь с окопами соседних батальонов нашего полка. А вправо позицию держали 2-я и 3-я роты нашего батальона. В этом месте окопы закруглялись и упирались в Сан. Я пошел по окопам вдоль деревни, стараясь не наступить на темные фигуры спавших на дне окопа солдат, измученных повседневными жестокими боями. В то время когда одна смена отдыхала, другая бодрствовала, готовая каждую минуту встретить врага. Лица солдат, насколько я мог различить в темноте, были бледные и изнуренные. Некоторые сидели, прислонившись спиной к стенке окопа, и молча курили «цигарки», другие стояли и смотрели вперед, прислушиваясь к каждому шороху со стороны противника.

«Вот та роковая граница, где решается судьба России! Вот эти безропотные страдальцы, на спины которых легла вся тяжесть войны, – подумал я, присматриваясь к солдатам, провожавшим меня сонными, усталыми глазами. – Легко говорить о подвигах, – продолжал я раздумывать, – сокрушаться о неудачах и вообще проявлять свои патриотические чувства в тылу, вдали от опасности, где можно каждый день ложиться спать, раздеваясь, кушать горячий обед и где можно ходить, не боясь быть убитым или изувеченным. Но совсем по-иному чувствуется война здесь, на передовой линии, лицом к лицу со смертью. Только здесь можно составить себе представление о том, что такое война… Здесь люди перестают быть похожими на людей. Как какой-нибудь скот, они валяются, пожираемые вшами в серых окопах, хоть отчасти укрывающих их от смертельного огня пулеметов и орудий разных калибров и систем. Мучимые голодом, они, забывая отвращение, едят свой скудный обед рядом с разлагающимся трупом убитого товарища… Эх, впрочем, не стоит думать обо всем этом…»

И я, прервав течение своих мыслей, обратился к темной солдатской фигуре:

– Ты какого взвода?

– Второго взвода, ваше благородие.

– А секреты у вас выставлены?

– Так точно, ваше благородие.

– Ну, смотри как следует, наблюдай за австрийцами, чтобы они не напали на нас врасплох, а то секрет ведь могут потихоньку снять, – проговорил я и пошел дальше.

Между 2-м и 3-м взводом на окопе, немного ниже насыпи, стоял пулемет системы Максима, выпускающий 600 пуль в минуту. Около пулемета дежурил пулеметчик.

– Ну как, здорово сегодня работал пулемет?

Пулеметчик вытянулся и, взяв под козырек, бойко ответил:

– Так точно, ваше благородие, сколько мы «его» накрошили, так и не счесть. Кабы не наши два пулеметы, беспременно «он» вскочил бы в окопы. Как поведем раза два, так цепу и положим, а «он» знай пущает новые да новые… Уже во тут, совсем близко подходил, каких шагов сто оставалось, даже «ура» как-то по-ихнему зашумели… Ну, мы как засыпали по ём, а тут еще наша артиллерия подсобила, «он» тогда наутек. Мы повскакали с окопов да за ним… Но их благородие прапорщик Муратов стали кричать, чтобы шли назад, распоряжения, вишь, не было от начальства…

Мне понравился пулеметчик своим простодушием и боевым задором. Я потрепал его по плечу и спросил его фамилию.

– Петр Василенко! – бойко ответил тот.

– Ну, смотри же, Василенко, – ласково проговорил я. – В следующем бою постарайся отличиться, я вижу, ты молодец…

– Постараюсь, ваше благородие.

Я пошел дальше по окопу.

Участок моей роты был большой, но молодых было совсем мало. Местами были прорывы, где на протяжение нескольких десятков шагов не было ни одного человека.

Я дошел до самого левого фланга моей роты, то есть до шоссе. Здесь стоял второй пулемет. Присутствие пулеметов в моей роте вызывало во мне чувство гордости, так как в то время, то есть в начале войны, наша армия не была особенно богата пулеметами, поэтому их ставили лишь в самых важных местах. Кроме того, при наличии пулеметов как-то бодрее себя чувствуешь. И действительно, разве мыслимо было бы удержать такой большой участок без пулеметов, одной стрелковой цепью, да еще когда человек от человека стоит чуть не на 30 шагов?

Я повернул обратно и пошел окопом, поминутно взглядывая поверх бруствера в темное пространство, стараясь подметить какие-нибудь тревожные признаки готовящегося ночного наступления. Но трудно было угадать намерения врага. Ружейные выстрелы хлопали по всей линии, то учащаясь, то замирая. Артиллерия молчала. Яркие зеленоватые австрийские ракеты, как звезды, падали на землю и, мигая, угасали. Освещенная на мгновение местность снова погружалась в таинственный мрак, так как месяц зашел. Со стороны Сана белый сноп прожектора скользил в темноте. Дойдя до своего окопчика, я сел на развалины какого-то сгоревшего домика. Спать не хотелось.

Впечатления минувшего дня проносились в моей взбудораженной голове. Я все еще не мог освоиться с мыслью, что я опять на войне. Снова я слышу орудийные громы и предательский свист пуль, снова кровь, стоны раненых. Неужели это правда? А ведь так еще недавно, всего каких-нибудь несколько дней тому назад я был дома, где было столько ласки, любви и заботливости, где было так тихо и уютно… А теперь? Бр-р-р… Холодно, сыро…

Я плотнее запахнул свою солдатскую шинель, так как налетел порыв ветра, в котором вместе со свежим дыханием осени меня коснулся отвратительный трупный запах.

Опершись головой на руку и углубившись в воспоминания, я незаметно задремал. Вероятно, это забытье продолжалось недолго. Внезапно я вскочил на ноги, словно какой-то инстинкт меня разбудил, и оглянулся по сторонам. Прислушался. Вокруг стояла предрассветная серая, мутная мгла. Жуткая тишина ничем не нарушалась. Выстрелы смолкли. Ракет не было видно. Казалось, и природа, и люди были погружены в непробудный сон, отдыхая от дневного грома и напряженной кровавой борьбы.

Но в душу мою закралось беспокойство. Наступившая гробовая тишина показалась мне подозрительной. «Почему же не раздается ни одного выстрела? Неужели все спят?» – подумал я, напряженно всматриваясь вперед. Из туманной мглы вырисовывались неясные очертания развалин деревни и оголенные, изломанные снарядами стволы деревьев. Вдруг среди тишины раздались чьи-то торопливые шаги. Кто-то быстро шел, почти бежал по направлению к моему окопу. Сердце мое забилось сильнее. Я предчувствовал, что что-то должно случиться. Шаги слышались уже совсем близко. Через секунду из-за развалин дома, около которого я сидел, показалась согнутая солдатская фигура с вытянутой рукой.

– Где ротный? – спросила взволнованно фигура.

– Я ротный, а что?

– Ваше благородие, кажись, австрийцы наступают. Сейчас с караула Лопухов прибег, так сказывал, цепями идут.

Я невольно вздрогнул от охватившего меня волнения. На секунду я задумался, что мне делать. Но мешкать нельзя было, так как в окопах люди уже зашевелились, и нужно было что-нибудь предпринять, так как я не знал, далеко ли еще австрийцы, если только они действительно вздумали наступать.

– Разбуди полуротного! – вполголоса проговорил я и сам побежал к окопам. Да уже и пора было. Впереди раздались частые выстрелы наших секретов и потом внезапно смолкли. Через минуту наши секреты прибежали назад в окопы. Австрийцы действительно повели наступление на рассвете без одного выстрела в надежде застать нас спящими. Но это им не удалось. Несмотря на темноту, наши секреты вовремя заметили густые цепи, и теперь мы уже приготовились отразить врага. Солдаты стояли в окопах, готовые по первому моему слову открыть огонь. Я подбежал к пулемету. Пулеметчик Василенко вместе с другими номерами уже приготовил свой пулемет и как коршун всматривался вперед. А впереди уже слышался глухой, неясный топот приближавшегося врага. Уже раздалось несколько наших выстрелов. Нетерпение и беспокойство солдат все росло.

Василенко не мог стоять на месте. Он то поправит пулеметную ленту, то возьмется за ручку.

– Ваше благородие, дозвольте открыть огонь!

Уже пора было действовать. Левофланговый пулемет, который стоял у шоссе, застрочил как машинка.

– Ну, валяй!..

Едва я произнес это слово, как заработал в опытных руках Василенко «максимка», и пули, как из решета, посыпались с шипением на невидимого пока еще врага.

Тотчас по всему фронту, словно только и ждали этого сигнала, поднялась такая ружейная трескотня, что трудно было отличить отдельные выстрелы, а в воздухе стоял сплошной шум от летящих пуль, очень похожий на шум паровика, когда он выпускает пары.

«Вот оно, начинается…» – подумал я.

Через несколько минут заговорили наши батареи. Снаряды с диким воем проносились над нашими головами и с громом разрывались в нескольких сотнях шагов за нашими окопами. Австрийцы, вероятно, не ожидали с нашей стороны такого огня. Среди них поднялись какие-то крики. Трудно было разобрать, что это были за крики, может быть, они шли в атаку пьяные и кричали «ура», или это были крики раненых. Несмотря на такой адский огонь, они все же продолжали наступать, и уже видны были нестройные массы врага, смешавшегося под нашим убийственным огнем. В это же самое время начала бить австрийская артиллерия. Снаряды сверлили воздух в разных направлениях и рвались позади наших окопов. Вокруг стоял невообразимый ад от грома орудий, от взрывов снарядов, от ружейной и пулеметной трескотни.

Я плохо понимал, что делается вокруг меня, я чувствовал себя каким-то жалким и беспомощным перед этой могучей разыгравшейся стихией боя. Все внимание, все мысли инстинктивно были сосредоточены на этих колыхающихся живых массах, которые то таяли, то снова сплачивались и, казалось, подходили совсем близко. Вдруг левофланговый пулемет внезапно смолк. Могло случиться, что или пулеметчик убит, или пулемет дал задержку. Сердце мое от ужаса сжалось. Участок около шоссе был важный, так как если бы австрийцы прорвали фронт в этом месте, то они угрожали бы захватом моста через Сан, то есть единственным путем отступления нашего полка. Австрийцы, ободренные тем, что наш левофланговый пулемет молчит, тесными колоннами возобновили наступление вдоль шоссе. Уже совсем светало, и хорошо было видно, как они устремлялись к нашим окопам, усыпая поле своими трупами. Наступал критический момент боя. Было очевидно, что одним оружейным огнем нельзя было отбить эти хлынувшие темные массы людей, которые как волна захлестнули все поле. Я терял голову. Гибель, казалось, была неизбежна. Все надеялся, что наш левофланговый пулемет снова откроет огонь, и готов был рвать на себе волосы. Но что было делать? Сзади глубокая река, впереди враг. Вдруг меня осенила счастливая мысль. Австрийцы, которые наступали против того места, где я стоял с пулеметчиком Василенко, приостановили свое наступление, так как не могли выдержать меткого огня Василенко, скосившего своим пулеметом несколько цепей. И в тот момент, когда на левом фланге у шоссе австрийцам оставалось до наших окопов каких-нибудь сто шагов, я приказал Василенко открыть фланговый огонь по австрийцам. Василенко мигом вскочил на бруствер, вытянул свой пулемет повыше, повернул его в левую сторону и открыл огонь… Одновременно со стороны шоссе, но только с участка соседнего с нами батальона, застрочил пулемет, наведенный тоже по этим густым массам врага. Австрийцы, таким образом, попали под перекрестный огонь, который косил их как траву. В передних рядах произошло у них замешательство. А тут еще наша артиллерия, заметив, вероятно, большое скопление австрийцев у шоссе, открыла меткий огонь на удар. Гранаты, иногда по несколько сразу, вскидывая черные фонтаны земли, рвались в самой гуще врага. Австрийцы были ошеломлены этим сосредоточенным пулеметным и артиллерийским огнем. Видно было, как они заметались в разные стороны, и через минуту все поле было сплошь усеяно отступавшими в беспорядке австрийцами. Наши солдаты были охвачены необычайным воодушевлением. С веселыми прибаутками и руганью они стреляли вслед убегавшему врагу, не жалея патронов; многие повыскакивали поверх бруствера и стреляли навскидку. Воодушевление было так велико, что большого труда стоило мне удержать солдат в окопах, так как время для решительного контрнаступления еще не настало.

Когда сквозь разорвавшиеся тучки блеснули золотистые лучи взошедшего солнышка, на поле брани было безлюдно. Австрийцы скрылись за своими окопами, и лишь трупы убитых да кое-где ковыляющий в свою сторону раненый австриец были немыми и печальными свидетелями только что закончившегося кровавого боя.

Австрийцы изредка обстреливали артиллерийским огнем наши окопы, пощелкивали ружейные выстрелы, но из окопов они не смогли показаться. Таким образом, на боевой линии наступило успокоение. Но надолго ли? Между тем Василенко поставил свой пулемет на место и заботливо его осматривал, как мать своего ребенка. Пулемет от стрельбы накалился до такой степени, что находившаяся под дулом для охлаждения вода, превратилась в кипяток.

– Молодец, Василенко, спасибо тебе за работу! – проговорил я, ласково потрепав его по плечу.

– Рад стараться, ваше благородие! – бойко ответил тот, и на его молодом молодцеватом[9] лице появилась веселая самодовольная улыбка.

Я пошел по окопу на левый фланг к тому месту, где едва не случилась катастрофа, чтобы посмотреть, что сталось с пулеметом. Прапорщик Муратов вместе с одним солдатом возился над пулеметом. Он был в одной кожаной курточке. Рукава были засучены, а руки запачканы смазочным маслом. Увидев меня, он скомандовал «Смирно!». Все бросили работы и вытянулись в струнку.

– Вольно! – ответил я. – Что это такое у вас произошло, Николай Васильевич?

– У нас, Владимир Степанович, несчастье случилось, – начал горячо прапорщик Муратов. – Близко разорвался снаряд, и осколком попортило замок. Пулемет замолчал, а австрийцы смекнули, что у нас что-то неладно и давай на нас лезть колоннами, некоторые австрияки совсем уже к окопам подбежали… Вон там с десяток этих «голубых чертей» стоит, – указал прапорщик Муратов на пленных австрийцев, покорно ждавших своей участи. – Ну, думаем, пропали! И в самом деле стреляем-стреляем из винтовок, а что толку, когда человек от человека стоит чуть не на двадцать шагов, а австрияки лезут как саранча. Но потом, как взяли их под перекрестный огонь из двух пулеметов, вот тогда пошла у них пляска…

– Ну, а теперь как пулемет? – спросил я.

– Теперь ничего, исправили, вставили новый замок. Можно еще разок попробовать. Саменко! Видишь около маленького деревца идет австрияк, да как смело, стерва, идет, ну-ка, сними его…

Тотчас два солдата быстро поставили пулемет на пулеметный окопчик, сделанный в бруствере. Низенького роста широкоплечий солдатик по фамилии Саменко в один миг заложил ленту, навел пулемет, и, едва я успел приложить к глазам бинокль, как, подобно мотору, застучал пулемет. Австриец взмахнул только руками, упал и больше не поднимался.

– Ловко, Саменко! – с неподдельной радостью воскликнул прапорщик Муратов.

Австрийцы рассердились и в ответ затрещали из своего пулемета, темп стрельбы которого был значительно медленнее нашего «максимки».

Пули заздыкали и, как с силой брошенные камни, ударялись о землю около нас, разбрызгивая вокруг землю. Вдруг кто-то вскрикнул, и послышался шум от тяжело грохнувшегося тела.

Мы оглянулись. Один из австрийцев лежал неподвижно на дне окопа с широко открытыми от ужаса глазами. Ярко-алая кровь горячей струей залила ему часть лица, кепка и волосы были также в крови. Пуля попала ему в голову, вероятно, в тот самый момент, когда он, может быть, мечтал о том, как он скоро выйдет из линии огня, как его отправят в Россию, и, таким образом, навсегда уже избавится от смертельной опасности и здоровый и невредимый вернется домой… Но судьба решила иначе. Я отвернулся от убитого и, стараясь побороть неприятное чувство, спросил у прапорщика Муратова:

– Как они к вам попали?

– Да так, близко подбежали к нашим окопам, а потом, как попали под пулемет, легли и ни вперед, ни назад. Ну, мы стали им кричать: «Пан, ходь до нас!» Они бросили винтовки и прибежали к нам. Пусть пока сидят, а как немного стемнеет, мы их отошлем в штаб полка в качестве трофеев. Впрочем, таких «трофеев» у нас в батальоне, я думаю, каждый день набирается больше сотни, – с улыбкой прибавил прапорщик Муратов.

– Саменко! – обратился я к пулеметчику, который только что удивил нас своей меткой стрельбой. – Объясни этим австрийцам, чтобы они отнесли труп в другое место, чтобы он не валялся на дороге, а вечером пусть закопают.

Саменко подошел к австрийцам, которые сидели на корточках на дне окопа, и, бесцеремонно хлопнув одного из них по плечу, властно заговорил, указывая на бездыханный труп:

– Ну, пан, бери!

Тотчас два австрийца взяли своего убитого товарища за полы его шинели и унесли прочь.

– Николай Васильевич! – обратился я к прапорщику Муратову – Побудьте за меня здесь в окопах, а я пойду в свою нору немного отдохнуть, устал как собака.

– Слушаюсь! – ответил прапорщик Муратов, сделав мне под козырек.

Я пошел сначала по окопу. Большинство солдат лежали на грязной соломе утомленные бессонной ночью и упорным боем. Серые шинели, грязь, измученные, землистого цвета лица, посоловевшие от бессонницы глаза, свист пуль, которые с визгом рикошетировали, – все это вызывало у меня в душе тяжелое чувство.

Дойдя до того места, где стоял пулемет Василенко, я остановился, выбирая удобное место, чтобы вылезти из окопа, так как моя землянка была от передовой линии шагах в пятидесяти. Заметив мое намерение, Василенко умоляющим голосом воскликнул:

– Ваше благородие, не извольте вылезать, а то он сейчас как засыпет… Тут у него прицел правильный; вчерась двое наших ребят побегли за соломой, так обоих рядком и уложил… вон ихние кресты.

Я улыбнулся такой предупредительности и покосился на два креста, сколоченные кое-как из жердей и уныло стоявшие около двух маленьких могилок.

– Ничего, братец мой, я бегом, пуля не догонит… Австрияки не успеют хорошо прицелиться.

С этими словами я быстро вскочил наверх окопа и со всех ног пустился бежать. Однако едва я только успел сделать несколько шагов, как австрийцы заметили меня и начали мне вдогонку стрелять. Пули с визгом пролетали около самого моего уха, взрывали рядом землю. Я уже не рад был, что побежал. В довершение вдруг затрещал пулемет. Пули как дождь посыпались на меня с визгом, с каким-то стоном, с коротким, но резким свистом, вскидывая целыми горстями землю. Получилась какая-то своеобразная музыка, что-то вроде этого: «Дзянь… чон… чин… тс-тс… чи-чи… дзян…» Я инстинктивно припал к земле, так как, если бы я продолжал бежать дальше, то, наверное, был бы убит или ранен. Кто-то из окопов крикнул:

– Ваше благородие, вы ранены?!

Но Василенко не дремал. Едва только раздались первые выстрелы австрийского пулемета, как в ответ энергично застучал наш «максимка». Австрийский пулемет умолк. Но ружейная трескотня перекинулась дальше, и вскоре по всему фронту шла жаркая перестрелка. «Вот так заварил кашу», – подумал я, плашмя припав к земле, готовый, кажется, провалиться сквозь нее. Не поднимая головы, я посматривал по сторонам, не найдется ли какого-нибудь подходящего убежища вблизи. Шагах в десяти уже начинались развалины деревушки, за которыми была вырыта моя землянка. Но не было никакой возможности подняться, так как пули сотнями, как невидимые иглы, пронизывали воздух, ударялись в землю, щелкали о груды кирпичей и с пронзительным визгом рикошетировали. Вдруг что-то словно камнем сильно ударило по голенищу моего сапога. «Ранен!» – мелькнуло у меня в голове, и я быстро пополз к развалинам. Когда я приполз за развалину и почувствовал себя в безопасности, мне вдруг стало так радостно и даже весело. Все это путешествие на расстоянии каких-нибудь пятидесяти шагов, чуть не стоившее мне жизни, показалось мне в высшей степени занимательным. Я осмотрел свою ногу. Оказалось, что пуля пробила шинель и голенище сапога. Согнувшись, я пошел в свою берлогу, как я называл нашу землянку, которая была в нескольких шагах.

Когда я вытянулся на соломе, только тогда почувствовал, до какой степени я устал. После бессонной ночи, нервного напряжения во время боя, где каждую секунду грозит ужасная смерть и, наконец, после этого легкомысленного путешествия из окопов в свою землянку я почувствовал реакцию, веки мои бессильно, против моей воли сомкнулись; ружейная и пулеметная трескотня, свист пуль, землянка, солома, кусочек серого неба, которое виднелось из землянки, – все перемешалось, получился нестройный хаос каких-то звуков, людей, предметов, впечатлений, и я забылся беспробудным сном.

Часа полтора я спал как убитый. Как было хорошо тогда в этот сладкий миг забвения! Для меня не существовало ни окопа, ни пуль, ни австрийцев… Но вдруг я вскочил, разбуженный каким-то непонятным мне шумом, громом и треском. Казалось, тысячи домов рушатся надо мной, готовые похоронить меня под своими развалинами. Я выглянул из своей землянки и невольно сейчас же опять пригнулся. Вокруг рвались десятками снаряды. Австрийцы били по нашим окопам гранатами, которые, с треском разрываясь, вскидывали фонтаны земли, а сверху лопались шрапнели, оставляя в воздухе облачка наполовину белого, наполовину красного дыма. Земля дрожала от орудийного грома, а от летящих снарядов стоял сплошной какой-то вой, увеличивающийся еще и тем, что наша артиллерия тоже энергично отвечала австрийцам. Снаряды рвались так близко, что меня иногда обдавало землей, и осколки завывали на все лады, как голодные волки зимой. Спросонья я не мог разобрать, в чем дело. Огонь был такой сильный, что нельзя было даже голову высунуть из моего окопчика. Доселе не испытанный еще ужас сковал все мои члены. Я впервые попал под такой адский артиллерийский огонь… Мое жалкое в тот момент существо трепетало перед этой страшной разрушительной силой. Так и казалось, что вот в землянку попадет снаряд и разорвет меня на мелкие части, которые потом трудно будет даже собрать. Животный страх словно пригвоздил меня к земле, не позволяя мне даже пошевельнуться. Мною овладело непреодолимое чувство апатии к тому, что делается на передовой линии, хотелось только лежать и не двигаться. Но эта слабость продолжалась только несколько секунд. Чувство долга проснулось в душе на смену этой моральной слабости с необыкновенной силой. В эту минуту величайшей опасности дух торжествовал над плотью. Я поднялся и посмотрел сначала на нашу боевую линию, а потом в сторону врага. Наши окопы словно вымерли. Винтовки лежали на бруствере, но солдаты, напуганные страшным артиллерийским огнем, забились под стенки окопов. Изредка только на мгновение высовывалась чья-нибудь серая солдатская фигура, всматривалась вперед и тотчас исчезала за складками окопов. Это были наблюдатели, которые, несмотря на убийственный огонь, помнили свою обязанность следить за противником. Австрийцы не дремали. Было ясно, что они хотят подготовить свое наступление артиллерийским огнем. И действительно, не прошло и четверти часа с того момента, как я проснулся от орудийной канонады в австрийских окопах, находившихся от наших шагах в 800, можно было заметить оживление. Сначала появлялись отдельные фигуры и быстро пропадали, потом появились в разных местах группы. Вдруг по всему фронту австрийцы начали вылезать из окопов, как муравьи, и вскоре по всему полю растянулись голубоватые цепи. Сердце у меня так и запрыгало, дыхание сперло. «Господи, опять наступать!» – с каким-то стоном вырвалось у меня восклицание. Я с ужасом посмотрел на рвущиеся вокруг снаряды. Один из них на моих глазах попал в самый окоп и вместе с черными комьями земли взлетели кверху лоскутки шинели, погнутая винтовка и окровавленная человеческая нога. Сквозь треск и грохот рвущихся снарядов донеслись душераздирающие крики раненых.

С минуту я колебался. Страшно было идти по открытому месту под таким убийственным огнем. Это была почти верная гибель. Но идти в окоп нужно было во что бы то ни стало, так как я чувствовал, что солдаты, измученные бессонными ночами и непрерывными боями, были деморализованы этим ужасным огнем.

Я торопливо перекрестился и побежал к окопам. Вокруг стоял ад. В воздухе рвались десятки шинелей, гранаты в разных местах с оглушительным треском ковыряли землю. К визгу осколков присоединился мощный рев орудийной канонады. Я бежал как безумный, забыв все на свете и устремив с беспокойством свой взор в сторону австрийцев, которые надвигались как тучи.

Наша артиллерия открыла беглый огонь по неприятелю. Белые дымки наших шрапнелей обволакивали густые колонны врага, внося в его ряды замешательство. Но тотчас австрийцы снова оправились и продолжали наступать. Слева уже слышалась пулеметная стукотня. «Боже мой, чего же это Василенко и Саменко молчат?!» – с досадой подумал я. В окопах раздалось несколько редких ружейных выстрелов. Но разве этот ничтожный огонь мог удержать такую лавину австрийцев? Но в ту же минуту, отчетливо выделяясь своими короткими, частыми звуками, бешено и ни на секунду не прерываясь, заговорил наш пулемет – это заработал Василенко. Почти одновременно левофланговый пулемет Саменко тоже открыл огонь. «Слава богу!» – мелькнуло у меня, когда я почти уже добегал до окопа. Но в это время воздухом вблизи разорвавшейся гранаты свалило меня с ног, и на мгновение я потерял сознание. Это состояние продолжалось недолго. Тотчас я вскочил и, пробежав еще несколько шагов, прыгнул в окоп.

– А мы думали, ваше благородие, вы убитые, – проговорил какой-то солдатик, участливо оглядывая меня.

– Нет, ничего, воздухом немного обдало, – ответил я и, подойдя к пулемету, следил за действиями австрийцев. Василенко весь ушел в свою работу. Казалось, что пулемет и он слились в одну живую действующую машину. В его руках пулемет был так же послушен, как смычок в руках опытного скрипача. Держась за ручки пулемета и слегка согнувшись, Василенко ничего и никого не замечал и поливал из своего пулемета, как из насоса, осыпая врага целым дождем пуль. И, нужно сознаться, что действие его огня было ужасное… Австрийцы валились как снопы… Поражаемые сверху нашим метким шрапнельным, а снизу пулеметным и ружейным огнем, австрийцы метались в разные стороны. Но на смену скошенных колонн из-за сожженной и разрушенной деревушки, которая тянулась вдоль их окопов, выходили все новые колонны, рассыпались в длинные цепи и продолжали наступать, видимо, твердо решив отбросить нашу бригаду, защищавшую мосты, за Сан.

Мало-помалу меня начало охватывать сильное беспокойство, так как я видел, что несмотря на такой убийственный огонь, австрийцы не останавливались. Их цепи смешались в тесные толпы, которые, словно чем-то одурманенные, катились вперед как лавина.

Солдаты начинали нервничать. Некоторые, задрав винтовку кверху, а сами спрятав голову за бруствер, палили в небо, другие испуганно озирались по сторонам, как бы ища убежища от этого грохота, лязга, грома и надвигающейся темной вражьей силы. Были все признаки начинающейся деморализации. Лавины австрийцев уже докатывались почти до окопов, готовые захлестнуть нас своей беспощадной широкой волной. Даже легко можно было различить их голубые шинели, кепки, ботинки с обмотками, и сквозь гром канонады можно было расслышать их дикие крики. Австрийская артиллерия, чтобы не бить по своим, вдруг прекратила огонь. Приближался роковой момент атаки, и казалось, мы будем сметены этой страшной лавиной. Я чувствовал, как кровь бросилась мне в голову. Сердце стучало как молоток. Обезумев от ужаса перед неизбежной гибелью, я бросился по окопам и, стараясь перекричать гром и трескотню, которые стояли вокруг, обращался к солдатам:

– Братцы, не робейте! Бей австрияков, стреляй в упор!

Наступил тот кульминационный момент боя, когда весы боевого счастья должны были склониться в ту или другую сторону. Ободренные присутствием своего ротного командира и внезапным прекращением огня австрийских батарей, солдаты вдруг воспрянули духом. Все как один они припали к передней стенке бруствера и стреляли в упор с такой быстротой, что едва успевали заряжать ружья.

Пулеметы трещали безостановочно. Вследствие этого, огонь достиг невероятной силы. В воздухе стояла сплошная трескотня, где уже пулеметная и ружейная пальба слились вместе. Снаряды через наши головы подобно урагану, проносились и опустошали ряды австрийцев. От всего этого грома и треска барабанная перепонка готова была лопнуть. До австрийцев оставалось не больше как шагов сто, но наш огонь не ослабевал ни на минуту.

Инстинктивно солдаты чувствовали, что успех склоняется в нашу сторону. Среди австрийцев началось какое-то странное движение. Падали убитые и раненые, но потом падающих стало все больше и больше, и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, все эти надвигавшиеся колонны австрийцев, от которых, казалось, не было спасения, словно сквозь землю провалились. Торчали только черные точки голов…

Крик радости вырвался у меня из груди:

– Братцы! Австрияки залегли! Теперь не робей!

И действительно, словно в подтверждение моих слов австрийцы открыли частый ружейный огонь и под прикрытием этого огня начали окапываться.

Таким образом, упорное наступление врага было остановлено, и теперь уже можно было вздохнуть с облегчением.

Австрийцы стреляли с расстояния не более чем сто – полтораста шагов, и потому пули с необычайной силой и меткостью пробивали все, что хоть немного выступало над бруствером окопа. Нужно было ходить согнувшись, так как иначе каждую секунду могла бы попасть в голову пуля. Несколько солдат на моих глазах по неосторожности высунулись и тут же были убиты наповал.

Пулеметный щитик, вероятно, был хорошо виден австрийцам, и они сосредоточили огонь по нему. Пули так и сыпались по брустверу, с лязгом щелкались о щитик, делали в нем углубления, но не пробивали. Я приказал Василенко снять пулемет и поставить на дно окопа, чтобы отвлечь внимание австрийцев, и после этого пошел по окопам. Жалко было смотреть на эти исхудавшие, пожелтевшие лица солдат, и только глаза их еще горели каким-то лихорадочным боевым огоньком. Некоторые солдаты, припав к брустверу и одним глазом поглядывая в сторону австрийцев, стреляли в ответ, другие сидели, прислонившись спиной к стенке окопа и поставив винтовку между колен. Их головы, отягченные дремотой, бессильно свешивались вниз. При моем проходе они виновато вскакивали и молча смотрели на меня своими помутневшими от переутомления глазами. Бедные люди! Они бессменно стоят в окопах уже много дней, отстаивая своей грудью честь и славу России. Те, которые живут спокойно там, в глубоком тылу, позади этих безвестных героев, позади этой страшной линии огня, не знают о всех их лишениях и страданиях и часто преступно осуждают неудачи наших славных войск. Но стоило бы им хоть раз пройти по окопам, тогда они рассуждали бы иначе.

Побывав на правом фланге своей роты, я затем пошел на левый фланг, где стоял пулемет Саменко. Идти приходилось, согнувшись чуть не вдвое, потому что пули так и резали воздух. Окопы были узки, так что едва можно было разойтись двум человекам, и кое-где обвалились после утренней бомбардировки. Я подошел к тому месту, где разорвался снаряд, попавший в самый окоп. Австрийцам видна была эта воронка, так как бруствер был разрушен, и потому они стреляли в это ничем не защищенное место. Не только стоять, но даже проскочить здесь было опасно. Пули низко ударялись в заднюю стенку окопа. Земля в этом месте была разбросана роковым снарядом, два трупа, накрытые окровавленными шинелями, лежали около воронки. «Упокой, Господи, эти невинные жертвы!» – подумал я и, улучив минутку, когда пули не ударялись в воронку, шмыгнул как кошка. Австрийцы тотчас это заметили и открыли огонь по том месту, но было уже поздно, и я, избежав опасности, пошел дальше. Пройдя несколько шагов, я опять наткнулся на убитых. Были также и раненые, которые лежали на дне окопа и громко призывали помощь. Несчастные очень страдали, но вынести их до наступления темноты при таком огне почти в упор было совершенно невозможно, так как это значило погубить и носильщиков, и раненых. Некоторые раненые, увидев меня, плакали как дети и умоляли, чтобы я позволил их взять из окопов. Особенно тронул меня один. Он был ранен осколком. Голова его вся была забинтована, шапки не было. Около лба повязка намокла от просочившейся крови. Лицо было бледно, как у мертвеца, глаза горели. Когда я проходил мимо, он обнял меня за ноги, и с каким-то стоном вырывались у него слова:

– Ваше благородие, пожалуйста… дозвольте с санитарами… Ох, отцы мои, помираю…

Он сделал усилие приподняться, но не мог и снова повалился на землю, словно мертвый. Я нагнулся над ним и растерянно оглянулся по сторонам. В это время солдатик низенького роста с повязкой Красного Креста на рукаве подбежал к нему и, ощупав плечо, проговорил:

– Ничего, ваше благородие, с ним глубокий обморок, он тяжело ранен… Вечерком мы его и других раненых снесем на пункт…

Это говорил фельдшер Лопухин – общий любимец роты. И действительно, все располагало в его пользу: и голос мягкий и ласковый, и лицо молодое, с чуть пробивающимися усиками, с добрыми, ясными глазами. Солдаты его очень любили, и было за что. С того момента как началась война, в 4-й роте, куда он поступил добровольцем, не было ни одного раненого, который не прошел бы сначала через его руки. Невзирая ни на какой огонь, он шел к раненому и делал ему перевязку, и, таким образом, не одному солдату он спас жизнь благодаря своевременной помощи.

Дав понюхать раненому в голову нашатырного спирта и поправив повязку, Лопухин подошел к другому солдату, раненному в грудь, который тоже лежал неподалеку.

Но удивительное дело! На войне, как в жизни, наряду с самыми тяжелыми, кровавыми картинами часто можно видеть сценки, вызывающие искренний, веселый смех, заставляющий на мгновение забыть все ужасы боя.

В нескольких шагах от того места, где лежали раненые, группа солдат потешалась над залегшими впереди австрияками. Это были здоровые безусые парни, почти все действительной службы. Еще совсем недавно в их молодой груди беспокойно билось и ныло сердце при виде туч наступавших австрийцев, и не было, казалось, спасения: руки лихорадочно и часто нажимали на спусковой крючок, посылая на врага одну пулю за другой… Что притаилось впереди, там, за этой таинственной темной завесой будущего?.. Позорный плен?.. Смерть?.. Рана?.. Спасения не было…

Но, о чудо! Враг сломлен… Его бушующие волны разбились о живую грудь людей в серых поношенных, запачканных грязью и кровью шинелях. Свершила свой суд неумолимая судьба. Убитые спят вечным славным сном. Взывают о помощи раненые… С живыми жизнь торжествует победу. Вот и эта группа солдат, о которой шла выше речь, развлекалась как дети. Нацепив чью-то фуражку на штык, они медленно высовывали ее из окопа. Австрийцам издали казалось, что это показывается чья-нибудь голова, и они открывали бешеный огонь по несчастной изодранной в клочья пулями фуражке, и всякий раз, как австрийцы начинали стрелять, в ответ раздавался дружный хохот, и фуражку поспешно прятали в окоп. Трудно было удержаться от смеха при виде этой веселой шутки, и, бог весть, сколько бы это продолжалось, если бы не произошел маленький случай. Один из шутников – молодой низенького роста солдатик с задорно вздернутым кверху носом, с бойкими глазенками, обратился к своим товарищам:

– Слышь, ребята! Это не штука по хуражке прицел взять, а вот пущай ён по пальцу возьмет прицел! Небось не попадет.

– А ну-ка, ну-ка, Гришка! – раздались в ответ подзадоривающие восклицания. Возбужденный возгласами товарищей курносый солдатик по имени Гришка выставил над бруствером указательный палец. Все, затаив дыхание, с любопытством смотрели, что будет. Выстрелы австрийцев участились. Вдруг Гришка пронзительно вскрикнул и отскочил в сторону как ужаленный. На его бледном лице играла растерянная улыбка. К нему бросились другие солдаты.

– Братцы, палец отшибло, – проговорил он, очевидно, превозмогая нестерпимую боль, и показал нам руку. Вместо пальца действительно торчал обезображенный красный обрубок, из которого лилась горячая кровь. На секунду притихнувшие было солдаты вдруг разразились неудержимым смехом.

– Ай да Гришка! Где же твой палец? Вот-те и прицел! Ничего, зато, брат, чистую получишь, домой поедешь…

Тотчас на крики явился фельдшер Лопухин, который с шуточками сделал Гришке перевязку.

В тот момент когда я собирался идти дальше, на левый фланг к нам, согнувшись, приблизился подпрапорщик нашей роты Бовчук. Это был типичный хохол. Подкрученные красивые черные усы и курчавая коротенькая бородка делали его лицо мужественным и почти суровым. Карие глаза глядели строго и деловито. Он всегда ходил при шашке и при револьвере. Шинель аккуратно застегнута на все крючки, как на учении в мирное время. На груди у него красовался Георгиевский крест 4-й степени. Солдаты боялись его, но в то же время и уважали за справедливость и за храбрость.

Подпрапорщики, подобные Бовчуку, были незаменимыми помощниками ротных командиров. Во многих отношениях, особенно в хозяйственных вопросах, они были гораздо опытнее прапорщиков и молодых офицеров, выпущенных из училищ. Подпрапорщик Бовчук был старый служака. Он прослужил на сверхсрочной службе более 10 лет и потому, живя постоянно среди солдат, великолепно изучил их нравы, потребности, их психику, как говорится, знает, чем они дышат. Вот почему, когда нужно, он прикрикнет на солдат, иногда подбодрит ласковым словом, другой раз и накажет.

Но разговаривать с солдатами он много не любил.

Подойдя ко мне, Бовчук вытянулся во весь свой высокий рост, так что голова его вся видна была над окопом, и взял под козырек, не обращая внимания на пули, которые свистели в воздухе.

– Что вы, Бовчук, нагнитесь, разве можно так понапрасну рисковать своей жизнью! Она пригодится еще для чего-нибудь более важного, – проговорил я строго и, схватив его за рукав, с силой заставил его нагнуться.

– Ничего, ваше благородие, Бог не без милости! – улыбаясь и показывая мне белые крепкие зубы, ответил он, покорно, но, видимо, нехотя нагибая свою широкую могучую спину. – Командир батальона приказывали представлять им каждодневно сведение о потерях… Так вот, разрешите подать надпись… Прежде я подавал их благородию прапорщику Муратову, но теперь, как вы изволите быть ротный командир…

Бовчук не договорил и подал мне листок, вырванный из полевой книжечки, которая у него хранилась вместе с картами в сумке, привешенной к поясу. В записке значилось пять убитых и девять раненых.

Я подписал и, возвратив Бовчуку листок, проговорил:

– Бовчук, назначьте мне одного постоянного вестового для связи, но только такого, чтобы я мог на него вполне положиться.

– Дозвольте мне, ваше благородие, – вызвался один солдатик из числа тех, которые потешались над австрийцами, показывая из окопа шапку.

Я посмотрел на говорившего. Это был солдатик низкого роста, по-видимому, очень резвого характера. Чертами лица он немного напоминал того своего товарища, который только что был ранен в палец. Такой же курносый, такие же веселые, живые серые глазки. Вероятно, оба эти солдата были или родственники, или земляки. Но комичнее всего была у него маленькая козлиная, напоминающая вымокшую мочалку, реденькая бородка, которая совершенно не шла к его молодому, почти юношескому лицу.

– Как твоя фамилия?

– Иван Клопов! – бойко ответил солдатик, продолжая улыбаться.

– Какой губернии?

– Мы тамбовские…

– Ты действительной службы?

– Так точно, действительный, ваше благородие.

Солдат мне понравился, и я вопросительно взглянул на Бовчука. Бовчук понял мой взгляд и тотчас ответил, опять по привычке, взяв под козырек:

– Надежный солдат, ваше благородие; за патронами послать под огнем или в разведку куда, он первый завсегда охотник…

– Молодец, Клопов! – проговорил я, ласково потрепав его по плечу. – Смотри же, от меня ни на шаг, куда я, туда и ты, понимаешь?

– Так точно, ваше благородие, постараюсь! – радостно воскликнул Клопов.

Я пошел дальше, а Клопов с винтовкой в руках, как кошка, следовал за мной по пятам.

Между тем день клонился к вечеру. Серая осенняя мгла смешалась с сумерками, в которых потонула окружавшая местность с австрийскими окопами, с разрушенными деревушками, с неподвижными трупами, валявшимися в разных местах поля сражения. Осенний ветер, напитанный мельчайшими дождевыми росинками, свистел в ушах, забирался под полы шинели, заставляя темные солдатские фигуры ежиться от холода.

Ружейный огонь, хотя и не прекращался, но все же не был таким частым, а главное, можно было вытянуться во весь рост, не боясь быть подстреленным почти в упор австрийской пулей. Под покровом темноты в окопах все зашевелилось. Легкораненые пробирались из окопов на передовой перевязочный пункт, который был приблизительно в полуверсте от боевой линии. Тяжелораненых несли на шинелях до самого левого фланга, до шоссе, откуда вел до развалин деревушки небольшой ход сообщения. Я распорядился, чтобы похоронили всех убитых.

Так кончился этот полный ужасов день. Это был первый день, проведенный мною в окопах. А сколько таких дней предстояло мне еще впереди! Какое неимоверное напряжение воли и нервов требовалось, чтобы достойно звания офицера исполнять долг чести и совести. А так хотелось иногда забыть все и броситься куда-нибудь бежать, бежать без оглядки подальше от этого грома, от этих стонов, от этого беспощадного насилия и крови…

Мне не хотелось идти в свой окопчик, так как враг был очень близко, и мое присутствие каждую минуту могло оказаться необходимым. Усталый и разбитый, я присел на обрубок дерева, лежавший в окопе, недалеко от того места, где стоял пулемет Василенко. Только теперь я почувствовал волчий голод. Ведь целый день у меня не было во рту ни крошки. Голова кружилась от слабости. Некоторые солдаты сидели на влажной соломе, притащенной в окоп из разрушенной и сожженной деревушки, и капались в своих вещевых мешках. Кто грыз сухарь, кто ковырял ножичком в консервной банке, кто просто жевал хлеб. Словом, каждый, как мог, утолял свой голод. В нескольких шагах от меня возился над своим рыжим ранцем, отнятым, вероятно, у какого-нибудь австрийца, и мой вестовой Клопов. Он стоял на коленях и потому казался совсем маленьким. Отрезав большой ломоть хлеба, он намазал его маслом, потом откупорил штыком консервную баночку. Затем, подойдя ко мне, протянул всю эту стряпню, и проговорил:

– Откушай, ваше благородие, чай проголодались.

Так просто и искренно вырвались у него эти слова, что у меня не хватило духу отказаться. Я поблагодарил и взял хлеб с маслом, а от консервов отказался.

В это время между солдатами пронеслась весть, что приехала кухня, которая остановилась за деревушкой в небольшой лощинке. Однако, несмотря на то что было очень соблазнительно поесть горячей пищи в такую сырую погоду, тем не менее охотников находилось мало, так как местность была ровная, а пули так и взвизгивали поверх окопа. Каждый инстинктивно соображал, что пока сбегаешь за котелком супа, то десять раз успеешь побывать на том свете. Поэтому известие о прибытии кухни было встречено довольно равнодушно. И только некоторые смельчаки, не обращая никакого внимания на дзыкавшие пули, спокойно вылезли из окопов и как ни в чем не бывало пошли через поле к развалинам деревушки. Это было самое опасное место.

– Ваше благородие, дозвольте и мне сходить за ужином! – весело воскликнул Клопов.

– Да куда же ты пойдешь?! Видишь, как стреляют! И охота тебе идти…

– Ничаво, нешто, приметят в такую темень?

– Ну, ступай…

Клопов схватил свой котелок и, легко выскочив наверх окопа, быстро исчез в сумерках. В это время австрийцы бросили несколько ракет. Ветер подхватил их, и они медленно спускались как раз над самыми нашими окопами. Мгновенно стало видно, как днем. Фигуры, побежавшие за ужином, тотчас очутились как на ладони. Австрийцы заметили их и открыли сильный ружейный огонь, думая, вероятно, что с нашей стороны готовится наступление. Огонь сейчас же перекинулся на другие участки фронта, и все кругом вновь закипело.

При свете ракеты я успел заметить, как Клопов подбегал к деревушке и потом шмыгнул за развалины, где он был в безопасности. Обеспокоенные австрийцы пускали ракету за ракетой, но на поле уже не было никого. Понемногу огонь ослабел. Я уже собрался идти на левый фланг роты, но в это время к окопу через поле, согнувшись, подходила какая-то фигура. Фигура в нерешительности остановилась и спросила:

– Братцы, где ротный?

По голосу я узнал Франца. Я почему-то обрадовался ему, как родному брату.

– Сюда, сюда, Франц! – крикнул я.

Франц вскочил в окоп и через минуту был около меня.

– Ваше благородие, вы здесь?.. Живы?.. Ах, ужасти какие! Так и садит, вот нехристи окаянные, прости Господи!.. – Франц волновался. Он вытер рукавом шинели пот с лица и продолжал: – У меня сердце изболелось, как же это ваше благородие целый день не поемши.

Я днем пошел с обедом, да командир батальона увидел, что я иду, изволили меня выругать и не пустили…

– Да уж, брат, не до обеда было… А ты напрасно, Франц, днем пошел, ведь тебя бы тут, как зайца, подстрелили бы, – укоризненно проговорил я.

– Ничего, я бы ползком, на брюхе…

Я рассмеялся.

Франц протянул мне котелок, и я с удовольствием похлебал горячего душистого супу из ротной кухни. В другом котелке было жаркое из офицерского собрания. При других обстоятельствах я бы даже не взглянул на этот застывший кусок мяса, но теперь я его проглотил как изголодавшийся волк. Никогда этот скромный ужин не казался мне таким вкусным, как в тот вечер.

– Ну, спасибо тебе, Франц, за то, что ты накормил меня; теперь можешь идти, только смотри, днем не показывайся мне на глаза.

– Счастливо оставаться, ваше благородие! – проговорил Франц.

Захватив котелок, он вылез из окопа и вскоре скрылся в темноте, а я остался сидеть на месте, погрузившись в свои мысли. Появление Франца воскресило в моей памяти картины того мира, который остался далеко позади, за этой роковой, кровавой чертой. Родной дом, хорошенький садик, мать, сестренки – все это еще так недавно было, совсем недавно… И вот теперь опять это новое, страшное, неизбежное, с громом, молниями, с холодом, голодом, грязью, с криками, стонами и кровью… Да, вот он – этот страшный лик войны! Опять я повис над этой бездонной и мрачной пучиной смерти, страданий и ужаса!..

После ужина я почувствовал себя бодрее. Только теперь я понял всю серьезность создавшегося положения. Высунувшись немного из окопа, я всматривался в туманную мглу, стараясь пронизать ее взглядом, чтобы различить зарывшегося в землю врага. Местами окопы сближались даже менее чем на сто шагов. Ружейная трескотня не прекращалась, то замирая, то вспыхивая с новой силой. Маленькие огоньки выстрелов, как светлячки, сверкали в разных местах и тотчас гасли. Пули пели на разные лады. Большинство из них резали воздух с коротким неприятным свистом: «цык… цзинь… цы-цык!..», некоторые протяжно завывали. Но я мало обращал внимания на эту своеобразную музыку. Я думал о другом. Такая непосредственная близость противника представляла собой большую опасность. Под прикрытием темноты австрийцы каждую минуту могли перейти в наступление, и пока мы развили бы сильный ружейный и пулеметный огонь, они успели бы без особых потерь пробежать 100–150 шагов, отделявших их окопы от наших.

Я старался отогнать от себя тревожные мысли и перебирал в голове все, чтобы предупредить опасность. Но что можно было сделать в моем положении? Об отступлении не могло быть и речи, да и куда было отступать? Везде сзади была река. Помощи ждать было неоткуда, солдаты были так переутомлены, что едва держались на ногах. Требовались величайшее присутствие духа и глубокое сознание долга, чтобы не махнуть на все рукой и не уйти, куда глаза глядят… «А как же они? – думал я, переводя свой взгляд на фигуры солдат, темневшие в глубине окопа. – Если я один только день просидел в окопах, и мне уже начинают лезть в голову всякие панические мысли, то что же должны чувствовать они? Ведь многие из них не выходили из линии огня с первого дня войны!»

Мне стало стыдно за минутное малодушие. Я присел на дно окопа, достал свою полевую книжечку и при свете электрического фонарика написал командиру батальона следующее донесение:

«Господин капитан! Доношу, что противник на участке моей роты находится на расстоянии 100–150 шагов. Не подлежит сомнению, что противник ночью поведет наступление. Численный состав роты так незначителен и люди настолько переутомлены, что я не ручаюсь за благополучный исход боя, если не будет оказана реальная поддержка».

Запечатав донесение в полевой конвертик и надписав: «Командиру 1-го батальона», я крикнул Клопова.

– Здесь, ваше благородие! – бойко ответил тот и вытянулся передо мной, словно вырос из-под земли.

– Знаешь, где находится командир батальона?

– Так точно, ваше благородие, как не знать!

– Ну так вот, снеси это ему, а конверт возьми назад. Понял?

– Так точно…

Не успел Клопов договорить последнее слово, как он уже выскочил из окопа и исчез в темноте.

«Славный хлопец», – подумал я и, взглянув в сторону противника, пошел окопом на левый фланг. Местами окопы были настолько мелкие, что приходилось сгибаться чуть не до пояса, так как австрийцы все время поддерживали довольно частый огонь, и пули так и взвизгивали поверх окопа. Солдаты стояли редкой цепью и, несмотря на страшную усталость, словно нехотя постреливали в австрийцев и зорко следили за каждым их движением. Некоторые солдаты, присев на корточки на дне окопа, попыхивали цигарками. И на мгновение красноватый отблеск озарял их исхудалые, давно небритые мужественные лица. Ночь была темная и сырая. Накрапывал мелкий осенний дождичек. Из-за Сана светил наш саперный прожектор, острый угол которого чем дальше уходил вдаль, тем становился шире, мягко и бесшумно скользил вдоль боевой линии. Из ночной темноты при свете прожектора вдруг появлялись окопы, солдаты, ружья, местность впереди окопов. Но вот луч прожектора скользнул далеко в бок, и все снова потонуло во мраке. Однако ненадолго: на смену нашего прожектора взвилась зеленоватая австрийская ракета. Опять стало светло как днем.

То там, то здесь, как звезды, поднимались высоко в темное небо ракеты, освещая далеко вокруг местность, и их фосфорический блеск смешивался с ослепительным ярким лучом прожектора, который, как гигантский глаз, лениво передвигался вдоль линии окопов.

Всякий раз как прожектор или австрийская ракета освещали окружающее пространство, я останавливался и внимательно всматривался вперед. Я был твердо уверен, что с минуты на минуту австрийцы перейдут в наступление. Но вокруг на поверхности земли все было пустынно. Кое-где валялись неподвижные трупы убитых, зияли, как потухшие кратеры, воронки от снарядов и только ружейная трескотня да местами орудийная канонада указывали на тысячи человеческих жизней, зарывшихся в серую грудь земли.

«Господи! Хоть бы ночь прошла спокойно! Днем все не так страшно», – подумал я.

Но моему желанию не суждено было сбыться. Я уже подходил к самому левому флангу около шоссе, как меня охватило внезапное беспокойство. Ружейная стрельба из частой сделалась совсем редкой. Австрийцы перестали бросать ракеты почти по всему фронту, и все вокруг погрузилось в непроницаемую мглу. Как на беду в этот момент прожектор направил свой луч далеко вправо, где вдруг вспыхнула горячая перестрелка, свидетельствовавшая о том, что там закипал бой… Солдаты тоже зашевелились в окопах, очевидно, им тоже передались волнение и какое-то предчувствие надвигающейся опасности.

Все схватились за ружья, и темные силуэты солдат плотно прижались к стенке окопа, готовые встретить врага.

– Саменко, ты готов? – услышал я голос прапорщика Муратова.

– Так точно, ваше благородие! – ответил тот бойко.

– Николай Васильевич! Идите сейчас на правый фланг роты, так как там теперь нет офицера, – проговорил я.

Прапорщик Муратов, которого я едва мог различить в темноте, сделал мне под козырек и быстро пошел окопом на правый фланг. Вдруг впереди послышались какой-то неясный шум и отдельные возгласы, похожие на резкую команду, заглушаемые громом орудийной канонады, ружейной трескотней на участке соседнего полка. В это время вдоль фронта скользнул луч нашего прожектора, и из тьмы, словно из-под земли, выступили ярко освещенные густые толпы австрийцев, которые как волны текли к нашим окопам. Тотчас почти по всей линии раздались дикие крики наших:

– Наступление! Наступление! Австрияки! Бей!.. Стреляй!..

И вслед за тем все эти безумные крики покрылись бешеной стрельбой. Среди сплошной ружейной трескотни отчетливо стучали, то перебивая друг друга, то сливаясь вместе, пулеметы. Еще через минуту за Саном грозно сверкнули вверх, как гигантские углы, орудийные вспышки и мощные удары, один за другим прокатились тяжким эхом в ночном воздухе и покрыли собой ружейную стрельбу. Снаряды с воем, как стая невидимых чудовищных птиц, пронеслись над нашими головами и с громом где-то близко-близко впереди разорвались. Едва разорвались эти снаряды, как неслась уже вторая очередь, за ней третья… И через несколько секунд все смешалось в один какой-то неопределенный сплошной грохот, визг, шум, крики… Прожектор торопливо водил лучом вдоль линии фронта и среди тьмы резко выступали освещенные толпы австрийцев, среди которых было заметно замешательство; одни в страхе мялись на месте, другие с криками напирали сзади, некоторые в безумном порыве кидались вперед… Раненые и убитые как подкошенные падали на землю… Еще несколько минут такого страшного огня, и австрийцы не выдержали… Как лавина хлынули они назад, не добежав каких-нибудь пятидесяти шагов до наших окопов. Радость победы, как электрическая искра, пронеслась через серые солдатские ряды, и все, точно сговорившись, закричали дружное победное «ура». Я весь словно оцепенел от ужасов только что разыгравшегося ночного боя и от упоения победой. Сердце мое трепетно билось. Победа вдохнула во всех новые силы и бодрость духа.

– Молодец, Саменко, хорошо работал… – проговорил я и ласково похлопал по плечу бравого пулеметчика.

Стрельба по всему фронту стала реже и тише. Австрийцы всюду были отбиты. Прожектор скользил вдоль окопов, но впереди валялись только груды убитых и раненых… Боясь, что мы перейдем в контратаку, австрийцы вдруг открыли сильный ружейный и пулеметный огонь, который, однако, не причинял нам никакого вреда.

Под прикрытием этого огня австрийцы приводили в порядок свои поредевшие ряды и, по-видимому, готовились к новой атаке. И действительно, через некоторое время австрийцы сразу прекратили огонь и с криками массами выскочили из окопов и бросились в атаку Луч прожектора скользил по этой живой волне и почти одновременно по всей линии затрещали ружья и пулеметы. Снова загремели наши батареи. Воздух наполнился шипением и свистом снарядов и пуль, ружейной и орудийной пальбой. В сумраке ночи блеск рвущихся шрапнелей и гранат озарял на мгновение наступающие толпы врага. Огонь не ослабевал ни на минуту. Австрийцы упорно пробивались вперед, но опять не выдержали этого убийственного огня и бросились бежать к своим окопам.

Воодушевленные успехом, наши солдаты готовы были броситься вслед за австрийцами. Я сам едва сдерживался, чтобы не выскочить из окопа. Тотчас бы вся рота как один человек кинулась бы в контратаку, но я сдержал свой порыв, так как было слишком рискованно с такой горсткой людей нападать на австрийцев, которые вели наступление такими большими силами.

Однако австрийцы не унимались и разъяренные неудачей предшествовавших атак, бросались в новые ожесточенные атаки. Но все попытки врага завладеть нашими окопами были безуспешны. Наступило временное затишье. С обеих сторон поддерживался редкий ружейный и орудийный огонь. Боясь нашего контрнаступления, австрийцы кидали ракету за ракетой. Теперь, когда стрельба немного затихла, особенно отчетливо раздавались крики и стоны раненых австрийцев, взывавших о помощи. Под лучами прожектора ясно можно было различить, как эти несчастные пытались, кто ползком, кто хромая и низко согнувшись, добраться до своих окопов.

Солдаты были страшно переутомлены. Некоторые не выдержали и, свалившись на дно окопов, спали как убитые. Проходя мимо, я расталкивал их. Услышав мой строгий голос, они торопливо вскакивали на ноги, бормотали «виноват, ваше благородие», но потом, когда я отходил, снова бессильно валились на землю. Как мог, я ободрял измученных защитников, хотя у меня у самого подкашивались ноги, и глаза против воли слипались.

– Где ротный? – услышал я чей-то сдержанный голос.

– Иди сюда, кто меня ищет?

Ко мне подошел солдат.

– Никак не мог вас найтить, ваше благородие; батальонный приказали передать этот пакет.

– A-а, это ты, Клопов! – протянул я. – Ну, давай сюда, что там такое…

Взяв от Клопова помятый конверт, я присел на дно окопа, чтобы свет от электрического фонарика не привлек внимания австрийцев. На клочке бумаги стояло только одно слово: «Держитесь»; дальше следовала подпись командира батальона.

– Не отходи от меня! – обратился я к Клопову.

Пройдя до самого правого фланга, я пошел назад и остановился около правофлангового пулемета Василенко. Чуть-чуть брезжил рассвет. Кошмарная ночь приходила к концу. По-видимому, враг был изнурен бесплодными атаками. Ружейная стрельба сделалась совсем редкой. Но между отдельными выстрелами со стороны австрийцев доносился какой-то неясный подозрительный шум. Как ни вглядывался я вперед, особенно когда скользил яркий луч прожектора, ничего нельзя было заметить. Но я еще не был достаточно испытан в боевом деле. Василенко, не отходивший от пулемета ни на один шаг, чутко прислушивался к происходившему в стороне противника неясному шуму.

– Ну, слава богу, отбили австрияков, теперь больше не полезут… – проговорил я вполголоса, обращаясь к стоявшим вблизи солдатам. Те почтительно промолчали, и только Василенко осмелился вставить маленькое замечание:

– Как Бог даст!..

Сомнение Василенко передалось и мне, и я, не вытерпев, спросил его:

– А ты думаешь, Василенко, еще будут наступать?

– Точно так, ваше благородие, видать, что будут…

– Это почему же?

– По шуму можно узнать; это он резервы свои подвел к окопам, не иначе будет еще наступление.

И действительно, слова бравого пулеметчика оправдались скорее даже, чем я думал.

Среди редкой ружейной стрельбы вдруг загремел, потрясая воздух, залп со всех австрийских батарей. Десятки снарядов, как стая стальных птиц, пронеслись над нашими головами и с отрывистым грохотом разорвались одни ближе, другие дальше. Завыли осколки… Это был, очевидно, у австрийцев сигнал для наступления по всему фронту. После первого залпа австрийские батареи начали обстреливать наш тыл, чтобы помешать продвижению резервов, в то же время из окопов с криками, похожими издали на «ура», выскочила австрийская пехота густой массой. Василенко первый открыл огонь из своего пулемета. Австрийцы от неожиданности, как испуганное стадо баранов, шарахнулись в разные стороны, усыпая поле убитыми и ранеными. Но тотчас они оправились, снова сомкнулись и ринулись вперед. По всему фронту кипела уже отчаянная стрельба. И нужно было видеть, с каким хладнокровием Василенко расстреливал в упор наседавшего врага! Сквозь молочную дымку рассвета можно было различить передние ряды австрийцев. Согнувшись, с винтовками в руках и с ранцами на спинах, они упорно лезли вперед, точно пьяные, невзирая на то что пули буквально их засыпали. При виде такого упорства и дикого мужества не только у меня, но, я думаю, у всех нас, кто в это время стоял в окопах и отбивался, закралось чувство робости, которое легко могло перейти в панику.

– Ничего, братцы, не робей! Стреляй!.. – закричал я.

Но в это самое время случилась беда. Пулемет Василенко вдруг сделал задержку и прекратил стрельбу. Это часто случается даже с вполне исправными пулеметами. В особенности после того, как выпустить такое огромное количество патронов. Василенко с лихорадочной поспешностью начал его исправлять, так как каждая секунда была дорога. Но было уже поздно. Австрийцы, ободренные молчанием нашего пулемета, еще дружнее закричали что-то вроде «ура», прошло еще несколько секунд, и не успели мы прийти в себя от всего происшедшего, как австрийцы, давя один другого, стреляя в воздух, ворвались в окоп. Все смешалось… В глазах у меня замелькали серые шинели наших солдат и голубые австрийские шинели. Одному пулеметчику, стоявшему рядом со мной, австриец разбил голову прикладом. Мозги и кровь несчастного забрызгали мне лицо и шинель. Другой австриец с разъяренным лицом подскочил ко мне, но в это время Клопов, не отходивший от меня ни на шаг, всадил ему штык в грудь, и громадное тело австрийца с хрипением грузно рухнуло наземь.

– Спасай пулемет!!! – крикнул я, обращаясь к Василенко, видя, что тот стащил пулемет с окопа.

Несколько австрийцев с криками: «Машингвер! Машингвер!»[10] кинулись на Василенко. Я выхватил наган и в упор выстрелил несколько раз в австрийцев. Трое из них с воплями свалились. В это время подбежали наши два каких-то молодца-солдата. Они вместе с Василенко подхватили пулемет и, отбиваясь прикладами и штыками, выскочили из окопа. Вместе с ними выскочил и я. Пробежав несколько десятков шагов, мы засели за развалинами деревушки, установили пулемет и открыли огонь. Все солдаты моей роты, которые успели выбраться из окопов, тоже залегли за развалинами той же деревни и начали отстреливаться. Наш огонь для австрийцев был так неожиданно, что они попрятались в наши окопы и открыли беспорядочный огонь. Пули то визжали высоко в воздухе, то ударялись о камни развалин. Австрийская артиллерия неумолимо гремела. Наши батареи энергично отвечали. По всему видно было, что враг нервничает и сам не уверен в устойчивости своего положения. Нужно было, не теряя ни минуты, броситься в контратаку. В это время, рассыпавшись длинной цепью, подходил чуть не бегом наш резерв, посланный командиром батальона нам на выручку. При виде этой поддержки остатки моей роты воодушевились и без команды, сами, с криком «ура» бросились вперед. Следом за нами бросился в атаку и наш резерв. Австрийцы, в панике бросая ружья, начали убегать из наших окопов. Через минуту мы снова завладели своими окопами и открыли огонь по отступающим австрийцам, спешившим укрыться в свои окопы.

Уже совсем рассвело, когда бой окончательно затих. Австрийцы заняли свои прежние окопы в полутораста шагах от наших и почти не стреляли. Около окопов валялись груды убитых австрийцев; у некоторых лица были изуродованы до неузнаваемости. Наши окопы были завалены телами убитых в штыковой схватке. Солдаты моей роты смешались с солдатами той роты, которая помогла нам выбить австрийцев из окопов. Василенко установил пулемет на прежнем месте. Несколько трупов австрийских и наших солдат лежали около. Вид их был ужасен. На залитой кровью груди зияли страшные штыковые раны… Вытаращенные, мутные глаза смотрели неподвижно. Руки и ноги безобразно торчали в разные стороны, словно застыв в последней, предсмертной судороге. Два трупа были особенно ужасны. Один был австрийской офицер, другой – русский солдат. Оба лежали на дне окопа с взъерошенными, слипшимися от крови волосами. Русский держал австрийца за горло так крепко, что пальцы вонзились в тело, а австриец с надувшимся, посиневшим лицом вцепился зубами в плечо своего врага…

Я пошел по окопу. Почти на каждом шагу попадались убитые и раненые. Солдаты, уцелевшие после боя, с позеленевшими, утомленными лицами сторонились при моем проходе.

– Что, устали, братцы? Молодцы, ребята! Хорошо проучили австрияков! – говорил я, стараясь ласковым словом поднять дух истомленных бойцов.

– Мы «ему» не поддадимся! – отвечали повеселевшие солдаты.

На правом фланге, где был расположен первый взвод моей роты, я встретил своего бравого подпрапорщика Бовчука. С небольшой черной бородкой и лихо закрученными кверху пышными усами Бовчук выглядел молодцом. Серая шинель офицерского образца с Георгиевским крестом на груди плотно облегала его стройный, высокий стан. Лицо Бовчука дышало неподдельной отвагой, и по нему совсем не видно было, что этот человек только что пережил такую кошмарную ночь. При виде меня Бовчук, как на параде, вытянулся в струнку и взял под козырек. Я строго приказал ему согнуться, так как его голова возвышалась над окопом, и несколько пуль свистнуло около самого его уха, но он даже глазом не моргнул.

– Ну как, Бовчук, благополучно отделались от австрийцев?

– Слава богу!.. Нигде не зацепило… – улыбаясь во весь рот, бойко ответил подпрапорщик, но потом, понизив тон, прибавил: – Позвольте доложить, ваше благородие, у нас тут есть несколько самострелов…

– Это что же такое?.. – насторожился я, но тотчас спохватился, так как вспомнил, что, когда я подъезжал к фронту, мне пришлось слышать разговоры о солдатах-самострелах. Их попросту называли «пальчиками».

В начале войны врачи, как я уже указывал выше, не подозревая здесь умысла, эвакуировали таких мнимых раненых в глубь России и освобождали от военной службы. Но случаи ранения в указательный палец правой руки стали так часты, что врачи скоро догадались, в чем дело, и таких «пальчиков» начали отдавать под суд.

Появление самострелов в моей роте неприятно меня поразило. Мне стало больно и стыдно за русского солдата… Каким-то диссонансом звучали эти «пальчики» на фоне поистине героических усилий и неподражаемой доблести нашей армии. «Впрочем, в семье не без урода», – подумал я и спокойно обратился к подпрапорщику Бовчуку:

– Где же эти самые самострелы?

– Я их послал всех к ротному фельдшеру, ваше благородие.

– Хорошо, вечером под конвоем отправьте их к командиру батальона. – Проговорив это, я пошел на левый фланг.

Пулемет Саменко стоял в исправности на своем месте. Саменко сидел на корточках и протирал части пулемета. В нескольких шагах от него, облокотясь о скос окопа, стоял прапорщик Муратов. Его постоянно пышущее здоровьем лицо было на сей раз покрыто легкой бледностью. При моем приближении он немного вытянулся и, взяв под козырек левой рукой, приветливо мне улыбнулся. Я с беспокойством посмотрел на его правую руку, которая висела на узкой повязке из марли.

– Что, вы ранены? – участливо спросил я.

– Так, пустяк… Встретился нос к носу с австрийским офицером… Он выстрелил в меня в упор из револьвера, но не попал… То есть попал, но в мякоть, а я ему прямо в лоб… Навеки успокоил… Вот он! – И прапорщик Муратов указал рукой на трупы австрийцев, разбросанные вблизи окопа, среди которых один выделялся своей щеголеватой одеждой. Вероятно, это и был тот офицер. Правая рука его так и осталась согнутой, ноги расставлены. Все тело его как-то вытянулось в струнку. Я равнодушно скользнул взглядом по этим окоченелым телам, которые несколько часов тому назад еще кипели жизнью и энергией.

Весь день с обеих сторон поддерживался довольно частый ружейный и пулеметный огонь. Пули свистели так низко над землей, что не было возможности высунуть не только голову, но даже палец. Поэтому многие солдаты стреляли, спрятав голову за бруствер окопа. Я чувствовал смертельную усталость и потому, обойдя участок своей роты, вернулся на свое прежнее место к пулемету Василенко и почти свалился на сырую солому. Свинцовый сон мгновенно сковал мне веки. На время все исчезло для меня: окопы, люди, выстрелы, свист пуль… Такова, вероятно, бывает смерть: ничего не слышишь, не видишь, не чувствуешь…

Так, должно быть, я проспал бы до следующего дня. Но вдруг я почувствовал, что меня кто-то сильно трясет за плечо, и над самым ухом своим я услышал чей-то настойчивый голос:

– Ваше благородие! А, ваше благородие!

Это был Клопов.

– Ну чего тебе? – еще не вполне проснувшись, недовольно проговорил я.

– Вам пакет от батальонного…

Последнее слово меня отрезвило. Я вспомнил, где я нахожусь, и поспешно приподнялся на локте. Уже смеркалось. Я взял у Клопова пакет, разорвал и принялся читать. Сердце мое забилось молотком, когда я прочел коротенькую записку капитана Шмелева. В 4 часа, на рассвете, приказано перейти в общее наступление. В этой коротенькой официальной записке было так много скрытого ужасного смысла. Ведь столько сотен и даже тысяч человеческих жизней найдут свой печальный конец через каких-нибудь несколько часов! На меня волной набежало острое, захватывающее чувство, очень похожее на то, которое я испытывал перед боем 13 августа. Я почувствовал необыкновенный прилив сил и энергии. Усталость как рукой сняло. Вперед! Вперед!.. Вот чего жаждала моя юношеская горячая кровь. Броситься в атаку, разбить австрийцев и гнать их, как стадо баранов, упиваясь этим одуряющим вином победы… А кровь, раны, страдания, смерть, слезы жен и матерей там далеко-далеко от кровавых полей войны… Но это все теперь вовсе не тревожило меня и было мне точно чуждо и непонятно… Меньше всего я думал о собственной судьбе. Я почему-то не представлял себе, что я могу быть убитым; но возможность быть раненым вызывала во мне какое-то неприятное, болезненное чувство. Мое физическое «я» инстинктивно содрогалось от сознания, что опять могут повториться те страшные муки, которые уже однажды пришлось испытать после ранения. Но я быстро справился с этими проснувшимися было приступами слабости. Молодой здоровый офицер вышел победителем из всех этих нравственных и физических затруднений, и потому я как ни в чем не бывало позвал Клопова.

– Чего изволите, ваше благородие? – послышалось в темноте, и в то же время юркая низкорослая фигура Клопова выросла передо мной.

– Попроси ко мне прапорщика Муратова и собери взводных командиров.

Клопов побежал исполнить мое приказание. Вскоре явились прапорщик Муратов и взводные. Они спокойно выслушали приказание о наступлении, а прапорщик Муратов, несмотря на некоторую официальность момента, не мог даже скрыть своего восторга:

– Наконец-то пойдем вперед! А то маринуйся в этих проклятых окопах… Просто надоело!..

– Вам, прапорщик Муратов, я поручаю командование второй полуротой, – обратился я к нему – И в случае чего… вы будете моим заместителем.

Прапорщик Муратов взял под козырек левой рукой, и затем все молча разошлись по своим местам. Около четырех часов утра моя рота уже готова была начать наступление. Солдаты все как один стояли редкой цепью в окопе, постреливая время от времени в австрийцев. Австрийцы, утомленные безуспешными атаками предыдущих дней, по-видимому, не подозревали о готовящемся с нашей стороны наступлении. Вдруг далеко вправо зарокотали пулеметы и закипела ружейная перепалка. Сердце мое ёкнуло. «Уже началось!.. – мелькнуло у меня. Осветил фонариком часы на руке. Было ровно 4. – Пора…» – подумал я и, сняв шапку, перекрестился.

– Вперед! – вполголоса, но твердо скомандовал я.

– Вперед! Вперед! – сдержанно понеслось по цепи.

Солдаты выскочили из окопа и дружно устремились вперед. Прошло несколько секунд… Наша цепь быстрым шагом безмолвно и без одного выстрела шла вперед. Среди редкой ружейной стрельбы и отдаленной артиллерийской канонады раздавался топот сотен человеческих ног. Иногда у кого-нибудь случайно звякнет котелок или раздастся сдержанный окрик взводного: «Пошел, пошел! Чего захромал?»

Австрийцы, по-видимому, не замечали нашего наступления. Но вот стрельба их сделалась нервной; одна за другой начали взвиваться ракеты, послышались крики и шум, и тотчас сразу по всей линии австрийских окопов замелькали огоньки выстрелов, резко затрещали пулеметы. Пули с остервенением завизжали и «зацыкали» вокруг нас. Этот страшный ураган пуль, ружейная трескотня, дикие вопли и причитания раненых смутили боевой порыв наших солдат. Согнувшись почти до самой земли, они замедлили шаг еще немного, и они залегли бы, а это было бы плохо, так как тогда их очень трудно было бы поднять и продолжать наступление. Цепь наша редела с каждой минутой, а пули сыпались как горох. Я и прапорщик Муратов бегали вдоль цепи и то угрозами, то руганью старались подвинуть людей вперед, но среди сплошной ружейной и пулеметной пальбы и визга пуль наши голоса доносились до солдат как слабое эхо. Между тем австрийцы, ободренные нашей заминкой, усилили огонь, который действительно становился невыносимым. До австрийских окопов оставалось всего только несколько десятков шагов. Видно было, как некоторые австрийцы, увлекшись стрельбой, вскакивали на бруствер окопа и, стоя во весь рост, стреляли в нас. Однако многие наши солдаты еще сохраняли мужество и продолжая медленно, почти ползком двигаться вперед, стреляли навскидку, и можно было заметить в белесоватом тумане рассвета, как подстреленные австрийцы, вскинув руками и бросив винтовку, кувыркались вниз…

Однако, несмотря на то что успех, по-видимому, склонялся на сторону австрийцев, я ни на секунду не потерял уверенности в победе. Я знал из полученного ночью секретного приказания командира батальона, что нашему батальону нужно поддержать соседей слева, где намечался главный удар. Кроме того, мне известно было, что в помощь нам пришла еще мало бывшая в боях N-ская дивизия. Я бегал от одного конца цепи к другому и подбадривал, как мог, солдат. Но страшный безостановочный огонь австрийцев, косивший десятки и сотни человеческих жизней на фронте нашего наступавшего полка, производил на людей подавляющее впечатление. И действительно, трудно было не поддаться панике в эту минуту. Местность была ровная, как стол, ни малейшего закрытия, ни камешка, ни кустика, ни канавки какой-нибудь. Убитых и раненых становилось больше и больше; цепь и перед наступлением была редкая, а теперь и совсем стала жиденькой. Броситься в атаку с этой горсточкой людей было безрассудно, отступить обратно в свои окопы нельзя, и честь не позволяла, да и потерять можно последних солдат, потому что нередко при отступлении потери бывают больше, чем при наступлении. Оставаться на месте тоже было плохо, тогда перебили бы до одного человека. Впрочем, на войне люди не люди с их чувствами, переживаниями, а просто пешки, которые какая-то незримая, но могучая рука передвигает с одного места на другое… И дела нет этой властной руке до этих маленьких сереньких пешек, страдают ли они, умирают ли, приходят ли в трепетный ужас или радуются тому, что еще живы… Ей нет дела! Пусть гибнут сотни, тысячи их, если того требует боевая обстановка. Таков неумолимый закон войны. Но нужно быть военно образованным человеком, чтобы понимать эту простую вещь.

Наши же солдаты были далеки от этих истин. Поэтому не трудно представить себе душевное состояние какого-нибудь малограмотного или вовсе неграмотного Иванова или, там, Петрова, находившегося в эту минуту в цепи под убийственным огнем австрийцев, стрелявших почти в упор. Какой психолог мог бы проследить тончайший душевный процесс в этом живом существе, именуемом человеком, где боязнь наказания в случае бегства с поля сражения, стыд перед товарищами, долг, животный страх смерти – всё это смешалось в одно хаотическое, захватывающее чувство? И у кого после глубокого размышления поднялась бы рука бросить камень презрения и упрека в этих измученных серых людей, не выдержавших жестокого огня противника и обратившихся в бегство?! Я чувствовал, что наступил момент, когда достаточно было бы двум-трем струсившим солдатам обратиться в бегство или кому-нибудь закричать не своим голосом: «Братцы, спасайся!..» – как вся эта тонкая ниточка обезумевших от ужаса людей бросится назад, как стадо баранов, и тогда ничто уже не остановит бегущих. Единственное, что удерживало этих людей от бегства – это присутствие «начальства», то есть меня и прапорщика Муратова. В бою личный пример офицера – это самое лучшее средство поддержать дух солдат, и нередко от этого зависит даже исход боя. Поэтому я и прапорщик Муратов, точно сговорившись, бегали по цепи и подбадривали солдат.

Как чувствовал себя прапорщик Муратов, о том судить не берусь, но про себя скажу, что от этого визга пуль и ружейной и пулеметной трескотни, от криков и стонов раненых, от этих застывших, плавающих в своей крови трупов убитых было страшно, рассудок помрачился, холодный пот выступал на лбу. Казалось, что я попал в самый ад, и не верилось как-то, что это не кошмарный сон, но подлинная, ужасная действительность… И не мало нужно было употребить силы воли, чтобы, обманывая себя и других, улыбаться в лицо смерти, сохранять наружное спокойствие и бросать шуточками и веселыми восклицаниями для готовых поддаться панике солдат. Да, только здесь, в этом горячем бою, можно оценить великий дар Божий – жизнь!..

Однако огонь австрийцев был настолько губительный, что не было больше никакой возможности продвинуться вперед ни на один шаг. Без всякой команды солдаты один за другим легли на землю и, отстреливаясь, начали окапываться, чтобы хоть немного предохранить себя от этого града пуль. Уже совсем рассвело, но бой продолжал кипеть по всему фронту. До австрийских окопов было не более пятидесяти шагов. Сквозь прозрачную дымку утреннего тумана можно было различить торчавшие из окопа кепи австрийцев и зловещий ряд неумолчно трещавших ружей. Каждую минуту можно было ожидать, что австрийцы перейдут в контратаку. Сквозь ружейную трескотню слышались со стороны австрийцев возгласы: «Русь, сдавайся!» Очевидно, австрийцы считали себя уже победителями. Но вдруг левее нас послышалось отдаленное «ура». У меня на сердце отлегло. «Слава богу, наши пошли в атаку, – подумал я. – Теперь победа за нами». И действительно, австрийцы начали нервничать. Огонь хотя и не ослабел, но пули редко ударялись об землю, а больше летели вверх. Это уже было признаком того, что у австрийцев начинается паника. Наши солдаты воспрянули духом и готовы были уже броситься вперед. Между тем громовое «ура», как могучая волна, неслось к нам слева все ближе и ближе… Его подхватывали все новые и новые бойцы… Сердце радостно билось. Вот он приближается, этот чудный миг победы, когда забываешь боль, ужас смерти, минуты отчаяния, убитых товарищей… Кажется, все готов отдать за этот сладкий миг. Да, победа! Победа! Вот она!.. «Ура» уже докатывалось до нас… Сначала поодиночке, потом по несколько сразу австрийцы начали выскакивать из своих окопов и бежать назад, бросая ружья…

Как будто электрическая искра пробежала по этой живой нитке обреченных на гибель людей. Все без слов поняли, что момент атаки уже наступил. Победоносное, радостное «ура» пронеслось по цепи, и солдаты с ружьями наперевес бросились в атаку. Австрийцы выскочили из окопов и, сбиваясь в кучи, точь-в-точь как стадо баранов, обратились в паническое бегство по всему фронту. Все поле влево и вправо было покрыто густыми толпами отступавшего в панике врага. Через минуту мы вскочили в австрийские окопы.

– Давай пулемет! – кричали солдаты, опьяненные успехом. Тотчас откуда ни возьмись перед моим носом очутился молодец Василенко со своим пулеметом. Не прошло и нескольких секунд, как заработал пулемет, а вслед за ним на левом фланге открыл огонь другой наш пулемет – Саменко. А тут еще наши батареи стали бить по отступающим шрапнелью. Поражение австрийцев было полное. Они бросались в разные стороны, ища спасения от нашего огня. В этот момент ко мне, запыхавшись, подбежал какой-то солдатик с вспотевшим красным лицом и проговорил:

– Командир батальона приказали наступать дальше!

Я сейчас же отдал распоряжение прекратить стрельбу, и мы цепью бросились преследовать врага. Весь путь отступления австрийцев был усеян убитыми и ранеными; валялись ружья, котелки, пачки и целые цинковые ящики патронов, рыжие ранцы, окровавленные бинты. Десятки австрийцев, отстав от своих и подняв руки, сдавались нам в плен. Наше преследование сделалось каким-то триумфальным шествием.

Так, без задержки, цепью, минуя небольшие селения, мы прошли несколько верст. Наконец, когда противник окончательно скрылся из вида, наш полк остановился, чтобы привести себя в порядок после такого блестящего дела.

В довершение радости пришло известие, что Сандомир взят нашими войсками, и противник, оставив оборонительную линию Сана, поспешно отходит по всему фронту.

У деревни N наш полк построился у дороги в резервную колонну в ожидании командира полка. Убыль в полку была громадная. Осталась только половина людей. На всей этой живои массе лежал отпечаток только что пережитого страшного боя. Сырые шинели были запачканы грязью и изорваны, у некоторых виднелись темные пятна засохшей крови, из-под помятых фуражек выглядывали землистого цвета, загрубелые в боях, небритые лица, то мужественные, усатые, бородатые и серьезные – это лица запасных, то молодые, улыбающиеся, полные жизненной энергии и силы – это лица солдат действительной службы.

Я окинул взглядом свою роту, с которой мне приходилось теперь делить боевые труды. Ряды ее тоже сильно поредели. Я приказал подпрапорщику Бовчуку подсчитать потери. После подсчета оказалось 37 раненых и 11 убитых, а перед наступлением в роте было около 120 человек. К счастью, Саменко, Василенко и прапорщик Муратов остались невредимы. Мой вестовой Клопов, который во время боя не отставал от меня ни на шаг, был легко ранен в левую руку, немного ниже локтя. Несколько раз я ему советовал пойти на перевязочный пункт, но он только улыбался и беззаботно приговаривал: «Ничаво, ваше благородие, и так сойдет!» Теперь он стоял сзади роты вместе с санитарами и ротным фельдшером Лопухиным.

Саменко и Василенко при моей роте теперь не было. Они вместе со своей пулеметной командой стали отдельно, немного левее полка. Пулеметы, покрытые чехлами, стояли на пулеметных двуколках. Прапорщик Муратов в своей темно-коричневой кожаной тужурке с меховым воротником стоял около правого фланга.

Ротный от нечего делать разглядывал в бинокль окружающую местность. Его молодое, цветущее лицо по-прежнему дышало здоровьем и бодростью. И только под глазами, в которых еще не потухли боевые огоньки, легла какая-то тень не то от бессонных ночей, не то от пережитых волнений.

Через некоторое время в отдалении показались несколько верховых; это был командир полка с адъютантом и с тремя ординарцами. Полк зашевелился. Послышалась команда командира нашего батальона капитана Шмелева, и полк замер в немом молчании. Командир полка, как на параде, подъехал к полку, принял рапорт капитана Шмелева, поздоровался с людьми и буркнул какую-то благодарность за блестящий бой. На широком усатом лице командира было какое-то равнодушное выражение, а через толстые стекла золотых очков сонно выглядывали заспанные серые глаза.

Чувствовалось, что его интересуют эти сотни людей так же, как прошлогодний снег. И, кто знает, может быть, этот человек преспокойно себе нежился в постели тогда, когда люди его полка шли в атаку и умирали? Какое ему дело до них? Он отлично знал, что если бой будет выигран, то ему поставят это в заслугу и дадут какую-нибудь награду, а если полк будет разбит, ну что ж, он всегда успеет вовремя удрать, чтобы не попасть в руки австрийцев. А вперед лезть, туда, ближе к боевой линии ему тоже незачем, ведь штаб полка в зависимости от местности может быть расположен даже в двух верстах от позиции. Конечно, куда приятнее ждать, чем подставлять свой лоб под австрийские пулеметы.

Такое антипатичное впечатление производил наш командир полка, таков он был и на самом деле. Но солдаты, привыкшие видеть его только в конце боя, когда враг был уже далеко, не питали к нему никаких ни враждебных чувств, ни симпатии. Они видели в нем просто далекого начальника, которому были чужды их солдатские нужды и с которым их связывали только погоны одного полка. В тот момент измученным многодневными упорными боями людям хотелось только одного: сбросить поскорее эти тяжелые, режущие плечо вещевые мешки и хоть немного передохнуть. Ждать пришлось недолго. Доехав до правого фланга, командир полка приказал составить ружья и, слезши с лошади, отдал ее мигом подскочившему ординарцу. Капитан Шмелев скомандовал: «Составь!», и за минуту перед тем стоявший как застывшая лавина полк вдруг ожил, зашевелился. Люди составили ружья в козлы[11], сбросили с себя тяжелую амуницию, и каждый принялся за свое маленькое дело. Кто прилег отдохнуть, кто побежал в деревушку с котелком в руке за водой, кто рылся в своем мешке, чтобы вытащить оттуда и погрызть заплесневевший сухарь. Здоровый смех, говор, отрывистые восклицания, шуточки наполняли воздух. День был ясный, солнышко приветливо улыбалось с высоты небесной лазури, как бы разделяя радость этих маленьких серых букашек – людей, только что вырвавшихся из огнедышащей страшной пасти чудовищного дракона – смерти. Но вот обычные во время большого привала движение и сутолока превратились в настоящую суматоху, как будто вблизи вдруг появилась несущаяся в атаку неприятельская кавалерия. Солдаты с криками: «Кухни! Кухни!» с разных сторон бросились к своей уложенной под козлами амуниции и через минуту забряцали черными от копоти котелками. Действительно, из-за косогора по дороге выезжали походные кухни. Многие благодаря непрерывным боям не видели горячей пищи уже несколько дней, поэтому нетрудно представить себе радость не только солдат, но также и офицеров при виде этого длинного обоза, состоявшего из походных кухонь и ротных повозок с продуктами.

Недалеко от бивуака кухни, как маленькие дымящиеся паровозики на двух больших колесах, расползлись в разные стороны и остановились, где кому пришлось.

Тотчас около каждой такой кухни с криками, толкотней и смехом образовалась длинная очередь солдат. Над котлом кухни появляется с огромным черпаком в руке фигура ротного кашевара с откормленным, самодовольным лицом. Равнодушно глядя на эту волнующуюся ленту людей, изображающих очередь, он не торопясь, методически наливает черпаком душистые щи; и только временами слышится его бесцеремонный голос:

– Держи ровнее, чего глядишь-то!..

Одновременно с кашеваром работает ротный артельщик. Он каждому подходящему с котелком солдату дает «порцию», то есть кусочек вареного мяса, нанизанного на обтесанную деревянную палочку. А тут около повозки хлопочет и сам «господин» каптенармус, наделяющий взводных раздатчиков хлебом, сахаром, чаем и консервами.

Получив свою порцию щей и мяса, солдаты возвращались к тому месту, где стояли их ружья, и, разбившись на кучки, за обе щеки, по-русски уплетали вкусные щи, обмениваясь впечатлениями только что пережитого боя.

Однако через некоторое время картина бивуака резко изменилась. Позевывая и крестясь, солдаты начали примащиваться где кто мог: кто на кучке соломы, кто, укутавшись в шинель и подложив под голову вещевой мешок. Скоро весь бивуак спал мертвым сном.

Я чувствовал себя страшно усталым, и поэтому, бросив еще один рассеянный взгляд на затихший бивуак, я усталой походкой потащился к маленькой деревушке, расположенной неподалеку. В небольшой чистенькой комнатке меня уже ожидал прапорщик Муратов, а в соседней наши денщики хлопотали около обеда.

С особым удовольствием я растянулся на своей походной кровати. Сладкая истома разлилась по всем моим членам. Отяжелевшие веки сами собою слипались. Но едва только желанный сон коснулся меня своими незримыми, легкими крыльями, как я услышал голос прапорщика Муратова, звавшего меня обедать. Действительно, за столом в ожидании меня уже сидел прапорщик Муратов. Я вскочил с кровати, подсел к столу и принялся за обе щеки уплетать борщ, который показался мне особенно вкусным. После обеда я заснул как убитый. Не прошло и часа, как мой верный Франц уже тормошил меня чуть не изо всех сил.

– Ваше благородие, уже полк собирается!..

Я быстро одел свою довольно старенькую солдатскую шинель с офицерскими погонами защитного цвета, поправил пояс с револьвером и вышел.

То место, где расположился на отдых полк, было похоже теперь на муравейник. Все зашевелилось. Кто торопился получше приладить свое снаряжение, кто спешил выкурить перед походом цигарку. Отдохнувшие и поспавшие люди чувствовали себя освеженными и бодрыми. От лишений и ужасов минувших дней не осталось и следа, все было забыто, точно ничего этого и не было. Солдаты собирались в поход весело и живо, точно на маневрах; и только отдаленная, чуть слышная канонада, похожая на рычание где-то за лесами и холмами притаившегося чудовища, напоминала о грозной, кровавой войне. Но вот послышались команды. Солдаты засуетились еще больше и вскоре начали выстраиваться шеренгами против ружей, составленных в козлы. Вскоре все затихло. Командир нашего батальона скомандовал «в ружье». Солдаты быстро разобрали ружья, и вслед за тем полк выстроился в резервную колонну. Через несколько минут командир полка в сопровождении адъютанта и двух ординарцев галопом подъехал к полку и с бесстрастным выражением лица пожелал успеха в дальнейшем наступлении. Затем он скомандовал: «Полк, вперед!» и сам со своим штабом крупной рысью выехал вперед.

Безмолвно, но бодрым шагом потянулись рота за ротой по грязной размокшей дороге. Впереди и с боков от колонны полка, точно щупальца, шли дозоры.

Целый день мы беспрепятственно, почти без отдыха наступали по следам в панике убегавшего врага. Вперед была пущена кавалерия, которая геройскими налетами вызывала еще большее замешательство австрийцев, отбивала у них обозы и захватывала целые батареи в полной запряжке.

По пути, в особенности у переправ через небольшие речонки, попадались груды вывороченных и изломанных повозок, среди которых валялись изуродованные трупы австрийцев; убитые или задушенные в общей свалке лошади с раздутыми животами, с оскаленными зубами и безобразно торчащими кверху ногами выделялись своими темными, тяжелыми тушами на фоне этой страшной картины смерти и разрушения.

Первое время я не мог смотреть без отвращения на эти изуродованные трупы раздавленных и изрубленных шашками людей, торчавших из-под обломков исковерканных повозок. Жуткий холод пробегал по спине. «Вот какой ужасной ценой даются нам наши славные победы, удивляющие весь мир!» – думал я. Однако чувство сентиментальности ненадолго овладевало мною. Невольно пришли мне на память известные слова «La guerre, comme la guerre»[12]. Я легко стряхнул с себя неприятное ощущение, которое вызывал во мне вид этих разбитых повозок и изуродованных трупов, и уже потом не обращал на них внимания. Внешние впечатления, несмотря на всю их отвратительность, сглаживались сладким опьянением победы и настойчивым, неудержимым порывом вперед.

Какие это были счастливые дни! После упорных ожесточенных боев у реки Сан, враг был сломлен и в панике отступал перед нашими победоносными войсками, которые не успевали нагнать австрийцев, чтобы нанести им последний, решительный удар. Душа наполнялась ликованием, когда представишь себе, что на сотни верст, раскинув свои могучие крылья, наша армия, как орел, неслась вслед за ищущей спасения добычей.

Впереди, в расстоянии всего нескольких переходов, находился город Краков, со взятием которого открывался путь на Вену. Краков грезился нам, мы рвались к нему, и чудилось временами, что доносится уже до нас гром тяжелых орудий с его могучих фортов.

Падение Кракова… Наступление на Вену… Разгром Австро-Венгрии… Как это все было заманчиво!.. Но, увы, этим мечтам не суждено было сбыться…

Теперь вернемся к прерванному рассказу. По мере того как мы подвигались в глубь позиции по направлению к Кракову, местность становилась все более пересеченной. Однообразные, гладкие, как стол, равнины бассейна реки Сан сменились живописными лесистыми холмами. Там и сям были разбросаны чистенькие деревушки с красными черепичными крышами; в более крупных селениях, возвышаясь над домами своими остроконечными башнями, виднелись костелы. В разных направлениях, то убегая вдаль, то скрываясь между холмами, то снова появляясь, узкими ленточками тянулись гладкие дороги. Почти на каждом перекрестке стояло огороженное узорчатой железной решеткой Распятие или статуя Пресвятой Богородицы. На полях было пусто и уныло. Осеннее небо хмурилось, но было тепло, как у нас в России в августе месяце. Жители этой местности все точно вымерли. В некоторых деревнях, через которые проходил наш полк, нельзя было встретить ни одного человека. Большинство их при приближении наших войск со своими семьями и со всем своим домашним скарбом покинули насиженные гнезда, а те, кто оставался на местах, заперлись в своих домах, в смертельном ужасе ожидая жестокой расправы со стороны наших войск. Такое убеждение о зверствах русских войск было умышленно распространено отступавшими австрийцами среди населения Галиции, чтобы вызвать ненависть к нашим славным войскам. Особенно врезался мне в память такой случай. В описываемый мною день наш полк остановился на короткий отдых около небольшой деревушки, в которой не видно было живой души. Из любопытства я решил заглянуть в первый попавшийся домик. Дверь оказалась закрытой. Я постучал раз, другой – молчание. Постучал сильнее. Послышались чьи-то торопливые шаги и затем шум отодвигаемого засова.

Когда я открыл дверь, молодая женщина, вероятно хозяйка дома, с младенцем на руках бросилась с воплями передо мной на колени и, обнимая ноги и целуя мне руки, судорожно восклицала:

– Пан мой дроги, пан мой дроги! Не забей моих малюток!

Эта трогательная сцена была так для меня неожиданна, что я невольно отступил шаг назад. Потом я обратился по-польски к несчастной, запуганной женщине и с трудом ее успокоил. Я говорил ей, что мы, русские, не какие-нибудь звери, что мы маленьких детей не убиваем и вообще мирному населению не сделаем никакого вреда. Я заметил, что на женщину повлияли не столько мои слова, сколько то, что я говорил с нею по-польски. Когда я вошел из сеней в чистенькую, светлую комнатку, я едва сдержал улыбку. Какой-то старик без бороды, с длинными темными с проседью усами, какие любят носить галичане, сидел в темном углу на лавке и трясся как в лихорадке. По чертам его лица можно было догадаться, что это отец встретившей меня женщины. При моем входе он тоже упал на колени, начал рыдать дряблым старческим голосом. Вслед за тем послышался отчаянный визг, доносившийся откуда-то из-под кровати. Это плакала маленькая пятилетняя девочка – дочь хозяйки, думавшая найти спасение от меня под кроватью.

Я успокоил также старика-отца, помог ему подняться с колен и сказал, чтобы позвали девочку из-под кровати. У меня мелькнула счастливая мысль дать ей кусочек шоколада, который я всегда носил при себе во время похода. С большим трудом мать вытащила напуганного чуть не до смерти ребенка и, взяв его за руку, поставила около себя. Хорошенькая черноглазая девочка прятала свое личико в складках юбки матери. Но когда я протянул ей кусочек шоколада, завернутого в блестящую серебряную бумагу, ее глазки вспыхнули, как звездочки. Но все же взять она сама не решилась. И только когда мать ласково сказала ей: «Ну вежь!..»[13] Девочка схватила протянутую ей шоколадку и спряталась за спину матери.

С этой минуты старик и молодая женщина переменились ко мне. Со слезами на глазах они принялись меня благодарить и усадили за стол. Хозяйка скрылась за дверью. Через минуту она вернулась, держа в руках горшок с молоком и тарелку с жареным мясом. Поставив все это на стол, она взяла из низенького, простого деревянного шкафика полкаравая свежего хлеба, нарезала ломтиками и принялась угощать. Я не счел нужным отказываться, так как мне захотелось есть.

Закусив как следует, я поблагодарил гостеприимных хозяев и, оставив им немного денег, сказал на прощание, чтобы они не боялись больше русских.

Когда я вышел из домика, полк уже выстраивался в походный порядок. Командир полка со своим штабом рысью проехал вперед; вслед за ним, вытянувшись в длинную колонну по отделениям, двинулся весь полк. Сзади затарахтели пулеметные двуколки, на которых, невинно спрятавшись в грубые замасленные чехлы, стояли пулеметы, этого страшное смертоносное орудие нашего века. Уже вечером, усталые и измученные дневным переходом, мы подходили к деревне Малые Горки, где наш полк должен был стать на ночлег. Приунывшие было от усталости солдаты снова повеселели. Уже вырисовывались в сумерках очертания домов этой небольшой деревушки, которая вдруг сделалась для нас такой близкой, хорошо знакомой, чуть не родной… Это оттого, что там ожидал нас желанный отдых не на сырой земле под открытым небом, а в тепле, или на соломе, или на душистом сене. Кое-где в окнах мелькнет случайный огонек. Это квартирьеры, высланные вперед для распределения своих рот по помещениям, уже ожидали утомленных походом товарищей. Как молния, облетело всех приказание не разводить ни под каким видом костров, так как враг недалеко.

Подойдя к деревне, роты в сопровождении своих квартирьеров, ожидавших уже их при входе в деревню, начали расходиться в разные стороны без особого шума и гама. Вскоре все сараи и все халупы[14] были битком набиты солдатами. Каждый, как умел, торопился устроиться на ночлег, чтобы поскорее сомкнуть отяжелевшие веки, так как никто не знал, что принесет завтрашний день.

Меня тоже страшно тянуло поскорее лечь отдохнуть, но нужно было немного подождать, пока разместятся люди моей роты. Убедившись, что все разместились хорошо, я созвал взводных командиров и приказал от каждого взвода назначить дневальных и строго предупредил, чтобы дневальные не спали.

После этого в сопровождении квартирьера я пошел в свою халупу. В это время подошел прапорщик Муратов, и мы, отпустив квартирьера, вошли в маленькую чистенькую комнату. Окна были завешаны чем попало: одно – большим шерстяным платком хозяйки, другое – моим плащом. Хозяйка, уже немолодая женщина, подобострастно и как будто испуганно нам поклонилась и хотела поцеловать мне руку, но я не допустил до этого. Мой Франц и денщик прапорщика Муратова хлопотали около печки, очевидно, готовясь нам преподнести на закуску что-нибудь горячее. Увидев нас, они оба стремглав бросились к нам и помогли снять шинели. После того они еще больше засуетились, а я устало опустился на скамейку у стола, на котором горела свеча.

В мгновение ока перед нашим носом уже появился разогретый ужин, а в котелках в печке уже кипел чай.

– А все-таки хорошо на свете живется! – с особым приливом радости воскликнул прапорщик Муратов, как голодный волк, набрасываясь на аппетитные котлетки.

И щеки его вдруг вспыхнули здоровым, игривым румянцем.

– А война!.. А убитые… раненые… вдовы, сироты?.. – с печальной улыбкой глядя на него, проговорил я нетвердо, слегка покачав головой. Я замолчал. Острая, неприятная мысль вдруг пронизала мой мозг.

Вдруг этот цветущий юноша, полный жизни и сил, будет убит, обезображен. Может ли это быть? Исчезнет румянец, красивые черты лица изменятся до неузнаваемости. Омертвевшие, вытаращенные от ужаса глаза уставятся в одну точку неподвижным, стеклянным взглядом…

– Чего вы так задумались? – весело воскликнул прапорщик Муратов. – Вы говорите, война и там раненые, убитые… Я об этом никогда не задумываюсь, убьют так убьют, эка важность… Я вообще не думаю о том, что будет со мной завтра. Сейчас, в данную минуту мне хорошо, я поем как вол, завалюсь спать и… пока с меня довольно.

И как бы в подтверждение своих слов прапорщик Муратов, пожелав мне доброго здоровья, выпил из стакана немного коньяку и принялся опять закусывать. Напившись чаю, мы легли спать, я – на кровать, а прапорщик Муратов – на составленные вместе две скамейки, и тотчас заснули мертвым сном.

Едва забрезжил рассвет, как в Малых Горках все поднялось на ноги. Солдаты, кто в одной без пояса гимнастерке, кто в шинели внакидку, с опухшими от сна лицами, шныряли взад и вперед с котелками в руках. Было разрешено разводить маленькие костры, и солдаты, воспользовавшись этим дозволением начальства, торопились вскипятить себе перед походом чайку. То там, то сям поднимались дымки от костров, которые все же старались разводить в более укромных уголках.

Только что прибыли походные кухни с горячей пищей и остановились в районе расположения своих рот.

Солдаты веселой гурьбой обступили свою «ротную хозяйку», так что за их спинами скрывалась почти вся кухня и торчала только одна черная труба. Никого в свете солдаты так не любили, как свою походную кухню. И в самом деле среди лишений и опасностей боевой жизни походная кухня особенно как-то мила солдатскому сердцу. И как не любить такую благодетельницу? Часто в разгаре кровопролитных боев, когда иззябшим, измокнувшим солдатам по несколько дней кряду приходится отсиживаться в грязных окопчиках под убийственным огнем противника, не бывает возможности не только где-нибудь вскипятить себе котелок чаю, но даже высунуться из окопа. Однако ротная «кормилица» – походная кухня, словно пренебрегая опасностью, с наступлением сумерек тихо подъезжает к позиции и останавливается либо в лощинке, либо за развалинами халупы, либо в каком-нибудь другом более или менее укрепленном месте.

Но не всякий раз сходит благополучно такой героизм ротной «хозяйки». В боях у Сана в моей роте, например, была убита лошадь под кухней, а еще раньше, под Равой-Русской, разорвавшимся снарядом сильно помяло стенки котла кухни и ранило кашевара. Убитую лошадь заменили другой, кашевара поставили нового, и походная кухня по-прежнему продолжала наделять солдат то кашей, то вкусными щами. И солдаты, зарывшись как кроты, в свои мокрые окопчики, весь день с нетерпением ожидали наступления сумерек. Потом, как электрическая искра, разносилось между ними слово «кухня», и тогда, невзирая на безостановочный ружейный огонь противника, многие ползком «на брюхе» отправлялись в опасный путь за котелком щей или каши. Но не все из них возвращались обратно; часто безжалостная пуля врага настигала несчастного почти у самой кухни. Поблизости ползущие солдаты окликают убитого товарища:

– Эй ты, чаво ж затих. Иди, иди, брат, а то, гляди, зацепят!

Но убитый, прижав котелок к груди и уткнувшись носом в землю, не шевелился. Два-три солдата подползут к нему ближе.

– Да он никак готов! – кто-нибудь равнодушно воскликнет.

Затем они берут мертвое тело и волочат его по земле до кухни. Там несколько любопытных солдат обступят убитого.

– Кого ж это так? – спросит кто-нибудь.

Ему тем же спокойным, равнодушным тоном назовут несчастного. Потом тут же неподалеку выроют неглубокую могилку и зароют в ней бездыханное тело…

Однако будем продолжать рассказ. Я думаю, никогда еще в деревне Малые Горки не наблюдалось такого оживления, как теперь, во время стоянки нашего полка. Все дома, улички и дворы были заполнены солдатами. Некоторые, расположившись кучками и сидя на корточках, хлебали из котелков щи, другие уже успели вскипятить себе чайку, были и такие, которые уже успел и накушаться до отвала, и чаю попить, и теперь, не торопясь, прилаживал поудобнее свою амуницию. Отовсюду слышались шум, отрывистые восклицания, а временами – крепкая брань, без которой, кажется, русский человек обойтись не может, в какой бы обстановке он ни находился.

Вдруг впереди неожиданно для всех раздался гром нескольких орудий, и в то же время со знакомым леденящим душу шипением «вж-и-и-у-у»… пах! пах! пах!» разорвалось над нашими головами несколько шрапнелей. Не успели бело-красные облачка шрапнелей рассеяться в воздухе, как раздались новые громы. Опять со звоном и визгом лопнули шрапнели; послышались стоны раненых… «Ой, братцы, помогите!.. О, ё, ё, ёй!» – заголосил кто-то. На минуту произошло замешательство. Солдаты инстинктивно бросились к своим ружьям. В разных местах послышались окрики взводных, команды офицеров. Лошади начали рваться и храпеть. Одна, испугавшись треска шрапнелей, как-то вырвалась и вместе с походной кухней понеслась во весь опор через деревню, внося этим еще большую суматоху.

Наскоро одевшись, я тоже поспешно выскочил вместе с прапорщиком Муратовым к своей роте, недоумевая в душе, в чем дело. Я не предполагал, что противник мог быть так близко. На лицах солдата прочел растерянность. Нужно было тотчас бросить в эту серую солдатскую массу какое-нибудь шутливое словечко; я по опыту уже знал, что это лучшее средство для поднятия у них духа.

– Ничего, ребята, не смотри, это австрияк напоследок плюется! Вот увидите, сейчас он ноги на плечи и пошел! Пусть только мы явимся!..

Шутка подействовала. Солдаты рассмеялись и уже спокойно начали строиться в две шеренги. Через короткое время наш батальон вышел из деревни узкой колонной рядами и, извиваясь как змея, пополз лощинами, кустарником, прячась за скатами возвышенностей, всячески стараясь укрыться от взоров противника. На таких местах, где не было никакого укрытия, весь батальон двигался, согнувшись чуть не до самой земли. Австрийцы заметили движение нашей колонны, но благодаря умелому водительству нашего командира батальона капитана Шмелева они не могли взять точного прицела. Наш батальон вынырнет то на одном скате, то на другом, то вдруг окажется совсем в противоположной стороне и, словно назло австрийцам, двигается открытой поляной. Пока австрийские батареи меняют прицел, чтобы осыпать поскорее поляну шрапнельным огнем, батальон уже исчез из вида и, точно дразнясь, показывается где-нибудь в другом месте. Австрийцы, видимо, нервничали и приходили в бешенство. Их шрапнели с бело-красным дымом, как стаи зловещих птиц, с воем носились мимо нас, то делая перелет, то недолет, то разрываясь сбоку нас, вызывая тем шутки и смех солдат. Второй батальон нашего полка двигался таким же порядком, между тем как третий пошел в обход с правого фланга. По донесениям разведчиков оказалось, что австрийцы оставили сильный арьергард для прикрытия поспешно отступавших главных сил. Когда до противника оставалось не более чем полторы версты, наш батальон остановился за обрывистым скатом, выслав вперед разведчиков. Эта остановка была необходима для того, чтобы приготовиться к решительному наступлению, а кроме того, нужно было дать достаточно времени третьему батальону, чтобы выполнить маневр обхода, от которого зависел успех боя. Снаряды австрийцев по-прежнему рвались вокруг нас, то на ударе, то шрапнелью, взрывая клочья земли и точно нащупывая свою жертву. Австрийцы постреливали из ружей, вероятно, по разведчикам, и пули, как заблудившиеся пчелки, изредка протяжно посвистывали над нашими головами.

Так просидели мы на одном месте около часа.

Вдруг слева от нас вспыхнула ружейная трескотня, застучали австрийские пулеметы. Бой закипел. Это пошел уже в наступление второй батальон. Наш батальон точно очнулся от сна: люди вскочили на ноги, некоторые поправляли на себе снаряжение, другие спешили докурить цигарки. Но вот послышался зычный голос капитана Шмелева: «Батальон, в цепь!» Как воды весеннего ручья, покатились волны солдат вправо и влево у ската, где укрывался батальон. В минуту уже вытянулась длинная цепь, так что фланги ее терялись из виду, и залегла. Первая рота оставалась на том же самом месте в резерве. Ей капитан Шмелев приказал двигаться в некотором отдалении за нашим правым флангом, так как этот фланг был обнажен. «Батальон, вперед!» – снова скомандовал капитан Шмелев. Цепь поднялась и быстрым шагом двинулась вперед. Перед нами была небольшая возвышенность, которая еще некоторое время скрывала нас от взоров противника. В этот момент наша батарея, ставшая позади нас на позицию, открыла беглый огонь по австрийцам. В бою ничего не может быть приятнее, как слышать позади себя мощные раскаты артиллерии, этой могучей и верной спутницы пехоты. Тогда на душе становится веселее, и сам не знаешь, откуда берутся энергия и силы. Вот и теперь, подбодряемые грозными раскатами нашей батареи, люди заметно оживились и, перевалив через вершину возвышенности, бесстрашно скорым шагом всей цепью пустились по открытому скату. Австрийцы, видимо, были ошеломлены нашим неожиданным появлением. Они сели в окопе на противоположной возвышенности в расстоянии не более версты. Их одиночные люди временами то показывались над своими окопами, то снова исчезали. Едва мы пробежали по открытому месту несколько десятков шагов, как австрийцы открыли огонь по всему фронту. После этого славного боя в наши руки попало много пленных и несколько орудий и пулеметов.

Разбив арьергард противника, наш полк, свернувшись в колонну, продолжал безостановочное наступление по пятам австрийцев. Мы двигались по шоссе. Повсюду встречали следы поспешного отступления врага: по пути попадались сброшенные в канаву по сторонам шоссе зарядные ящики, местами валялись рассыпанные патроны, обрывки обмундирования, помятые фляжки и изодранные ранцы и какие-то грязные, окровавленные тряпки. Все это были единственные следы страшных кровопролитных боев, потому что вокруг нас все дышало миром и радостью. На ясном в этот день, безоблачном небе ласково, точно улыбаясь нам, светило солнышко, заливая своими лучами живописную местность с ее оголенными влажными холмами, с чистенькими деревушками, сияющими перелесками и сверкающими быстрыми ручейками. Это был чудесный осенний денек, один из тех, которые бывают в Галиции чуть не до декабря месяца. По гладкому шоссе было приятно и легко идти, точно это было не победоносное наступление, а приятная послеобеденная прогулка. Как и в окружающей природе, на душе у нас было светло и ясно, кажется, если бы были у нас крылья, так бы и полетели вперед, сами не зная куда. У солдат были веселые, сияющие лица, точно праздничные. Они вполголоса переговаривались между собой. Канонада стихла, нигде не слышалось ни одного выстрела, точно не было никакой войны. Привыкшее к грому и шуму ухо как-то не мирилось с этой наступившей тишиной, нарушаемой только легким топотом сапог солдатских ног да тарахтением пулеметных двуколок. Уже день клонился к вечеру, когда наш полк подходил к небольшому, но чистенькому австрийскому городку Бохнии, в районе которого полку было приказано стать на ночлег. От деревни, где мы расположились на отдых, до Бохнии было около двух верст. В сумерках смутно выступали над темным пятном города силуэты двух-трех каких-то башен, не то костелы, не то ратуши. Несмотря на усталость от длинного перехода и от всех впечатлений истекшего дня, как-то захотелось попасть в городскую обстановку, к тому же надо ведь было взглянуть на Бохнию, доставшуюся нам после такого упорного, горячего боя.

– Ну что ж, Николай Васильевич, махнем, что ли, в Бохнию? Посмотрим на наш трофей, ведь мы его сегодня завоевали, – весело воскликнул я, обращаясь к прапорщику Муратову.

При этих словах лицо его мгновенно осветилось улыбкой, и глаза его добрые, почти детские, радостно сверкнули.

– Вот великолепно, я с удовольствием! – ответил он. – Только на чем же мы поедем? Верховая лошадь только одна…

– Экая беда! – перебил я его. – На ротной повозке, а обратно пешком.

– Отлично, отлично! Ну, тогда я распоряжусь. Эй, Игнатий, живо сбегай к каптенармусу, пусть сейчас же подаст сюда повозку!..

Игнатий, денщик прапорщика Муратов, очень расторопный малый, стрелой вылетел из избы. Не прошло и четверти часа, как под окном уже застучали колеса повозки. Одевшись тщательнее обыкновенного, так как все-таки это был город, да еще вдобавок чужой, мы вышли и, усевшись на удобное сиденье из сена, покатили по шоссе. Вечер был тихий и теплый, звезды мирно мигали на темном небосклоне, не слышно было канонады. Дышалось тоже легко и привольно!.. Молодость, жизнь кипела в груди, вырываясь наружу, словно прося чего-то… Забылись стоны раненых, рев орудий, визг осколков… Как тяжелый, кошмарный сон, осталось все это позади, и не хотелось оборачиваться назад, не хотелось заглядывать в эту мрачную бездну крови, страдания, человеческой пошлости и злобы, нужно было сорвать, как благоухающий невинный цветок, посланные нам судьбой минуты спокойствия и радости… До города мы доехали очень скоро, почти незаметно, но наши надежды не сбылись. Чистенькие, прямые улицы были безлюдны и молчаливы; каменные дома, словно опустевшие, тесно прижимались друг к другу, уныло смотрели на нас своими неосвещенными, мрачными окнами. Каким-то неприятным, могильным холодом веяло от этих каменных построек. Не видно было ни одного огонька, не слышно было ни одного звука, только, звонко отдаваясь эхом, стучали о мостовую копыта наших лошадей, да тарахтели колеса телеги. Так мы проехали полгорода, добрались до площади, на одной стороне которой стояло большое красивое здание городской ратуши, но всюду стояла жуткая, напряженная тишина; нигде не встретили мы ни одной живой души.

– Странно! – пробормотал я. – Жители точно вымерли, наверное, попрятались. Пойдемте, Николай Васильевич, вовнутрь дома, посмотрим, что за диво.

– Да, это правда интересная история, – оживленно ответил прапорщик Муратов.

Около большого каменного здания мы вылезли из телеги и, пройдя через парадную дверь, начали подыматься по темной лестнице, изредка освещая ее электрическим фонариком. У некоторых квартир двери оказались открытыми настежь. Мы вошли в первые попавшиеся двери, и при свете фонарика нам представилась следующая картина. В маленькой комнате, служившей, вероятно, передней, на полу валялись какие-то узлы, тряпки, обрывки бумаги.

– Вот оно что! Лататы задали[15] без оглядки уважаемые хозяева, а мы-то в гости к ним собрались!.. – шутливо заметил прапорщик Муратов. С этими словами он вошел в соседнюю комнату. – А, да тут целый обед приготовлен! Оказывается, нас ждали… – снова послышался его веселый возглас.

Действительно, войдя в просторную, довольно богато убранную комнату, я увидел на столе незаконченный обед. Два опрокинутых стула валялись на полу, а остальные в беспорядке стояли в стороне от стола! Следующая комната была гостиная. Там все было на месте: мягкая мебель, покрытая зеленым бархатом, пианино, красивые этажерки, картина приятно ласкали взор, напоминая нам о далеких, радостных уголках, которые, как знать, может быть, постигла та же участь… Пройдя еще одну комнату, как видно, спальню, мы наконец попали в кухню. Здесь царил неописуемый хаос. Битая посуда, немытые кастрюли валялись вместе с подушками, с какими-то тряпками. Кровать, на которой спала, вероятно, кухарка, была вся перерыта, скомканное одеяло было брошено на пол. По-видимому, наступление наших войск для местных жителей было настолько неожиданно, что они в панике побросали все, не успев захватить даже самое необходимое.

– Вот дураки! И чего это они так всполошились? – заметил прапорщик Муратов.

– Наверное, наслышались разных басен про наши зверства, – ответил я. – Ну что ж, теперь домой, Николай Васильевич?

– Да, конечно, другого ничего не остается.

Тем же самым путем мы вышли на улицу и, усевшись на телегу, поехали к месту расположения нашего полка.

На следующий день, едва занялась бледная, розовая заря, наш полк уже собирался в поход. Разбитый наголову враг далеко отступил, отдав без боя в наши руки обширную, богатую местность с живописно раскинутыми деревушками, красивыми имениями и чистенькими местечками и городками. Умолкла канонада, и только изредка пролетавшие высоко в воздухе австрийские аэропланы указывали на то, что враг не дремлет и что он зорко следит за каждым нашим движением, готовый каждую минуту яростно на нас обрушиться. Лавина наших победоносных войск, раскинувшись на сотни верст, неудержимым потоком неслась вперед, и уже на второй день нашего стремительного наступления мы достигли предгорий Карпат. Двигаться стало гораздо труднее, так как дорога то круто сбегала вниз, то поднималась по скату возвышенности. Однако настроение у всех было бодрое. Победный дух еще не угас в этих закаленных в боях простых солдатских сердцах. К тому же до Кракова оставалось недалеко. Уже слышались какие-то отдаленные могучие громы, которые бархатистыми перекатами с длинными паузами доносились до нас – это тяжелая краковская артиллерия посылала свои «чемоданы» на головы бойцов соседнего с нами корпуса. Уже русские штыки были у стен Кракова! Чье русское сердце в то время при этих словах не забилось бы быстрее? Чья душа не наполнилась бы гордостью и радостью победы? И мы шли все вперед и вперед, не думая о будущем, но послушно отдавшись незримой властной руке, которая до сих пор вела нас только к победам. К концу второго дня нашего наступления от Бохнии канонада отчетливо слышалась где-то правее нас. Но вот впереди нас загремели орудия, и послышалась слабая ружейная перестрелка. Временами неторопливо заработал австрийский пулемет и снова умолкнул. Это наши передовые части уже вошли в соприкосновение с неприятелем. Близость врага вернула нас к страшной действительности и влила новые, свежие силы в измученные походом члены. Серые солдатские ряды подтянулись, и говор сам собою затих. Изредка только слышались сердитые возгласы взводных, окрикивавших уставших солдат. Уже начинало смеркаться, когда наш полк, спустившись в лощину, остановился на короткий отдых. Артиллерийская канонада стихла, но ружейные выстрелы хлопали, как будто под самым носом. Шальная пуля временами взвизгивала над нашей головой. Очевидно, враг был совсем близко. Курить и разговаривать было запрещено. После краткого совещания командира полка с батальонными командирами, в гробовом молчании наш батальон двинулся вправо, а второй батальон – влево, чтобы занять позицию около третьего батальона, который уже встал впереди на позицию. Яркие звезды австрийских ракет взвивались кверху, и их зеленоватый блеск мешался с мутным светом догоравшего дня. Подойдя к противнику на расстояние полуверсты, наш батальон залег цепью и без выстрела начал окапываться. Капитан Шмелев, одетый в кожаную куртку с погонами защитного цвета, появлялся в разных местах расположения нашего батальона и то отдавал какие-нибудь приказания, то шутил с солдатами, не обращая никакого внимания на пули, которые изредка посвистывали почти около самого его уха. Когда наш батальон начал окапываться, первое, что мне бросилось в глаза, – это перемена направления нашего фронта. Мы повернули свой фронт почти совсем вправо. Сначала мне это показалось странным, но потом я успокоил себя мыслью, что, вероятно, наши войска постепенно начинают обложение Кракова, поэтому, естественно, фронт должен принять линию полукольца. Под покровом ночи мы спокойно окопались, ни одним выстрелом не выдав своего присутствия. На рассвете следующего дня австрийцы были, вероятно, поражены, увидев почти перед самым своим носом русские окопы, и, словно по какому-то сигналу, вдруг по всей линии австрийских окопов затрещала ружейная и пулеметная пальба. Спустя несколько минут загрохотала артиллерия. Снова в воздухе завизжали и зашипели снаряды, осколки и пули, шрапнели с бешеным свистом, как стаи чудовищных птиц, носились над нами и по несколько сразу рвались то низко, то высоко, окутываясь в нежные бело-красные облачка. Наши войска как бы в сознании своей мощи почти не отвечали на огонь австрийцев. Все мы, начиная от офицера и кончая последним солдатом, были глубоко уверены в том, что недолго придется нам валяться в сырых окопах и с минуты на минуту ожидали решительного наступления на Краков. С падением Кракова, открывавшего нам путь на Вену, мы связывали чуть ли не окончание войны. Однако дни шли за днями, и напряженное ожидание наступления вдруг омрачилось печальными известиями о большом поражении наших дивизий где-то левее нас и о том, что вскоре и нам самим придется поспешно отступать. Подобного рода слухи могли добраться до наших окопов только через каптенармуса или кашевара, приезжавших по вечерам с походной кухней. Находясь в тылу, они скорее могли что-нибудь узнать, чем мы, оторванные от всего мира. С наступлением сумерек, когда приехала походная кухня, я послал своего вестового Клопова за каптенармусом. Спустя некоторое время к моему окопчику подошел бравый усатый солдат-малоросс. У него на левой руке осколком оторвало три пальца. Это и был наш ротный каптенармус, любимый всеми солдатами.

– Здорово, Федоренко! – обратился я к нему.

– Здравия желаю, ваше благородие! – ответил тот.

Так как австрийцы все время постреливали и какая-нибудь шальная пуля могла бы зацепить Федоренко, то я ему позволил зайти в свой окопчик, где с грехом пополам можно было согнувшись стоять. Федоренко почтительно, чтобы не делать большого шума, спустился в окоп, который представлял собою просто неглубокую яму, покрытую сверху досками и устланную соломой. На воткнутой в стенку окопа дощечке горела свеча. Прапорщик Муратов, подперев голову рукой, лежал на боку и скучающим взором обводил неприглядную картину окопа.

– Не слыхал ли ты, Федоренко, чего-нибудь нового? Говорят, наших где-то побили, – спросил я.

Лицо бравого малоросса озарилось конфузливой улыбкой, точно о таких вещах совестно вслух и сказать-то. Впрочем, мне и самому было как-то неприятно касаться этого вопроса и тем самым увеличивать тот осадок горечи и беспокойства, который я почувствовал на душе. Но любопытство и полная неосведомленность о том, что происходит вокруг нас, взяли верх, и я проговорил:

– Говори смелее, Федоренко, не бойся.

– Я хорошо, ваше благородие, и сам не знаю, сказывают, что немец зашел в прорыв и две наших дивизии подчистую разбил…

– Ну, это враки!.. – в сердцах воскликнул прапорщик Муратов. – Где же этот прорыв?

– Туда, левее нашей дивизии, сказывают, на две версты никого нет, – понизив голос, проговорил Федоренко, – и немец уже нам у тыл идет…

– Откуда же ты это узнал? – стараясь не выдать неприятного впечатления, произведенного словами Федоренко, спросил я его.

– Раненые, ваше благородие, рассказывали, ихнюю партию мимо нашего обоза вели.

– Ну, у раненых, брат, известное дело, язык длинный, как у тещи, – махнув рукой, проговорил прапорщик Муратов.

– Ну, ступай, Федоренко, да смотри, солдатам лишнего не болтай, ты ведь действительный и сам понимаешь…

– Точно так, ваше благородие, понимаем… – серьезно ответил бравый унтер и вышел из землянки. Трудно и страшно было поверить слышанному от Федоренко, однако отчасти его слова согласовались с действительностью. Переход от активных действий к пассивным и потом эта резкая перемена фронта не предвещали ничего хорошего. Я вышел из окопа и с тайной тревогой посмотрел в сторону нашего левого фланга, где сквозь ночную темноту чудился мне, как зияющая черная бездна, этот страшный прорыв, в который бурным потоком вливаются железные германские полки… Все глубже и глубже клином врезаются они в расположение наших воск, раскалывая доселе крепкий, единый наш фронт на два крыла, одно из которых тянулось вдоль Карпат, а другое зарвалось далеко вперед, к Кракову. Так взбудораженное воображение рисовало мне создавшуюся стратегическую обстановку Казалось, катастрофа была неминуема… Но вокруг все было так же обыкновенно, как и в предыдущую ночь. На небе тихо мерцали звезды, ярким зеленоватым заревом вспыхивали австрийские ракеты, да хлопали ружейные выстрелы, и какая-нибудь рикошетирующая пуля жалобно зазвенит в тихом, свежем воздухе.

Следующий день прошел в томительном напряженном ожидании. Напрасно я, высунувшись до половины туловища из своего окопчика, пристально всматривался в бинокль в сторону врага, особенно подолгу останавливая свой взор на далеких возвышенностях, покрытых вёсками[16] и лесами, где чудился мне роковой прорыв. Мысли, одна тревожнее другой, кружили мне голову. Все мне теперь казалось странным и подозрительным. «Отчего наша артиллерия так вяло отвечает? – думалось мне. – Для чего мы повернули фронтом в другую сторону?» Машинально я провел взглядом по изломанной прерывистой линии наших окопов, где укрывалась редкая цепь наших бойцов. И вдруг я почему-то почувствовал и так ясно себе представил всю непрочность этой тоненькой, растянутой линии нашего фронта. Казалось, достаточно было со стороны противника одного серьезного нажима, чтобы легко прорвать эту тонкую ниточку наших окопов и двигаться дальше почти без сопротивления. Мы все хорошо знали, что позади нас на огромном, занятом нашей армией пространстве нет никаких резервов, за исключением только одной свежей, вновь сформированной дивизии, да и та, по слухам, брошенная в этот страшный прорыв была почти целиком уничтожена германскими войсками. Между тем передовые части нашей армии, в победоносном порыве докатившиеся почти до самого Кракова, истощенные и сильно потрепанные кровопролитными боями, не смогли бы оказать упорного сопротивления. Смутная, скорее инстинктивная, чем сознательная тревога как тень легла на лица солдат. Не выказывая наружу, но втихомолку затаив в душе, переживали все этот тяжелый момент наступившего перелома боевого действия. ½лубившись в свои наблюдения и размышления, я сначала не обращал внимания на рвавшиеся время от времени над нашими окопами австрийские шрапнели и изредка свистевшие пули. Но вот ружейные выстрелы немного участились, и пули рикошетировали совсем около меня, так что комочки сырой земли даже ударялись мне в лицо.

– Ваше благородие, схоронитесь! По вам австриец берет прицел! – послышался взволнованный голос знакомого уже читателю бравого пулеметчика Василенко. Но я и сам уже заметил, что подвергаю себя напрасной опасности, и поспешил скрыться в свой окоп. И было вовремя, потому что как раз в ту самую минуту захлопал австрийский пулемет и пули, как град, с визгом метко посыпались на мой окопчик, и, вероятно, если бы я своевременно не укрылся, то какая-нибудь из них непременно зацепила бы меня. При виде такой наглости врага, Василенко не вытерпел и в ответ открыл огонь из своего пулемета, одновременно с этим человек десять наших стрелков дали несколько дружных залпов, после чего австрийцы замолчали.

В то время как на моем участке загорелась ничего не значащая перестрелка, со стороны левого фланга, где образовался благодаря ошибке нашего высшего командования этот роковой прорыв, орудийная канонада доносилась все слышнее и слышнее. Казалось, страшная буря надвигалась все ближе и ближе… Вдруг откуда ни возьмись, как молния, разнесся слух, что обозы наши уже тронулись назад… Как ножом резанула меня эта неприятная весть. Действительно, с наступлением сумерек против обыкновения не приехала наша походная кухня, и это как бы подтверждало правдивость распространившихся слухов. Однако я, несмотря на все видимые признаки неустойчивости нашего положения, продолжал еще сомневаться в возможности нашего отступления. Слишком горько и тяжело было примириться с этой мыслью, слишком глубока была вера в победу, но в тот самый момент, когда я, стоя около своего окопчика, утешал себя надеждой на скорое наступление вперед и падение Кракова, послышались торопливые шаги. В сумерках я различил чью-то фигуру, которая быстро приближалась к моему окопу. Тотчас я узнал в ней неотлучного спутника капитана Шмелева – вестового Сумочку. Это был высокого роста, худощавый, но со смышленым лицом солдат. Капитан Шмелев любил его за расторопность, а главное, за то, что он был мастер на все руки. Подойдя ко мне, Сумочка протянул мне конверт и произнес скороговоркой:

– Ваше благородие, от батальонного командира.

Сердце у меня дрогнуло от неприятного предчувствия. В это время пришел прапорщик Муратов.

– Пойдемте в нашу берлогу, Николай Васильевич, мигом узнаем что-нибудь новое.

При свете огарка я прочел короткое приказание: «В десять часов вечера батальону в полной тишине сняться с позиции и собраться у перекрестка дорог, что восточнее деревни N». Нахмурив брови, я молча подал записку прапорщику Муратову.

– Ах, черт возьми! Значит, правда отступление! – не выдержав, воскликнул он, и густая краска залила его молодое, красивое лицо.

Расписавшись на конверте, я отдал его Сумочке и велел ему позвать моих двух вестовых, которые помещались в отдельном окопчике недалеко от нас. На зов Сумочки тотчас же пришли Клопов и его помощник Разгуляев и просунули свои головы в дверь окопа.

– Ступайте и скажите, чтобы взводные командиры немедленно сюда явились.

– Слушаем, ваше благородие, – бойко ответили вестовые и торопливо направились в передовую линию.

Вскоре явились и взводные. Сдержанно покашливая, они ожидали меня около моего окопчика. В первый раз с начала войны мне приходилось отдавать приказание об отступлении, и хотя подавлять в себе неприятного чувства горечи и досады я не мог, но все же из военной истории я помнил, что часто по стратегическим соображениям для достижения конечной победы армия должна отступить. Лучшим доказательством этого может служить кампания 1812 года. Я успокоился на этой мысли и, выйдя наружу к взводным командирам, тихим, но твердым голосом отдал распоряжение об оставлении окопов. Молча, понурив головы, выслушали мое приказание эти закаленные в боях молодые взводные и также молча, точно хоронили что-то дорогое, близкое, разошлись по своим взводам. Под покровом темноты солдаты вылезли из окопов без единого выстрела и гуськом повзводно пошли к месту сборного пункта нашей роты, который я назначил позади, в лощинке, около развалин какого-то сарая. Выйдя из своего окопчика вместе с прапорщиком Муратовым, я с грустью окинул взглядом опустевшие, едва различимые в темноте окопы… Здесь могучая волна нашего победоносного наступления разбилась об упорство врага и отхлынула назад… Я в бессильной злобе посмотрел в сторону австрийцев, но там все было как и раньше: изредка хлопали выстрелы, лениво взвивались яркие ракеты. По-видимому, наше отступление еще не было обнаружено, иначе австрийцы на радостях открыли бы такой огонь, что живого места не нашлось бы, и пришлось бы напрасно понести тяжелые потери. Когда мы с прапорщиком Муратовым подходили к развалинам сарая, наша рота уже была в сборе. Подпрапорщик Бовчук с малоросским акцентом доложил мне, что все благополучно.

– Ведите роту за мной, Бовчук, – тихо проговорил я и вместе с прапорщиком Муратовым пошел вперед, направляясь к сборному пункту нашего батальона.

За нами в колонне рядами потянулись темные силуэты людей нашей роты. У всех было какое-то подавленное настроение, шли молча и только изредка вырывалась чья-нибудь сдержанная, но веская ругань, вроде того:

– Эй ты, морда, штрек выше держи!..

– Небось не закалю.

На это обыкновенно раздавался громкий оклик взводного:

– Молчите, черти!

Ругань моментально стихала, и слышались только глухие покашливания да шлепанье ног по липкой сырой земле.

Почти одновременно в назначенный час к сборному пункту у перекрестка дорог начали стягиваться роты нашего батальона. Остановив свою роту, я с прапорщиком Муратовым отправился к небольшой группе наших батальонных офицеров, собравшихся около нашего «отца-командира» капитана Шмелева. Капитан Шмелев, одетый, как всегда, в свою кожаную цвета хаки куртку, в походном офицерском снаряжении стоял около высокого деревянного креста и постукивал по голенищу сапога своей плеткой. Этой плеткой, по выражению его самого, он частенько любил бить «по мордам» эту шваль, как он называл солдат. В выражениях он не стеснялся и нередко пересыпал свою речь площадной бранью. Однако, как это ни странно, несмотря на его грубость, солдаты его любили и даже готовы были пойти за него в огонь и воду. Не только в обращении с солдатами, но и по наружности капитан Шмелев был вылитый портрет уже отжившего свой век настоящего армейского капитана-забулдыги. Капитан Шмелев, как, впрочем, и подобает старому служаке, не прочь был при всяком удобном и неудобном случае приложиться к бутылочке, отчего в его зычном голосе слышались осипшие нотки.

– Ну, господа, кажется, все роты уже в сборе, двинемся вперед, то есть, тьфу ты, черт побери, обмолвился.

Мы невольно, но не без горечи усмехнулись этой случайной шутке и пошли к своим ротам. Вскоре батальон вытянулся узкой колонной с пулеметными двуколками позади по шоссейной ровной дороге и минут через 20 прибыл к деревне N, где собирался весь полк. Наш 1-й батальон уже был в сборе, ожидали прибытия только 3-го батальона, позиция которого отстояла от сборного пункта довольно далеко. Медлить было нельзя, так как австрийцы могли каждую минуту спохватиться, обнаружить наше отсутствие и броситься за нами в погоню. Но не так страшна была нам погоня, как страшно было быть отрезанными германским корпусом, который, по слухам, все глубже и глубже заходил нам в тыл. Вот почему командир полка, сидя верхом на лошади, все время нервничал по поводу задержки 3-го батальона. Он поминутно справлялся, не подошел ли уже 3-й батальон. Наконец, конный ординарец подскакал к нему и доложил, что 3-й батальон уже прибыл. Тотчас раздались негромкие команды, темная масса людей зашевелилась, и полк, только оставив позади себя в арьергарде две роты 2-го батальона, двинулся походным порядком. А вокруг стояла тихая осенняя ночь. На небе мирно сверкали звезды. Вдали, в темноте, где-то за горушками, вдоль австрийского фронта все еще взвивались ракеты и щелкали редкие ружейные выстрелы…

Едва мы сделали несколько верст, как вдали, в разных местах оставленной позиции, вспыхнули зарева пожаров. Это австрийские шпионы спешили оповестить своих об отступлении наших войск. И в этот момент как бы для того, чтобы еще больше смутить дух наших бойцов, где-то далеко правее нас в роковом прорыве послышалась орудийная канонада, и на темном горизонте вспыхивали и мгновенно угасали яркие огоньки шрапнельных разрывов. Все с тревогой посматривали в ту сторону, откуда надвигалась кровавая гроза. В глубоком молчании двигалась наша колонна. Запрещено было курить и разговаривать. Слышались лишь тарахтение пулеметных двуколок, пофыркивание лошадей да глухой топот сотен человеческих ног по покрытому жидкой грязью шоссе. Мы шли почти без отдыха всю ночь ускоренным темпом. Уж забрезжил рассвет, когда наш полк начал втягиваться в большую деревню N, расположенную в широкой лощине. Изнуренные длинным ночным переходом, мы уже предвкушали сладкий отдых. Едва волочившие до этого ноги, нагруженные вещевыми мешками, походным снаряжением солдаты теперь преобразились. Осунувшиеся, землистого цвета лица оживились и повеселели. Но на этот раз, как это часто бывает на войне, мечтам нашим не суждено было сбыться. Едва только голова колонны достигла середины деревни, как вдруг правее нас, где-то, по-видимому, недалеко закипела ружейная и пулеметная трескотня, и в это же время на противоположных возвышенностях у опушки леса показались небольшие группы каких-то людей, которые тотчас исчезли. Вслед за тем раздалось несколько залпов. Пули с визгом защелкали по домам деревни. Сомнения не было: впереди показался противник. Только теперь все сразу поняли, в каком опасном положении был наш полк. Если бы только на полчаса мы задержались дольше в пути, то головная часть противника заняла бы деревню N, и мы оказались бы отрезанными. Но теперь мы могли встретить врага лицом к лицу. Все же появление неприятеля было совершенно неожиданно. Скорее всего, это и были передовые отряды того германского корпуса, который зашел в тыл нашей армии, действовавшей под Краковом. После первых неприятельских залпов в нашей колонне произошло маленькое замешательство. Настроенные на мирный лад и предвкушая скорый, столь необходимый, желанный отдых, солдаты были ошеломлены внезапным появлением врага и не столько от страха, сколько от неожиданности бросились к халупам и прижались к стенам, растерянно глядя по сторонам. В подобных случаях успокоительным образом действует на умы солдат хладнокровие и умелая распорядительность начальников. Но этого не случилось. Командир полка, ехавший впереди колонны, растерялся и беспомощно озирался по сторонам, как бы что-то соображая. Напуганная выстрелами и сумятицей красивая лошадь его танцевала под ним, фыркая и раздувая ноздри. Неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы не нашелся капитан Шмелев. Не ожидая приказаний командира полка, он крикнул зычным голосом:

– Первый батальон за мной!

Быстрым шагом, почти бегом вышли мы с правой стороны деревни N, если повернуться лицом к противнику. Видя это, 2-й батальон двинулся левее ее, а 3-й батальон остался в деревне. Таким образом, с невероятной быстротой наш полк развернулся для боя. И было вовремя, потому что едва роты начали рассыпаться в цепь, как раздался гром орудий. С бешеным воем пронеслись над нашими головами несколько снарядов и почти одновременно с треском разорвались несколько позади нас и низко над землей. Белые облачка шрапнелей и замечательная меткость первого орудийного залпа указывали на то, что перед нами были регулярные германские войска. Впервые нам приходилось встретиться на полях сражений с германцами. Слава об их жестокости и упорстве в бою была известна не только офицерам, но и солдатам. Потому давно уже не было в измученных солдатских сердцах такого мощного боевого порыва, как в этот раз, когда приходилось помериться силами с грозным непобедимым врагом. Рассыпавшись в цепь под сильным артиллерийским огнем, наш полк начал наскоро окапываться. Были уже убитые и раненые. В это время из опушки леса вышли густые колонны противника и начали стремительно наступать на нас. Расстояние было небольшое, около версты. Вдоль нашей линии глухо затрещали выстрелы. Капитан Шмелев обходил позицию нашего батальона и шутками и веселыми замечаниями поддерживал бодрое настроение солдат. Известный читателю молодчина пулеметчик Василенко уже установил свой пулемет как раз посредине нашей роты и спокойно выжидал, как охотник свою добычу, пока враг подступит ближе. Загрохотала, наконец, и наша артиллерия. Снаряды, и наши, и неприятельские, как ураган носились над нашими головами. Облачка наших шрапнелей окутывали наступавшие колонны врага, нанося ему большие потери, но они, подобно волнам, неслись на нас. Настойчивость и бесстрашие противника начинали нервировать наших солдат; чаще и чаще трещали ружья. С замиранием сердца я следил в бинокль за наступлением врага. Уже нас отделяло расстояние только в несколько сотен шагов. Сквозь орудийную и ружейную пальбу доносились уже крики шедших в атаку германцев. Артиллерийский огонь противника достиг своего крайнего напряжения. Тяжелая артиллерия присоединилась теперь к легкой, и кучи снарядов рвались в воздухе, рыли землю вокруг наших неглубоких окопов, наполняя воздух вонючим, едким дымом и каким-то адским громом, треском и визгом. Казалось, в несколько минут все будет уничтожено этим убийственным огнем, и изуродованные, разорванные на части люди смешаются с землей… Уже стал ослабевать ружейный огонь наших цепей, подавленный ураганным огнем врага. Еще несколько минут непрерывного боя, и гибель была бы неизбежна. Остатки наших бойцов были бы переколоты нахлынувшими германцами. Но в этот момент один за другим, словно по команде, заработали наши пулеметы, молчавшие до этого времени для того, чтобы поближе подпустить противника и тем вернее поразить его в критическую минуту атаки. Эффект был полный. Уверенные в том, что артиллерийский огонь уничтожил наши окопы и вместе с ними нас, защитников, германцы заметались от этого неожиданного, губительного пулеметного огня. Воодушевленные этим внезапным успехом, наши цепи снова открыли жаркий огонь. Наша артиллерия тоже не жалела снарядов и опустошала ряды упорного врага. Наконец, германцы не выдержали этого жестокого огня и залегли недалеко от наших окопов. По всему фронту атака германцев была отбита с огромными для них потерями. Воодушевление наших войск не поддается описанию. Солдаты выскакивали из полузасыпанных снарядами, наскоро сделанных окопчиков и расстреливали растерявшегося противника. В порыве охватившего всех боевого энтузиазма наши сильно поредевшие цепи бросились на ошеломленного врага. Германцы открыли страшный ружейный и пулеметный огонь; особенно много было у них пулеметов, которые трещали без умолку пули, подобно свинцовому ливню, засыпали нас, образуя один какой-то сплошной визг и свист. Не отдавая себе отчета в том, что происходит вокруг, я бежал немного позади роты. Убитые и раненые падали и в невыразимых муках корчились на земле. Но воспаленное боевой горячкой воображение не воспринимало глубоко творившегося вокруг ужаса человеческой бойни. Затуманенный, лихорадочный взгляд лишь мельком скользил по застывшим, остававшимся позади нас трупам павших героев. Мы ничего не видели, ничего не слышали вокруг себя и, точно опьяненные, бежали туда, где трещали ружья и пулеметы и где уже ясно виднелись германские каски… Уже близко… Вот он, этот страшный надменный враг… Еще немного… Понеслось по цепи «ура!». Вдруг огонь противника сразу затих, и германцы, бросая оружие и пулеметы, обратились в бегство. Почти в тот же момент оставшаяся в живых горсть храбрецов вскочила в их неглубокие, тоже наспех вырытые окопы. В окопах с окровавленными повязками на ногах, на руках и на голове лежало несколько раненых германцев. Остервенелые солдаты с исказившимися от злобы лицами бросились к ним с винтовками в руках, намереваясь их заколоть, и только сердитый окрик прапорщика Муратова, находившегося поблизости, спас этих несчастных от неминуемой гибели. Около окопов валялись пустые гильзы, целые пачки с боевыми патронами, каски, обрывки бинтов, несколько ружей и даже четыре пулемета.

Неожиданная, блестящая победа над грозным врагом вскружила нам всем голову. Какой-то суеверный инстинктивный страх перед германскими полчищами, про которые у нас в полку ходили разные преувеличенные, отчасти даже нелепые слухи, теперь, после поражения германцев, рассеялся как туман. Правда, они проявили в бою большое упорство, и необычайная сила и меткость их артиллерийского огня едва не решили исход боя, но все же они не выдержали стремительного натиска наших войск и бежали…

Однако нельзя было зевать. Каждую минуту враг мог оправиться и перейти в контрнаступление. В ожидании распоряжений капитана Шмелева о дальнейших действиях, я приказал своей роте залечь в германских окопах, а сам, став на одно колено, непрерывно наблюдал в бинокль за противником. День стоял солнечный и теплый, как летний, и только пустынные серые поля и обнаженные деревья и кусты небольших, разбросанных по холмам перелесков напоминали об осени. Вправо и влево от нас еще кипел бой. Среди рокочущей ружейной перепалки и артиллерийской канонады, отчеканивая каждый удар, строчили, как швейные машины, пулеметы. Между тем враг не дремал. Вскоре я с беспокойством заметил впереди во многих местах холмистой местности густые колонны германцев. Сомнения не было: противник опять перешел в наступление большими силами. Недалеко от меня бравый пулеметчик Василенко со своими помощниками уже устанавливал свой пулемет, а левее его в нескольких десятках шагов возился над германскими пулеметами прапорщик Муратов, хорошо знакомый с пулеметным делом. Несколько снарядов на удар сделали небольшой перелет и с грохотом разорвались, подняв фонтаны черной земли. Запели на разные лады осколки и с коротким, глухим стуком рассыпались по сторонам. Со второй очередью снаряды легли около самых окопов, и вслед за этим снова начался адский артиллерийский огонь. Гранаты с оглушительным грохотом, сливаясь с громом канонады, взрывали землю вокруг наших окопов. Некоторые снаряды попадали в самый окопчик, занятый каким-нибудь солдатиком, но после взрыва на месте окопчика оставалась лишь небольшая воронка, а тело несчастного героя, разорванное на мелкие части, разлеталось вокруг вместе с комьями земли. Шрапнели непрерывно рвались низко над головой, и сквозь их густые облака дыма зловеще сверкали огненные языки. А впереди густыми колоннами, как туча, надвигался противник… Казалось, мы были обречены на гибель. Солдаты – эти безответные герои, измученные тяжелым ночным переходом и непрерывным боем с самого утра, не в состоянии были больше оказать серьезного сопротивления многочисленному врагу. Весь запас энергии был израсходован, и только свежие значительные подкрепления могли спасти положение. Но мы все хорошо знали, что позади нас в резерве никого нет. Давно у меня на душе не было так скверно, как в эту злополучную минуту. Я лежал в сыром неглубоком окопчике, не смея пошевелиться и ожидая каждое мгновение быть разорванным на части каким-нибудь германским снарядом. Комья земли больно ударяли меня то по спине, то по голове; сильные порывы воздуха от частых взрывов били в лицо, стесняя дыхание, а осколки, как назойливые мухи, визжали и стонали вокруг… Казалось, жизнь и смерть оспаривали друг у друга каждую пядь земли. Но, несмотря на этот адский огонь, от которого не было никакой защиты, солдаты, верные своему долгу, лежали в своих полузасыпанных окопчиках и безропотно ожидали своей участи, готовясь дать врагу последний решительный отпор. Это были еще наши славные, испытанные в боях части, не знавшие поражения. Положение с каждой минутой становилось серьезнее. Враг приближался. Наша артиллерия делала отчаянные усилия остановить его своим огнем. Но германские снаряды, корректируемые с воздушного шара, очень похожего на колбасу, всюду нащупывали наши батареи, и потому им часто проходилось менять свои позиции. Но вот огонь нашей артиллерии внезапно прекратился. Сердце мое дрогнуло от тяжелого предчувствия. «Мы погибли… Артиллерия отступает!..» – промелькнуло у меня в голове. В этот критический момент какой-то солдатик, то припадая к земле, то снова поднимаясь, как только рев снарядов немного затихал, бежал по направлению к моему окопчику. Добежав до меня, солдатик почти упал на землю. Лицо его, на котором выступали крупные капли пота, было бледно, как стена, руки его дрожали, а по левой щеке, смешиваясь с каплями пота, сбегала струйка крови. Это был Сумочка – вестовой капитана Шмелева.

– Ты что, ранен?

– Немного зацепило, ваше благородие… Командир батальона приказали сейчас отступить вот к тому леску.

«Господи, помоги!» – подумал я, с ужасом взглянув вокруг себя. Только тот, кто испытывал на себе когда-нибудь этот адский артиллерийский огонь, только тот может понять, что значит отступать под таким огнем. Это было равносильно гибели, и если бы еще быть убитым на месте! Но быть раненым и попасть наверняка в руки врага… О, это ужасно! Дрожь пробежала у меня по телу. Но нужно было торопиться исполнить приказание, чтобы там ни случилось. Я крикнул Клопова, находившегося с другим моим вестовым в своем окопчике, неподалеку от меня, и велел ему передать мое приказание открыть самый сильный пулеметный огонь, а роте под прикрытием этого огня отступить к лесу.

– Слушаюсь, ваше благородие, – торопливо и в сознании важности момента ответил Клопов и, низко припав к земле, пустился бегом к нашей цепи.

Его маленькая юркая фигурка мелькала среди фонтанов земли от рвущихся гранат и низко нависшего шрапнельного дыма и, наконец, скрылась из виду. Враг, непрерывно поддерживавший этот страшный ураганный огонь, вероятно, считал нас всех уничтоженными и засыпанными землей. Густые цепи немцев смело подвигались вперед, так как артиллерия наша молчала, а редкий ружейный огонь нашей жиденькой, истощенной цепи не причинял им никакого вреда. Но вдруг точно из-под земли затрещали наши пулеметы; их меткий огонь опустошал ряды самоуверенного наступавшего врага. На минуту среди немцев произошло замешательство, а этого только и нужно было нам. В этот момент из окопов, низко согнувшись, вылезали наши уцелевшие бойцы и, захватив с собой раненых и пулеметы, отбежали на несколько десятков шагов назад и скрылись за складкой местности. Германские пулеметы пришлось оставить ввиду их громоздкости и тяжести, ограничившись только тем, что вынули и унесли с собой их замки. Германцы тотчас заметили наше отступление и открыли сильный ружейный и пулеметный огонь, но было уже поздно, мы скрылись из виду, и потому их огонь не приносил уже нам вреда. Было около пяти часов дня, когда моя рота подходила к лесу, куда капитан Шмелев приказал отступить. Здесь, у опушки леса собрались остатки нашего первого батальона. При моем приближении Шмелев с радостной улыбкой пошел мне навстречу.

– Черт возьми! А я думал, что вы попали со своей ротой в плен! – взволнованно проговорил он, протягивая мне руку. – Германцы прорвали третий батальон и заняли N, жду, жду вас… Эге! Где же это? Как будто германские разведчики впереди! – вдруг воскликнул капитан Шмелев, вскидывая к глазам бинокль. – А ну-ка, Василенко, заведи-ка на них свою машинку, видишь этих дьяволов в касках, вон они правее отдельного дерева цепочкой идут!

– Так точно, вижу, ваше высокоблагородие, – бойко ответил Василенко и, в минуту наладив пулемет, открыл огонь.

Цепь германских разведчиков тотчас исчезла.

– Батальон, вперед! – скомандовал капитан Шмелев, и батальон, свернувшись в походную колонну и выслав в стороны дозоры, двинулся лесной дорогой.

После дневного шума и грома, от которого болела теперь голова и в ушах звенело, странной и жуткой казалась эта святая тишина мирно дремавшего леса. В чистом, свежем воздухе пахло сырой землей и опавшими гнилыми листьями. Все мы, и солдаты, и офицеры, точно ожили. Мы были исполнены той особенной, чуть животной радости, той необыкновенной жаждой жизни, которая свойственна человеку, только что испытавшему смертельную опасность. Приходилось ли вам когда-нибудь, дорогой читатель, болеть какой-нибудь серьезной, опасной болезнью? Вспомните эти тяжелые, мрачные дни, когда вы лежите почти без движения на кровати в жару и в муках болезни… Смерть уже витает у вашего изголовья… Но вот наступил кризис болезни, с каждым днем вам становится лучше и лучше. Вы в первый раз вышли на воздух… А вокруг чудная, благоухающая, цветущая весна. Птички, цветы, зелень – все это кружит вашу голову, опьяняет вас, наполняет вашу душу необыкновенным восторгом и счастьем. И вам хочется, безумно хочется жить. Нечто подобное испытывали теперь и мы, только что вырвавшиеся точно из ада и очутившиеся под сенью тихого осеннего леса. Как кошмарный сон остались позади нас ужасы ожесточенного боя, неумолчный гром орудий, трескотня пулеметов, визг осколков рвущихся снарядов, стоны раненых… Но теперь вокруг все было так тихо, так хорошо. Душа рвалась к неведомому счастью… О, если бы этот страшный кровавый сон более уже не повторился!..

### Глава III
На Дунайце

Лесная проселочная дорога, по которой двигался наш батальон, вывела нас на шоссе. Уже вечерело, когда мы присоединились к нашему полку, ожидавшему нас у небольшой деревушки N. После этого весь полк походным порядком двинулся дальше. В голове шел наш 1-й батальон, за ним громыхала батарея, приданная нашему полку, за артиллерией шел 2-й батальон, позади ехали пулеметные двуколки. В арьергарде был 3-й батальон. Наступила ночь. Стало холодно и сыро, начал накрапывать дождик. Оживление и веселое настроение, охватившее было нас после того, как мы благополучно вышли из боя, теперь исчезло. Люди, изнуренные до крайности последними бессонными ночами и тяжелым боем, унесшим много жертв и энергии, ползли как мухи. На коротких привалах, лишь только останавливались первые ряды и передавались в глубину колонны сдержанные возгласы «Стой», как солдаты валились на землю там, где стояли, прямо в грязь, и мгновенно засыпали как убитые. Когда же слышалась команда: «Вперед!», взводным командирам и офицерам стоило немалых трудов поднять их на ноги. На одном более или менее продолжительном привале наши денщики развели тут же, на шоссе огромный костер и начали кипятить чай. Пламя от костра широко заливало желтым неровным светом все окружающее. На шоссе были освещены передние ряды солдат. Некоторые из них стояли, опершись на ружья, и угрюмо смотрели на играющее пламя. Их осунувшиеся, изнуренные лица выглядели еще бледнее и суровее при свете костра. Другие полулежали, потягивая свою цигарку и обмениваясь с товарищами короткими замечаниями. А некоторые уже вповалку спали. По сторонам шоссе, слабо освещенные, вырисовывались силуэты кустов, далее за ними стеной стоял непроницаемый мрак. К костру на огонек подошли офицеры нашего батальона. Здесь был командир первой роты штабс-капитан Ласточкин со светлыми усами и бородкой клином. Его серые маленькие глазки хитро поглядывали, и в разговорах было много лишнего хвастовства с особой какой-то слащавостью. На словах штабс-капитан Ласточкин был большой стратег и очень воинственен. В его речах только и слышалось: «Если бы я был главнокомандующим, я сделал бы так-то и так». Оказывалось, что он, штабс-капитан Ласточкин, давно уже все предвидел, и все случилось именно так, как он предполагал. Но на деле штабс-капитан Ласточкин был далеко не из храбрых. Он обладал особенным умением выбрать во время боя укромные уголки, вероятно, для более «удобного руководства цепью». Но зато после боя штабс-капитан Ласточкин чувствовал себя чуть не героем. Об этом все знали в нашем батальоне, и потому всегда все его хвастливые, самоуверенные речи выслушивали со снисходительной улыбкой. До наград штабс-капитан Ласточкин слыл еще большим охотником, чем до стратегических планов. По его мнению, ничего не может быть проще, как получить офицерский Георгиевский крест. Для этого должен быть налицо только счастливый случай: во время отступления противник часто бросает пулеметы или они остаются под развалинами какой-нибудь деревни. И вот стоит только найти такой пулемет, и дело в шляпе. Припрятав на время найденный пулемет, отправиться затем с ротой в боевую разведку, симулировать бой и, вернувшись с «трофеем» обратно, представить его начальству. А по статусу за взятие в бою неприятельского пулемета полагается Георгиевский крест. Все слышавшие этот рассказ расхохотались. Это как нельзя более кстати подходило к идеологии штабс-капитана Ласточкина, и никто не сомневался в том, что если бы ему удалось найти неприятельский пулемет при самой мирной обстановке, то, несомненно, он поступил бы так, как описано выше. Но при всех этих качествах, характеризующих штабс-капитана Ласточкина с точки зрения военной, этот последний как человек был довольно симпатичный и, как говорится, компанейский. Поэтому наш батальонный офицерский кружок его не чуждался. Второй ротой командовал уже известный читателю прапорщик Ковальский, тот самый, который, будучи ранен в ногу в первом бою под Жуковом, ехал со мной на телеге. Темные довольно длинные пушистые усы были такие же, как и прежде, но безбородое несколько продолговатое лицо с маленькими черненькими, как угольки, глазками немного осунулось и исхудало. Он приехал немного позже меня и принял роту после боя у Бохнии. Это была сильная, самоотверженная личность. В товарищеском кругу прапорщик Ковальский был незаменимым человеком, а в бою он был прекрасным строевым офицером. Нося нерусскую фамилию, он весь, с головы до ног, был русский. Прапорщик Ковальский принадлежал к весьма интеллигентному обществу и благодаря большим связям мог бы устроиться где-нибудь в тылу, но долг перед Родиной для прапорщика Ковальского был прежде всего, и он пошел на фронт бороться за русское дело. Командиром третьей роты был поручик Морозов. Это был неплохой, но весьма нервный и вспыльчивый человек. Уже при взгляде на его несколько продолговатое с желтизной лицо с коротко подстриженными усами и с лихорадочно горящими и бегающими глазами можно было судить о его нервном темпераменте. Говорил он быстро и отрывисто, часто при этом размахивая руками. В первых боях он был ранен в правую ногу в мягкие части и прибыл в полк накануне боя у Лящины, где мы встретились впервые с германцами. С внешней стороны поручик Морозов производил довольно приятное впечатление. Новая шинель из серого солдатского сукна плотно охватывала его фигуру, перетянутую кожаным поясом с узким ремнем через плечо. С одного бока у него висел в кобуре браунинг, а с другого болталась походная сумочка для патронов. Это было входившее уже тогда в моду офицерское боевое снаряжение английского образца. На голове у поручика Морозова, несмотря на осеннее время, красовалась серая с мягкими барашками папаха. По сравнению с его щегольской одеждой, каким-то резким контрастом выделялись запачканные грязью и сильно поношенные кожаные куртки и серые шинели остальных офицеров нашего батальона. В этой же компании стоял, посматривая на костер и разговаривая, наш, как мы его называли, «баталионер» капитан Шмелев; был тут и прапорщик Муратов, некоторые другие младшие офицеры батальона и, между прочим, начальник команды связи нашего полка поручик Юшкевич. Лицо его, всегда гладко выбритое, было довольно красиво, особенно бросались в глаза его черные, лихо закрученные усы. К службе он относился добросовестно, и его телефонисты стяжали себе в полку славу бойких и смышленых ребят. Но за ним водился один грешок: он любил выпить больше, чем следует, отчего, может быть, и его лицо, в особенности нос, лоснилось и принимало иногда пунцовый оттенок. С солдатами он обращался грубо и называл их не иначе как сволочами и холуями, особенно когда бывал навеселе, а случалось, что даже и бил их. Солдаты недолюбливали его и боялись как огня, и, вероятно, потому дисциплина в его команде была образцовая. Поручик Юшкевич обыкновенно ездил при штабе полка, но теперь командир полка со своим штабом уехал зачем-то вперед, а поручик Юшкевич после остановки полка на привале легко соскочил с лошади и, отдав ее своему ординарцу, подошел к нашему костру.

– Господа офицеры! – как на параде скомандовал он, приложив руку к козырьку и сделав при этом серьезное лицо.

Мы оглянулись на его звонкий, веселый тенорок и засмеялись. Он был большой шутник.

– Павел Яковлевич! Дайте ему по шее! – воскликнул капитан Шмелев, обращаясь к прапорщику Ковальскому.

Тот с пресерьезным видом ухарски плюнул в кулак и размахнулся… Поручик Юшкевич пригнулся и завизжал писклявым еврейским голосом, как еврей, которого бьют:

– Ой, вей, вей!.. Гевалт.

Все покатились от хохота. Даже солдаты, бывшие неподалеку от костра и видевшие эту сцену, не выдержали и рассмеялись.

– Ну, Вася, удружил, – добродушным басом проговорил капитан Шмелев, – на, выпей!

При этих словах наш «баталионер» открыл фляжку и налил содержимое в чарку, служившую в то же время и пробкой для фляжки.

– О це добре! – оживясь, по-хохлацки сказал поручик Юшкевич, после того как не поморщившись выпил чарку и отдал ее обратно капитану Шмелеву.

У некоторых во фляжках тоже нашлось подкрепительное, появились консервы, или «концерты», как их попросту называют солдаты. Благодаря вину беседа приняла оживленный характер. Заговорили, конечно, о боевых действиях и волновавшей всех неудачной Краковской операции.

– Все это можно было предвидеть, – с апломбом произнес штабс-капитан Ласточкин. – Я уже после Бохнии вам говорил, помните, господа, тоже как-то на привале, что мы зарываемся… На черта нам было брать этот Краков? После Бохнии нужно было обязательно остановиться, собраться с силами, а там уже видно было бы, что дальше предпринять. А то, помилуйте, как бешеные несемся за убегающими австрияками, упиваемся кажущейся победой, а у самих в тылу хоть шаром покати! Ведь известно же, что под Лящинами у нас в корпусном резерве было всего две роты. Вы только подумайте, в корпусном резерве! Ну вот, конечно, и напоролись на германский кулак! На месте главнокомандующего я поступил бы не так…

– Ишь, наш стратег уже пошел писать… – вполголоса пробурчал капитан Шмелев, толкая в бок стоявшего рядом с ним поручика Морозова.

– А по-моему, больше всех виновата в нашем разгроме эта сволочь! – пискливым тенорком отозвался поручик Юшкевич, мотнув головой в сторону солдат. – Разве это войско? Это стадо баранов… Никакого сознания; бей их в рыло, гони их палкой, тогда они пойдут вперед… Я эту публику хорошо знаю, все из-под палки делают, ну а с такими до Вены не дойдешь…

Меня покоробило от этих резких, доходящих до цинизма слов поручика Юшкевича. Невольно пришел на память бой под Лящинами, героическая атака горстки уцелевших храбрецов, паническое бегство германцев, и я горячо возразил поручику Юшкевичу.

– Нет, Василий Иванович, вы очень ошибаетесь, нужно быть слепым или чересчур пристрастным, чтобы не видеть подвигов наших солдат. Дайте им технику и умелое командование, и перед ними ничто не устоит…

– Ха-ха-ха! Нечего сказать, замечательные герои, которые выстрелом из винтовки умышленно отрывают себе указательные пальцы для того, чтобы отделаться от фронта.

– Ну, в семье не без урода, в каждой армии есть дезертиры…

На этом разговор наш был прерван, так как подъехал командир полка со своим штабом и скомандовал:

– Полк, вперед!

Все зашевелились. Офицеры торопливо пошли по своим местам. Отдохнувшие солдаты вскочили на ноги и начали поудобнее прилаживать амуницию. Вслед за командой командира полка раздалась команда капитана Шмелева:

– Первый батальон, вперед! – и передние ряды тронулись. За ними тронулся и весь полк.

Всю ночь почти безостановочно полк двигался форсированным маршем. Вокруг все было погружено в ночную мглу, и среди мертвой, наводящей жуть тишины гулко тарахтели колеса артиллерии, отчетливо раздавались фырканье лошадей, сдержанные окрики начальников и глухой, однообразный шум от топота сотен человеческих ног по шоссе. Изредка то там, то сям в ночном мраке вспыхнут какие-то таинственные огоньки и, точно переговариваясь между собою, мигнут несколько раз, погаснут и снова вспыхнут… Не подлежало сомнению, что это была сигнализация, спешившая передать австрийским войскам о движении нашей колонны. В одном месте такого рода сигнализация была настолько, если можно так выразиться, нахальной, что капитан Шмелев не выдержал, плюнул и с сердцем воскликнул:

– Тьфу ты, черти! Что они смеются над нами, что ли? Капитан Ласточкин, отрядите отделение и дайте три залпа по этим сволочам, прямо по огням!

Штабс-капитан Ласточкин взял первое отделение первого взвода и, отойдя с ним в сторону от шоссе на несколько шагов, остановился. Послышалась его команда:

– Отделение пли!..

Треснул залп, за ним – другой, третий. Зашипели как змеи пули. Мгновенно сигнализация прекратилась: огни погасли и больше не вспыхивали. Забрезжил рассвет, туманный и сырой. День обещал быть пасмурным. В небольшой покрытой кустарником лощине, по дну которой протекал веселый ручеек, наш полк остановился на небольшой привал. Развели костры, вскипятили и попили чайку и едва только прилегли на сырую землю немного отдохнуть и вытянуть усталые члены, как снова послышалась команда «Вперед!», и полк, быстро построившись, двинулся дальше. Был уже день. Все вокруг выглядело так уныло: однообразно серое небо, и пустынные серые поля, и поддернутые желтизной леса, молчаливые, точно вымершие деревушки, мимо которых мы проходили. И на душе было невесело. Мы шли, вернее сказать, даже почти бежали, настолько стремительно было наше отступление. Но никто не знал, как долго еще продолжится наше позорное бегство и где мы, наконец, остановимся. И это после таких славных побед! После таких нечеловеческих подвигов! Наше отступление велось уже не тем путем, каким мы двигались на Краков. Бохния осталась где-то в стороне. Кончилась холмистая местность после боя у Лящин, и дальше шла уже более или менее равнинная с песчаным грунтом и часто встречающимися сосновыми лесами. Население этой местности было беднее, нежели в Краковском районе. Шоссейные дороги здесь были реже. С самого утра мы уже двигались по песчаной дороге, и оттого поход сделался еще тяжелее. Изнуренные люди и лошади едва волочили по песку ноги. Несмотря на то что день был прохладный, лица солдат были мокрые от пота, а лошади были взмылены, точно после бешеной скачки. Около полудня на пригорке показалась небольшая деревушка N, в которой предполагался большой привал. Ряды утомленных людей подтянулись плотнее; каждый напряг свои последние силы, чтобы скорее достичь места желанного отдыха. Обоз уже стоял на месте в деревне, и в походных кухнях был готов обед, приятный запах которого, словно дразня и заигрывая, забирался нам в ноздри, вызывая волчий аппетит. Едва с веселым гамом и шумом рота за ротой стали размещаться по отведенным им квартирам, как быстро разнеслась весть, что командир полка уезжает. Правда, слухи о том, что нашему командиру предложено сдать полк за нераспорядительность вообще, а в особенности в бою у Лящин, ходили давно, но никто не мог думать, что это случите я так скоро.

В тот момент, когда я собирался войти в свою халупу, меня окликнул прапорщик Ковальский:

– Пойдем проводим командира!

Я охотно согласился и постучал в окно прапорщику Муратову, который уже приготовился немного вздремнуть, пока денщики приготовят что-нибудь закусить. Все трое направились к офицерскому собранию. Чистенький домик с зелеными ставнями и черепичной крышей, назначенный квартирьерами под армейское собрание, был недалеко. Действительно, подойдя к домику, мы увидели коляску, запряженную двумя белыми сытыми лошадьми. Тут же собралась порядочная группа офицеров, вероятно, тоже пришедших проводить командира. Все вполголоса переговаривались между собой о причинах последовавшего отрешения от должности командира. Офицеры признавали за ним крупный недостаток как военачальника, его инертность и нераспорядительность в бою; в обращении с подчиненными он был грубоват и неприветлив. Но в то же время зла он никому не сделал. Словом, личность эта была бесцветная и даже малосимпатичная, но то обстоятельство, что мы, все присутствовавшие, так или иначе делили с ним свои боевые труды, заставило дрогнуть в душе какое-то слабое, нелепое чувство, похожее на жалость. Все же с ним, с этим человеком, с которым мы сейчас навсегда расстаемся, мы были под Краковом! Тогда светлые лучи победы озаряли всех, и под их ярким блеском как-то сглаживались и забывались все пробелы, ошибки и недочеты отдельных лиц, начиная от офицера и кончая последним солдатом. Но теперь, в период отступления – этого общего несчастья, постигшего наш фронт, все индивидуальные черты бойцов, будет ли это проявление трусости, нераспорядительности или нерешительности, резко обозначались и выступали наружу. Так случилось и с нашим командиром. Вот почему, когда из соседнего дома, где помещался штаб полка, показалась полная фигура командира, все мы затихли, точно опускали в могилу тело. Командир подошел к нам и сквозь большие, толстые очки окинул нас печальным взглядом. Лицо его было красно от волнения, а в глазах блестели слезы. Он хотел что-то сказать, но не сказал, а начал прощаться, подходя к каждому и молча с ним целуясь. У многих из нас тоже навернулись слезы. Попрощавшись со всеми, командир сел в коляску и, повернувшись к нам, взял под козырек, как бы посылая нам последнее «прости». Лошади тронулись. Мы, вытянувшись «смирно», тоже взяли под козырек и молча, с какой-то тяжестью в груди стали расходиться.

Через два часа полк уже снова был на ногах. Отдохнувшие за это время и подкрепившиеся солдаты выглядели бодрее и веселее. Обоз под прикрытием полуроты давно ушел вперед. Когда полк выстроился в резервную колонну на окраине деревушки, капитан Шмелев, заменявший временно командира полка, лихо, крупной рысью пронесся мимо нас со своим штабом, бросив на лету своим зычным голосом:

– Полк, вперед!

Тотчас послышались команды батальонных и ротных командиров, и через несколько минут полк уже двигался стройной, узкой колонной. В соседней деревне к нам присоединилась следовавшая вместе с нами батарея. Наше отступление было столь поспешно, что австро-германцы, вероятно, не успевали за нами угнаться. Вот почему за все время после боя у Лящин присутствие врага ничем не обнаруживалось. Не слышно было грозной канонады, не видно было залитых кровью раненых. Снова, как и в дни отступления противника на Краков, после горячих боев наступила та особая тишина, которая может быть понятна только на фронте. Такие моменты бывают во время самой сильной бури, когда порывы ветра вдруг мгновенно затихают, но, увы, для того лишь, чтобы еще страшнее закружиться в бешеном урагане. Эта тишина не была тишиной мира; война продолжалась во всем своем ужасе и безобразии… За этим кажущимся спокойствием, спустившимся на орошенные человеческой кровью поля, притаились умолкнувшие на время орудия – эти страшные драконы войны, из пасти которых изрыгается с оглушительным ревом огонь и дым… Не трещали пулеметы – эти так невинно и занятно стрекочущие кузнечики, рассеивающие перед собой десятки тысяч смертоносных пуль. Все мы хорошо знали, что враг следует за нами по пятам, и не сегодня-завтра земля снова задрожит от грома канонады. Погруженный в сумерки горизонт опояшется кровавым заревом пожаров, и страшный призрак смерти с диким хохотом и скрежетом зубов начнет выхватывать своей костлявой рукой и безжалостно давить сотни и тысячи невинных человеческих жертв… Однако пора уже вернуться к прерванному рассказу. Весь остаток дня и всю ночь наш полк двигался, делая только небольшие привалы. Утром следующего дня мы увидели смутно вырисовывавшиеся в отдалении какие-то синеватые громады, высоко и величественно вздымавшиеся над окружающей местностью. Это были предгорья Карпат. Шоссе, по которому с самого утра двигался полк, проходило через небольшое чистенькое местечко. Жители, вероятно, попрятались; во многих домах окна с выбитыми стеклами были заколочены досками. В некоторых местах стены были исковерканы снарядами. По-видимому, не так давно здесь был бой. Местечко называлось Радлов. Проходя этим местечком, мы и не подозревали, что здесь, под Радловом, нам придется провести несколько томительных зимних месяцев. Миновав местечко, полк двинулся по шоссе дальше и вскоре достиг живописной реки Дунаец. Спокойно текли прозрачные, синеватые воды Дунайца. Задумчиво качая оголенными ветками, смотрелись в него прибрежные деревья. Следовавшая за нами по понтонному мосту батарея переправилась на другую сторону Дунайца, а полк остановился примерно в полуверсте впереди от моста, около довольно высокой дамбы. Здесь, вероятно, должна была проходить позиция для защиты моста. Левее нас должны были стать два батальона соседнего с нами Костромского полка. Нашему первому батальону было приказано стать в полковой резерв в небольшую деревушку Пяски, находившуюся на другом берегу Дунайца. Солдаты, как маленькие дети, обрадовались этому известию, мигом вскочили с земли и, забыв усталость, принялись собираться к дальнейшему походу Впрочем, идти было недалеко, всего каких-нибудь версты две-три. Солдаты других батальонов, видя, что их товарищи куда-то собираются, с любопытством спрашивали:

– Куда? Зачем?

– На родину, братцы, домой! – смеясь, отвечали те.

Когда батальон построился, штабс-капитан Ласточкин, приняв командование батальоном, повел его за собой и, проходя мимо капитана Шмелева, стоявшего с группой офицеров, отдал ему честь. Капитан Шмелев, в свою очередь, тоже взял под козырек и крикнул вслед своему уходившему батальону:

– С богом, молодцы!

Сам же капитан Шмелев остался пока с остальными двумя батальонами нашего полка на передовой.

По прибытии в деревню Пяски, батальон расположился на отдых. Несколько лучших домиков были отведены для офицеров и для штаба полка, а солдаты разместились в сараях. Задымились костры. Вскоре подъехали походные кухни, а вместе с ними прибыла порядочная партия на пополнение. Это было как нельзя кстати, так как в роте оставалось только по 40–50 человек наличного состава вместо обычных 200–250. Прибытие пополнения еще больше оживило картину нашего бивуака. В ожидании разбивки новобранцы разбрелись по разным углам. Тотчас около них образовались кучки любопытных из числа старых солдат; начались расспросы, хвастливые рассказы из боевой жизни, нашлись, конечно, и земляки. Было шумно и оживленно, точно во время ярмарки где-нибудь в России, в родной деревушке. Я думаю, и в Пясках за все время их существования не было столько люда и такого оживления. И как-то не хотелось верить, что многих из числа этих здоровых, полных жизни людей скоро, может быть даже завтра, не станет на свете, а некоторые будут переранены и, истекая кровью, будут жалобно и беспомощно взывать о помощи. Ах, война! Какое это все-таки безобразное и отвратительное проявление самых низменных, животных человеческих инстинктов! Убивать друг друга! Вдумайся, дорогой читатель, хотя бы только в эти ужасные слова, и ты поймешь, что такое война. Это массовое узаконенное убийство. Правда, и в этом кровавом, позорном для культурного, особенно для христианского человечества деле есть своего рода поэзия, примеры великих подвигов человеческого духа, самопожертвование, героизм, сострадание к раненому врагу… В страшном вихре войны совмещались вместе святое, великое и божественное с грязью и пошлостью людской. Из дыма и пепла пожарищ, на костях и крови миллионов жертв, как благоухающие нежные цветы, поднимают свои чудные головки братская любовь, мир и всепрощение… Только после моря крови и слез, после неподдающихся описанию страданий людей начинаешь понимать и ценить эти великие слова любви, возвещенные миру Спасителем…

Недолго в Пясках продолжались шум и оживление. Утомленные тяжелым непрерывным походом солдаты разбрелись по своим углам, и вскоре из сараев донеслось всхрапывание заснувших богатырским сном людей. Не видно было также и офицеров батальона: они тоже отдыхали в отведенных им незатейливых квартирах. Впрочем, в тот момент никто из них и не думал, на чем ему придется спать. Кажется, если бы под голову подложили камень, и то заснули бы. Не спали только ротные дневальные, сидевшие с сонными физиономиями около сараев, да прибывшие молодые солдаты, копавшиеся в своих вещевых мешках, или сновавшие из стороны в сторону, разговаривая вполголоса, чтобы не помешать своим отдыхавшим боевым товарищам. Враг еще, вероятно, был далеко, потому что не слышно было ни ружейных выстрелов, ни грома орудийной канонады. Около четырех часов дня Пяски снова оживились. Восклицания и говор наполнили воздух, непрерывно скрипели колодезные журавли, солдаты, кто в одних нижних рубахах, кто в гимнастерках без пояса, выходили из сараев, и каждый принимался за свое дело: одни мылись, другие уже брались за варку чая, третьи протирали винтовку, некоторые стирали белье. Штабс-капитан Ласточкин приказал собрать молодых солдат, прибывших из запасного батальона, около халупки, где была его квартира. Молодые солдаты в полном походном снаряжении и с винтовками в руках построились в две шеренги на указанном месте. На безусых молодых лицах было написано любопытство, смешанное со смущением, под влиянием пристальных взглядов и сдержанных шутливых замечаний глядевших со стороны, закаленных в боях, старых солдат. В ожидании разбивки, около новобранцев стояли командир второй роты прапорщик Ковальский, командир третьей роты поручик Морозов и я. Когда на крылечке халупы показался штабс-капитан Ласточкин, поручик Морозов скомандовал: «Смирно!», офицеры взяли под козырек. Штабс-капитан Ласточкин, любивший блеснуть красивым словечком, не преминул и здесь воспользоваться удобным случаем. Поздоровавшись с молодыми солдатами, он произнес своим сочным, приятным баритоном:

– Ну вот, ребята, вы теперь на фронте. Не так страшен черт, как его малюют. Не раз мы били врага, скоро он опять побежит от нас так, что только пятки засверкают! Смотрите, будьте молодцами, послужите честно своей Родине…

– Постараемся, ваше высокоблагородие!.. – несмело ответили молодые солдаты.

Их было около двухсот человек.

Штабс-капитан Ласточкин разбил всю эту команду на четыре части и приказал присутствовавшим здесь ротным фельдфебелям и подпрапорщикам принять пополнение для своих рот. Те записали фамилии молодых солдат, разбили их по взводам и под своей командой повели их к своим ротам, а мы, офицеры, пошли к штабс-капитану Ласточкину играть в преферанс.

Поздно ночью я вернулся в свою халупку. Освещая себе дорогу электрическим фонариком, я прошел через хозяйскую половину, где слышался храп спавших на полу на соломе наших денщиков, и отворил дверь в свою комнату. Прапорщик Муратов уже спал богатырским сном. При моем появлении он приподнял голову, взглянул на меня сонными глазами и, пробормотав: «Ах, это вы!» – снова заснул как убитый. Потушив фонарик, я быстро разделся и, нежась как ребенок, сладко вытянулся в мирной и мягкой хозяйской постели. Как хорошо было в эту минуту! После стольких утомительных дней непрерывных походов и боев, когда, не раздеваясь, приходилось валяться на сырой грязной земле, и вдруг очутиться в настоящей теплой постели! Да, вот это счастье! И просто как-то не верилось, что есть на свете люди, которые каждый вечер «по-настоящему» раздеваются и ложатся спать в «настоящую» постель и вовсе не считают это за счастье. Сладкая истома разлилась по всему моему телу. От блаженства я зажмурил глаза и почти мгновенно заснул. Это было похоже на то, как будто я вдруг провалился в какую-то бездонную, мрачную пропасть, и с того момента мир для меня больше не существовал, скорее я был похож на труп, нежели на спящего человека. Да, это был тот тяжелый, непробудный, мертвецкий сон без всяких сновидений, который может быть только у здорового, но чересчур утомленного человека. Однако что это? Или мне кажется, или на самом деле кто-то хватает меня за грудь?.. Бум-бу-бум, ш-ш-ах-х, тах-х, как будто канонада… разрывы шрапнелей… Наверное, это кошмар, это во сне… Повернулся на другой бок. Но вдруг я ясно услышал голос прапорщика Муратова, который теребил меня за плечо:

– Вставайте, тревога!

Оглушительный треск лопавшихся где-то вблизи шрапнелей окончательно пробудил меня.

– А? Где? Австрийцы? Что такое случилось?.. – спросонья бормотал я, быстро одеваясь.

В следующую минуту я уже оправился от всей этой суматохи. Освежив себе лицо холодной водой, я вышел на двор. Брезжил рассвет. Несмотря на то что был уже конец ноября, ничто в природе еще не указывало на скорое приближение зимы. Небо было довольно ясно, а вся окрестность, особенно вдоль Дунайца, была подернута молочным туманом. В свежем утреннем воздухе после нескольких дней наступившей на фронте тишины, особенно как-то гулко бухали орудия австрийцев; им откуда-то из-за леса отвечала наша батарея очередями по шесть равномерных, выдержанных удара: «Вв-ву, вв-ву, ву, ву, ву…» И с протяжным шумом, мощно и грозно неслись вдоль наши снаряды… Где-то далеко, едва различаемые среди грома орудий, слышались разрывы. Но австрийцы не унимались. Их орудийный огонь становился все интенсивнее. Видно было, что это не простое приветствие «с добрым утром» несколько дней не видавшихся врагов, но нечто более серьезное. С той стороны, где стоял на позиции наш полк, слышалась глухая воркотня ружейной перестрелки. Но вот застучали пулеметы, и закипел настоящий бой. Австрийские шпионы, вероятно, уже успели дать знать своим, что в Пясках стоит наш батальон. Поэтому австрийские батареи не забывали и нас. Шрапнели то и дело с пронизывающим душу шипением носились над халупами Пясок и громко лопались то высоко над землей, то почти над самыми крышами домов, оставляя в воздухе долго не рассеивавшиеся бело-оранжевые облачка дыма. Дистанционные трубки с низкими басовыми нотками, выделяясь своим характерным звуком, летали, как шмели, по разным направлениям и с коротким тупым стуком шлепались о землю или о стены какой-нибудь халупы. А им на разные тона вторил звон выбитых стекол. В тот момент когда я вышел на двор, где-то близко разорвалась шрапнель, и дистанционная трубка с характерным фырканием ударилась о землю и с рикошетом подкатилась к самым моим ногам. Я поднял еще теплую увесистую конусообразную медную головку с высеченными на ней делениями и, повернув ее в руках, бросил в сторону. «Что если бы такой штукой угодило бы в голову? Вдребезги размозжило бы», – подумал я. И не успел я это подумать, как снова бешеный вой и треск разрыва, и пробегавший вблизи какой-то солдатик моей роты упал замертво, обливаясь кровью. Подбежали санитары и фельдшер, но помощь была бесполезна; у несчастного был вырван правый бок, и тут же, в нескольких шагах, валялась на земле окровавленная предательская дистанционная трубка, убившая на месте безвестного героя…

Между тем бой разгорался с новой силой. Ружейная и пулеметная стрельбы, слышавшаяся первоначально главным образом со стороны наших окопов, теперь с необычайной силой разразилась со стороны австрийцев. Кто бывал на фронте, тот знает, что ружейная пальба противника по какому-то звуковому закону всегда кажется громче и резче нашей. Потому и теперь огонь австрийцев своим непрерывным, оглушительным треском прямо резал уши, а равномерный машинный стук пулеметов еще больше действовал на нервы, чем орудийные залпы. С каждой минутой огонь австрийцев делался все сильнее, и, наконец, он достиг такой интенсивности, что трудно было отличить отдельные выстрелы. Казалось, что Дунаец, вдоль которого слышались этот страшный треск и гул орудий, вдруг закипел в бешеном водовороте и, побуждаемый какими-то адскими силами, разъяренный вышел из берегов, ломая и уничтожая все, что ни попадалось по пути, своими рассвирепевшими, могучими водами… Судя по убийственному огню австрийцев, можно было безошибочно сказать, что наши части, стоявшие за Дунайцом, перешли в решительное наступление. Вероятно, сначала австрийцы попытались отбросить наши войска за Дунаец, но получили отпор, и теперь наши молодцы сами перешли в наступление. С замиранием сердца прислушивались мы к то затихавшей, то с новой силой разгоравшейся ружейной и пулеметной трескотне, мысленно стараясь угадать исход горячего боя. Австрийцы все время держали под артиллерийским огнем и наши Пяски. Шрапнели ежеминутно по четыре, по шесть штук сразу с воем проносились, как адский вихрь, над нашей деревушкой и с грохотом разрывались. Из-за Дунайца долетали до нас пули и на излете жалобно пели. Во избежание излишних потерь солдатам нашего батальона было приказано не выходить из сараев до особого распоряжения. Благодаря этому Пяски выглядели так, точно там теперь не было живой души. Наконец, мало-помалу огонь австрийцев начал затихать и около девяти часов утра затих совершенно. Слышались только отдельные одиночные выстрелы, да изредка, словно огрызаясь, заворчит пулемет, то наш, то австрийский. В наших Пясках даже стало тихо. Австрийцы оставили и нас в покое. Как муравьи из муравейника, стали выползать солдаты из сараев и домов, как будто только что мимо пронеслась страшная грозовая туча. На лицах светилась счастливая, радостная улыбка. Побывавшие в боях солдаты трунили над новичками, вспоминая, как те ежились и припадали к земле с испуганными лицами при каждом новом разрыве шрапнелей. Молодые солдаты были довольны, что «попробовали австрийской каши», и сгорали от желания попасть поскорее в настоящий бой, о котором так заманчиво рассказывали старые бойцы. Увы! Никто из них и не подозревал в ту минуту, что мечты их исполнятся скорее, чем можно было думать. По телефону пришло приказание капитана Шмелева немедленно батальону прибыть к дамбе по ту сторону Дунайца. Ни офицеры, ни солдаты не знали, зачем нас потребовали из резерва на передовые позиции. Бой, казалось, совершенно затих, поэтому возможность каких-нибудь новых боевых действий сама собой исключалась. Если офицеры не задумывались над тем, почему так внезапно нас потревожили, тем не менее об этом думали солдаты, которым вообще никогда не говорили, куда и зачем их ведут. Приказано и все тут. В полном порядке батальон выступил из деревни Пяски. Некоторые хозяева, за это короткое пребывание батальона в Пясках подружившиеся с нашими словоохотливыми, добродушными солдатами, даже вышли из своих халупок и с низкими поклонами и улыбками провожали уходивших.

Теперь нельзя было узнать нашего батальона. Пополненный почти вдвое прибывшими молодыми солдатами, он представлял собой уже внушительную боевую силу. С боковой проселочной дороги, ведшей от деревни Пяски, мы вышли на шоссе и волнующейся живой колонной двинулись по направлению к Дунайцу. День стоял теплый и хороший. Совсем не было похоже, что уже начало декабря. Солнышко приветливо выглядывало иногда из-за набегавших тучек, заливая всю окрестность ослепительным светом. Но взоры, прикованные на мгновение к живой, счастливой природе, возвращались к суровой, жестокой действительности при виде окровавленных повязок раненых, которых везли на двуколке, или они сами, прихрамывая и охая, еле тащились по шоссе нам навстречу. И чем ближе мы подходили к Дунайцу, тем больше встречалось этих несчастных с изжелта-бледными лицами, лихорадочно горящими глазами, одетых в рваные, затасканные, запачканные кровью и грязью шинелишки.

– Ну что, как наши дела? – не утерпев, спросил я на ходу одного из раненых.

Он был ранен в левую руку. На рукаве накинутой кое-как на плечо шинели виднелась еще не разгладившаяся, свежая вдавленность, и в ней посредине – маленькая дырочка, сделанная пулей. Вся нижняя пола была залита еще не успевшей хорошо засохнуть кровью.

– Слава богу! Маленько отогнали… В деревне, кажись, засел… – с трудом произнес раненый, останавливаясь при моем вопросе.

Последние слова я едва расслышал, так как уже отошел вместе с батальоном на несколько шагов. Вот и Дунаец. Сегодня он особенно какой-то сверкающий и живой, точно не замечает там невинных капель человеческой крови, которые оросили уже его прозрачные воды. Застучали солдатские ноги по гладкой деревянной настилке моста. Пулеметные двуколки остались на той стороне Дунайца, а пулеметы тащили по земле на руках, как какие-нибудь невинные игрушки, приделанные к двум колесикам. От моста дорога, миновав небольшую полянку, на которой кое-где торчали развесистые толстые вербы, втянулась в густой лозняк. Перейдя мост, мы все как-то инстинктивно почувствовали, что попали в сферу ружейного огня. Здесь шальная пуля могла всякого убить или ранить, и потому призрак смерти уже витал над нашими головами. Сфера ружейного огня – это совершенно особый клочок земли, о котором стоит сказать несколько слов. Хотя сфера ружейного огня не отделяется от остальной окружающей местности никакой заметной границей, но, попадая туда, вы тотчас сознаете, что переступили какую-то таинственную роковую черту, да, именно черту, отделяющую жизнь от смерти. В своей душе вы ощущаете смутное, инстинктивное беспокойство, похожее на животный страх перед близостью смерти. Возможность этой смерти чаще наводит ваши мысли на нее и заставляет вас иначе относиться к окружающему… Во всем, что вы видите вокруг: и в прозрачных синих водах Дунайца, и в густом лозняке, и в игриво убегающей вдаль живописной дороге, и в самом густом, свежем воздухе – во всем вам чудится холодное дыхание смерти. Она витает около вас и над вами и вот-вот, кажется, задавит вас своим могучим, безжалостным крылом. Ее близость угнетает вас и отравляет ту безотчетную радость жизни, которая может быть только по ту сторону роковой черты, в безопасной зоне. Вы можете шутить, смеяться, отдавать распоряжения, казаться с виду хладнокровным, но ваша природа каждое мгновение будет напоминать вам, что вы находитесь на том страшном клочке земли, который носит страшное название «сфера ружейного огня»…

Выйдя из густого лозняка, который разросся благодаря широким разливам Дунайца, наш батальон подошел к дамбе. Неглубокие ямки-окопчики, вырытые в дамбе, разбросанные пустые гильзы и цинковые коробки от патронов, потухшие костры и опорожненные жестяные банки от консервов указывали на то, что здесь еще совсем недавно была позиция.

Теперь передовая линия нашего полка после горячего боя подвинулась немного дальше. Оттуда из-за складок местности доносились отдельные ружейные выстрелы. Около дамбы, которая была несколько выше человеческого роста, стоял капитан Шмелев в своей коричневой кожаной куртке с папироской во рту и со своими двумя вестовыми. Всегда строгое выражение его лица на этот раз было как-то особенно серьезно и озабоченно, а серые мутные глаза так и впились в нас, как бы мысленно испытывая нашу мощь. Как ни в чем не бывало, капитан Шмелев подошел к штабс-капитану Ласточкину, шедшему впереди батальона, и, поздоровавшись с ним, пошел рядом, о чем-то разговаривая. Батальон, следуя за капитаном Шмелевым, свернул вправо, двигаясь вдоль дамбы. Пройдя таким образом с полверсты, капитан Шмелев приказал батальону остановиться, разрешил закурить, но строго запретил кому бы то ни было выходить вверх на дамбу, чтобы не обнаружить себя противнику. Сам же, забравшись немного вверх по дамбе, так что над нею возвышалась только его голова, принялся рассматривать в бинокль впереди лежащую местность. Солдаты и офицеры преспокойно себе курили, тихонько переговариваясь между собой, не подозревая, сколько ужасов и страданий притаилось и поджидало их за этой роковой дамбой. Наконец, капитан Шмелев слез со своего наблюдательного пункта и приказал батальону рассыпаться в цепь так, чтобы первая и вторая роты составили первую цепь, а третья и четвертая – вторую. Не понимая хорошенько намерений капитана Шмелева, но лишь смутно догадываясь о предстоящем бое, быстро, без всякой толкотни и суматохи рассыпались роты в цепь и остановились в ожидании дальнейших приказаний. Капитан Шмелев легко, как двадцатилетний юноша, взобрался на дамбу, снял шапку и, осенив себя широким крестом, громко, спокойно скомандовал:

– С богом, молодцы, вперед!..

Цепи дрогнули и, как живая волна, перекатились через дамбу и хлынули вперед. Несколько секунд мы шли по открытому полю при гробовой тишине. Ни одного выстрела, ни крика, только слышался глухой треск переступавших ног, да изредка звякнет у кого-нибудь котелок. Впереди нас, в расстоянии не более как четверть версты раскинулась небольшая деревушка Ленка-Седлецкая. Вдруг из деревни раздалось несколько беспорядочных ружейных выстрелов. На мгновение все замерло. Вероятно, наше появление для австрийцев было совершенно неожиданно. Но вот снова раздались выстрелы… Пули свистели над головами. Послышался пронзительный крик раненого, затем другой, но в ту же минуту все заглушилось ружейной трескотней. Опомнившиеся австрийцы открыли теперь по всей линии бешеный огонь. Пули с неистовым визгом и свистом резали воздух по всем направлениям, то ударяясь в землю у самых ног, то пролетая у самой головы. В ушах до боли звенело от этой сухой, какой-то едкой сплошной трескотни, смешавшейся с пронизывающим, захватывающим дух, коротким, почти мгновенным, страшным свистом пуль, от которого мутился разум и в жилах стыла кровь. Жалким и ничтожным чувствуешь себя в эту минуту смертельной опасности. Молодая, ничем не защищенная грудь открывалась навстречу этой сатанинской силе снарядов и пуль, выдуманной изобретательным человеческим умом. Здесь, перед лицом смерти, на открытом, ровном поле, где каждого можно было расстреливать на выбор, отпадала всякая возможность укрыться от опасности. Перейдя дамбу и очутившись под этим убийственным огнем, вы чувствуете, что оторвались от чего-то земного, сознательного и попали в какую-то страшную, таинственную область, где беспомощна ваша воля и где царствуют уже силы высшего, божественного порядка. Ваш разум застыл. Вы точно стремитесь впитывать в себя впечатления окружающего. Вы смотрите глазами и видите людей, голое поле, деревья, халупки впереди, но все это просто как живая картина, точно вы глядите не своими, а какими-то другими, чужими глазами. Ваше «я», ваше собственное «я», словно отсутствует. Вы быстро переступаете ногами, но вам кажется, что вы не идете, а просто летите по безвоздушному пространству. И только одно вы ясно ощущаете, это то, что какая-то неизвестная, могучая сила толкает вас и, не давая опомниться, гонит вас вперед, вперед…

Мы уже почти подошли к Ленке-Седлецкой, когда к жаркому ружейному огню австрийцев присоединились орудийные залпы австрийской батареи, бившей нам во фланг. Шрапнели с бело-красным дымом рвались низко над нашими цепями. Затакали лениво, точно спросонья пулеметы, но было уже поздно, огонь австрийцев был для нас уже безвреден, так как наша цепь залегла под почти вертикальным косогором у самой деревушки. Огонь австрийцев не прекращался. Пули цокали и щелкали по деревьям, сбивая ветки, изрешетили весь сарай, приютившийся вблизи косогора. Барабанная перепонка готова была лопнуть от резкой и громкой ружейной трескотни, которую не передать словами. Наступила нежелательная для успешного исхода боя заминка. Залегших за косогором солдат не так-то легко было теперь поднять на ноги и бросить в решительную атаку. Здесь на сцене должна была появиться сильная и решительная личность, и такой личностью оказался капитан Шмелев.

В своей желтой кожаной куртке, с нахмуренным, строгим лицом он вдруг появился среди нас, точно грозная туча, не обращая никакого внимания на треск, свист и шум, стоявший вокруг.

– Роты, вперед, вперед! Не робей!.. – раздался его твердый голос, который не могла заглушить даже ружейная трескотня.

Свои слова капитан Шмелев подкрепил энергичными жестами. Необходимый толчок был дан. Притаившиеся за косогором люди зашевелились. Одна за другой согнутые почти до земли фигуры в серых шинелях перебегали вперед. Некоторые из них, наотмашь вскинув руки, валились как подкошенные, сраженные пулей, и оставались неподвижными; другие, раненые, обливаясь кровью, ползли назад… Ружейный огонь усилился, стрекотали стальные кузнечики-пулеметы. Пули сыпались градом, сметая всех, кто выскакивал из-за косогора. Но, несмотря на это, на смену убитым и раненым являлись новые смельчаки, и, таким образом, неожиданно для австрийцев точно из-под земли, перед самым их носом, в каких-нибудь двухстах шагах, выросла наша цепь. Уже слышались из цепи частые глухие выстрелы. Не отдавая себе хорошо отчета во всем происходившем, но бессознательно повинуясь какой-то неведомой, стихийной силе, я тоже выскочил вперед за другими… Пули с остервенением визжали и цокали вокруг меня, не было никакой возможности подняться. Моя рота залегла на правом фланге, левее, совсем близко, находилась Ленка-Седлецкая. Еще несколько минут наши цепи лежали в нерешительности на гладком, как стол, поле. Но вот около деревушки все зашевелилось… Нестройными темпами серые шинели устремились вперед. Раздалось дружное «ура!». Это наши пошли в атаку под личным руководством капитана Шмелева. Забыв про смертельную опасность, увлекаемые примером, люди моей роты все как один человек вскочили и с криком «ура!» бросились тоже вперед. Но вдруг в этот момент в упор нам затрещал пулемет. Все мы упали на землю и прижались к ней, пока пулемет косил. И действительно, это было единственное спасение от этого страшного смертельного оружия. В течение какой-нибудь минуты несколько сотен пуль сплошной, ровной струей пронеслись почти около самых наших спин, едва только не задевая нас и заставляя от ужаса шевелиться на голове волосы… «Зын-зын-зын…» – быстро, быстро резало ухо, а тут еще оглушительная стрекотня. Как будто хлестали десятки тысяч бичей. И среди этого хаоса звуков все еще доносилось прерывистое «ура!». Кто его знает, взята деревушка или нет. Находясь под таким убийственным огнем, трудно что-нибудь сообразить. Но вот пулемет умолк. Точно в каком-то экстазе я вскочил снова на ноги и бросился вперед, не замечая того, что цепь не двинулась с места. Одиноко и жалко прозвучало мое «ура!».

– Что же вы, сволочи, лежите? Вперед, сукины дети! – заорал кто-то нечеловеческим голосом. В этом голосе нетрудно было узнать известного уже читателю подпрапорщика Бовчука.

Как стадо баранов, повинуясь сердитому окрику пастуха, толкаясь и давя друг друга, ринулась моя рота вперед с криком «ура!». Снова в упор открыл огонь пулемет. Мы залегли, но ненадолго. Пулемет внезапно умолк. В деревушке опять послышалось «ура!», и по всей линии австрийских окопов замелькали убегающие фигуры. Теперь уже не надо было криками и угрозами подталкивать вперед обалдевших от ужаса солдат. Победа была очевидна. С криком «ура!» все дружно устремились вперед и вскочили в австрийские окопы. Испуганные австрийцы с побледневшими, растерянными лицами, как козы, выскакивали из окопов. Одни из них с поднятыми кверху руками сдавались и молящим о пощаде голосом выкрикивали: «Рус! Рус!» Другие же бежали прочь, низко пригнувшись к земле. По всей линии замелькали сгорбленные убегающие фигуры австрийцев с ранцами на спине. Но немногим удалось спастись. Увлеченные горячкой боя, наши солдаты, кто стоя, кто с колена, а кто лежа, открыли частый огонь по отступающим почти в упор, и австрийцы, кувыркаясь, как подстреленные куропатки, гибли на наших глазах, устилая своими трупами поле сражения. Прислонившись к стене какого-то полуразрушенного, продырявленного пулями и осколками сарая, я с замиранием сердца следил за ходом боя. Со всех сторон раздавался треск ружейных выстрелов, пахло порохом. Около самого моего уха, так что газы ударяли мне в лицо, усердно палил из ружья в забывчивости какой-то молоденький солдатик.

– Да ты опомнись! Смотри, куда стреляешь! – прикрикнул я на него.

Солдатик кинул на меня бессмысленный, оторопелый взгляд, ступил шаг в сторону и продолжил свою бестолковую пальбу. Хороший подзатыльник подпрапорщика Бовчука, подскочившего к нему в эту минуту, отрезвил беднягу, попавшего первый раз в бой.

– Иди вперед пять шагов, болван, тогда и пали! – скомандовал подпрапорщик Бовчук.

Солдатик повиновался, пробежал несколько шагов и, легши на землю, посылал в сторону австрийцев пулю за пулей. Вдруг среди ружейной трескотни из моей цепи, залегшей в австрийские окопы, с какими-то неясными криками выскочила группа солдат, человек пять-шесть, и стремительно побежала вперед. Впереди всех виднелась рослая фигура командира 4-го взвода старшего унтер-офицера Коваленко. Я и подпрапорщик Бовчук стали кричать, чтобы солдаты не стреляли. Ближайшие к нам люди прекратили огонь. Я с любопытством впился глазами в эту группу нескольких молодцов, решившихся на какой-то смелый шаг. Вскоре мне стало ясно все: впереди, шагах в ста несколько австрийцев тащили что-то похожее на пулемет. Сердце мое запрыгало от радости. «Вот если бы им удалось отбить пулемет!» – мелькнуло у меня в голове. Заметив приближение наших молодцов, австрийцы остановились и дали несколько выстрелов; один из преследователей упал, но это не смутило остальных. Когда оставалось каких-нибудь несколько десятков шагов до австрийцев, они дали два дружных залпа и снова с криком «ура!» бросились вперед. Трое австрийцев, сраженные пулями, упали, а двое подняли кверху руки. Через несколько минут ко мне подходили с раскрасневшимися, вспотевшими лицами и со сбитыми на затылок шапками трое молодцов вместе с унтер-офицером Коваленко, а около него шагали, понуря голову, два австрийца и несли пулемет, вероятно, тот самый, который еще так недавно вырвал столько жизней из рядов моей роты. «Молодцы, ребята, представлю вас к Георгиевскому кресту!» С веселыми, благодарными улыбками взглянули на меня эти серые, скромные герои, так просто совершившие смелый подвиг. Но в тот момент бедняги и не подозревали, как жестоко отнесется к ним безжалостная судьба, не щадящая ни героев, ни трусов, ни правых, ни виноватых. Не успел я окончить последние слова, как загремела наша артиллерия, по ошибке открывшая огонь по своим. С бешеным воем пронеслись снаряды… Несколько гранат с грохотом взрыли кверху столбы черной земли… «Господи! Что они делают!» – подумал я и инстинктивно плотнее прижался к стенке сарая. Еще минута и снова очередь. Одна за другой, клубясь белым дымом, лопнули над нами четыре шрапнели. Пули как горох засыпали все место вокруг нас. Послышались проклятия и стоны. Я взглянул перед собой и обмер от ужаса и жалости: в нескольких шагах от меня недвижно лежали в застывших позах, с оскаленными зубами и открытыми стеклянными глазами четыре героя, отбившие только что австрийский пулемет… Между ними был еще и один австриец, тоже убитый наповал; другой же австриец и унтер-офицер Коваленко каким-то чудом остались невредимы. Как бы по какой-то иронии судьбы наша артиллерия, заметив, вероятно, ошибку, вдруг прекратила огонь, но в тот самый момент забарабанили австрийские пулеметы, притаившиеся, вероятно, на крыше какого-нибудь местечкового дома. Пули стучали по соломенной крыше сарая, около которого я стоял, вырыв клочья почерневшей соломы, били в стены, с визгом рикошетировали о землю. Вдруг я почувствовал, как что-то с силой рвануло меня за правую полу распахнувшейся шинели. Окинул себя испуганным взглядом. На шинели виднелись крупные пятна крови. Пуля в нескольких местах прорвала шинель и разорвала в клочья верхнюю рубашку ниже пояса. Я чувствовал, как бледность покрыла мое лицо. Животный, унизительный страх охватил меня; страх за свою жалкую, ничтожную жизнь. В первое мгновение мне показалось, что я смертельно ранен. Но уже в следующий момент, пощупав рукой задетое место, я понял, что пуля разорвала только мою одежду, не причинив мне никакого вреда.

– Ваше благородие, вы ранены? Бегите сюда, в окоп! – раздался чей-то тревожный голос.

Взглянув, я увидел высунувшееся из окопа бородатое лицо унтер-офицера Коваленко. Рядом с ним выглядывал прапорщик Муратов, который тоже усиленно махал мне рукой. Воспользовавшись моментом, когда австрийский пулемет затих, я со всех ног пустился к окопу. Но едва я пробежал несколько шагов, как австрийский пулемет открыл огонь прямо по мне. Я упал на землю и притаил дыхание, положившись на волю Божию. Спасения не было; бежать дальше было еще хуже, оставалось только одно: лежать, пока какая-нибудь пуля убьет или ранит. А пули шлепались около, как капли крупного дождя, засыпая меня клочками сырой земли и не оставляя вокруг ни одного живого места. Из окопа донеслось отчаянное восклицание:

– Ай, ротного убило!

Встревоженные солдатские лица высовывались из окопа.

– Да что вы, сукины дети, глазеете! Стреляй по крыше дома! – узнал я голос прапорщика Муратова.

Раздалось несколько выстрелов, за ними другие, все дружные, все чаще и вскоре по всей нашей цепи жарко затрещали ружья. Из деревни Ленки-Седлецкой глухо зачастил в помощь наш пулемет. Тотчас австрийский пулемет умолк, и я благополучно отполз в окоп и горячо пожал руку прапорщику Муратову, своей находчивостью, быть может, спасшему мне жизнь.

Наступил вечер, тихий, лунный. Точно ангел мира сошел на обагренную кровью землю. Бой совершенно затих, и только редкие ружейные выстрелы напоминали о близости врага. Я лежал с прапорщиком Муратовым в неглубоком, наспех сделанном окопчике, выстланном соломой. Сверху окопчик, проще сказать – яма, был покрыт несколькими досками, с набросанным на них тонким слоем земли. Несмотря на такую неказистую обстановку нашего жилища, в котором можно было только лежать да сидеть, согнувшись в три погибели, мы чувствовали себя прекрасно. Это во всяком случае было лучше, чем идти в атаку под пулеметом. Здесь, в такой волчьей берлоге, лежи себе барином да покуривай, а пули пусть там наверху разводят свои песни, все равно ни одна не достанет. Прапорщик Муратов тянул папироску Красный огонек то вспыхивал ярко, то тлел чуть заметный в темноте нашей берлоги.

– Закурите, Владимир Степанович, – в полудреме заметил прапорщик Муратов, – все как-нибудь время протянете.

– Пожалуй, дайте, хотя я и не курю… – Прапорщик Муратов вынул из кармана знакомый мне серебряный портсигар, с которым он никогда не расставался, и предложил мне папироску.

– Ваш портсигар, Николай Васильевич, тоже в боях участвует.

– Да, это подарок моей невесты… Эх, черт возьми, как хорошо было бы теперь там, с ней!.. Уютная, теплая комната… На столе кипит самоварчик… – вслух мечтательно произнес прапорщик Муратов и снова погрузился в свои думы, покуривая папироску.

– М-да, заманчиво… У меня тоже, хотя нет ни жены, ни невесты, но есть семья, горячо любимая, родная семья… – Мои мысли перенеслись в родной уголок. Перед глазами мелькнули дорогие лица матери, сестренок… Что они теперь делают? Думают ли обо мне в эту минуту? – Ну что ж, не век же нам валяться по сырым ямам, – снова нарушил я молчание. – Когда-нибудь вернемся домой, самое большое, если еще год протянется война.

Прапорщик Муратов тяжело вздохнул.

– Вернемся, да не все… – тихо проговорил он. – У меня какое-то странное предчувствие, что меня убьют… Непременно убьют, вот увидите. Впрочем, черт с ним, чему быть, того не миновать!

– Полно, Николай Васильевич, с чего это вам такие мысли полезли в голову? Бросьте об этом даже и думать…

– Ваше благородие, вас требуют батальонный командир! – раздался голос Клопова.

– Хорошо, сейчас.

Согнувшись, я начал вылезать из окопа. Но едва только я приподнялся, как около самого моего плеча ударилась о землю шальная пуля, запорошив меня крупинками земли, и затем с жалобным свистом понеслась ввысь.

– Тьфу ты, черт! – невольно вырвалось у меня, и я инстинктивно присел. – Вот поди же, чуть не ухлопала! Это было бы прямо нестерпимо обидно: уцелеть после такого жестокого боя и пропасть от случайной пули.

С этими словами я выпрыгнул из окопа и пошел по направлению к Ленке-Седлецкой, разбитые и полусгоревшие домишки которой отчетливо выделялись невдалеке при свете полной луны. Вечер был свежий и тихий. Звонко хлопали редкие ружейные выстрелы австрийцев. Пули, как раскаленные, смертельные иглы, пронизывали воздух то там, то здесь. Их резкое, короткое цоканье или протяжное завывание действовали неприятно на нервы, расшатанные только что пережитым горячим боем. Каждая близко пролетавшая пуля заставляла сильнее натягиваться эти ослабевшие нервы, и это бренное человеческое тело, которое в течение несколько страшных часов находилось между жизнью и смертью, и оно теперь не было равнодушно к этим стальным назойливым мухам. Какая-то легкая, чуть заметная дрожь пробегала по спине при каждой свистнувшей над головой пуле, и нужно было известное напряжение воли, чтобы не отдаться во власть инстинкту самосохранения, вложенному Создателем в каждое живое существо, и спокойно идти туда, куда повелевал мой долг. Место вокруг было ровное. Чуть-чуть над поверхностью выделялся пригорок, тянувшийся непрерывной тонкой ниткой и пропадавший в серебристой дали. Это австрийские окопы, занятые теперь нашей цепью. Местами чернели воронки от снарядов. Подойдя к сараю, около которого еще лежали убитые нашей же шрапнелью известные читателю герои и два австрийца, я, невольно сняв шапку, перекрестился. Картина только что пережитого боя воскресла передо мною во всех своих полных ужаса подробностях. Пройдя еще немного и поравнявшись с первыми домиками деревушки, я в оцепенении остановился и сокрушенно покачал головой. Передо мной открылась жуткая картина. Видно было, что в этом месте бой достиг наибольшего напряжения и упорства. Обезображенные трупы, от которых веяло холодным ужасом смерти, застывшие в самых разнообразных позах, устилали, как снопы, землю. Некоторые лежали ничком, распластав руки, утопая в лужах еще не успевшей высохнуть крови. Другие вытянулись во весь свой рост, уставившись кверху своими стеклянными, неподвижными глазами. Бледный свет луны делал их лица еще бледнее и налагал на всю эту печальную картину отпечаток какой-то фантастичности. Как-то не верилось, что это самая настоящая действительность, скорее, это было похоже на какой-нибудь кошмарный сон…

Между полуразвалившимися домишками я едва нашел окоп командира батальона. Это был покрытый балками, с толстым слоем земли довольно просторный блиндаж, вероятно, служивший раньше убежищем тоже какому-нибудь австрийскому капитану. В соседнем маленьком окопчике помещались вестовые и телефонисты капитана Шмелева. Немного согнувшись, я открыл дверь блиндажа и вошел в середину.

– А вот и командир четвертой роты! Ну, теперь, кажется, все птенцы гнезда Петрова! – радушно проговорил капитан Шмелев, здороваясь со мной. – А в полку про вас, батенька, говорили, что вы убиты, значит, не убьют, будете жить…

– Да, зацепила пуля, видите… – ответил я, показывая на свою разорванную рубашку, – но пока еще жив. – Я с чувством подал руку присутствовавшим здесь остальным офицерам: штабс-капитану Ласточкину, прапорщику Ковальскому, начальнику пулеметной команды поручику Тарасову и юному прапорщику Древесникову, который, как мне было известно, числился в 3-й роте. – А где же поручик Морозов? – вопросительно взглянул я на миловидное лицо прапорщика Древесникова.

– Двести тысяч получил! – шутя заметил поручик Тарасов, отличавшийся необыкновенно веселым, жизнерадостным характером.

– То есть как это? Ах, да! – спохватился я, вспомнив, что под этими словами подразумеваются легкораненые, имеющие возможность попасть на время в тыл. – Куда же он ранен?

– В ногу, в мягкие части, – скороговоркой ответил поручик Тарасов. – Вот счастливчик, не правда ли?

– Конечно…

Наше собрание было что-то вроде военного совещания, так как сошлись все командиры рот и начальник пулеметной команды. Но, в сущности, капитану Шмелеву, любившему компанию, хотелось отпраздновать победу Сначала, конечно, была затронута официальная сторона дела. Капитан Шмелев приказал нам распорядиться, чтобы этой ночью были похоронены все убитые, потом, чтобы подсчитать потери и о количестве убитых и раненых донести ему, капитану Шмелеву, нужно было привести в порядок окопы, быть все время начеку, так как враг не дремлет и т. п. Но эти сухие, официальные разговоры продолжались недолго. Вскоре на стоявшем посредине, опрокинутом вверх дном ящике, заменявшем нам стол, появилась бутылка коньяку. Вместо рюмок была одна эмалированная кружка, а на закуску банка консервов с куском сухой колбасы. Капитан Шмелев, как и подобает старому пехотному капитану любил приложиться к рюмочке. Теперь же, после такого славного боя, за который капитан Шмелев надеялся получить золотое оружие (высокая награда), грех было не выпить. Налив себе в кружку добрую порцию коньяку, капитан Шмелев обратился к нам с небольшой, но трогательной речью, а речи он говорить был мастер, по этой части в полку никто с ним не мог сравняться.

– Мои дорогие боевые товарищи! Сегодня наш первый батальон вписал еще одну славную страничку в историю нашего полка. Ленка-Седлецкая после упорного кровопролитного боя взята нашим батальоном. Сердечное спасибо вам всем – моим ближайшим помощникам! Передайте также мою благодарность молодцам-солдатам. Прибывший сегодня новый командир нашего полка также благодарит по телефону наш геройский батальон за это блестящее дело и поздравляет с победой. Пью за здоровье всех участников этого славного боя!

Раздалось дружное «ура!». Кружка пошла по рукам. На месте опустевшей бутылки появилась новая. У всех явилось веселое настроение. Горячие тосты менялись один за другим. Не забыли и убитых в этом бою воинов. Их память почтили вставанием, а поручик Тарасов приятным баритоном спел «Спите, орлы боевые…» Мы стояли, молча опустив головы, вслушиваясь в глубоко трогательные слова этой песни, вот они:

Спите, орлы боевые,
Спите с покойной душой.
Вы заслужили, родные,
Славу и вечный покой…
Долго и молча страдали
Вы за отчизну свою,
Много вы громов слыхали,
Много и стонов в бою…
Ныне, забывши былое,
раны, тревоги, труды,
Вы под могильной землею
Тесно сомкнулись в ряды…
Спите, орлы боевые!..

Глубоко западали в душу эти простые и вместе с тем правдивые слова. И как-то особенно трогательно звучали они именно теперь, не на залитой электричеством эстраде под аккомпанемент рояля, а здесь, в сыром окопе, после горячего боя, под звуки ружейных выстрелов и вблизи неубранных еще тысяч убитых…

Уже была поздняя ночь, когда я вышел из землянки капитана Шмелева. Небо подернулось тучками, и потускневшая, закатывавшаяся луна слабо озаряла уснувшую землю. Еще реже, чем с вечера, хлопали ружейные выстрелы. Стараясь не смотреть на разбросанные повсюду трупы убитых и обходя те из них, которые попадались по пути, я быстро шел к своему окопу. Вокруг стояла жуткая тишина, нарушаемая только редкими ружейными выстрелами. Утомленные бойцы спали мертвым сном на дне узких грязных окопов, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. С первого взгляда можно было подумать, что окопы полны убитыми, но частое покашливание и храпение указывали на то, что это живые люди, нашедшие забвение и покой в сладком сне. И только часовые с осунувшимися, усталыми лицами, борясь между долгом и дремотой, провожали меня сонными глазами, уныло опершись руками на ружье. При виде этих бодрствующих людей, на долю которых в сегодняшнюю ночь выпала незавидная доля охранять покой уснувших товарищей, мне невольно вспомнилась песенка «Часовой», которую пел поручик Тарасов во время выпивки в блиндаже капитана Шмелева. Слова тоже как нельзя более подходили к действительности.

Усталый и голодный,
Стою я на часах,
А дождик льет холодный,
Дремота всё в глазах…
Но долг велит хранить
Товарищей своих.
Товарищи лихие,
Бесстрашные в бою,
Усните, дорогие,
За вас я постою.
Весь день, как львы,
Дрались вы
За честь своих знамен…

Тихо, чтобы не разбудить крепко спавшего прапорщика Муратова, я влез в свой окопчик. Но мои старания оказались напрасными. Сон сковал железными оковами молодой и здоровый организм прапорщика Муратова, но его нервы, расшатанные почти непрерывными боями, оставались напряженными, и потому при первом шорохе он быстро приподнялся на локоть.

– Спите, спите, Николай Васильевич, это я! – поспешил я его успокоить.

Прапорщик Муратов снова лег и, укрывшись с головой шинелью, тотчас заснул. Я лег рядом на спину и задумался. Несмотря на сильную усталость, сон как-то бежал с моих глаз. В голове громоздились не остывшие еще впечатления минувшего дня. Промелькнули мысленно молодые, веселые лица «пригнанного» пополнения. Еще утром бедняги не знали, что многих-многих из них сегодня не будет в живых… Да, много скосил роковой пулемет. Вспомнились эти герои, отбившие австрийский пулемет и погибшие от своей же шрапнели… Вечная им память! Это невинные, достойные глубокой скорби жертвы. Таких жертв много разбросано на полях минувших битв. Они – эти жертвы, павшие под огнем своей же артиллерии, указывали на одну из тех многочисленных язв нашей армии, которые, чем дальше затягивается война, тем яснее вскрывались. Отсутствие связи между пехотой и артиллерией и было главной причиной подобных явлений. Наша батарея, стоявшая в двух-трех верстах от Ленки-Седлецкой, конечно, не могла при помощи одной только трубы Цейса в суматохе боя разглядеть, взята ли Ленка или еще нет. Вот она и запустили несколько шрапнелей по своим. И если бы капитан Шмелев с площадной бранью не стал говорить по телефону в штаб полка, чтобы батарея прекратила огонь по своим, то неизвестно, чем бы это все кончилось, и помимо напрасных жертв пришлось бы, может быть, еще очистить деревню, взятую такою ценой.

Я углубился в течение своих мыслей, стараясь разобраться в своих переживаниях и дать себе отчет во всем, происходившем вокруг меня. Ведь так редки были теперь эти минуты относительного спокойствия и тишины, когда так хочется побыть наедине с самим собою, со своими мыслями и чувствами. Но трудно было мне, не знавшему почти жизни, со своим пылким, юношеским умом вникнуть в суть развернувшихся передо мной событий. Суровая действительность давила меня своей страшной тяжестью. Мне казалось, что я лежу под каким-то огромным, мрачным камнем, которого я могу видеть только кусочек. Я рвусь руками и ногами, чтобы вырваться на свободу, я кричу не своим голосом о спасении, но никто меня не слышит, а камень все сильнее и сильнее нажимает на меня, готовый сплюснуть меня в лепешку…

Я нетерпеливо потер рукой лоб, как бы отгоняя черные думы, но они все лезли в голову, лезли с разных сторон, как назойливые мухи, и не было никакой возможности отбиться от них. Родина… долг… жизнь… смерть… страдания… любимая семья… заветы Христа о любви к врагам, о любви к ближним… все мешалось в голове, все путалось, вызывая в душе хаос и смятение… Где-то глубоко, в недрах души, пробуждался протест против этой ужасной, бесчеловечной бойни. «Зачем это? Зачем? – спрашивал меня какой-то таинственный внутренний голос. – Взгляни и подумай, какие земные, человеческие соображения и цели могут искупить эти погибшие цветущие жизни?.. Ведь их не вернешь!..» – шептал мне тот же голос. И тотчас перед моими глазами встал вид застывших трупов убитых австрийцев и наших – русских, залитых лунным светом вблизи развалин Ленки-Седлецкой… Серые и голубые шинели убитых лежали вперемежку, некоторые трупы застыли в братских объятиях, покончив счеты с жизнью…

½лубившись в размышления, я и не заметил, как сладкая, тихая дремота, подкравшись ко мне, перенесла меня в свое волшебное царство. Но вдруг точно над самым своим ухом я услышал чей-то тревожный взволнованный голос: «Ваше благородие! А ваше благородие!!!» Я вскочил как ужаленный и, протирая глаза, будто желая сорвать железные цепи сковывавшего меня сна, взглянул в отверстие моей берлоги, через которое можно было увидеть лишь клочок мутного неба. Прапорщик Муратов тоже быстро приподнялся и, предчувствуя что-то неладное, торопливо начал поправлять пояс с револьвером. В отверстие окопчика я увидел знакомую рослую фигуру подпрапорщика Бовчука.

– Что случилось, Бовчук?

– Ваше благородие, кажется, австрийцы наступают… Сейчас прибежали из секретов люди, сказывают, ничего не видать, а только слышно, будто как топочут… Потом не стреляют и ракет не пущают, это у их самое первое…

Словам Бовчука можно было легко поверить, так как ничего удивительного не было в том, если бы австрийцы и на самом деле вздумали бы атаковать Ленку с целью вернуть ее обратно. Она, насколько я успел заметить, занимала очень выгодное для них положение, так как выходила прямо во фланг наших частей, защищавших переправы через Дунаец.

– Хорошо, Бовчук, будьте готовы. Николай Васильевич, вы возьмите первую полуроту, а вы, Бовчук, – вторую.

Оба поспешно направились по своим местам, а я до пояса высунулся из окопа и осмотрелся по сторонам. Чуть брезжило. Туманная предрассветная мгла еще покрывала спящую землю. Вокруг стояла напряженная тишина. Не слышно было ни одного выстрела ни с чьей стороны. Казалось, страшный дракон войны притаил свое раскаленное, смертоносное дыхание и смежил на мгновение свои безобразные тяжелые веки. Но вот внезапно тишину прорезали отчаянные неясные крики наших секретов, которые со всех ног пустились бежать обратно в окопы. Вскоре промелькнули их быстро бежавшие согнутые фигуры и скрылись в окопах, точно провалились сквозь землю. Вслед за этим послышалась отчетливая, громкая команда прапорщика Муратова: «Взво-од, пли!» Раздался дружный, выдержанный залп, за ним – другой, третий… Град пуль с шипением понесся навстречу наступавшему врагу Ничто так не действует деморализующе на противника, как несколько направленных на него, хорошо выдержанных залпов, особенно в ночное время. Они, эти залпы, свидетельствуют о присутствии духа, о порядке и твердости в рядах бойцов. Эти несколько залпов, данные прапорщиком Муратовым, послужили как бы сигналом для начала горячего боя. В бинокль я вперил свой взор в сторону врага. В легкой дымке пробуждающегося дня уже можно было различить быстро подвигавшиеся вперед цепи австрийцев. Не могу сказать, чтобы в тот момент я чувствовал бы себя спокойно. Руки у меня дрожали, точно я в первый раз попал в бой. Расшатанные и ослабевшие нервы снова болезненно напрягались, а запасы воли и энергии все более и более истощались. Но в решительную минуту, в минуту опасности у человека откуда ни возьмись является и сила, и энергия. Его дух в своем неудержимом порыве берет верх над слабым, истощенным телом и нередко выказывает чудеса стойкости и храбрости. Вероятно, нечто подобное испытывали и мы все, находившиеся в окопах у Ленки-Седлецкой, из которой австрийцы во что бы то ни стало хотели нас выбить. Усталость, бессонные ночи, борьба между жизнью и смертью, душевные муки – все было на время забыто; все точно воспрянули духом, горя, казалось, лишь одним желанием отстоять свои окопы, доставшиеся нам столь дорогой ценой. И бой загорелся по всей линии с необычайной силой. Трескотня четырех пулеметов поручика Тарасова, защищавших Ленку, покрыла собой частые ружейные выстрелы. Тотчас пришла на помощь и артиллерия. Звонко лопнули впереди несколько шрапнелей, и их огненные язычки на мгновение мелькнули в туманной дымке. За первой очередью последовала вторая, потом третья и вскоре нельзя уже было различить промежутков между отдельными очередями, так как в ответ раскатистыми громами загремели австрийские батареи.

Австрийцы, за ночь получив подкрепление, решили атаковать нас на рассвете, надеясь, вероятно, что мы, понеся большие потери при взятии Ленки-Седлецкой и не успев еще укрепиться в ней как следует, не сможем оказать им должного сопротивления и отступим. Однако против ожидания, австрийцы встретили с нашей стороны такой губительный огонь, что не дойдя несколько сотен шагов до наших окопов, они в панике бросились бежать назад, усеивая все поле убитыми и ранеными. Вскоре они исчезли за своими окопами, которые опоясывали местечко Радлов. Атака была отбита. Уже совсем рассвело, и солнышко бросало свои ласковые, золотые лучи на обагренную человеческой кровью землю. Бой совершенно затих; лишь изредка с чьей-нибудь стороны раздастся нечаянный выстрел, и лениво просвистит одинокая пуля, да вдруг вырвется душераздирающий вопль какого-нибудь раненого австрийца, лежавшего вблизи наших окопов. Но тщетны были призывы о помощи этих несчастных; никто теперь не рискнет им помочь, боясь попасть под огонь австрийцев, которые зорко следили за нашими окопами и тотчас открывали стрельбу, едва только замечали там какое-нибудь движение. Лишь под покровом ночи можно было убрать этих страдальцев с поля смерти и оказать им медицинскую помощь. Но сколько их, истекающих кровью, не доживет до этого момента!

Да, поистине ни в чем так ярко, так возвышенно не проявляется завет Христа о любви к врагу, как в отношении победителя к раненому, страждущему врагу. Здесь, в этих заботах о раненом враге чувства мести и злобы, раздирающие человечество, уступают место святому чувству человеколюбия и братства. От этих гуманных отношений к своему беспомощному врагу веет чем-то высшим, неземным…

Итак, наступил день, и снова я мог с облегченным, спокойным сердцем забиться в свою нору и с уверенностью, что австрийцы больше нас в этот день не потревожат, отдаться мирному, крепкому сну.

Когда я проснулся, было уже около двух часов дня. Я нервно приподнялся и в первое мгновение под влиянием крепкого сна не мог дать себе ясного отчета в том, где я и что со мной. Но лишь только я высунулся из своего окопчика и взглянул на развалины Ленки-Седлецкой и на виднеющиеся там и сям трупы австрийцев, как в моем воображении отчетливо всплыла картина минувшего боя.

После длительного напряженного состояния в душе, как и следовало ожидать, наступила реакция. Усталый дух требовал заслуженного покоя и отдыха. Но на передовой линии, как бы спокойно ни вел себя противник, никогда не может быть настоящего отдыха. Редкий выстрел и визг какой-нибудь шальной пули напоминает о постоянно висевшей над головой опасности. Вследствие ровной местности, через которую пролегали наши окопы, нельзя было не только выйти из окопа, чтобы немного поразмять свои члены, но просто даже высунуться без риска быть подстреленным каким-нибудь метким австрийским стрелком. Вот почему с таким нетерпением все ожидали приближения вечера. И действительно, едва только первые сумерки спустились на землю, как казавшиеся вымершими в течение дня окопы вдруг зажили своеобразной жизнью. Выспавшиеся и отдохнувшие за день солдаты ободрились и оживились, особенно когда распространилась весть, что приехала кухня.

Я приказал разведчикам и ротным санитарам подобрать ближайших раненых австрийцев и направить их в тыл. Однако одиночные ружейные выстрелы не прекращались. Австрийцы стреляли наугад, и пули так и взвизгивали в разных направлениях, как бы ища себе жертвы между шнырявшими в сумерках фигурами солдат. Но никто не обращал на них внимания. Я тоже выкарабкался из своей берлоги на свет Божий. После целого дня лежания приятно было немного пройтись и поразмять ноги. Но едва я сделал несколько шагов от землянки, как навстречу мне попался мой денщик Франц. Он нес мне ужин. Это было очень кстати, так как с утра у меня не было во рту ни крошки. Франц остановился, в нерешительности поглядывая по сторонам. Заметив, как при каждой близко свистнувшей пуле, он инстинктивно нагибал голову, я улыбнулся и весело сказал:

– Кому же это ты кланяешься, Франц? – Тот виновато улыбнулся и молчал. – Ну, иди, вон мой окоп, там у вестовых разогрей как-нибудь, а то, брат, есть хочется.

Но в это время откуда ни возьмись подскочил шустрый Клопов и сказал, что он знает в деревне один уцелевший домик, где можно хорошо развести огонь. Мы все трое пошли. Когда мы вышли в середину, глазам моим предстала тяжелая картина. Небольшая комната с завешенными какими-то одеялами и тряпками окнами была завалена тяжелоранеными. Одни сидели на полу, прислонившись к стене, другие валялись, сбившись в одну кучу. Какой-то солдатик кипятил в печке воду в котелке. Красноватые отблески пламени тускло освещали желтые, исстрадавшиеся лица этих несчастных и их окровавленные одежды.

В спертом, тяжелом воздухе чувствовался отвратительный запах запекшейся крови. Эта специфическая атмосфера вызывала у меня тошноту. Я хотел уже выйти вон, как ко мне подошел, шатаясь, один молодой солдатик-татарин, тяжелораненый в грудь.

Узкие, немного косые, ввалившиеся глаза его горели лихорадочным огоньком, а пересохшие губы едва слышно шептали:

– Ваша благородия, у мина сдесь шрапнэла сидит… Ох, тяжело… не могу… Сделай Божецку милость!..

Но тут кровавое харкание не дало бедняге договорить. Однако я понял, чего ждет от меня этот страдалец и чего ждали все остальные раненые, понял по их молчаливым, полным мольбы взглядам… Тотчас я взял свою записную книжку и написал капитану Шмелеву записку о беспомощном положении этих раненых, брошенных на произвол судьбы. Приказав Клопову отнести записку командиру батальона, я велел Францу нести ужин в окоп, а сам вышел на воздух, чтобы поскорее избавиться от тяжелого впечатления, оставленного на мне видом раненых.

Придя в свой окоп, я не нашел там прапорщика Муратова и в ожидании Франца прилег в задумчивости на солому Острые впечатления последних двух дней еще не изгладились в душе, а постоянное нервное напряжение, вызванное тем, что приходилось быть все время лицом к лицу к смерти, начало влиять на мою психику В обыденное время человек подвергается смертельной опасности, испытывает волнение, страх только короткое время, иногда даже один только момент, который чаще всего проходит для него бесследно. Но на войне не так, там непосредственная близость и возможность смерти висит над вами иногда целыми неделями, и потому скрытая внутренняя борьба, инстинктивная боязнь за свою жизнь, волевое напряжение не прекращаются. Пусть не говорят, что к опасности на войне можно привыкнуть настолько, что на человека уже не производят никакого впечатления ни пули, ни снаряды. Это неправда. К постоянной опасности человек не может совершенно привыкнуть, он может только к ней приспособиться. Человек – это живой организм, а так как «все живое боится смерти, стремится жить», то, значит, и человек по своей природе, не может не реагировать на близость смерти, готовой его поглотить. Степень реагирования зависит исключительно от силы воли данного субъекта, сковывающей и не дающей возможности слабым, трусливым элементам нашей человеческой природы прорваться наружу и заслужить позорное имя труса. При тщательном наблюдении над самыми тонкими движениями своей души я начал замечать внутри себя самого какую-то странную перемену. Прежний боевой задор заметно остыл.

Напряженная боевая жизнь с ее окопами, ранеными, убитыми, с трескотней пулеметов, со свистом пуль и ревом снарядов – эта жизнь начинала действовать на нервы раздражающим образом. Все чаще и чаще, особенно вот как теперь, в минуты размышления, закрадывались в душу сомнения в необходимости этой бойни, зависть по отношению к тем счастливчикам, которые могли сидеть в тылу, вдали от всех этих ужасов войны. Я хорошо сознавал, что подобные чувства дряблости и душевного брожения были последствием физического и морального переутомления. И нужен был временный отдых усталым бойцам где-нибудь в резерве, чтобы укрепить их надломленный дух и измученное тело для новой кровавой борьбы.

Наверху около окопа послышались шаги. Это был Франц. Я зажег свечу и с аппетитом поужинал. Вскоре пришел прапорщик Муратов, и мы, поболтав немного, легли спать.

Наутро мы с прапорщиком Муратовым вскочили, разбуженные сильной артиллерийской канонадой. Австрийские шрапнели с грохотом рвались над нашими окопами, засыпая их, как горохом, круглыми шрапнельными пульками. Все забились как можно глубже в своих окопах, так как каждый уже по опыту знал, что в таком случае шрапнель вреда не принесет. Но вот издалека с австрийской стороны послышалось сначала тихое, едва уловимое шуршание, постепенно оно превращалось в какой-то гнетущий душу свистящий шум, точно падал на землю огромный метеор. Еще мгновение, и протяжный ахающий гром потряс собой воздух. Завизжали и завыли осколки. Это разорвался в Ленке-Седлецкой тяжелый снаряд.

– Что это австрияки, черт возьми, вздумали глушить тяжелой артиллерией. Уж не собираются ли они снова отбивать Ленку? – как бы про себя вслух произнес я.

– Ха, ха, ха! – весело рассмеялся прапорщик Муратов. – Как это хорошо звучит: «отбивать Ленку!» Можно подумать, что мы и на самом деле держим в плену какую-нибудь Елену прекрасную, которую австрийцам во что бы то ни стало нужно у нас отнять.

Я тоже засмеялся остроумной шутке прапорщика Муратова. Улучив удобную минутку в промежутках между залпами австрийской артиллерии, я высунулся из окопа и оглядывался кругом. День был пасмурный. Чуть-чуть моросил дождь. Ни в наших, ни в австрийских окопах, находившихся на расстоянии около версты, ни в других местах не заметно было никакого движения. Казалось, все живое здесь вымерло. Убедившись в том, что опасности нет, я собирался уже снова спрятаться в окоп, но вот опять чуткое ухо уловило отдаленный, глухой короткий удар и вслед за ним знакомое шуршание шестидюймового снаряда, точно что-то грузное тяжело просверливало воздух. Я любил наблюдать за разрывом тяжелых снарядов, а потому и теперь, быть может, рискуя собственной жизнью, не удержался от любопытства и провожал глазами незримую траекторию[17] летящего «чемодана». Когда сильный шум, точно буря, ударил в уши, я инстинктивно присел, потому что так и казалось, что снаряд должен разорваться где-то совсем близко. Но я уже неоднократно замечал в подобных случаях, что это было не что иное, как обман слуха. Снаряд обыкновенно разрывался дальше, чем это представляло себе воображение. Так было и теперь. Земля дрогнула от оглушительного удара. Высокий столб земли, щепок и каких-то небольших балок, смешиваясь с черным дымом, взлетел кверху. Вероятно, снаряд попал в развалины какого-нибудь дома или сарая. В первое мгновение мне даже показалось, что он угодил прямо в блиндаж капитана Шмелева. Однако мое любопытство и в самом деле чуть не стоило мне жизни. Сейчас же вслед за разрывом тяжелого снаряда раздался залп австрийской батареи, и едва я успел припасть к стенке окопа, как четыре шрапнели низко разорвались над моим окопом и пули густо усеяли площадь вокруг меня, а сверху посыпалась мне на голову сбитая пулями земля.

– Вы не ранены? – с беспокойством приподнялся прапорщик Муратов, пытливо оглядывая меня.

– Нет, Бог миловал.

Артиллерийский обстрел продолжался около часа. К счастью, потерь у нас не было. По окончании артиллерийского обстрела австрийцы начали постреливать из ружей и пулеметов, буквально не давая нам, как говорится, дохнуть. Свой пулемет они поместили на каком-то доме в Радлове, из которого благодаря ровной, как стол, местности можно было видеть все, что делается в наших окопах. Едва они замечали там какое-нибудь шевеление, как тотчас открывали по тому месту огонь из пулемета. Это становилось прямо нестерпимым. Я прямо затрудняюсь сказать, что лучше, бой или это тоскливое, неподвижное сидение в окопах. Я думаю, легко можно представить себе это удовольствие, когда вы, молодой, здоровый человек в продолжение целого дня не сможете даже встать на ноги без риска получить пулю в лоб.

Бесконечно длинным и томительно однообразным показался мне этот день. И только с наступлением вечера все вздохнули облегченно.

С этого времени наступило затишье в боевых действиях. Потянулись скучные, совершенно похожие друг на друга, тоскливые дни. Серая, ненастная погода еще больше увеличивала эту тоску. С утра обыкновенно с немецкой аккуратностью ровно в 9 часов австрийцы угощали нас «завтраком», то есть начинали артиллерийский обстрел, который с перерывами продолжался до обеда. В это время мы плотнее жались к стенкам своих окопов, ища спасение от бешено рвавшихся над нами шрапнелей. Австрийцы, видимо, в противоположность нашей артиллерии, не жалели снарядов и могли стрелять впустую в течение нескольких часов. Однако эти обстрелы не всегда сходили для нас благополучно. За несколько дней стояния под Ленкой-Седлецкой у нас уже были пять убитых и восемь раненых. Но и этого австрийцам было мало. В местечке Радлов выделялось от других одно здание, которое имело что-то вроде башенки, увенчанной небольшим куполом. Вот под этим-то куполом австрийцы установили пулемет и однажды утром открыли оттуда огонь из пулемета вдоль наших окопов, так как описанное здание занимало фланговое положение по отношению к нашим окопам, расположенным по обе стороны Ленки-Седлецкой. Огонь оказался очень действенным вследствие того, что окопы могли защищать от пуль только спереди, а от флангового огня никакой защиты они не имели. Поэтому после первой же ленты[18], выпущенной австрийским пулеметом, в наших окопах послышались крики и смятение. Сразу же оказалось пять раненых. Такая же картина повторилась, вероятно, и в других частях нашего батальона, занимавшего передовые окопы. Создалось очень серьезное положение, так как благодаря такому фланговому обстрелу батальон мог понести большие, ничем не оправдываемые потери, и, таким образом, получилась угроза для самой Ленки-Седлецкой, которую волей-неволей пришлось бы очистить. Эту опасность тотчас оценил капитан Шмелев, уже успевший получить тревожные донесения от некоторых командиров рот о губительности огня австрийского пулемета, бившего во фланг. Капитан Шмелев тотчас сообщил по телефону в штаб полка обо всем случившемся и просил, чтобы артиллерия во что бы то ни стало сбила башенку, где был установлен австрийский пулемет, так как дальнейшее пребывание его батальона под Ленкой-Седлецкой делалось невозможным благодаря присутствию этого пулемета.

Быстро долетело донесение капитана Шмелева в штаб дивизии, а оттуда в штаб корпуса, и не более чем через двадцать минут две наши легкие батареи и одна тяжелая начали обстрел здания, на башенке которого угнездился австрийский пулемет, наделавший столько шума и хлопот. После первых орудийных выстрелов роковой пулемет замолчал, однако этого было недостаточно. В задачу нашей артиллерии теперь входило или совсем разрушить здание, или по крайней мере сбить башенку. Началась любопытная стрельбы в цель, тем более интересная, что в ней принимала участие артиллерия и особенно тяжелая, стоявшая верстах в шести от передовой линии.

В этом случае было поставлено на карту искусство нашей артиллерии, и потому мы с замиранием сердца следили за результатами стрельбы. Очередь следовала за очередью. Снаряды с пронизывающим воем проносились над нами, воздух сотрясался от грома выстрелов. Били гранатами, чтобы скорее разрушить здание. Тяжело ахали время от времени наши «чемоданы»; высокие столбы темно-бурого дыма, смешавшись с землей, с красноватой пылью от разбитых кирпичей, на мгновение совершенно скрывали от глаз роковое здание. Казалось, вот-вот оно будет сметено с лица земли. Но дым рассеивался, и здание продолжало оставаться на месте. Вдруг крик радости невольно вырвался из наших грудей. Метко пущенный тяжелый снаряд попал в самое основание башенки с куполом. Сквозь дым разрыва можно было видеть, как сначала пошатнулась, а потом с шумом повалилась наземь роковая башенка. Австрийцы как бы в отместку открыли по нашим окопам артиллерийский огонь, не причинивший, впрочем, нам никакого вреда.

Дни тянулись убийственно медленно. Пасмурная, дождливая погода вызывала еще большую хандру. Маленький окопчик наш, в котором мы с прапорщиком Муратовым ютились, до смерти нам надоел. К тому же сырость все больше и больше давала нам себя чувствовать. Ведь что такое был, в сущности, наш окопчик? Самая обыкновенная узкая и неглубокая ямка, чуть прикрытая сверху досками с тонким слоем земли. Стены ее стали влажными от сырости, и сквозь щели между досками просачивались капельки воды. Неприятная дрожь, что-то вроде озноба, пробегала временами по телу. Мы с прапорщиком Муратовым плотнее укутывались в свои шинели и крепче прижимались друг к другу, стараясь согреться, однако это мало помогало; сырость пронизывала до костей. Единственное, что могло бы нас согреть, это движение, но, как я уже говорил выше, этого удовольствия мы были лишены, так как нам приходилось весь день лежать в своей норе, чтобы не подставлять себя под австрийский пулемет. Мудрено ли после этого, что обитатели жилищ, подобных нашему окопу, после месячного лежания там получали злостный суставный ревматизм? Да и мало найдется из активных участников великой войны таких, у кого бы его не было.

Окружающая обстановка тоже сильно начинала действовать на нервы своим однообразным, гнетущим видом. Жалкие развалины Ленки-Седлецкой с кое-где уцелевшими отдельными постройками, печально стояли поодаль, примыкая к левому флангу моей роты. Левее Ленки сквозь туманную завесу пасмурного дня выступало густо застроенное и засаженное оголенными теперь деревьями местечко Радлов. А еще левее где-то далеко-далеко, теряясь в туманном пространстве, высились предгорья Карпат. Прямо против нас, упираясь в Радлов, пролегала дамба, на которой австрийцы и укрепились. День и ночь раздавались с обеих сторон отдельные ружейные выстрелы, постоянно напоминавшие вам, что вы находитесь на передовой линии. Иногда шальная пуля, как непрошеная гостья, звякнет низко над самым нашим окопом, и тогда невольно подумаешь: «Вот, поди ж ты, шельма, если бы стоял, как раз угодила бы в живот или в грудь…»

Но ни выстрелы, ни пули, ни гнетущая обстановка, ничто так не действовало на воображение, как запах разлагающихся трупов. Все тела убитых, валявшиеся в самой Ленке-Седлецкой и вблизи ее, были убраны и там же закопаны. Маленькие свеженасыпанные могилки с кое-как сколоченными крестиками свидетельствовали об этом. Но трупы австрийцев, находившиеся в так называемой нейтральной зоне, то есть между нашими и неприятельскими окопами, не представлялось никакой возможности убрать, и потому воздух был отравлен отвратительным зловонием, от которого никуда нельзя было скрыться. Присутствие этого тошнотворного смрада делало наше пребывание в окопе еще более тягостным и невыносимым, так как помимо отвращения этот трупный запах заставлял содрогаться нашу живую человеческую природу, постоянно напоминая нам о витающем вокруг нас кровавом призраке смерти, готовой и каждого из нас ежеминутно превратить в обезображенные трупы, которые также будут распространять вокруг себя отвратительное зловоние… В довершение всех этих прелестей окопной жизни вследствие того, что в продолжение нескольких недель нельзя было не только переменить белье, но даже снять верхнюю одежду, благодаря этому страшно начало чесаться тело и завелись вши, о которых до этого времени я не имел как следует и представления. С непривычки, ничуть не стесняясь присутствия прапорщика Муратова, я начал неистово чесаться, раздирая себе кожу до крови. Но мерзкие насекомые размножались на мне с неимоверной быстротой, и вскоре с отчаянием я понял всю бесполезность борьбы с этим бесчисленным, назойливым войском, безнаказанно ползавшим по моему телу При наших исключительных условиях боевой жизни только крепкий, непробудный сон мог на время, да и то косвенным образом, избавить нас от неприятного действия вшей. Эта новая неприятность, являющаяся всегда следствием продолжительного сидения в окопах, еще более подтачивала и без того уже ослабевший в борьбе с лишениями и опасностями организм. Тот, кому приходилось бывать в положении заеденного вшами человека, тот знает, как оно ужасно и как болезненно отражается на всей нервной системе человека и даже на психике.

Под влиянием такой удручающей обстановки и невыносимых условий окопной жизни в душу начали заползать и действовать на нее разлагающим образом самые дерзкие и неожиданные повороты мыслей. Уже начали блекнуть первые цветы юношеского пыла и патриотизма, которыми был усыпан вначале войны победоносный путь наших армий. Все бледнее и туманнее становился так еще недавно сиявший ярким светом образ Родины, все дальше и дальше он ускользал от нас, как бы с укором взирая на своих измученных сынов… Суровая, беспощадная действительность заставляла страдать нашу слабую человеческую природу и тем самым мало-помалу начала заглушать высокие порывы духа. Где-то далеко в душе, под спудом, не смея пока еще вырваться на поверхность, глухо клокотали какие-то неведанные, таинственные силы… В них чудились мне то вопль осиротелых жен, то слезы несчастных матерей убитых воинов, то хриплые проклятья умирающего героя…

Я старался проанализировать эти новые для меня чувства, наводнявшие мою душу, и все яснее я начал сознавать, что начавшееся в моей душе брожение есть не что иное, как протест, живой, острый протест против войны, против этой неслыханной человеческой бойни, равной которой еще не знал мир. Мой маленький, ограниченный ум отказывался понимать действительность. Можно ли было согласовать столь ценные культурные достижения европейских народов и их высокие христианские воззрения с этим страшным кровопролитием. И где оправдание этим бесчисленным невинным жертвам войны? Но ответа, конечно, я не находил. Да и вряд ли нашелся бы человек, который мог бы дать исчерпывающий ответ на такие вопросы.

Длинные тоскливые дни, проведенные в бездействии в окопах под Ленкой-Седлецкой, конечно, весьма способствовали зарождению и распространению в моем уме, склонном к анализу и размышлению, подобного рода мыслей. Но, раз ворвавшись в душу, эти протестующие чувства уже не убегали прочь, завеса спала с глаз… Но надо было смотреть на действительность и принимать ее такой, как она есть.

Я нарочно несколько подробнее остановился на своих переживаниях в окопах под Ленкой-Седлецкой, чтобы тебе, дорогой мой читатель, стал понятен тот огромный душевный сдвиг русского солдата впоследствии, в первые дни революции, когда он, измученный и утративший веру в победу, крикнул на весь мир: «Долой войну!»

Та маленькая революция духа, которую я наблюдал в себе уже к концу 1914 года, нашла свое конкретное выражение в период событий на фронте в 1917–1918 годах с той только разницей, что, несмотря на все свои внутренние протесты, я всегда был противником этого соблазнительного малодушного лозунга «Долой войну!» в самый ее разгар и был горячим сторонником ее продолжения до победного конца, хотя бы во имя тех миллионов наших братьев, которые положили живот свой на поле брани за правое дело… Эти жертвы не должны были пропасть даром. Но Бог судил иначе.

К концу третьей недели нашего сидения под Ленкой-Седлецкой вдруг распространились слухи, что скоро нашему полку будет смена. Конечно, эти слухи прибыли к нам вместе с ротной кухней и с денщиками, и еще они ничем не подтверждались, но все же они приятно ласкали воображение и влили струю бодрости и надежды в наши измученные души. Ах, так хотелось отдохнуть в спокойной обстановке тыла и хоть на время избавиться от этой сырой ямы, от взвизгивающих пуль и от этого отвратительного зловония разлагающихся трупов. Потребность в самых элементарных человеческий удобствах, о которых здесь странно даже как-то и упоминать, настолько они обыденны: например, лечь в кровать, раздеться, переменить белье, сходить в баню, посидеть за столом и т. п., потребность во всем этом, говорю я, была так велика, что это превращалось в культ какого-то особого неземного счастья. Впрочем, такова уже природа человека – замечать бесчисленные блага нашей жизни только тогда, когда мы их вдруг почему-нибудь лишаемся.

Слухи о смене нашего полка вскоре оправдались. Через несколько дней рано утром я получил от капитана Шмелева письменное приказание такого содержания:

> «Сегодня с наступлением темноты нас сменит 19-й Костромской полк. Сборный пункт за дамбой около сгоревшего сарая. Смену произвести с соблюдением полной тишины.

> > Капитан 1-го б-на кап. Шмелев»

– Николай Васильевич, читайте! – с торжествующим видом произнес я, подавая прапорщику Муратову записку.

На его усталом, хотя все еще довольно свежем лице появилась радостная улыбка, когда он прочитал приказание капитана Шмелева.

– Наконец-то дождались! А то прямо тут с ума сойдешь в этой яме! По-моему, в тысячу раз лучше бой, там по крайней мере жизнь, движение и себя-то хорошенько не помнишь, жив ты еще или нет. А тут сиди, кисни в этих дурацких окопах на съедение вшам!.. Ну-ка, на радостях устрою австрийцам маленький салют! Клопов! Подай-ка мне винтовку и две обоймы! – крикнул прапорщик Муратов, немного высовываясь из окопа.

Клопов выскочил из своей ямки и с улыбкой подал требуемое. Погода немного прояснилась, и между домами Радлова можно было видеть мелькавшие изредка пятнышки шнырявших австрийцев. Прапорщик Муратов высмотрел одно такое пятнышко, которое почему-то долго не скрывалось, и сделал по нему выстрел. Пятнышко, конечно, тотчас исчезло. Тоже случилось с другим и с третьим пятнышком… Прапорщик Муратов слыл в полку за хорошего стрелка, и потому неудивительно, если одна из его метких пуль зацепила какого-нибудь зазевавшегося австрийца. Австрийцам, видимо, это надоело, они начали отвечать из ружей и вскоре, высмотрев, вероятно, откуда раздавались беспокоившие их меткие выстрелы, пустили в дело пулемет. Пули с визгом засыпали наш окопчик, едва не задев прапорщика Муратова. Но тот, как ни в чем не бывало, лег на свое место, проговорив:

– Ну, теперь баста! Пошутили и довольно.

День, в который должна была произойти смена, казался нам особенно длинным и скучным. Все наши помыслы были по ту сторону Дунайца, где нас ожидали желанный покой и отдых.

Наконец, наступил вечер. Все было как и всегда. Взовьется яркая австрийская ракета, хлопнет одиночный выстрел, и вслед за ним в тишине просвистит пуля… Но на душе у нас было какое-то особое, праздничное настроение.

Уже с первыми сумерками к нам явились разведчики 19-го Костромского полка и донесли нам, что за дамбой уже стоят костромичи, готовые нас сменить. Вскоре позади нас послышался неясный шум как бы от множества ступающих ног. И точно, это шли костромичи. Вызвав подпрапорщика Бовчука, я указал ему, где нужно было собраться, и затем, зажегши свечу, принялся ждать смены. Сердце мое радостно билось. Уже слышались покашливание и сдержанный говор подошедшей цепи костромичей. Сквозь сумрак можно было различить их темные фигуры. Костромичей переняли взводные командиры моей роты для того, чтобы развести их по своим участкам.

– А где же ваш ротный помещается? – вдруг услышал я чей-то хорошо знакомый мне голос.

– Здесь, ваше благородие, пожалуйста! – проговорил Клопов.

Офицер спрыгнул в наш окоп и нагнулся. Пламя свечи озарило его лицо.

– Леня! Какими судьбами?.. – невольно вскрикнул я.

– Кого я вижу! Вот не ожидал тебя здесь встретить! Ну здравствуй! – с удивлением, но в то же время с радостью проговорил молодой офицер.

Мы горячо поцеловались. Это был мой почти единственный товарищ по училищу которого я очень любил и уважал. Фамилия его была Степняков. Цветущее, симпатичное лицо его было подернуто теперь бледным оттенком, а серые умные глаза смотрели как-то устало и слишком спокойно. Видно было, что жестокая и затяжная война наложила и на него свою неизгладимую печать.

– Боже мой, как ты изменился! – вдруг воскликнул мой товарищ, пристально вглядываясь в мое лицо. – Тебя и половины не осталось. Неужели так рана повлияла?

– Отчасти рана, кроме того, тяжелые бои…

Поболтав еще несколько минут, мы дружески расстались. Выпрыгнув из своего окопа, очень походившего на свежевырытую могилу, я подобно вырвавшемуся на свободу из клетки льву чуть не бегом пустился напрямик к дамбе, к той самой дамбе, от которой мы начали свое неожиданное наступление на Ленку-Седлецкую. По пути часто попадались воронки от снарядов, зиявшие как мрачные кратеры потухших вулканов. Время от времени вспыхивали яркие австрийское ракеты и минуты на две далеко освещали местность вокруг. Из-за Дунайца медленно, точно гигантский щупалец, скользил луч нашего прожектора. «Та-кум… та-та-ку-кум… та-кум…» – в таком роде хлопали ружейные выстрелы. Посвистывали и цокали пули, и иногда так близко от меня, что я невольно ежился. «Тьфу ты, проклятые, еще не дадут отсюда выйти…» – думалось мне. Нужно сказать, что теперь, когда передо мной открывалась сладкая перспектива отдыха, эти предательски взвизгивавшие пули особенно сильно били меня по нервам. Перенести такие тяжелые бои, просидеть столько времени в окопах и вдруг быть убитым какой-нибудь шальной пулей в нескольких шагах перед дамбой, за которой опасности почти уже не было, это мне казалось непостижимым, но в то же время равнодушно хлопавшие выстрелы и с визгом рикошетировавшие пули ясно говорили мне, что такой случай легко возможен, если только это будет угодно Богу. «Впрочем, всяко бывает», – успокоительно подумал я, и при этом мне невольно пришел на память подобного рода случай с одним молодым легкораненым офицером, отправлявшимся с фронта на побывку домой. Нетрудно представить себе его радужное настроение, вызванное возможностью скорой встречи с близкими и дорогими ему лицами. Но вот, поди ж ты, судьба человека! Офицер ехал по шоссе в 20 верстах от фронта, направляясь к ближайшей станции железной дороги. Вдруг откуда ни возьмись летит германский аэроплан. Случайно или нарочно, это уже я сказать не сумею, аэроплан сбросил бомбу, которая разорвалась около самой повозки, на которой сидел офицер. Лошадь и офицер были наповал убиты, а кучер-солдат получил тяжелые поражения…

Но вот, наконец, и дамба. Слаба богу! Теперь уже осталось позади это страшное зловонное место, подобное аду с его трупами, развалинами, сырыми окопами, со вшами, громом и визгом шрапнелей и пуль, стонами раненых, то место, где даже самый воздух был пропитан ядовитым дыханием смерти и где запуганная человеческая душа взывала к небесам, к правде, спасению и милосердию…

Вскарабкавшись по крутому и скользкому скату дамбы, я быстро перешел через нее и спустился вниз. Около дамбы нестройными группами уже стояли части нашего батальона. В сумраке вспыхивали цигарки, освещая на мгновение чье-нибудь исхудалое, заросшее бородой солдатское лицо. В воздухе чувствовался запах махорки, этой неизменной спутницы русского простолюдина. Слышались сдержанный говор и хриплое покашливание. Взводные командиры наскоро приводили свои взводы в порядок. Наконец, раздался знакомый громкий голос капитана Шмелева: «Батальон, вперед!» – и колонна двинулась вдоль дамбы. Мы с прапорщиком Муратовым шли рядом впереди своей роты, которая двигалась в хвосте колонны. Дорога была грязная.

Вскоре она круто повернула влево и пошла через мост. Изредка где-то высоко в воздухе жалобно просвистит одинокая пуля, как бы напоминая нам, что мы еще не вышли из сферы ружейного огня. Раздавшийся вдруг отчетливый шум ног оповестил нас, что голова колонны уже вступила на мост. Где-то внизу зашумели быстрые, покрытые сумраком воды Дунайца. Когда мы перешли Дунаец и очутились на правом его берегу, на душе стало еще легче и спокойнее, так как между нами и противником лежала такая большая преграда, как река. Теперь мы были в полной безопасности, если не считать возможности артиллерийского обстрела. И, конечно, если бы только австрийцы знали о нашей смене, то они так легко не пропустили бы нас через мост, который они днем держали под непрерывным артиллерийским огнем, на что указывало множество воронок от снарядов вблизи моста.

Пройдя версты три грунтовой дорогой, мы вышли, наконец, на шоссе. После томительного лежания по целым дням в окопах под Ленкой-Седлецкой, как-то особенно приятно было находиться в непрерывном движении, и хотя жидкая грязь так и хлюпала под ногами, но мы бодро и весело шагали. Глаза привыкли к сумеркам, и можно было уже различать темные пятна деревень и отдельных усадеб, в которых кое-где робко мерцал огонек. По сторонам шоссе часто попадались стройные, теперь оголенные тополя. А позади вдоль фронта по-прежнему плавно взвивались яркие звезды австрийских ракет и затем, продолжая светиться, скрывались за причудливыми очертаниями местности. Слышались еще ружейные выстрелы, но какие-то слабые, точно бессильные, очень похожие на выстрелы детских пистолетиков. Откуда-то издалека, со стороны Карпат, доносился гул орудийной канонады. Поравнялись с имением Юрково. Здесь перекрещивались два шоссе. Одно, по которому мы двигались, шло прямо, а другое сворачивало вправо и соединялось с небольшим, но чистеньким австрийским городом Тарновом, лежавшим от имения Юрково верстах в восьми. На перекрестке стояла красивая часовня. При проходе мимо нее многие солдаты снимали шапки и набожно крестились. Большие каменные постройки имения угрюмо стояли, скрываемые группами развесистых деревьев. В имении царила мертвая тишина, и не видно было ни одного огонька, что объяснялось близостью фронта. Пройдя еще несколько верст по шоссе, мы свернули вправо по какой-то проселочной дороге. Дорога была сильно разъезжена, и мы с трудом двигались чуть не по колено в грязи. Здесь уже начала чувствоваться усталость. Особенно затруднялось наше движение тем, что было довольно темно. Каждый наугад выбирал себе более удобную дорогу, и потому вскоре наш батальон растянулся чуть не на версту. Но вот впереди, на небольшой возвышенности показался темный силуэт деревни. Деревня должна была быть достаточно большой, так как посреди ее возвышался костел. Блеснуло несколько огоньков. Это была деревня Повензов, в которой нашему полку было назначено стать в дивизионный резерв. С этого времени деревня Повензов вошла в историю нашего полка и сохранила по себе добрую память, так как до самой весны она служила нам приютом и местом отдыха после лишений и опасностей окопной жизни. У окраины Повензова капитан Шмелев остановил батальон, чтобы люди подтянулись. Затем в сопровождении своих квартирьеров роты направились по своим районам. Деревня точно ожила. Говор, возгласы, брань, смех – все смешалось, и, вероятно, это человеческое море поуспокоилось только тогда, когда люди более или менее разместились по своим углам, но я уже этого не видел, так как по указанию квартирьера мы с прапорщиком Муратовым вошли в опрятный, как нам показалось снаружи, дом. Но еще лучше он оказался, когда мы, отворив дверь, очутились в чистой просторной горнице. Вид жилого помещения приятно подействовал на меня и как нельзя лучше гармонировал с моим хорошим настроением. Особенно ласкал мой взор стоявший у стены и накрытый чистой скатертью стол с горевшей посредине в медном подсвечнике свечой. Такого комфорта я уже давно не видел и уже как будто отвык от него. Потом очень соблазнительно поглядывали на нас и так и манили к себе две кровати, тоже приставленные к стенкам и уже приготовленные для нас заботливыми руками наших денщиков. Хозяин со своей семьей поместился в соседней комнате, служившей, вероятно, для них кухней, где теперь хлопотали изо всех сил около печи мой Франц и Осип – денщик прапорщика Муратова. После хорошего ужина и чая с вином мы с неизъяснимым наслаждением улеглись в чистую, мягкую постель, переменив, разумеется, предварительно на себе белье. Почти мгновенно мы забылись сладким, спокойным сном.

На другой день мы еще нежились в постели, когда вошел Франц и с невозмутимым, как всегда, выражением лица подал мне хорошо знакомый маленький запечатанный конвертик от командира батальона. Сердце мое так и екнуло.

– Что там еще? Неужели опять куда-нибудь пошлют с визитом к австрийцам? Тьфу ты, черт, надоело… – с нескрываемым беспокойством произнес прапорщик Муратов.

– А вот посмотрим…

Я торопливо разорвал конверт и бегло прочел записку.

– Ничего, все обстоит хорошо. Можете, Николай Васильевич, повернуться на другой бок и спать дальше.

– Нет, спать уже не хочется, выспался… А что там?

– В 12 часов новый командир полка будет принимать полк, и после – панихида.

Одевшись и напившись чаю, я вышел из дому, чтобы лучше посмотреть то место, где мы находились. День был пасмурный, но погода стояла мягкая. Деревня Повензов оказалась довольно значительным населенным пунктом, гораздо больше, чем мне показалось с вечера, расположенным на высоком холме, с которого открывался широкий вид на окружающую местность. Верстах в десяти чуть-чуть слева серым пятном выделялся Тарнов. Он точно приютился у подножия отрогов Карпат, неясно вырисовывавшихся в туманной дали.

Правее местность была довольно ровная. На сером фоне темнели деревушки, кое-где виднелись перелески, но в общем растительности было мало, и только в районе Дунайца она заметно была гуще. Там, теряясь между складками местности, пролегала передовая линия, где кровью решались судьбы нашего отечества. Точно притаившийся где-то гигантский лев, рыкали орудийные раскаты в разных частях фронта. Ружейная стрельба не доносилась.

Сама деревня Повензов имела необыкновенно оживленный вид благодаря присутствию солдат, которые шныряли в разные стороны, наслаждаясь свободой и покоем мирной обстановки. У всех подобно тому, как и у меня, было бодрое и радостное состояние духа, вызванное спокойно проведенной ночью и особенно инстинктивным счастливым сознанием того, что ты вышел из опасных боев здоровым и невредимым, между тем как многие-многие твои соратники или, обливаясь кровью, вышли из строя, или пали на поле смерти…

Взглянув на часы, я поспешил к своей «штаб-квартире», так как время уже было собираться на панихиду.

Около 12 полк уже был в сборе и расположился в каре[19]. Посредине стоял небольшой аналой, на котором лежали крест и святое Евангелие. Наш полковой священник, высокий и худой старик, разговаривал с капитаном Шмелевым, стоявшим недалеко от аналоя и командовавшим полком. Офицеры группами беседовали около своих батальонов. На самом правом фланге была полковая музыка во главе со своим капельмейстером, полным, уже пожилым человеком. На самом левом фланге поместилась молодецкая пулеметная команда под начальством поручика Тарасова, того самого, который с таким чувством спел «Спите, орлы боевые», когда мы, офицеры, собрались у капитана Шмелева после боя под Ленкой. Картина этого горячего боя живо предстала в моем воображении, и сердце мое болезненно сжалось, когда я нечаянно скользнул взглядом по рядам нашего батальона и сравнил его с другим батальоном. От нашего батальона не осталось и половины.

Вдруг в некотором отдалении верхом показался наш новый командир полка в сопровождении нового адъютанта поручика Сорокина и нескольких конных ординарцев.

– Господа офицеры, по местам! – раздался громкий голос капитана Шмелева. Полк зашевелился, устраивая и выравнивая свои ряды.

– Полк, смирно! Слушай, на-краул! – скомандовал капитан Шмелев и, обнажив шашку и держа ее перед лицом острием кверху, твердым шагом направился к новому командиру полка.

Между тем командир полка полковник Бойвид, молодцевато соскочив с коня и бросив узду подбежавшему ординарцу, спокойной походкой пошел навстречу капитану Шмелеву. Выслушав рапорт, полковник Бойвид подал капитану Шмелеву руку и пошел вдоль фронта полка, здороваясь с каждым батальоном в отдельности. Воспользуемся этим случаем, чтобы сказать несколько слов о личности нового командира полка. Внешностью своей полковник Бойвид производил довольно приятное впечатление.

Он был среднего роста. Русые усы и маленькая русая аккуратно подстриженная бородка клином придавали его еще довольно моложавому лицу симпатичное выражение, а серые умные глаза смотрели спокойно и приветливо. Полковник Бойвид был начальником К. военного училища. Это сама по себе хорошая и даже отчасти привилегированная должность. Но служба в тылу, вероятно, не удовлетворяла патриотических чувств полковника Бойвида, а может быть, здесь играли некоторую роль честолюбивые мысли. Во всяком случае, так или иначе, полковник Бойвид выразил желание ехать на фронт, и потому как академик он сразу получил полк. Вакантным оказался наш полк.

Поздоровавшись со всеми батальонами, полковник Бойвид стал посредине каре и произнес краткую, но горячую речь, в которой выразил свою радость по поводу того, что он, полковник Бойвид, назначен командиром такого молодецкого, славного полка, как наш, прославившийся своими боевыми трудами, благодарил всех офицеров и солдат за верную службу Родине, особенно наш 1-й батальон за недавний блестящий бой под Ленкой-Седлецкой. В заключение полковник Бойвид выразил надежду и желание, чтобы и под его руководством наш полк высоко держал свое знамя и увенчал бы его ореолом новых побед.

Капитан Шмелев от имени полка ответил краткой приветственной речью и провозгласил «ура» в честь нового командира полка. Раздалось дружное «ура», и музыка заиграла туш[20]. Когда музыка кончила играть и водворилась тишина, капитан Шмелев скомандовал:

– На молитву, шапки долой!

Певчие без винтовок вышли на середину, и вскоре раздались печальные напевы. Началась панихида. На душе стало тяжело, словно что-то сдавило грудь. У многих на глазах выступили слезы. Никогда еще так грустно и так трогательно ни звучали знакомые мотивы панихиды, и никогда еще не были полны такого глубокого смысла и значения слова молитвы об «упокоении рабов Божиих, православных воинов, на поле брани живот свой положивших…»Тихо и задушевно понеслись к небу, как священный фимиам, чудные звуки «Вечной памяти»… А там, на фронте, точно кощунствуя и насмехаясь, грозно вторили орудийные раскаты… И странно, и непонятно было слышать это непостижимое сочетание мощных звуков, выразителей ненависти и злобы, страдания и смерти, с этими чистыми и тихими звуками молитвы, звуками покоя, любви и примирения…

По окончании панихиды роты во взводной колонне прошли церемониальным маршем мимо командира полка и затем направились по своим квартирам, а офицеры были приглашены в здание местной школы.

Через несколько дней наступил сочельник. Приближение праздника Рождества Христова не внесло никаких перемен в нашу жизнь. Все было как и всегда. Время от времени доносилась орудийная канонада; изредка высоко в небе, шумя своим мотором, точно гигантский орел, пролетит австрийский аэроплан. В Повензове из стороны в сторону сновали солдаты. И только вечером в сочельник, когда мы с прапорщиком Муратовым сели за стол, чтобы отведать кутьи, вдруг душу овеяло нежное обаяние праздника, того самого праздника, в который небесное воинство в сиянии яркой звезды, явившейся волхвам, дало человечеству, погрязшему во зле и кровопролитиях, эти чудные слова: «Слава в вышних Богу и на земле мир»…

На мгновение мысли наши перенеслись из этой чуждой нам обстановки в родной уголок, где теперь, в этот святой вечер, тоже, вероятно, собрались за столом близкие и дорогие нашему сердцу люди. С тихой грустью они вспоминают о нас, смутно представляя себе, в каких условиях приходится нам встречать праздник, и я знаю, наверняка знаю, что в эту минуту по морщинистому лицу моей доброй старушки-матери скользнула непрошеная слеза…

На следующий день в 12 часов был отслужен молебен, а после молебна офицерам был предложен общий обед в офицерском собрании, солдатам же выдали улучшенные порции и каждому по восьмушке махорки.

Быстро пролетела неделя отдыха, и настал день выступления на позицию. Около четырех часов дня полк собрался на окраине Повензова и затем походной колонной двинулся вперед по направлению к позициям с таким расчетом, чтобы с наступлением сумерек сменить 19-й Костромской полк. Судя по веселым выражениям солдатских лиц, по их доброму виду, можно было сказать, что даже такой короткий отдых, какой был нам дан, оказал на всех благотворное действие. Дорога была уже знакома. Пройдя версты три по грязной грунтовой дороге, мы достигли шоссе. Потом миновали имение Юрково, и когда первые сумерки начали окутывать землю, мы уже были на переправе через Дунаец. По мере того как мы приближались к позиции, настроение у всех начало заметно изменяться. Затихли разговоры, точно каждый ушел сам в себя.

Окрики взводных командиров стали раздражительнее и строже. Люди инстинктивно теснее жались друг к другу и были как будто совсем другие, не похожие на тех жизнерадостных, веселых людей, какими они были еще с полчаса тому назад. Точно что-то тяжелое, гнетущее вдруг повисло над их головами. Я сам на себе чувствовал, что едва мы перешли через мост и очутились на левом берегу Дунайца, как нервы мои натянулись и душу мою охватило хорошо знакомое уже мне, несколько приподнятое и напряженное состояние, вызываемое опасностями боевой обстановки. Человек, наблюдавший за ходом военных событий, находясь в ближайшем тылу, не может себе представить подобного душевного состояния. Впоследствии я заметил, что оно всегда является у вас тогда, когда вы попадаете в сферу ружейного огня.

Мы уже находились в этой сфере, так как пули изредка взвизгивали над нами, заставляя сильнее биться наши сердца.

Звучно и, казалось, совсем близко щелкали австрийские ружейные выстрелы. Потянуло дымком и, как мне показалось, отвратительным трупным запахом.

Не доходя до дамбы, наш батальон свернул не вправо, а влево. Высланные заблаговременно разведчики поджидали уже нас на этом месте, и в сопровождении них роты начали расходиться по своим участкам.

Перейдя дамбу, я со своей ротой пошел по открытому, ровному месту, держа направление прямо к окопам. Вследствие темноты австрийцы не могли обнаружить нашего движения, иначе они не пропустили бы удобного случая и наверняка открыли бы сильный огонь. Однако шальные пули цокали и взвизгивали около нас, так и норовя кого-нибудь зацепить. Вдруг раздался чей-то громкий крик:

– О-ё-ёй, братцы!

Сердце мое сжалось. Вскоре после того ко мне подбежал подпрапорщик Бовчук и доложил:

– Ваше благородие, в четвертом взводе раненый!

«Первая жертва… Не успели еще стать на позицию», – хмурясь подумал я.

– Фельдшер делает перевязку?

– Так точно.

– Потом с санитарами отправьте на перевязочный пункт.

Вероятно, пока мы дошли бы до окопов, не обошлось бы еще без новых жертв, но, к счастью, здесь уже был ход сообщения, представлявший собой не что иное, как канаву в рост человеческий, по которой мы гуськом в относительной безопасности могли добраться до передовой линии. Около самого хода сообщения, немного не доходя окопов, была землянка ротного командира. Осветив электрическим фонариком узкую со стеклянным окошечком дверь, я открыл ее и вошел в середину, а прапорщик Муратов повел роту дальше. Землянка, сверх всяких ожиданий, оказалась гораздо комфортабельнее, чем моя нора под Ленкой-Седлецкой. По двум ступенькам я спустился на пол, устланный соломой. Землянка была настолько высока, что можно было стоять, не согнувшись. В одном углу, справа, стояла импровизированная кровать из досок, а в другом, слева, была устроена из кирпича и замазана глиной печь. Между кроватью и печью стоял настоящий небольшой стол, взятый, вероятно, откуда-нибудь из деревни. На воткнутой в стенку дощечке горела свеча.

При моем входе навстречу мне с кровати с любезной улыбкой поднялся молодой поручик, ротный командир сменяемой мною роты.

Мы представились друг другу.

– У вас здесь так уютно… Прямо и не подумаешь, что находишься на передовой линии.

– Ну, какой там уют! – самодовольно усмехнулся молодой офицер. – Надо как-нибудь устраиваться на зимнюю спячку… По всем видимостям, придется здесь зазимовать под Ленкой.

– Да, скорее всего. Как слышно, центр военных действий переносится на Карпаты.

– Да? Вот как! Ну, знаете ли, трудная история – форсировать этакие Карпаты… Впрочем, мы не стратеги, наше дело маленькое: куда пошлют, туда и иди.

– Ну, а как участок? Спокойный? – спросил я, заметив, что симпатичный молодой офицер собирается уходить.

– Да ничего, постреливают, окаянные, другой раз и мортиркой[21] запустят. А в общем ничего, довольно сносный участок, скучища только… Ну за сим честь имею кланяться.

Поручик пожал мне руку и вышел, насвистывая какую-то веселую песенку. Через некоторое время пришел и прапорщик Муратов. Он так же, как и я, был приятно поражен устройством землянки.

– Ай да костромичи! Теперь и в Повензов не надо будет ходить на отдых. А только, постойте, где же мне спать-то? Разве под кроватью, что ли?

Я засмеялся.

– Зачем же непременно под кроватью? Поместимся и на кровати, она достаточно широка.

– Идет! Мне еще лучше.

Через некоторое время явился подпрапорщик Бовчук и доложил мне, что рота благополучно заступила на позицию и впереди выставлены секреты.

– Хорошо. В случае какой-нибудь тревоги сейчас же дайте знать.

– Слушаю, ваше благородие.

Подпрапорщик Бовчук вышел. Я прикрепил над кроватью небольшую деревянную иконку Божьей Матери, которая на войне всюду сопутствовала мне и с которой впоследствии я тоже никогда не расставался, несмотря ни на какие трудные обстоятельства и условия моей жизни. Иконка придала еще больший уют неприхотливой обстановке нашей землянки, а на душу мою действовала успокоительным образом.

Потушив свечу, мы с прапорщиком Муратовым улеглись спать.

Я долго не мог заснуть, чутко прислушиваясь к каждому шуму, к каждому шороху. Близость противника, всегда готового выкинуть какую-нибудь штучку в виде неожиданной ночной атаки, не могла сказываться на спокойствии моего духа, особенно принимая во внимание то, что местность, в которой мы в данный момент находились, была мне еще пока совершенно неизвестна. Но кроме редких ружейных выстрелов да легкого похрапывания прапорщика Муратова, я ничего более не слышал. Маленькое окошечко в дверях временами освещалось зеленоватым отблеском австрийских ракет, и тогда землянка тоже озарялась на несколько секунд бледным светом.

Однако тревоги мои были напрасны. Ночь прошла совершенно спокойно. Австрийцы не только не выказывали никакого намерения к активным действиям, но, скорее всего, и сами рады были, что и их не тревожат.

Утром, проснувшись и напившись чаю, который нам приготовил услужливый и расторопный Клопов, я вышел из землянки, намереваясь сделать рекогносцировку[22] местности и набросать кроки[23]. Погода была пасмурная. Частой мелкой сеткой моросил дождь, но было довольно тепло, несмотря на то что был уже конец декабря по старому стилю. Я вышел в одной фланелевой рубашке, разорванной с боку пулей под Ленкой-Седлецкой. Мой организм, закаленный в лишениях боевой жизни, не поддавался простуде, даже если бы у меня и мелькнула предательская мысль схватить какую-нибудь болезнь для того, чтобы поблаженствовать где-нибудь в дивизионном лазарете две-три недельки.

Участок моей роты на этот раз находился левее Ленки-Седлецкой. Так как участок был велик, то между взводами были порядочные прорывы, то есть незанимаемые стрелками места, соединенные неглубокими ходами сообщения. Прямо напротив в полуверсте лежал Радлов, над которым высилась единственная кирпичная заводская труба, почти около самых австрийских окопов. Глядя на эту трубу, я частенько думал, что ведь немцы – мастера на все руки, что им стоит устроить наблюдательный пункт хоть на этой самой трубе?

На это обстоятельство, между прочим, указал также и подпрапорщик Бовчук, встретивший меня в окопах.

– Вот труба у их, ваше благородие… Не к месту.

– А что?

– Оченно удобно наблюдать.

– А как же туда забраться? – усмехнулся я.

– Немцы все могут, ваше благородие… – серьезно заметил Бовчук.

Это «все могут» было очень характерно в устах старого подпрапорщика. Уже в первое время войны в настроениях солдатских масс ясно определился какой-то безотчетный, суеверный страх перед несокрушимой немецкой техникой, способной на разные чудеса. Часто можно было слышать разговоры в таком роде: «Немца не сломаешь, ты насупротив его пулямет, а ён десять выставит; ты его шарапнелей, а ён тебя газым… Ну вот, поди и воюй с им…»

Такая запуганность русского солдата мощью германского оружия объясняется, конечно, с одной стороны, совершенством германской техники, а с другой – несовершенностью нашей. Разумеется, мы никогда не могли выставить в бою столько пулеметов, аэропланов и выпустить столько снарядов, как немцы. Часто крупные сражения, когда мужеством и доблестью наших войск успех явно склонялся в нашу сторону, все же мы проигрывали как раз именно вследствие слабого развития нашей техники. Ведь иногда во время боя удачно зашедший во фланг или в тыл броневой автомобиль или внезапно налетевшая на резервы эскадрилья аэропланов могут сыграть решающую роль. Но если можно сказать, что русский солдат трепетал перед германской техникой, то так же точно можно сказать, что и немцы пасовали перед франко-англо-американской техникой, которая к концу Великой европейской войны показала миру настоящие чудеса. Достаточно вспомнить танки, ослепляющие лучи, авиационное дело и т. п. Немцы, перебрасываемые с Западного фронта на русский, Восточный, не скрывали своей радости, говоря, что они едут на русский фронт «отдыхать», настолько для них были легкие условия войны на нашем фронте по сравнению с французским. Впрочем, можно было утешить себя тем, что такое пренебрежительное отношение, какое немцы имели к нашей боеспособности, было и у нас к австрийцам. Разгром австрийских армий в 1914 году давал нам на это полное право, и если бы вовремя не подоспели немцы со своей талантливой стратегией и усовершенствованной техникой, то с австрийцами мы, выражаясь военным языком, покончили бы в два счета. Но, увы, этого не случилось. Да оно и не могло случиться, потому что уже в самом начале Великой войны была очевидна полная неподготовленность к ней России. Говоря о России, я отнюдь не хочу бросить тень на нашу доблестную страдалицу армию с незабронированной грудью, чуть не голыми руками отбивавшую страшные удары врага. Я хочу сказать о предательском попустительстве тех высших сфер, от которых зависело поставить на должную высоту технику нашей армии и о бесталанной губительной стратегии нашего высшего командного состава.

Однако пора вернуться к прерванному рассказу. Нанося кроки расположения первой полуроты, я пошел на левый фланг своей роты. В прорывах между взводами приходилось сильно сгибаться, так как ходы сообщения были лишь до пояса, и австрийцы тотчас открывали ружейный огонь, лишь только замечали на нашей стороне на поверхности земли человеческую фигуру. Благодаря дождям в окопах местами была непролазная грязь. Солдат почти не было видно. С сонными, скучными лицами стояли лишь часовые, провожая меня молчаливыми, безучастными взглядами. Остальные солдаты ютились в маленьких, тесных землянках, вырытых в передней стенке окопа. Кое-где над окопом курился дымок. Около правого фланга третьего взвода, вытянувшись в струнку, отдал мне честь знакомый уже читателю молодцеватый пулеметчик Василенко. На груди его висел Георгиевский крестик.

– A-а, это ты Василенко! Здорово, братец!

– Здравия желаю, ваше благородие!

Покрытый грязной холстиной пулемет, как ядовитый, страшный паук, стоял в своем специальном пулеметном гнезде, вырытом в передней стенке главного окопа.

Набросав кроки, я принялся внимательно в бинокль осматривать местность, среди которой мне, вероятно, суждено было провести зиму. Правее были развалины Ленки-Седлецкой, впереди – Радлов со своей торчащей, как перст, заводской трубой, а левее – какой-то лесок. Австрийские окопы, как паутиной, уже начали опутывать проволокой. Перед нашими окопами тоже пролегали три ряда проволочных заграждений. Это было явным признаком того, что обе стороны готовились к зимовке. Да и пора уже было. Наступившая распутица препятствовала передвижению крупных боевых единиц. К тому же наши и австрийские армии, измученные и сильно потрепанные в непрерывных жестоких боях, нуждались в отдыхе, пополнении людьми и в организации тыла. И только на неприступных твердынях Карпат кипели еще жаркие бои.

Едва я вернулся в свою землянку, как два сильных взрыва один за другим поколебали землю. С потолка землянки посыпался песок. С любопытством и, конечно, с опасностью для жизни мы с прапорщиком Муратовым выскочили за дверь взглянуть, где разорвались снаряды. Последние осколки заканчивали свою жалобную мелодию, причем один из них так низко над головой загудел, подобно шмелю, что мы так и присели на корточки. Дым от разрывов еще не вполне рассеялся, и потому можно было узнать, что австрийцы били по третьему взводу, но снаряды делали небольшой перелет.

– Вероятно, черти разнюхали как-нибудь, что там есть пулемет, – вслух пробормотал я.

– Да, наверняка, ведь у них разведка великолепно поставлена!..

Но в этот момент раздавшиеся два глухие орудийные выстрела не дали прапорщику Муратову договорить. Сверля воздух, точно тяжело дыша, с шумом неслись на нас два мортирных снаряда. Мы невольно согнулись, точно готовясь получить по голове удар палкой, однако не теряли из виду место предполагаемого разрыва снарядов. Однако нельзя было быть уверенным в том, что австрийцы не изменят прицел и не начнут бить по площадям. В этом случае мы легко могли бы попасть под снаряд. Вот почему с каждым моментом, чем сильнее становился шум приближавшихся снарядов, тем чаще билось сердце, и в уме мелькала беспокойная, леденящая мысль: «Где разорвется?» Но вот впереди, почти на том же самом месте, где и раньше, взвились почти одновременно два столба земли, смешавшейся с дымом, и два мощных разрыва потрясли воздух.

Мы опять присели на корточки, так как осколки, как мухи, зажужжали кругом…

Обстрел продолжался с полчаса, однако все обошлось благополучно: ни один снаряд не попал в окоп. Как только обстрел кончился, я вышел из землянки, решив зайти к капитану Шмелеву и, кстати, занести ему кроки. Землянка капитана Шмелева находилась несколько позади расположения нашего батальона и была вырыта на отвесном, крутом скате шоссе, проходившем через Ленку-Седлецкую на Радлов.

Пока я шел ходом сообщения, который был мне до плеч и местами даже выше, австрийцы не обнаруживали моего движения. Но лишь только я оттуда вышел на открытое пространство, как среди австрийцев тотчас нашлись желающие поохотиться на мою особу Раздался выстрел, явно направленный на меня, так как пуля ударилась о землю недалеко от меня и жалобно зазвенела. За первым выстрелом последовали еще другие, и пули цокали, чуть-чуть не задевая меня. Вероятно, пасмурная погода мешала взять точный прицел. Признаться, ощущение мое было не из приятных. Конечно, быть в роли загнанного, беспомощного зайца вряд ли кому-нибудь пришлось бы по вкусу. Но что оставалось делать? Упасть на землю? Бежать? Нет… Собственное достоинство не позволяло. «Ну, постой же, сволочи!.. Я вам отплачу…» – сжав зубы, подумал я и, взглянув, откуда приблизительно раздавались выстрелы, прибавил шагу. Пули назойливо провожали меня, причем одна даже так близко ударила около самой моей ноги, что я невольно отскочил в сторону. И только небольшая складка местности, скрывшая меня от взоров австрийцев, положила конец их преследованию. Две-три пульки, пущенные, вероятно, наудачу каким-то неугомонным австрийцем, свистнули над моей головой, и после того стрельба прекратилась. Подойдя к шоссе, я увидел на краю его тонкую струйку голубоватого дыма. Кроме того, в этом месте сходились две телефонные проволоки. По этим признакам нетрудно было догадаться, что здесь была землянка батальонного командира. Капитан Шмелев встретил меня, как и всегда, очень радушно, точно это происходило где-нибудь у него на дому в Житомире, где, как я уже говорил, до войны стоял наш полк.

– Сумочка! Ну, живо давай, что там есть!.. – гаркнул капитан Шмелев.

В один момент на столе появились холодная закуска и начатая бутылка коньяку Мы разговорились. Серомутные глаза капитана Шмелева оживились. Несколько овальный нос, подернутый не слишком редкой, предательской синевой, выдававшей маленькую слабость старого капитана, вдруг заблестел, точно его смазали салом. Временами капитан Шмелев отпускал какие-нибудь ядовитые, не вполне цензурные остроты, на которые отвечал громким, раскатистым смехом, так что невольно вызывал смех у всех присутствовавших, то есть у меня, у Сумочки и скромно сидевших в углу телефонистов.

Когда я уходил, капитан Шмелев дружески похлопал меня по плечу и весело прибавил:

– Да, о самом главном я и забыл вам сказать: за бой под Ленкой меня представили к золотому оружию, а вас – к Владимиру.

Известие это меня обрадовало. В хорошем настроении я вышел от капитана Шмелева и прежней дорогой направился к своей роте. Я шел быстро, немного согнувшись. Несколько пуль свистнуло около меня. «Ладно, ладно, сейчас и я до вас доберусь, подлые австрияки…» – злобно подумал я. Но на этот раз австрийцы, точно испугавшись моей угрозы, не преследовали меня своим огнем, и я благополучно добрался до хода сообщения, где мог чувствовать себя в безопасности. Не заходя в свою землянку, я прошел прямо на передовую линию, чтобы привести в исполнение свою месть австрийцам. Ход сообщения, соединявший мою землянку с окопами, вывел меня на участок второго взвода. В окопах было безлюдно, кое-где только стояли наблюдатели, остальные солдаты сидели в землянках. Первому же попавшемуся наблюдателю я велел позвать взводного командира. Тот мигом исполнил мое приказание, и через минуту передо мной уже стоял навытяжку старший унтер-офицер Белов. Это был довольно красивый, бравый солдат с русыми усиками и серыми бойкими глазами. Вся его коренастая, хотя и невысокая фигура дышала энергией и здоровьем. Туго подпоясанная шинель с патронными сумками впереди ловко облегала его стройную талию. Он был прекрасный стрелок и, как взводный командир, отличался распорядительностью и находчивостью.

– Что изволите, ваше благородие? – отчетливо спросил Белов.

– Есть у тебя хороший стрелок?

– Так точно.

– Вот что, возьми сам винтовку и позови этого молодца тоже с винтовкой, понимаешь?

– Так точно, понимаю, – весело ответил Белов, хотя по недоуменному взгляду, который он бросил на меня, можно было сказать, что он решительно ничего не понимал, что такое затевал его ротный. Вскоре опять появился Белов в сопровождении оного смуглолицего, коренастого солдата-малоросса.

Этот тоже выглядел молодцом. Его спокойная осанка и твердый, уверенный взгляд темных глаз говорили вам, что этот человек не дрогнет ни перед какой опасностью.

– Как твоя фамилия?

– Городенко, ваше благородие.

– Вот что, ребята: австрияки нам проходу не дают, чуть кто высунется, сейчас по нему и палят. Ну, а сейчас мы на них поохотимся…

Белов и Городенко почтительно осклабились.

– Приготовьтесь стрелять. Прицел тысяча!

Ловким, привычным движением оба солдата вскинули винтовки на бруствер. Щелкнули затворы. В бинокль я начал всматриваться прежде всего в то место, откуда австрийцы преследовали меня своим огнем. Ждать пришлось недолго. Вскоре позади австрийского окопа показалась человеческая фигура, спокойно двигавшаяся вдоль окопа. В бинокль она была очень хорошо видна.

– Видите прямо, чуть правее развалин идет австриец?

– Так точно…

– Ну, прицельтесь хорошенько… Шеренга-а, пли!

Рядом грянули два выстрела. Зашипели в сером воздухе пули. Фигура как бы с недоумением остановилась и потом со всех ног пустилась бежать. Но мои молодцы не зевали. Один за другим грянули новые два выстрела. В бинокль было видно, как фигура как-то странно перегнулась и, как сноп, свалилась назад. Сомнения не было, австриец был или ранен, или убит. Я не переставал наблюдать в бинокль. Спустя короткое время около того же места снова показалась фигура какого-то австрийца, который, согнувшись, пробирался в тыл, к Радлову. Но от зорких глаз Белова трудно было укрыться.

– Ваше благородие, вон видать… Идет несмело. Городенко, видишь? – вполголоса, точно охотник, боящийся спугнуть дичь, произнес Белов.

– Вижу, ховается[24]…

Оба стрелка прицелились, ожидая моей команды.

– Шеренга-а, пли!..

Снова два выстрела. Фигура исчезла и больше не показывалась.

Так в течение целого часа мы не пропускали ни одного австрийца, появлявшегося над окопами. Доставалось даже и тем, которые обнаруживали себя в Радлове. В конце концов, наша назойливая стрельба надоела австрийцам. Сначала они отвечали отдельными ружейными выстрелами, но видя, что это не помогает, не на шутку обозлились и открыли огонь из пулемета. Пока пули сыпались, с визгом сбивая с бруствера брызги земли, мы преспокойно сидели на корточках на дне окопа и только посмеивались. Лишь только стрельба затихла, как мы снова высматривали уже новую жертву…

– Ой, батюшки! Да вы тут настоящий бой затеяли, – услышал я знакомый голос. Я обернулся. Ко мне приближался командир 2-й роты, известный читателю прапорщик Ковальский. – Из-за вас как раз под пулемет угодил… Так на брюхе и пролежал, пока, наконец, не угомонились проклятые «кепки»[25]…

– A-а, здравствуйте, Петр Петрович! Ну, спасибо, ребята, теперь ступайте.

В ответ послышалось бойкое: «Рады стараться, ваше благородие».

Мы с прапорщиком Ковальским пошли в мою землянку. По дороге я ему рассказывал о том, как я сегодня поссорился с австрийцами. Прапорщик Ковальский от души хохотал.

– Так им и надо, так им и надо, – повторял он, – они мне, черти полосатые, тоже порядочно сегодня надоели; надо будет и мне проделать такую же штуку. А я, знаете, сидел в своей конуре да и надумал от скуки к вам пойти поиграть в преферанс, а завтра вы ко мне; все как будто разнообразие, а то, право, сидишь как крот в норе, прямо даже тошно становится.

– Вот и прекрасно! – воскликнул я. – Охотно присоединяюсь к вашей идее.

Мы вошли в землянку, и, поболтав о том о сем, вскоре все трое, то есть я, прапорщик Ковальский и прапорщик Муратов засели за преферанс и проиграли до самого вечера.

В обыденной жизни по большей части наступление ночи возвещает конец дневным трудам и заботам человека, и он предается заслуженному мирному отдыху. В окопах наоборот: только ночью возможна какая-либо работа, так как днем противник, заметив малейшее шевеление на нашей стороне, тотчас открывает ружейный и пулеметный огонь. Вот и теперь в описываемый момент, согласно данному мною еще накануне приказанию, солдаты под покровом темноты работали над усовершенствованием и укреплением окопов, в которых нам предстояло еще провести долгие зимние месяцы. Часть людей была занята очищением от грязи окопов, другая часть работала над углублением ходов сообщений, третья возилась с проволочными заграждениями, устраивая новые ряды. Особенно опасна была работа около проволочных заграждений. Никогда почти не обходилось без потерь. Стук от забиваемых кольев, особенно в тихую погоду, доносился до австрийцев, и те иногда открывали огонь из пулемета. Укрытия от такого огня никакого не могло быть, так как проволочные заграждения приходилось устраивать шагах в ста впереди окопов на открытом месте.

Помимо опасной и утомительной работы на обязанности солдат ночью лежало также несение тяжелой караульной службы. От каждого взвода выставлялся вперед за проволочные заграждения караул или секрет. Нетрудно представить себе физическое и душевное состояние этих скромных героев, волею рока в сырую холодную погоду заброшенных где-то в чуждой Галиции в мокрую ямку перед лицом грозного врага. Их двое в секрете. Лежат они рядышком, тесно прижавшись друг к другу с винтовками наготове, бдительно охраняя покой своих товарищей. Тихо шепчутся между собою, зорко всматриваясь в ночную мглу. И чудится им мгновениями, будто кто-то в темноте подкрадывается… Вот, словно ветка хрустнула… В глазах мерещится… А вон какое-то странное пятно вдруг выросло… Ведь его раньше не было? Или это только так кажется. Жутко… Дрожь пробегает по телу Крепче сжимает рука винтовку Тихо щелкает затвор… Но вот медленно скользнул луч нашего прожектора, охватил ослепительным светом широкую полосу, и все объяснилось: странное пятно впереди оказалось обыкновенным маленьким кустиком… Но луч прожектора скользнул дальше, и снова что-то мерещится во тьме, и снова жутко и одиноко вокруг, и мурашки пробегают по спине… Нередко, однако, мнимые призраки превращаются в страшную действительность, и из тьмы вместо кустиков и камней вдруг вынырнут несколько смелых неприятельских разведчиков, неслышно подкравшихся к секрету Оглушенные ударами прикладов по голове, несчастные герои, грубо толкаемые в спину, не смея пикнуть, уводятся в плен или закалываются штыками на месте… А отделенный командир, придя проверить бдительность секрета, вместо него находит лишь пустоту, окопчик… Отделенный все понял. С ужасом бежит он к взводному и взволнованно говорит ему, что «сняли секрет». Поднимается тревога, раздается несколько торопливых залпов… Но тщетно… Застигнутых врасплох товарищей уже не вырвать из рук коварного врага.

Дорогой читатель! Проникнись уважением и благодарной памятью к этим безвестным героям, каждую ночь, невзирая ни на какую погоду, охранявшим в годину войны лицом к лицу с врагом покой своих боевых товарищей, а за ними и всей России, и преклони свою голову перед прахом тех из них, кто пал жертвой на своем скромном, но опасном посту…

Наступил канун нового, 1915 года. Все было как и всегда, но только австрийцы чего-то нервничали и выражали свое беспокойство тем, что чаще постреливали из ружей и одну за другой пускали ракеты, вероятно, боясь нашего внезапного новогоднего наступления. Напрасно. Нам это и в голову не приходило. Но все же было у всех то странное, несколько приподнятое настроение, которое бывает у человека при приближении нового года. Особенно это должны были чувствовать мы, обитатели окопов. Ведь наша жизнь со всеми ее невзгодами и опасностями все же была так необычна… Отходил уже в вечность знаменитый 1914 год, полный грозных кровавых событий на фронте, где ликование побед смешалось с горечью поражений.

Этот год, в который так высоко поднялась волна русского великодушия к оскорбленной чести маленькой братской Сербии и таким ярким светом вспыхнули горячий патриотизм и вера в скорую победу! Но насколько велик и могуч был этот небывалый народный порыв, настолько быстро он угас. И вот теперь, в преддверии нового года, перед лицом грозного врага стоит русский богатырь с притупившимся мечом, усталый и израненный, но твердо и бесстрашно вперив свой мрачный взор на запад. Какие новые страшные испытания готовит ему, этому русскому великану, 1915 год? Выдержит ли он до конца эту стихийную борьбу народов или падет под ударами врага? Как знать?!..

Впрочем, нужно заметить, что подобного рода мысли в то время мало кому приходили в голову. Никто не сомневался в победе России.

Но что ждало тех, кто непрерывно подставлял свою голову под смертельные удары? Какова была судьба в новом году каждого из тех сотен тысяч людей, разбросанных по фронту? Какой жребий, жребий ли смерти или жизни вытянешь ты, безответный боец, из кровавой урны?..

Около 12 часов мы с прапорщиком Муратовым подсели к столу, на котором красовались только что откупоренная, не начатая еще бутылка вина, коробка сардин и кусок сухой московской колбасы. Когда стрелка показывала 12, мы крепко расцеловались, поздравили друг друга с Новым годом и высказали несколько искренних пожеланий. Чокнулись эмалированными кружками, заменявшими нам рюмки…

Вдруг землянка вздрогнула от орудийного залпа. Мы молча с беспокойством переглянулись. Едва мы успели прийти в себя, как прогремел новый залп, за ним еще… Бросив на стол кружки, мы без шапок выскочили на двор. Австрийцы непрерывно бросали ракеты. Кое-где слышались ружейные залпы. Все объяснилось: наша артиллерия поздравила австрийцев с Новым годом.

Мы с веселым смехом возвратились в свою землянку. В дружеской беседе и во взаимных пожеланиях, распивая бутылку вина, мы довершили встречу Нового года.

С каждым днем мы все больше и больше приспосабливались к окопной жизни. Теперь она благодаря сносным условиям и привычке не производила такого гнетущего впечатления. На дворе пахнуло холодным дыханием зимы. Закружился первый снежок, устилая землю мягкими белыми пушинками. Но нам было нипочем. Клопов откуда-то всегда натаскает дров и затопит нашу печурку. Станет тепло и хорошо, будто и не в окопах. Сначала австрийцы повадились стрелять из орудий по дыму, который курился над нашими землянками, но потом им надоело это занятие, так как и самим приходилось топить печки.

День проходил за днем однообразно и скучно. Утром напьешься чаю, пойдешь побродить по окопам. Осмотришь кругом в бинокль всю местность, не изменилось ли что-нибудь за ночь. Но все оставалось на месте: и Радлов со своей одиноко торчащей трубой, и жалкие развалины Ленки-Седлецкой, и неясно очерченная кривая линия австрийских окопов с там и сям курившимися дымками. После этого я шел в свою землянку и писал командиру батальона стереотипное донесение: «Ночь прошла спокойно». Иногда заходил прапорщик Ковальский, и мы втроем подолгу играли в преферанс. Каждый день около 12 часов дня австрийцы начинали обстрел нашего участка мортирами. Тогда немедленно тушились в окопах все печурки, так как благодаря дыму австрийцы могли легче корректировать стрельбу. В эти моменты, когда с адским стоном и грохотом, вздымая фонтаны земли, рвались снаряды, все обитатели окопов замирали, забивались в свои слабые укрытия – землянки, которые не могли предохранить от страшной, разрушительной силы мортирных бомб.

Но как-то все счастливо сходило. Снаряды разрушали окопы, засыпали землей ходы сообщения, но ни один из них не попал в землянку, и потому потерь не было.

Случались редкие дни, когда открывала огонь наша мортирная батарея. Тогда мы, как тараканы, вылезали из своих щелей и, немного высунув из окопов голову, с любопытством зевак наблюдали за падением снарядов. Где-то далеко за Дунайцем глухо и как-то тупо отзовутся две мортирки. Высоко над головой, словно не торопясь, пролетают с мягким шорохом и нежным посвистыванием пудовые снаряды. И не верится как-то, судя по этому нежному шепоту где-то высоко в небесах, сколько разрушительной силы таят в себе эти незримые, чудовищные стальные шершни. Но вот траектория снижается, шум от снарядов усиливается, еще момент, и над австрийскими окопами сначала взвеваются два черных столба, и уже в следующее мгновение доносится гром разрывов… Иногда проявляла свою деятельность также и наша легкая артиллерия, стяжавшая себе славу своей меткой стрельбой даже на вражеской стороне. На фоне однообразной окопной жизни такие артиллерийские обстрелы австрийских позиций были для нас настоящим развлечением.

Так шли дни. К концу недели известное напряжение нервов и непрерывное ощущение какой-то настороженности и беспокойства начинали сказываться все сильнее. Тянуло к отдыху в ставшем милым сердцу Повензове. Наконец, наступил день смены. Вечером, соблюдая возможную тишину, нас опять сменит Костромской полк. Сборный пункт батальону был назначен у креста на шоссе, недалеко от дамбы. Я собрал свою роту в небольшой лощине позади окопов и повел ее к сборному пункту. Было очень темно, так что в двух шагах нельзя было видеть человека. Временами далеко вокруг озаряли местность своим фосфорическим светом австрийские ракеты, но когда они тухли, становилось так темно, что не было видно ни зги. Изредка посвистывали пули. Снег, выпавший накануне, растаял, и грязь большими комьями липла к ногам. Люди, бранясь, натыкались друг на друга, а иногда раздавался сдержанный заразительный смех, когда кто-нибудь растягивался на земле, попав нечаянно в воронку от снаряда или зацепившись за что-нибудь. От сборного пункта батальон двинулся по шоссе, перешел дамбу и старой дорогой через Юрково направился на Повензов.

Опять нас ждали чистые постели, теплое помещение, горячий чай и спокойная, беспечная жизнь вдали от фронта, окруженная неусыпными заботами и попечением наших денщиков. Днем по большей части офицеры, омолодившиеся ловкими руками нашего полкового смазливого и шустрого парикмахера Галпингера, представлявшего собой сильно обрусевшего еврея с коротенькой рыжей бородкой, офицеры, говорю я, собирались в помещении школы, носившей теперь название офицерского клуба. Здесь читатель мог встретить также и своих старых знакомцев. Громким сиплым басом отпускал шуточки капитан Шмелев, и слушатели покатывались со смеху. Рассыпался в красноречии и в хвастливых рассказах капитан Ласточкин, в которых он, конечно, играл главную роль. Пискливым тенорком звенел где-то поручик Юшневич с красным лицом, лихо закрученными кверху черными усами и посоловевшими глазами, неизменно ругавший нашу «махру»[26] и критиковавший боевые действия наших войск, хоть сам и не участвовал в боях, так как постоянно находился при штабе полка. Изредка появлялся в нашем обществе помощник адъютанта милый и симпатичный прапорщик Колчанинов, в высшей степени интеллигентный и порядочный человек с открытым приятным лицом, на котором характерную особенность составляли светлые длинные мягкие усы. Прапорщик Колчанинов прекрасно пел тенором. Иногда в минуты досуга он доставлял нам это удовольствие. Вечером офицеры обыкновенно собирались друг у друга и проводили время за картами. Резались, конечно, по большей части в «железку»!

Солдаты тоже по-своему коротали время. Отдыхали сколько душе было угодно, но тихонько поигрывали в карты, на что офицеры смотрели сквозь пальцы. Завелись, конечно, знакомства с местными паненочками. В некоторых домах слышались резвые звуки гармоники, и русские солдаты, забыв свои горести и печали, подхватывали какую-нибудь бойкую австриячку, плясали с неподдельным размашистым весельем, точно они находились в своей родной деревне.

Так незаметно, точно сон, промелькнули дни отдыха, и снова нужно было выступать на позицию. Едва первые сумерки начали спускаться на землю, как наш полк походной колонной в угрюмом молчании уже двигался по грязному шоссе. Холодный ветер, напитанный мокрым снегом, дул прямо в лицо, жалобно завывая в телефонных проводах и в оголенных ветвях придорожных тополей. Быстро надвигалась темнота; и чем становилось темнее, тем ярче вспыхивали на горизонте вдоль фронта звезды австрийских ракет. Плавно, одна за другой то там, то здесь взлетали они кверху, точно сказочные ночные птицы, затем, ярко горя, медленно опускались книзу и, наконец, судорожно мигнув несколько раз, гасли, словно умирали… И мгновенно все вокруг погружалось в непроницаемый мрак. Подошли к Юркову. В сумерках выдвигались силуэты громадных деревьев, под сенью которых группировались именские постройки. Обитатели имения с приближением русских покинули свое насиженное гнездо, и теперь там стояла какая-то воинская часть.

Окна, выходившие в сторону фронта, были или наглухо заколочены, или чем-нибудь завешены. И только в единственном окне сквозь щель пробивалась непослушная узкая полоска света. Этот слабый луч, игриво прорезавший темень ненастной ночи, ласкал взор и так и манил к себе, словно обещая дать уют и тепло. «Как хорошо, наверное, теперь там, за этим окном, – невольно подумалось мне, – счастливчики эти люди, не надо им никуда идти, ни на какие позиции, нет у них никаких смен… Нет этой вечно висящей над головой опасности, которая так изматывает нервы». Я отогнал поскорее прочь непрошеные мысли, а разгулявшаяся непогода, точно угадывая затаенные чувства этих медленно двигавшихся, согнувшихся сотен человеческих фигур, еще больше бушевала. Мокрый снег резал лицо, залеплял глаза, забивался в уши и, оттаяв, тонкими, холодными струйками умудрялся просачиваться за воротник теплой рубашки. От этого влажного холодного прикосновения по телу пробегала дрожь. В такую непогоду даже сырой и мрачный окопчик с дымной печуркой заманчиво рисовался в воображении. Как бы там ни было, хоть плохой, но все же это был приют. Там и чайку вскипятишь, и около огонька погреешься. Ах, скорее бы, думалось, этот мост! Там уже почти и «дома», то есть в окопах. Вот уже слева от шоссе из тьмы выдвинулись несколько домиков небольшой деревушки, где наш батальон получил пополнение перед боем у Ленки. Здесь обыкновенно помещался штаб полка, когда наш полк стоял на позиции. Чуть-чуть дальше вдоль шоссе, спрятанная между деревьями, стояла наша батарея. Холодные стальные жерла орудий молча были обращены в сторону врага, точно кратеры потухших вулканов, готовые ежеминутно исторгнуть из своих недр громы и потоки лавы…

«Ну, сейчас будет мост», – подумал я. И действительно, дорога круто свернула вправо; по сторонам дороги местность заросла густым кустарником, а там, где тесной гурьбой сгустились темные массы деревьев, там шумно катил свои быстрые воды Дунаец. А вот и мост. С глухим топотом рота за ротой переваливали через мост на ту сторону Дунайца. Я нарочно подошел ближе к перилам и заглянул в пучину реки, силясь рассмотреть ее мутные волны. Вода бурлила и кипела под нами, точно негодуя на то, что ее холодную грудь сдавили крепким мостом. Изредка бледный отблеск вспыхнувшей где-нибудь австрийской ракеты вдруг озарял далеко всю окружающую местность, и чем-то сказочным веяло от вида бурной реки, озаренной фосфорическим блеском, с густыми великанами-ивами по берегам, от этого моста, через который перекатывался такой же серый, как и эти мутные воды реки, поток людей со зловеще блестевшими штыками.

Куда и зачем они, эти люди, шли в эту темную ненастную ночь? А ветер, словно борясь с гигантскими деревьями, гудел и завывал в их ветвях. Где-то высоко над головой просвистела первая пуля…

Особенно как-то гулко раздавались редкие ружейные выстрелы, подхватываемые порывами ветра. Потянуло запахом дыма, указывавшего на близость окопов. Дорога в этом месте совершенно размыта, и приходилось двигаться чуть не по колено в грязи. Подойдя к дамбе, роты молча начали расходиться по своим участкам. На этот раз я должен был занять со своей ротой крайний левофланговый участок, соприкасавшийся с соседней 42-й дивизией. Пройдя версты две вдоль дамбы, мы свернули вправо и пошли прямо по направлению к передовой линии. Все вокруг тонуло в непроглядной мгле, и только изредка вспыхивавшие ракеты позволяли на короткое время рассмотреть причудливые очертания складок местности с небольшими лесками и разбросанными кое-где домиками. Теперь уже все говорило о непосредственной близости наших окопов: пахло дымом, слышался стук топора, которым рубили дрова, а может быть, поправляли проволочные заграждения; глухо доносились редкие выстрелы наших секретов, и пули, как шипящие змеи, прорезывали непроглядную тьму. Впереди ярко зажглась ракета и, подхваченная ветром, понеслась прямо на нас, упав недалеко от наших окопов. При свете ее я успел разглядеть вблизи какие-то развалины, два-три уцелевших домика и около них несколько деревьев, а впереди саженях в ста проходили наши окопы, опоясанные проволочными заграждениями. Когда ракета погасла, стало еще темнее, так что не было никакой возможности ориентироваться. Но при помощи проводников[27] взводы стали расходиться по своим участкам.

Окоп ротного командира находился как раз в центре участка. Согнувшись в три погибели, мы с прапорщиком Муратовым приподняли полу палатки, закрывавшей вход, и вошли в середину. Окопчик был низенький и настолько узкий, что едва-едва можно было двум рядом улечься. Печурки тоже не было; ее заменял «камин», но, конечно, это только громкое название. На самом деле просто в стене была вырыта яма с дымоходом. В момент нашего прихода в «камине» ярко пылали и потрескивали сухие дрова. Это только одно как-то скрашивало и оживляло похожую на могилу землянку.

При нашем появлении навстречу нам поднялся командир сменяемой роты, какой-то прапорщик с приветливой улыбкой на молодом лице.

– Как же вы живете в этой могиле? Ведь тут, наверное, собачий холод! – спросил я.

– Да, это-то правда, холодновато… Пока еще топится, так ничего, подсядешь к огоньку и греешься… – конфузливо улыбаясь, ответил прапорщик, словно чувствуя себя виноватым в том, что ему приходится сдавать такую плохую землянку. Пожелав нам счастливо оставаться, прапорщик поспешил уйти, не дав мне даже необходимых сведений, касающихся расположения нашего участка.

– Вот так попали в апартаменты! – протяжно воскликнул прапорщик Муратов, подсаживаясь к «камину» и грея над огнем озябшие руки. Это что-то вроде Сана и Ленки, только, пожалуй, похуже, так как теперь наступила зима.

– Да, надо будет сказать, чтобы хоть дверь приделали.

Пока мы грелись, пришел подпрапорщик Бовчук и, едва пролезши через отверстие землянки, доложил, что рота стала на позицию, и спросил, не будет ли каких приказаний. Я велел завтра же приделать дверь.

Когда подпрапорщик Бовчук вышел, мы с прапорщиком Муратовым подложили в «камин» дров и легли рядом на солому, тесно прижавшись друг к другу. Поболтав немного, мы вскоре заснули, обвеянные теплотой ярко пылавшего «камина»…

Рано утром, едва только слабая полоска света успела пробиться сквозь узенькую щелочку нашей палатки, заменявшей дверь, как мы уже пробудились от адского холода. Руки наши, несмотря на то что были в перчатках, окоченели настолько, что трудно было согнуть пальцы. «Камин» наш давно уже, как видно, потух, и морозный воздух сверху свободно проникал в землянку через тот же «камин».

– Ну и холодище! Пойду велю затопить! – сонным недовольным голосом пробормотал прапорщик Муратов.

– Валяйте, Николай Васильевич, а я тем временем обойду позицию.

Едва я вышел из землянки, как холодный, морозный ветер, вероятно, еще не унявшийся со вчерашнего дня, с силой ударил мне прямо в лицо. Прежде всего я взглянул в сторону неприятеля, чтобы убедиться в том, насколько далеко он был расположен. Чем ближе были окопы противника, тем опаснее и, следовательно, тем хуже считался участок, так как тогда не думай днем высунуться из окопа, моментально подстрелят. Впереди передо мной открылась совершенно ровная местность, кое-где занесенная легким пушистым снегом. Австрийские окопы с густыми проволочными заграждениями были видны простым глазом. В некоторых местах, где у них, вероятно, были устроены землянки, тонкими струйками стлался дым. За окопами виднелись группы рослых деревьев, терявшиеся в складках местности. Позади наших окопов я увидел те самые развалины и три домика, которые я вчера заметил при свете ракеты. Несколько высоких деревьев качали своими оголенными ветвями, точно протягивая множество беспомощных костлявых рук. Мертво и уныло показалось мне вокруг в природе, так же, как холодно и уныло было на сердце…

Пока я, стоя на месте, рассматривал окружающую местность и окоченевшими руками набрасывал кроки, тем временем Клопов успел где-то уже нарубить охапку сухих дров и чуть не бегом нес ее к моей землянке. Отсюда я решил пройти на левый фланг своей роты. Солдаты попрятались по своим землянкам, и только часовые с посиневшими лицами и, ежась от холода, молча топтались на месте, посматривая время от времени в сторону противника. Над одной из землянок я увидел две телефонные проволоки. Это меня немного удивило. В то время, то есть в начале войны, мы не особенно были богаты телефонами. Аппараты устанавливались только на самых важных участках. А у меня теперь было целых два аппарата: один поддерживал связь с тылом, а другой – с соседней 42-й дивизией. Очевидно, наш штаб придавал моему теперешнему участку серьезное значение. Я вошел в землянку телефонистов. По сравнению с нашей узкой и холодной землянкой, эта землянка показалась мне настоящей комнатой. В ней было тепло, и можно было стоять во весь рост. Около одной стены были устроены широкие нары, а около смежной стены стоял настоящий стол, вероятно, стащенный из какого-нибудь дома. Над столом висели две телефонные трубки. Свет проникал через маленькое оконце в двери. Два дежурных телефониста сидели на табуретах, а остальные два лежали на нарах. При моем появлении все вскочили со своих мест.

– Садитесь, ребята! Ну-ка, вызови, братец, штаб полка и попроси прапорщика Колчанинова, – проговорил я, обращаясь к молодцеватому телефонисту.

Тот быстро схватил трубку и несколькими короткими нажимами на клапан беспрестанно повторяя: «Штаб полка? Штаб полка?» – принялся вызывать. От каждого нажима на клапан трубки получался нежный гудок, очень напоминавший отдаленный звук рожка железнодорожного стрелочника или обыкновенной детской дудочки. Ряд таких коротких гудков на телефонной азбуке означал ряд точек. Этим знаком у нас в полку обыкновенно вызывали по телефону штаб полка. Кстати сказать, все части полка, в которых были установлены телефонные аппараты, имели свой отдельный вызов по азбуке Морзе[28]. Например, 1-й батальон вызывался одним протяжным гудком, что означало тире. Обоз – тремя точками, то есть тремя короткими гудками и т. п.

Когда из штаба полка приняли вызов, телефонист, лицо которого застыло в сосредоточенном внимании, бросил в трубку последнюю фразу: «Я передаю трубку…» – и передал мне ее.

– Доброе утро, Василий Николаевич!

– Доброе утро! Доброе утро! Ну, как вам там? – отчетливо послышался приятный, мелодичный голос помощника адъютанта прапорщика Колчаникова.

– Спасибо, ничего, участок, кажется, довольно спокойный, только землянка попалась отвратительная: ни дверей, ни печки…

– Да, это правда скверно… Вы, кажется, на стыке[29] с сорок второй дивизией?

– Да. Ну, а у вас что нового, Василий Николаевич? Не слышно ли чего?

– Все обстоит очень хорошо. Сводку[30] скоро получите. Наши в Карпатах успешно продвигаются вперед.

– Ну, слава богу. До свидания, Василий Николаевич! Пойду дальше по окопам.

– Всего хорошего!

В землянке телефонистов было так тепло и уютно, что не хотелось оттуда выходить на двор, где свистел и рвал ветер. И действительно, лишь только я открыл дверь, как сильный, колючий ветер чуть не сбил меня с ног. Я пошел дальше по окопу. Жидкая, размешанная грязь на дне окопа превратилась теперь в твердые, замерзшие комья, мешавшие идти. Там, где окоп спускался в небольшую лощину, наполовину занесенную уже снегом, притаился в своем гнезде покрытый засаленным чехлом пулемет. За лощиной в двух-трех землянках приютился четвертый взвод, а дальше на протяжении шагов 200 тянулся узкий и неглубокий ход сообщения, соединявший нас с правым флангом 42-й дивизии.

Поворачиваясь спиной к ветру, я торопился поскорее набросать кроки, так как окоченевшие пальцы окончательно вышли у меня из послушания. Наступившие холода загнали обе враждующие стороны в землянки. Люди, точно пауки, опутавшись, как паутиной, сетью проволочных заграждений, попрятались в свои норки, и только редкие ружейные выстрелы да кое-где вспыхивавшая на короткое время артиллерийская перестрелка напоминали о том, что война продолжается и что ее свирепый, кровожадный дракон не дремлет.

Но не всюду на фронте наблюдалось такое затишье боевых действий, как это случилось на нашем участке, то есть на Дунайце. Несмотря на суровое время года, центр тяжести войны был перенесен на Карпаты. По этому поводу в военных сферах ходила такая версия. Для разгрома Германии существовало два стратегических плана, от выбора которых должна была решиться судьба России. Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Янушкевич был сторонником прямого наступления русской армии на Германию, то есть через Пруссию и восточную Силезию, между тем как великий князь Николай Николаевич, базируясь главным образом на технической неподготовленности нашей армии для наступления на Германию в лоб, решил форсировать[31] Карпаты для того, чтобы, разгромив Австрию, ударить на Германию со стороны двуединой империи, то есть в наиболее уязвимом месте. Трудно сказать, с одной стороны, какой из этих двух планов был лучше, а с другой – один только Бог знает, чем больше руководствовался Верховный главнокомандующий Николай Николаевич, стратегическими ли расчетами или тщеславными мыслями. Еще жив в народной памяти переход русских войск через Балканы – этот великий и славный подвиг русской армии, совершенной под руководством великого князя Николая Николаевича (старшего) (отца Верховного главнокомандующего). И, как знать, не было ли и у нашего Верховного главнокомандующего помимо стратегических целей затаенное, жгучее желание еще раз прославить русскую армию богатырским переходом Карпат! Как бы там ни было, Николай Николаевич, облеченный неограниченной, почти монаршей властью, решил провести в жизнь свой план. Будущий беспристрастный суд истории даст, конечно, надлежащую оценку этого решения Николая Николаевича.

Во исполнение распоряжения Верховного главнокомандующего в районе Карпат началось сосредоточение русской армии, долженствовавшей овладеть этой неприступной твердыней. Тот, кому приходилось созерцать величие и гордую красоту высоких гор, упирающихся вершинами в облака, только тот может представить себе всю трудность, почти непостижимость предстоящей русскому солдату задачи. Сосредоточить многомиллионную армию для штурма Карпат было нелегкое дело, особенно благодаря слабо развитой сети железных дорог. День и ночь один за другим следовали эшелоны с войсками. В горах в важнейших стратегических направлениях уже начались жаркие бои, развивавшиеся для нас с большим успехом. С этого момента Карпаты стали центром внимания всего мира.

Набросав кое-как кроки, я вернулся в землянку с посиневшим лицом и окоченевшими от холода руками. В эту минуту, открывая уже приделанную узенькую дверь и входя в теплую землянку с ярко пылавшим камином, я в глубине души был искренно рад тому, что судьба забросила меня на Дунаец, а не куда-нибудь под небеса в Карпаты. «Извольте-ка теперь, в этакую стужу наступать на какую-нибудь высоту номер три! Склоны обледенелые, скользкие… Медленно, ползком пробираются вверх наши, точно на заклание, а их сверху-то пулеметами посыпают… Визжат пули… щелкают разрывные… валятся вниз раненые, убитые… Брр!..» Представив себе на миг эту жуткую картину я с особенной лаской оглядел теперь свою землянку которая вдруг точно преобразилась и стала для меня такой уютной и приятной…

Потирая руки и в самом прекрасном расположении духа, я подсел к огню.

Вслед за мной почти тотчас вошел прапорщик Муратов со свежим, зарумянившимся от мороза лицом, а сзади его показался и Клопов с эмалированным чайником в руке, из носика которого заманчиво вырывался тоненькой струйкой пар.

– Вот так холодище! Совсем как у нас в матушке-Рассее! – воскликнул прапорщик Муратов, тоже потирая руки и подсаживаясь к импровизированному камину – Австрияки и те попрятались. Глядел, глядел, ни одного не видать, только дымят из своих землянок, точно фабрик понастроили.

– А я вот, Николай Васильевич, сейчас только подумал про Карпаты, – произнес я, наливая в кружки кипяток. – Хорошо еще, что мы сюда попали; попиваем себе чаек, сидим в теплой землянке, боев нет… Хоть это эгоистично и далеко не патриотично самоуслаждать себя такими мыслями, но что поделаешь? В человеке так много тупого животного… Вот всего каких-нибудь несколько месяцев назад готов был, кажется, не задумываясь лезть не только на Карпаты, а хоть на самые Гималаи, а теперь баста, без ужаса не могу об этом даже и подумать…

– Да, это правда. То же самое я могу сказать и про себя, да что там говорить! Не только про себя, но и про каждого, кто побывал более или менее продолжительное время в окопах, кто подставлял свой лоб под пули. Впрочем, что же тут удивительного? Машина и та изнашивается, а человек? С его психикой, с его инстинктивной могучей привязанностью к жизни, как всякого живого существа… Когда только вспыхнула война, помните, какой энтузиазм, какой подъем духа наблюдался во всех слоях населения! Кажется, и стар и мал готов был с места ринуться в бой. А почему? Да просто, по-моему, потому, что большинство имело понятие о войне только понаслышке, а лучше сказать, не имело никакого понятия. Правда, совсем еще недавно на нашей памяти грозной тучей пронеслась над Россией несчастная Русско-японская война. Но это было где-то далеко, за тридевять земель. Ее канонада не тревожила нашего слуха, а десятки и даже сотни тысяч раненых и убитых не стояли укором перед нашими глазами. Об этой войне, так же как и обо всех остальных, мы составили себе понятие из рассказов и описаний, а дополнили их иллюстрации. Но, согласитесь, Владимир Степанович, что все это значит по сравнению с реальной действительностью войны, особенно современной? Ни перо писателя, ни кисть художника не в состоянии воспроизвести даже сколько-нибудь близкое к тому, что происходит вокруг человека во время боя, особенно в нем самом, за этой чертой видимого и осязаемого. Мы имеем в этом отношении прекрасные образцы величайшего художника Льва Николаевича Толстого, как, например, «Севастопольские рассказы» и особенно «Война и мир»! Но все же как это далеко от действительности! Я совершенно уверен в том, что каждый, кто теперь во время этой войны испытал на себе хоть небольшую перестрелку с австрияками или немцами, испытал гораздо больше, чем прочитав «Войну и мир» Толстого. Все это я нарочно привел в пример для того, чтобы сказать, что теперь-то как раз и случилось так, что десяткам миллионам человечества пришлось испытать на самих себе прелести войны, ну, а это всюду, не только у нас, сбавит воинственный пыл, и война, окруженная ореолом чего-то поэтического, возвышенно-патриотического, предстанет пред человечеством в обнаженном, кроваво-безобразном образе… И, в конце концов, превратится в принудительное исполнение тягостного долга, от которого каждый будет стремиться отделаться всякими правдами и неправдами.

Прапорщик Муратов лихорадочно зажег папиросу и затянулся. Яркий румянец вспыхнул на его щеках. Несколько приподняв вверх свою голову с мужественными красивыми чертами, прапорщик Муратов задумчиво смотрел куда-то в пространство, пуская тонкими струйками дым.

Еще долго и задушевно болтали мы с ним на эту тему. Я очень любил такого рода беседы, которые хоть немного оживляли и скрашивали нашу тоскливо-однообразную окопную жизнь. Нужно отдать справедливость прапорщику Муратову, он был не только прекрасный, верный долгу офицер, но и умный, начитанный человек.

Так шли дни. После короткого отдыха в Повензове наш батальон попал, наконец, не на позицию, а в давно жданный полковой резерв. Сумерки уже спустились на землю, когда наша колонна втягивалась в небольшую деревушку вблизи Дунайца Ясна-Гора. Земля, ветки деревьев, крыши халуп, все было покрыто теперь толстым слоем пушистого, недавно выпавшего снега. Наступила мягкая непродолжительная галицийская зима. Бесшумно и грациозно время от времени взвивались австрийские ракеты, и при свете их далеко вокруг были видны покрытые снегом пространства, точно широко раскиданный ослепительно-белый саван. Впереди, там, где вспыхивали яркие звезды ракет, звонко раздавались то по одному, то по два сразу ружейные выстрелы. Казалось, что это совсем где-то близко. Но это только казалось, потому что не было ни малейшего ветерка. На самом деле до позиции было около двух верст. Хотя Ясна-Гора не могла считаться безопасным местом, так как она находилась в сфере если не ружейного, то артиллерийского огня, но все же мы все, и офицеры, и солдаты, были очень рады, что попали сюда. Австрийцы, по-видимому, щадя жителей этой деревни, не подвергали ее артиллерийскому обстрелу, и поэтому все халупы в ней были целы. Это давало нам всем возможность устроиться на квартирах так же точно, как в Повензове. Нам с прапорщиком Муратовым попалась чистая, оклеенная обоями комната. Окна, обращенные в сторону позиции, были тщательно завешены палантинами. На столе, покрытом кружевной скатертью, горела свеча. Вообще, комната носила уютный характер.

– Ну, чем не жилье! – весело воскликнул прапорщик Муратов, бросая на стол серую папаху. – Эдак я и пять лет согласен воевать, черт возьми!

У меня тоже было хорошее настроение. Да и как ему не быть? Целую неделю тут, в Ясна-Горе просидим, потом еще недельку в Повензове, прямо лафа[32].

Вскоре пришел прапорщик Ковальский проведать «соседей». Попили чайку. Составили пульку и просидели до полночи. Со двора доносились редкие ружейные выстрелы. Стекла в окнах вздрагивали от доносившейся откуда-то издалека глухой артиллерийской канонады. Но нам, казалось, не было дела до этих грозных звуков, к которым слух уже давно привык. И если бы не они, то совсем можно было бы и забыть про то, что находишься на театре военных действий в каких-нибудь двух верстах от передовой линии.

Утром я вышел для того, чтобы отчасти прогуляться на свежем воздухе, а отчасти по военной привычке ознакомиться с местностью, в которой мы находились.

Небо было затянуто серой густой дымкой. На всем лежал толстый покров мягкого снега, таявшего под ногой. Похоже было на оттепель. Я забрался на довольно высокую дамбу, отделявшую Ясну-Гору от Дунайца, и стал смотреть в бинокль. Впереди на горизонте темнели постройки Радлова, высилась единственная фабричная труба. Всякий раз, глядя на эту трубу, я про себя думал, почему наша артиллерия не собьет ее? Мне так и казалось всегда, что на вершину ее забрался австрияк и преспокойно выслеживает нас и корректирует стрельбу. Однажды я даже как-то обмолвился об этом прапорщику Муратову. Он засмеялся и сказал:

– Пункт-то хороший для наблюдения, да как туда залезть? Мудрено что-то…

– «Немец хитрый», – привел я выражение, которое часто слышал от солдат.

– Да, это правда, не только в русском простонародье, но и в интеллигентных кругах существует преувеличенное понятие о германской технике. Помните, Владимир Степанович, мы как-то с вами говорили на эту тему.

Мне пришел на память этот разговор. «Ну, пусть там никто и не сидит, на этой самой трубе, а лучше, если бы сбили ее, по крайней мере не мозолила бы глаза», – подумал я, спускаясь с дамбы и направляясь к деревне. В деревне копошились, как муравьи, солдаты, каждый около своего дела. Халуп для размещения целого батальона было недостаточно, и поэтому наблюдалась необыкновенная скученность людей: не было, казалось, пустого местечка.

«Вот бы сюда запустить один-другой «чемоданчик», воображаю, что было бы!.. Странно, что австрийцы сентиментальничают, это не похоже на них», – продолжал я раздумывать. Но в этот момент, точно в насмешку мне, на передовой линии где-то за Радловом тяжко ухнула артиллерия, и мгновенно вслед за тем над самой головой взвыли снаряды и с треском разорвались почти одновременно два вместе где-то впереди, в самой деревне. Послышались звон разбитых стекол, какие-то крики и визг осколков.

– Вот тебе и на! – невольно вырвалось у меня. – Это что же значит?

В деревушке все засуетились. Неожиданный разрыв гранат вызвал тревогу. Снова вдали зловеще загремела артиллерия, и снова, как буря, пронеслись над моей головой снаряды и легли почти на том же месте. Смятение увеличилось. Было очевидно, что австрийцы ни с того ни с чего начали обстреливать Ясну-Гору. Я ускорил шаг, направляясь к месту расположения своей роты, так как могли быть какие-нибудь распоряжения от командира батальона. К счастью, после нескольких очередей австрийская батарея прекратила обстрел, и мы снова могли облегченно вздохнуть. Вероятно, это было не что иное, как артиллерийская пристрелка, жертвой которой едва не стал, как мы потом узнали, наш командир батальона со всем своим штабом, так как первые две гранаты разорвались как раз перед его халупой, ни более ни менее как в трех шагах. В этот момент в халупе вместе с капитаном Шмелевым сидели и болтали еще некоторые офицеры батальона. Силой взрыва все стекла до одного были выбиты, но ранен никто не был.

Не считая этого незначительного эпизода, на который никто из нас не обратил никакого внимания, все остальное время нашего пребывания в Ясна-Горе прошло спокойно и даже приятно. На позиции временами стрекотали пулеметы, громыхали орудия, но все это было направлено не против нас, а на тех, кто занимал окопы, и поэтому каждый из нас чувствовал себя легко и свободно. Солдаты по-своему коротали дни, а мы, офицеры, собираясь друг у друга, большую часть времени проводили за преферансом, рассуждали на разные военные темы и строили грандиозные стратегические планы, особенно когда в голове начинало шуметь от выпитого вина.

Через две недели я снова со своей ротой занимал участок против трубы. Здесь все было по-старому. Впереди из-под белого снежного покрова серым пятном выделялся молчаливый Радлов. Австрийские окопы, занесенные снегом, сливались с местностью и совершенно пропали бы из вида, если бы не темная извилистая линия проволочных заграждений да струйки дыма на некотором расстоянии друг от друга, выдававшие их местонахождение. Щелкали одиночные ружейные выстрелы. Временами, точно медведь, потревоженный в своей берлоге, рявкнет артиллерия двумя-тремя очередями и смолкнет. Казалось, не только природа, но и люди, зарывшись глубоко в землю, засыпанную сверху снегом, погрузились в зимнюю спячку. В окопах было пусто. Все забились по своим землянкам, и только наблюдатели по два на взвод с винтовками в руках, в теплых рукавицах и в башлыках, накинутых на голову, стояли на своих постах, постукивая от холода нога об HOiy и зорко поглядывая в сторону противника. Погода в эти дни стояла не особенно холодная. Легкая метелица кружила снежную порошу.

В один из таких дней после обеда капитан Шмелев по телефону пригласил к себе всех ротных командиров. Я был несколько удивлен такому неожиданному приглашению, которое во всяком случае не предвещало ничего хорошего.

В назначенный час я явился, а вскоре пришли и все остальные ротные командиры нашего батальона, именно: штабс-капитан Ласточкин, прапорщик Древесников, еще совсем молодой человек, временно командующим 3-й ротой. Капитан Шмелев в своей обычной зелено-коричневой кожаной куртке встретил нас дружески, рассадил куда попало, кого на кровать, кого на ящик, а сам уселся на единственную табуретку. По лицу капитана Шмелева мы поняли, что ничего особенного не предстоит. Закурили папиросы и начали болтать о том о сем. Землянка капитана Шмелева была довольно просторна, и нагревалась она раздобытой откуда-то железной печуркой, на которой постоянно грелся синий эмалированный чайник. В землянке было тепло и сине от накуренного дыма. Тут же в углу примостился и дежурный телефонист.

– Господа! – начал капитан Шмелев полуофициальным тоном, после чего мы все разом смолкли и уставились на него. – Из штаба получено распоряжение каждую ночь производить разведку под начальством офицера на участке батальона по очереди от каждой роты. Прежде всего надо, господа, хорошенько осветить участок против Радлова, так что вам, Владимир Степанович, сегодня надо начать первому, а завтра Павел Павлович, – обратился капитан Шмелев с последними словами к прапорщику Ковальскому. Мы оба слегка кивнули головой. – Донесения о разведке присылать мне в секретном пакете.

После этого официального заявления капитан Шмелев снова перешел на дружеский, веселый тон. Попили чайку с печеньем «Альберт» и с ромом. Поболтали немного о том о сем и пошли по своим местам. Я вышел из землянки капитана Шмелева, сделанной, если не забыл читатель, в крутом, противоположном от Радлова, скате шоссе. Перейдя шоссе, я пошел по открытому полю к участку своей роты. Снег мягко шуршал под ногами. Снежная пыль носилась в воздухе, и оттого вся окрестность была подернута какой-то серой туманной дымкой.

«Самая подходящая погода для разведки», – подумал я, пристально вглядываясь в сторону австрийцев, где смутно вырисовывались очертания Радлова. Шальная пуля взвизгнула недалеко от меня. Я не обратил на нее внимания и продолжал идти по полю рядом с полузанесенным ходом сообщения, так как знал, что в такую погоду, если даже австрийцы и заметили меня, им трудно взять на меня хороший прицел. Свистнула еще одна, другая пуля… «Тьфу ты, проклятые! – злобно прошептал я. – Не дадут спокойно пройти». И, точно желая отделаться от назойливых пуль, я пошел ходом сообщения.

Всю дорогу я раздумывал о предстоящей разведке. Не могу сказать, чтобы во мне проснулось чувство страха перед грозящей мне опасностью, нет, этого не было, но было что-то похожее на беспокойство, ощущалась та особая приподнятость настроения, которая бывает у человека перед боем. Тут было даже нечто другое, чем бой. Картина боя с его открытым наступлением или обороной, с его убийственным артиллерийским и пулеметным огнем была мне знакома и понятна, но разведка, где нужно незаметно подкрадываться к противнику, где играет такую огромную роль личная инициатива и где малейшее неосторожное движение, иногда даже шорох, может вас выдать и тем погубить – это было для меня еще ново и неизведанно. Да и, с другой стороны, если посмотреть на дело: сидеть в теплой землянке за десятью рядами проволочных заграждений под защитой пулеметов, стоящей позади артиллерии, да еще когда на фронте полное затишье, – это прямо удовольствие, а попробуйте под покровом ночи вылезти за проволоку всего лишь, несколькими молодцами и подобраться к самым австрийским окопам – это, я думаю, совсем другая музыка. Конечно, слов нет, никто вас контролировать не пошел бы, вы могли бы выйти со своими разведчиками немного за проволочные заграждения и посидеть там для видимости, а на утро донести командиру батальона о результатах «разведки», но не следует забывать, что это было начало войны, когда дух в войсках был тверд и когда все, и офицеры, и солдаты, были проникнуты еще сознанием долга перед Родиной. Поэтому подобного рода случаи в то время в нашей армии бывали еще довольно редко.

Когда я пришел в свою землянку, прапорщик Муратов с нетерпением меня поджидал. Он лежал на широких деревянных нарах, устланных жиденькой соломой, и курил папиросу. При моем появлении он машинально встал.

– Что там у вас новенького, Владимир Степанович?

– А ничего, все по-старому, только вот приказано по очереди каждой роте производить разведку. Сегодня наша очередь, завтра Павла Палыча…

– Гм… для разнообразия оно, пожалуй, и ничего, можно и к австрийцам в гости прогуляться! – как-то неестественно рассмеялся прапорщик Муратов, но ни один мускул не дрогнул на его лице, и нельзя было определить, какое впечатление произвело на него известие о разведке.

Мне почему-то в этот момент представилась его невеста – хорошенькая, молоденькая девушка, почти ребенок, фотографию которой он недавно мне показывал. Повинуясь какому-то внутреннему хорошему голосу, я поспешил прибавить:

– Сегодня для первого дебюта я пойду с несколькими молодцами сам, а вы, Николай Васильевич, уж как-нибудь в другой раз…

Это было несколько против военных правил, так как в таких случаях, когда разведка велась не всей ротой, а только маленькой группой людей, это дело обыкновенно поручалось младшему офицеру, но прапорщик Муратов был не из числа тех людей, которые легко поддаются искушению оградить себя от грозящей опасности. Будучи человеком чутким и глубоко чувствующим, он в то же время имел настолько твердый и благородный характер, что без труда мог подавить в себе такого рода душевную слабость. Кроме того, он был патриот, и на войну с Германией он смотрел не только как на войну за честь и неприкосновенность России с узко патриотической точки зрения, но и как на борьбу с германским милитаризмом, служившим постоянной угрозой миру. Можно с уверенностью сказать, что если бы ему в данную минуту предложили какое-нибудь место в тылу, то он наверняка отказался бы.

– Нет уж, позвольте мне, Владимир Степанович, пойти сегодня на разведку. Этого удовольствия я еще не испытал, хочется испытать… – чуть-чуть нахмурившись, произнес прапорщик Муратов, словно угадав мою мысль.

– Ну хорошо, пойдем вместе, тогда никому обидно не будет! – весело подхватил я.

Во время этого небольшого разговора между мною и прапорщиком Муратовым наш вестовой Клопов принес охапку дров, чтобы подложить ее в печурку. Услышав, что мы с прапорщиком Муратовым собираемся идти на разведку, он, сделав свое дело, вдруг вытянулся в струнку и, добродушно улыбаясь, проговорил, обращаясь ко мне:

– Ваше благородие, дозвольте и мне с вами сходить, мне больно охота…

– Э, дурак ты, Клопов! – дружески хлопнул его по плечу прапорщик Муратов. – И что тебе за охота идти подставлять себя под австрийскую пулю, а то еще, чего доброго, в плен возьмут или штыком брюхо распорют!.. Сидел бы себе тут, чаек попивал, тепло, хорошо…

Клопов осклабился во весь рот и покраснел, даже маленькие капельки пота показались у него на лбу. Карие живые глазки весело и в то же время растерянно засверкали, точно Клопов не понимал, шутит ли прапорщик Муратов или говорит серьезно.

– Их благородие пойдут, и вы тоже, как же мне оставаться… – смущенно пробормотал Клопов.

– Ладно, иди, когда хочешь, может, как раз еще и Георгия заработаешь… – ласково произнес я. Клопов с торжествующим лицом, точно получил приятный подарок, вышел из землянки.

Вслед за ним вышли и мы и направились ходом сообщения на передовую линию, откуда мы хотели внимательно изучить впереди лежащую местность, на которой нам предстояло действовать этой ночью.

Снежная пороша все еще кружилась в воздухе, и поэтому небо и земля слились в один какой-то белесоватый фон. Даже в бинокль трудно было хорошо рассмотреть австрийские окопы. Все наше внимание было сосредоточено на небольшом продолговатом бугорке, который выступом выдвигался далеко вперед за линию австрийских проволочных заграждений и который находился как раз против середины нашей роты. Нам хорошо было известно, что на этом месте австрийцы каждую ночь выставляли пост, но какой численности был этот пост, этого, конечно, мы не могли знать. Захват этого поста мы и решили с прапорщиком Муратовым поставить целью нашей разведки. В эту минуту мы были похожи на каких-нибудь генералов перед сражением, производящих рекогносцировку местности. Мне только кажется, что наше чувство должно было быть острее, так как нам предстояло не только руководить нашей маленькой боевой единицей, но и самим быть в первых рядах, а не сидеть в каком-нибудь штабе за пределами не только ружейного, но даже артиллерийского огня. От этого картина сильно меняется.

В настоящий момент благодаря пасмурной погоде даже в бинокль нельзя было отличить приковывавшего наше внимание бугорка. Все представлялось одним снежным полем, на фоне которого темной узкой лентой извивалась линия австрийских проволочных заграждений, а за ними был, словно в тумане, Радлов со своей заводской трубой. Но все же приблизительно мы могли определить местонахождение этого бугорка. Поэтому тут же и наметили план действий. План этот был таков. Для того чтобы возможно скрытнее подобраться к австрийскому посту, мы решили отправиться на разведку в белых халатах в количестве семи человек. В данном случае, где главным нашим оружием была скрытность и осторожность, с такой небольшой партией можно было действовать лучше всего. В то же время она была настолько сильна, что если бы нам удалось напасть на австрийский пост врасплох, то можно было бы рассчитывать на успех. Согласно выработанному плану, наша партия разведчиков должна была выйти из окопов после полуночи, постараться зайти этому австрийскому посту, занимающему бугорок, слева и даже отчасти с тыла, чтобы наш налет был бы с той стороны, откуда австрийцы и не ожидали бы. Мы нарочно выбрали левую по нашей руке сторону для нападения, так как в этом месте австрийские проволочные заграждения довольно глубоким заливом вдавались вовнутрь, и мы здесь поэтому больше были гарантированы от опасности быть обнаруженными. Если удастся подобраться незаметно к австрийскому посту на близкое расстояние, то решено было атаковать его без выстрела и бесшумно.

– Ах, интересно, черт возьми! – не выдержав, воскликнул прапорщик Муратов, потирая руки от удовольствия.

Вызвали подпрапорщика Бовчука. Тот не замедлил явиться.

– Что прикажете, ваше благородие? – как всегда молодцевато вытягиваясь в струнку и беря под козырек, отчетливо произнес боевой подпрапорщик.

– Нам нужно четырех отборных молодцов на разведку; хотим караул снять. Не найдется ли там у вас охотников? – сказал я, будучи совершенно уверен, что подпрапорщик Бовчук вызовется быть в числе этих четырех. И я не ошибся.

– Дозвольте мне тоже… – нисколько не рисуясь, просто заявил Бовчук.

– Хорошо. Ну и еще там кого-нибудь троих, пусть придут сюда без винтовок.

– Слушаюсь.

Бовчук быстро скрылся за траверсом[33] окопа. Не прошло и четверти часа, как перед нами вместе с Бовчуком вытянулись, взяв под козырек, три молодцеватые фигуры.

– Здорово, молодцы, – произнес я, невольно любуясь этими открытыми, мужественными и честными солдатскими лицами.

– Здравия желаем, ваше благородие! – сдержанно ответили те.

Между ними были и знакомые уже читателю люди. Смуглолицый коренастый Городенко, командир 2-го взвода Белов и командир 1-го взвода Зашибайло, богатырь-малоросс с небольшой русой бородкой.

По словам подпрапорщика Бовчука, охотников на разведку оказалось больше, чем надо. Но и те, которые стояли теперь перед нами, держа руки по швам, были как на подбор.

– Вот что, ребята, – начал я, – нас пойдет всего семь человек: я, прапорщик Муратов, Клопов и вас четверо. В 12 часов соберитесь около моей землянки в белых халатах. Пойдем снимать караул, который вон там, на том бугорке, впереди австрийских проволочных заграждений, знаете? – Я показал рукой в том направлении, где приблизительно был этот бугорок.

– Так точно, знаем…

– Ну вот, смотрите, братцы, все зависит от нас самих, малейшая неосторожность может погубить нас всех. Чтобы была полная тишина. Двигаться будем цепью на шаг один от другого, сначала согнувшись, а потом, когда скажу, ползком на брюхе. Кинемся на австрийцев без выстрела, если удастся, то захватим в плен. При каждой ракете, пока она летит вверх, моментально падать на землю и не шевелиться. Приказания передавать шепотом. Смотрите, ребята, будьте молодцами! – прибавил я в заключение.

– Постараемся, ваше благородие!..

По телефону во все роты нашего батальона было передано, что ночью пойдет наша разведка, чтобы по ошибке не открыли по нам огонь. Было уже за полночь, когда через линию наших проволочных заграждений проскользнули, как тени из загробного мира, несколько белых человеческих фигур и исчезли, точно расплылись, в чуть прозрачной темноте ночи. Это была наша партия разведчиков, рассыпавшаяся в цепь. В центре был я, справа от меня – прапорщик Муратов, слева – Клопов. Правее прапорщика Муратова шли Белов и Зашибайло, а левее Клопова – Городенко, и за ним – подпрапорщик Бовчук. В таком порядке двинулась наша «армия». У каждого из нас была в руках винтовка, а за поясом две бомбы. Погода нам благоприятствовала. Небольшой ветерок дул прямо в лицо, что нам было особенно на руку, так как австрийцам труднее было расслышать шорохи нашего движения. Легкая снежная пыль, по-прежнему крутившаяся в воздухе, заволокла, словно туманом, всю окружающую местность. Белизна снега точно соперничала с темнотой ночи, и потому было настолько видно, что можно было свободно ориентироваться.

Очутившись за проволокой, я да, вероятно, и другие мои товарищи по разведке почувствовали себя такими маленькими и ничтожными перед раскрывшимся перед нами широким белым саваном мертвого поля, словно мы в эту минуту были оторваны от всего мира. Точь-в-точь как маленький кораблик, покинув берег материка, вышел на простор океана… Все так казалось необычно и сказочно. Сумрак ночи… Мутное темное небо, смешавшееся с мутным снежным покрывалом земли. И таким одиноким и беспомощным чувствуешь себя в этом море снега и темноты между нашими и австрийскими окопами. И чем дальше продвигались мы вперед, чем туманнее становились наши проволочные заграждения, тем безотраднее становилось на сердце и тем сильнее было это ощущение беспомощности и оторванности. О, какими счастливыми, казалось, были те, кто в эту минуту мог спокойно сидеть в своей землянке, там, в этих наших сделавшихся милыми сердцу окопах, оставшихся позади нас и утонувших в темноте ночи! Где-то далеко-далеко в душе чуть заметно шевелилось, будто сосало, чувство, похожее на раскаяние. «К чему? Зачем? Кому нужна эта жертва, если всех перебьют? Что ты сам лезешь на рожон? Еще не поздно… Сделай пассивную разведку: посмотри, прислушайся да и назад в теплую землянку… Долг не нарушишь…» – шептал мне искушающий внутренний голос. Но какая-то другая, могучая сила поднялась во мне, та сила, которая толкает людей на подвиги, и, подобно шумному приливу моря, затопила мою душу Я безотчетно отдался этой стихии. Да и не до того было, чтобы разбираться в душевных настроениях. Мы уже прошли много наших секретов и осторожно продвигались к цели нашей разведки. Впереди хлопнул одиночный ружейный выстрел. Близко около нас свистнула пуля. Но мы не беспокоились, так как хорошо знали, что это был случайный выстрел. Австрийцы еще не могли нас обнаружить. Но сердце забилось сильнее… Это была не сказка, не сон, но жуткая действительность, жуткая в своей грозной таинственности. В ночном сумраке все принимало какие-то причудливые формы. В каждой воронке от снаряда, зиявшей иногда на белом фоне снега, в каждом небольшом кустике или неровной складке местности, встречавшейся по пути, мерещились австрийцы, которые точно уже давно подметили наше движение и только и ждут удобного случая, чтобы уничтожить нашу маленькую горсточку разведчиков. С каждой минутой положение становилось все напряженнее, и нервы натягивались как струны. Я инстинктивно озирался вокруг себя, пристально вглядываясь в ночной сумрак, но ничего не мог рассмотреть. Наоборот, чем больше я вглядывался, тем больше сливались небо с землей, образуя одну сплошную мутную пелену. Даже круги пошли перед глазами… Но ведь на мне лежала ответственность не только за свою жизнь, но и за жизни всех остальных шести человек, так сказать цвета моей роты, потому что в моих руках была руководящая инициатива. И требовались большое напряжение воли и присутствие духа, чтобы начатое дело довести до конца. Впереди взвилась ракета и яркой звездой вспыхнула над нашей головой. Мы точно подкошенные попадали на землю и, прильнув к холодному мягкому снегу, лежали до тех пор, пока ракета не потухла недалеко от нас. За этот короткий промежуток времени, чуть-чуть приподняв голову, я успел заметить, что ракета пущена с того именно бугорка, на который австрийцы каждую ночь выставляли караул. Направление движения было нами взято с самого начала правильно, так как бугорок находился теперь как раз против нас на расстоянии шагов четырехсот.

Свет от ракеты был настолько яркий, что стало светло как днем, но благодаря белым халатам, накинутым даже на голову, мы совершенно слились со снегом. Австрийцы, вероятно, нас не заметили, так как когда снова стало темно, то все было по-прежнему. Изредка раздавались то там, то сям ружейные выстрелы, давая тем нам знать, что враг не дремлет. Наши окопы вместе с проволочными заграждениями давно уже потонули в ночном сумраке и остались далеко позади нас, между тем как австрийские проволочные заграждения, особенно Радлов, выдвигались из тьмы все отчетливее, вызывая своим грозно-молчаливым видом чувство ужаса перед нависшей опасностью. Шепотом я передал по цепи приказание двинуться вполоборота налево, низко пригнувшись к земле. Осторожно двинулись в указанном направлении. Вспыхнула ракета, левее сразу другая и, залив нас морем света, упала почти перед самым нашим носом. Но мы успели вовремя припасть к земле. Полежали минутку, видим, ничего не заметили, потихоньку двинулись дальше. А сердце так и стучит молотком в груди, слышен каждый удар… «Господи, спаси и помоги!..» – напрашивается молитва на уста. Больше всего я боялся как бы не наскочить случайно на какой-нибудь другой австрийский пост. Но я успел подметить, что этот другой пост левее нас, из которого была выпущена ракета, находился в нескольких сотнях шагов от бугорка. Таким образом, ближайшей моей целью было как-нибудь пробраться незамеченными между этими двумя постами, а потом уже действовать против бугорка. Мы уже были в такой близости от противника, что из боязни быть открытыми я приказал двигаться ползком. Мы ползли на коленях, упираясь локтями в снег, как кошки, подкрадываясь к своей жертве. Пот градом катился с лица от непривычного движения и морального напряжения.

Ночь была длинная, и я не спешил действовать, с одной стороны, чтобы как-нибудь преждевременно не выдать себя, а с другой – хорошо знал, что перед рассветом человека одолевает сонливость, вследствие чего уменьшается бдительность.

Когда нам таким способом удалось благополучно доползти и попасть между двумя австрийскими постами, половина дела была сделана. До бугорка оставалось не более как шагов 200. Теперь он был у нас по правую руку, а австрийские проволочные заграждения и окопы были настолько близко, что можно было даже расслышать доносившиеся изредка голоса австрийцев, не подозревавших нашего присутствия.

Здесь я приказал всем укрыться в воронках от снарядов, которые, на наше счастье, по-видимому, недавно были сделаны нашей артиллерией, и решил отсюда при свете ракет хорошенько высмотреть местонахождение австрийского поста на бугорке и его силу. Наступил самый решительный и в то же время самый опасный момент. Мы уже так далеко забрались, что об отступлении нечего было и думать. Прошло минут 15, показавшихся мне вечностью. Взвилась ракета с бугорка и, подхваченная ветром, полетела далеко вперед. Яркий зеленоватый свет внезапно озарил всю окрестность. Я впился глазами в бугорок, где, по моему предположению, должен был находиться австрийский пост.

Я чуть не вскрикнул от радости и неожиданности: в небольшом окопе я заметил несколько австрийцев, головы которых отчетливо вырезывались на яркой белизне снега. Все их внимание было, по-видимому, устремлено вперед и, поэтому им и на мысль не приходило, что мы сидим тут, у них под боком. Австрийцы нас еще не заметили, так как не проявляли никакого беспокойства. Все мы были настолько наэлектризованы, что, когда ракета, трепетно мигнув несколько раз, потухла, все, не дожидаясь моего приказания, поползли на животе вперед к бугорку, выровнявшись цепью. Не знаю, показалось ли что-нибудь австрийцам или до них донесся шорох движения, но вдруг они пустили ракету, за нею – другую, третью. Мы прильнули к земле и замерли, уткнувшись носом в снег и не зная, что делается вокруг нас. Это была жуткая, неподдающаяся описанию минута… Волосы зашевелились на голове. «Пропали!..» – мелькнуло у меня, и я чувствовал, как холодный пот выступил у меня на лбу. Дыхание захватило… Единственным спасением для нас было не шевелиться. Мы все это хорошо понимали, и потому напоминали собою занесенные снегом трупы. Австрийцы немного поуспокоились. Но мы все еще продолжали неподвижно лежать на том же месте, чтобы снова не возбудить тревогу неприятеля. Когда я окончательно убедился в том, что австрийцы совершенно успокоились, я шепотом отдал приказание по цепи продвинуться еще на 50 шагов и остановиться. Медленно и тихо подползали мы, работая локтями, к бугорку, который уже можно было легко различить в ночном сумраке. Чем короче становилось расстояние между нами и австрийским постом, тем торопливее и судорожнее делались наши движения и тем труднее было сдерживать рвавшихся вперед людей. Преждевременное нападение могло испортить все дело. Наконец, медлить уж больше было нельзя. Наступила последняя, решительная минута. Бугорок был настолько близко, что можно было смутно различить фигуры нескольких высунувшихся до пояса австрийцев. Каждую минуту они должны были пустить ракету, которая теперь наверняка открыла бы нас.

Словно что-то толкнуло меня… Я быстро приподнялся и, движимый какой-то могучей, сверхъестественной силой, скорым шагом бросился вперед, ничего не понимая, ничего не сознавая, что делается вокруг меня… Я даже не оглянулся назад, уверенный, что все как один последуют за мной и не отстанут ни на шаг. И действительно, едва я сделал несколько шагов, как уже мимо меня пронеслись и опередили три фигуры. Это было богатырь Зашибайло, Городенко и слева подпрапорщик Бовчук.

Инстинктивно и мы, все остальные, бросились за ними бегом. Австрийцы заметили нас, раздалось два-три торопливых выстрела, отчаянный крик… Но было уже поздно… Еще мгновение, и мы подскочили к окопу. Произошла короткая свалка. Наши в белых халатах смешались с темными фигурами австрийцев. Мелькнули в воздухе приклады, послышались лязг железа и глухой удар, другой обо что-то мягкое, а за ними тихие стоны…

Три австрийца побросали ружья и подняли руки в знак сдачи.

– Forverts! Домой! – тихо, но отчетливо скомандовал я.

Подталкивая вперед обезоруженных австрийцев, наша партия почти бегом направилась назад, к своим окопам. Два раненых австрийца были брошены на бугорке. У нас потерь не было.

Когда мы успели уже отбежать несколько сотен шагов, австрийцы подняли тревогу. Одна за другой из разных мест австрийских окопов посыпались ракеты, как какой-нибудь фейерверк. Затрещали ружья, со стороны бугорка звонко застучал пулемет. Пули с визгом во всех направлениях пронизывали ночной сумрак в погоне за нами. Вскоре тяжело ухнула, точно спросонья, австрийская батарея. Бурей пронеслись снаряды, и две молнии разрыва показались далеко левее нашей роты. А мы между тем преспокойно лежали себе в небольшой лощинке и с радостно бьющимися сердцами, сильно запыхавшиеся, прислушивались ко всему этому наделанному нами шуму.

Когда через полчаса суматоха улеглась, мы продолжили свой путь и вскоре, счастливые и веселые, подгоняя перед собой пленных австрийцев, достигли своих окопов.

Наутро я приказал отвести пленных в распоряжение командира батальона, отослав при этом подробное донесение о произведенной разведке, а также представление к Георгиевским крестам всех молодцов-солдат, вызвавшихся охотниками идти со мной на эту столь блестяще удавшуюся разведку.

В конце февраля я со своей ротой занимал участок позиции около развалин Ленки-Седлецкой по обе стороны от шоссе. Была оттепель. Снег быстро таял. В сером, туманном воздухе была разлита та особая мягкость, которая предвещала скорое приближение весны. Сильно почувствовалось ее первое легкое дуновение. В окопах образовалась липкая грязь. Воронки от снарядов, которыми было изрыто все поле около Ленки, были наполовину наполнены мутной водой. Занимаемый участок, будучи самым важным в стратегическом отношении, в то же время считался и самым опасным, так как постоянно подвергался обстрелу легкой артиллерией, австрийцы били шестидюймовыми снарядами по самой Ленке и по нашим окопам.

Особенно неприятно всегда действовал на нервы обстрел тяжелой артиллерией, от которой у нас не было никакой защиты. Мой продолговатый, узкий погреб под развалинами какого-то дома не мог бы устоять даже против мортирки. То же самое можно сказать и про землянки наших окопов. Они не служили надежным укрытием от австрийского огня. По-видимому, наши саперные части прикладывали свое искусство где-нибудь в тылу по починке мостов, дорог и т. п. Но здесь на передовой линии, где саперная помощь могла бы сохранить не один десяток человеческих жизней, ее почти не было. Оборудование позиций лежало на ответственности батальонных, а главным образом, ротных командиров и на измученных тяготами и ужасами войны солдатах. Но велико ли было знание саперного дела не только у офицеров ускоренного выпуска, но даже у кадровых офицеров? В большинстве оно сводилось к знанию инженерного уставчика и к элементарным сведениям из фортификации. И насколько все это устарело и не отвечало условиям современной войны, мы все это сами ясно сознавали. Но ведь это было не наше дело, а дело наших военных верхов. Война принимала затяжной, оппозиционный характер, и благодаря этому, казалось бы, следовало обратить главное внимание на оборудование и укрепление позиций. В сущности, какую преграду представляли наши окопы в одну линию с каким-нибудь десятком рядов проволочных заграждений? Почти никакой. Несколько «позиций» тяжелых снарядов разорвали бы, как паутинку, проволочные заграждения и разрушили бы непрочные сооружения наших окопов. При таком положении вещей немцы или будь то австрийцы в любом месте и в любое время могли сделать прорыв. Мы, сидевшие в передовой линии и испытывавшие на самих себе несовершенство нашего саперного дела, ясно видели все его недостатки, но наши штабы, которые большей частью имели представление о наших позициях по схемам и планам, были просто слепы. Само собой разумеется, что на бумаге все выходило гладко и хорошо…

Вот почему когда начинался обстрел нашего участка тяжелой артиллерией и земля сотрясалась от мощных, оглушительных разрывов, люди с трепетом забивались по углам окопов и землянок, тщетно ища спасения от этих страшных стальных метеоров.

Бог как-то миловал мою роту. Ни один из тяжелых снарядов не попал в землянку.

Между тем видно было, что совсем еще недавно, вероятно, перед нашим заступлением на позицию, снаряд угодил в самую землянку. На месте ее зияла только большая воронка, а неподалеку печально виднелась свежая братская могилка с наскоро сколоченным крестом. В ней покоилось пять невинных жертв нашей русской халатности… А сколько таких жертв разбросано на всем протяжении громадного фронта…

Впечатление от подобного рода артиллерийских обстрелов еще более усиливалось тем, что наша артиллерия обыкновенно равнодушно молчала или отделывалась тремя-четырьмя выстрелами. Первое время это вызывало в нас бурю негодования. Мы, ротные командиры, сначала ежеминутно звонили в штаб полка и кричали в трубку, что нас безнаказанно глушит тяжелая артиллерия, что мы несем напрасные потери, что это, наконец, черт знает что такое и т. п. На это наш милейший, симпатичнейший помощник адъютанта прапорщик Колчанинов успокаивал нас обещаниями, что сию минуту он позвонит в штаб дивизии, что он сделает все возможное… Но проходило время, и артиллерия наша не отвечала. Почему? «Берегут снаряды…» – говорили из штаба. Мы не придавали значения этим словам и не чувствовали в них ничего катастрофического, хотя и казалось странным, как это спустя лишь полгода от начала войны и вдруг уже недостает снарядов! Это даже начинало действовать подавляюще на солдат и на офицеров. Но одно обстоятельство быстро подняло наш дух. Это был приезд известного французского генерала По, которому командир нашего корпуса генерал Щербачев хотел показать действие нашей артиллерии.

В день его приезда во все роты была разослана спешная телеграмма, что в 4 часа дня начнется обстрел Радлова из всех тяжелых и легких батарей.

Легко представить себе, с каким нетерпением ожидали мы этой радостной минуты. Нам предстояло зрелище, которое мало кому доводилось видеть. Уже заранее душа наша наполнилась ликованием и злорадством по поводу того, что, наконец, и мы с лихвой отплатим австриякам за тот урон и то беспокойство, которое они нам причиняли своими безнаказанными обстрелами. Небо хотя и было затянуто серой пеленой, но воздух был прозрачен, и австрийские окопы были отчетливо видны.

Ровно в 4 часа из-за Дунайца грозно прогремела очередь нашей шестиорудийной легкой батареи. В первую секунду снаряды с диким воем пронеслись над головой, но уже в следующую секунду по порядку, один за другим взорвались у австрийских окопов, чуть левее участка моей роты. Шесть фонтанов земли и темного дыма обозначили место их падения, а вслед за ними донеслись глухие удары разрывов. Через минуту отозвалась наша другая легкая батарея. Снаряды легли еще левее. К ней присоединилась еще третья батарея, потом четвертая… Поднялся невообразимый шум и вой от грохота орудий и непрестанного воя снарядов. Мы все, солдаты и офицеры, повыскакивали из землянок и, высунув немного голову из окопов, с замиранием сердца наблюдали эту величественную, захватывающую картину ураганного огня. Но особенно сильное, прямо неотразимое впечатление было, когда открыла огонь наша тяжелая артиллерия. Стреляли, кроме четырех легких, еще две мотрирные и одна тяжелая шестидюймовая батареи. Я не представлял себе, насколько могущественно действие ураганного огня артиллерии, и особенно тяжелой! Когда первые «чемоданы» один за другим, грузно сверля воздух, с давящим, покрывающим все шумом пролетели над нашими головами, мы невольно все пригнулись. Чувствовалось, что со страшной силой летит что-то большое и тяжелое. Нам так и казалось, что они разорвутся где-то близко от нас. Но это только казалось. Через несколько секунд впереди, у самых австрийских окопов, взвились высоко вверх четыре огромных столба из бурого дыма и земли. Тяжело охнули разрывы, так что вздрогнула под ногами земля… Не успел еще рассеяться дым этих разрывов, как пронеслась новая очередь… Еще четыре столба и четыре мощных грома покрыли разрывы легких снарядов. Один из тяжелых снарядов попал в какой-то дом с черепичной крышей. Поднялось облако красной пыли, послышался шум от падающей штукатурки, подобный шуму дождя… Громовые раскаты орудий превратились в один сплошной оглушительный гул, смешавшийся с непрерывным шумом и воем снарядов. А впереди, вдоль австрийских окопов, был сплошной ад. Радлов чуть не скрылся совсем за этой почти сплошной стеной комьев земли, обломков бревен, досок, штукатурки и темного дыма от разрывов. Глухие удары этих разрывов то по порядку, то по несколько сразу были похожи на то, как если бы кто-нибудь бил часто и как попало в огромный турецкий барабан.

Ураганный огонь нашей артиллерии не только не ослабевал, но, напротив, рос с каждой минутой. Земля дрожала от гула орудий. Австрийцы, не ожидавшие такого страшного артиллерийского огня, пришли в панику.

Не только в бинокль, но даже простым глазом можно было видеть, как около австрийских окопов мелькали обезумевшие от ужаса люди, подобно муравьям, зашевелившимся в своей неожиданно разрытой куче.

Австрийцы, уверенные, что это подготовка к наступлению, начали во множестве покидать первую, полуразрушенную линию своих окопов и перебегать во вторую. Австрийские батареи пытались слабо отвечать, но, подавленные нашим ураганным огнем, скоро должны были замолчать.

Между тем настроение наше с каждой минутой росло. Мы испытывали такой необычайный подъем духа, что тут же готовы были ринуться вперед. Но своего кульминационного пункта достигло развернувшееся перед нами страшное, небывалое зрелище тогда, когда вдруг все наши батареи, точно по мановению волшебного жезла, вдруг перенесли огонь по самому Радлову. К этому нужно заметить, что до сих пор Радлов почти не подвергался с нашей стороны обстрелу, и потому австрийцы преспокойно расположили в нем свои обозы, кухни, патронные двуколки и ближайшие тыловые учреждения. Поэтому можно себе представить, какая паника поднялась там, когда на этом небольшом месте был сосредоточен огонь всех наших легких и тяжелых батарей. За постройками и за дымом разрывов нам не видно было, что делалось в самом Радлове, но вскоре до наших ушей донесся характерный шум от множества вскачь движущихся по шоссе повозок. «Отступают! Отступают!..» – радостно пронеслось по нашим рядам. Немалого труда стоило мне удерживать рвавшихся вперед, возбужденных солдат, так как приказа о наступлении не было. С наблюдательных пунктов наших батарей тотчас заметили отступление австрийских обозов. Часть батарей продолжала бить по Радлову, а другая часть перенесла огонь в тыл и беглым шрапнельным огнем начала обстреливать отступающие австрийские обозы. Эффект получился полный.

Уже начинало смеркаться, когда затихли последние отзвуки орудийной канонады, и на фронте наступила тишина, нарушаемая только обычными редкими ружейными выстрелами.

Только что виденная нами артиллерийская подготовка снова вернула нам любовь и веру в мощь нашей артиллерии, лишний раз, как теперь под Радловом, показавшей свое искусство в ведении огня, и не ее вина, что у нас не хватило снарядов.

После отдыха в Повензове моя рота должна была занять крайний левофланговый участок позиции на стыке с 42-й дивизией. При переходе с наступлением сумерек по мосту через Дунаец можно было видеть, как беспокойно пенилась и вздувалась по-весеннему разливавшаяся река. Мост дрожал и скрипел под напором все прибывающей воды.

Когда мы очутились на том берегу, то, вероятно, все мы испытали одно и то же чувство, это чувство отрезанности от всего мира. Наступило время весеннему разливу Дунайца, и наши опасения, что мосты не выдержат и будут снесены, имели веские основания. Всякое сообщение с тылом тогда прекратилось бы, и весь наш шестиверстный укрепленный плацдарм, занимаемый попеременно то нашим, то другим каким-нибудь полком нашей дивизии, оказался бы отрезанным и предоставленным собственной участи. А тут еще как на грех распространились слухи, что австрийцев сменили германские части. Ну, а с немцами, известное дело, шутки плохи. Они не упустят даром такого случая, как разлив Дунайца.

По заступлении на позицию мы сразу же ощутили некоторую перемену в поведении противника. Ночь была темная сама по себе, но она казалась еще темнее оттого, что снег почти растаял. Обыкновенно в такие темные ночи австрийцы проявляли беспокойство и попусту через некоторые промежутки времени стреляли из своих караулов, отчего на всем фронте создавалась картина редкого ружейного огня. Теперь же со стороны противника не было слышно ни звука, и эта зловещая тишина нарушалась только редкими, чуть слышными, глухими выстрелами наших секретов. Изредка в ночной мгле ярко загорались ракеты. Эта напряженная и как бы равнодушная тишина в стороне противника была первым признаком того, что на позиции стоят невозмутимые немцы. Таким образом, слухи о смене австрийцев германскими войсками подтвердились.

Никто из нас ни на минуту не сомкнул глаз. Однако все обошлось благополучно; ночь прошла спокойно. С рассветом наши окопы словно вымерли. Ходили только с осунувшимися, сонными лицами два-три наблюдателя, а все остальные спали мертвым сном в своих землянках. Однако недолго продолжался этот покой. Около 10 часов утра мы были разбужены орудийным громом. Это немцы делали пристрелку своих батарей по моему участку и по соседнему участку 42-й дивизии, упиравшемуся своим левым флангом в самый Дунаец. Легкие трехдюймовые гранаты, взрывая землю, делали то перелет, то недолет.

С появлением немцев заметно было, что усилилась воздушная разведка. С раннего утра во всех направлениях реяли немецкие аэропланы. Наши противотанковые батареи осыпали их дождем шрапнелей, но они, проделывая в воздухе разные аллюры, благополучно выходили из площади обстрела и проникали в глубокий тыл нашего расположения. Но один германский аэроплан почему-то назойливо кружился довольно низко над нами, как коршун, высматривая свою добычу. Я не утерпел и, едва затих артиллерийский обстрел, как приказал одному взводу своей роты стать «в ружье» и принялся выдержанными залпами обстреливать воздушного врага. Вероятность попадания была очень незначительна, но все же можно было хоть пугнуть немца, пусть хоть с глаз долой убирается… И действительно, наш огонь привлек внимание аэроплана. Он, круто повернув, полетел вдоль линии наших окопов, но в это время ему наперерез, откуда ни возьмись, вылетает наш аэроплан, держась несколько выше германского. Мы моментально прекратили огонь и с живым любопытством следили за действиями этих двух воздушных соперников.

Заметив врага, германский аэроплан, не меняя направления, резким движением вверх попытался стать на одну высоту с нашим аэропланом, так как ничего не может быть опаснее для аэроплана, как быть расстрелянным сверху своим противником. Мы точно застыли на месте при виде этого редкого воздушного поединка. Да и не только мы, но, вероятно, и немцы с напряженным вниманием следили за воздушным боем, так как не слышно было ни одного выстрела. Наш аэроплан, сознавая выгодность своего положения, вовремя заметил маневр противника и, описав круг, поднялся еще выше.

С каждой секундой дистанция между двумя воздушными врагами становилась все меньше и меньше. Наконец, улучив удобный момент, наш аэроплан открыл пулеметный огонь, который с большой высоты доносился, как звуки игрушечного пистолетика.

Германский аэроплан ответил тоже пулеметным огнем, но как-то неуверенно, с перерывами. Между тем действия нашего аэроплана стали решительнее. Удачным маневром он очутился на небольшом расстоянии выше германского аэроплана и почти в упор начал его расстреливать из пулемета.

Германский аэроплан, как подстреленная птица, колыхнулся в воздухе… Мотор с перебоями затих как последний вздох души… И затем, покачиваясь с боку на бок, как листок, сорванный с верхушки дерева порывом осеннего ветра, начал сначала плавно, потом все ускоряя темп, падать вниз. Крик радости вырвался как-то разом у всех нас, напряженно наблюдавших за ходом воздушного боя, и тотчас громкое «ура» волной прокатилось по всей нашей передовой линии.

Через минуту германский аэроплан упал где-то за Дунайцем, а наш аэроплан, гордо описав круг, полетел обратно и вскоре скрылся из вида. Слава храброму летчику!..

Немцы, обозленные неудачей своего аэроплана, в отместку открыли по нашим окопам сильный ружейный и артиллерийский огонь, который, к счастью, не причинил нам никакого вреда. Кстати, здесь уместно заметить, что подобного рода поединки между нашими и неприятельскими аэропланами были очень редки, так как наше авиационное дело, находившееся лишь в зачаточном состоянии, было далеко позади немецкого. Поэтому наши аэропланы, уступавшие как количеством, так и в качественном отношении германским, редко отваживались не только вступать с ними в открытый бой, но и проникать в глубь неприятельского расположения.

Между тем положение наше час от часу становилось серьезнее, так как Дунаец сильно разливался, и не было никакой надежды на то, что мосты уцелеют.

К вечеру второго дня нашего пребывания на позиции стало всем известно, что все мосты, соединявшие наш передовой плацдарм с тылом, сорваны и унесены водой и что по этому случаю немцы готовятся нанести нам удар, только неизвестно, где именно. Нужно сознаться, что на душе у каждого из нас скребли кошки, хотя никто и вида не подавал. Да и было отчего: впереди были не австрийцы, быстро поддававшиеся панике и вообще нерешительные, а известные своей твердостью и настойчивостью германцы. Сзади же разливавшаяся бурная река. Хорошо, если удастся отстоять окопы. А если немцы прорвут фронт. Тогда или бросайся в быстрые воды Дунайца, или сдавайся на милость победителя… Но и то, и другое, во всяком случае перспектива незаманчивая.

С самого вечера мы были на ногах и занимали свои места в окопах. Я был в центре взвода, прапорщик Муратов присутствовал на правом фланге, а подпрапорщик Бовчук находился на левом фланге. Солдаты, фигуры которых уже трудно становилось различить в темноте, молча стояли, прислонившись к сырой стенке окопа. Состояние духа у всех было напряженное, выжидательное.

Позиция наша была плохо укреплена. Это внушало мне некоторое беспокойство. Правда, впереди проволочных заграждений было заложено несколько фугасов, но я отлично понимал, что они не могли иметь большого значения.

Слухи, однако, оправдались. Около часа ночи, когда землю окутал непроницаемый мрак, вдруг со стороны немцев раздался артиллерийский залп, за ним другой… С шумом пронеслись снаряды. Молнии шрапнелей ярко блеснули над участком соседней 42-й дивизии. Снова где-то правее раскатисто загрохотали орудия, и в ту же секунду несколько шрапнелей с треском лопнули недалеко от проволочных заграждений, осветив на мгновение, точно электричеством, наши окопы. Лица солдат было серьезно-сосредоточены и хмуры.

За первыми очередями начался ураганный обстрел наших позиций из нескольких легких и двух мортирных батарей. Немцы сосредоточили огонь главным образом по участку 42-й дивизии, упиравшемуся почти перпендикулярно в Дунаец. Это было самое больное место нашего плацдарма, так как, прорвав здесь, немцы сразу же выходили во фланг и в тыл всему нашему полку, занимавшему этот плацдарм. Кроме того, тут были очень удобные подступы для их наступления.

Огонь немцев достиг высшего напряжения. В ушах звенело от непрерывного грохота и шума. Снаряды десятками взрывали землю вокруг наших окопов. Визжали осколки… Ярко блеснуло огнем, лопались в воздухе шрапнели… Подобно громадным жукам, жужжали дистанционные трубки. Всюду с визгом, воем и шумом носилась смерть.

Темнота ночи еще более усиливала впечатление. Ничего не было видно, что делалось вокруг, и оттого на сердце становилось жутко и неспокойно. Так и казалось, что немцы под прикрытием этого ураганного огня уже идут колоннами. Но почему же секреты ничего не доносят? Что же спит наш прожектор?

Солдаты жались к передовой стенке окопа, низко пригибаясь к земле, ожидая только моего приказания открыть огонь.

Вдруг мне пришла в голову счастливая мысль: около правого фланга моей роты уцелели от деревушки два сарая, один поближе к окопам, а другой подальше. Я решил зажечь ближайший и тогда при свете этого огромного факела будет видно, что предпримут немцы.

– Клопов, ты здесь? – спросил я, всматриваясь в темноту, но в двух шагах ничего не было видно.

– Точно так! – перед самым своим носом услышал я.

– Беги сейчас к прапорщику Муратову и скажи, что я приказал зажечь сарай, только живо!..

– Слушаю!.. – уже на бегу бросил Клопов.

Это вышло очень своевременно, так как едва вспыхнуло пламя сарая и первые отблески пожара прорезали ночную мглу, как слева уже затрещали пулеметы 42-й дивизии, а впереди с криками «наступают, наступают!» сломя голову бежали назад в окопы наши секреты. Еще минута, и вскоре уже весь сарай пылал как огромный костер. Красноватое зарево пожара далеко озарило местность вокруг. Сердце у меня так и екнуло: впереди, совсем уже недалеко, отчетливо вырисовываясь, быстро наступали густые немецкие цепи. В мгновение во всей нашей линии поднялась частая ружейная трескотня и бойко, как швейные машины, заработали пулеметы.

– Послушай, братец! – крикнул я во все горло стоявшему вблизи какому-то солдатику, и мой крик как-то затерялся среди грома орудий и треска ружей и пулеметов. – Беги сию минуту к телефонисту, пусть передаст в штаб, что наступают…

Артиллерийский огонь продолжался. Были уже раненые… Но теперь при виде наступающих немцев никто уже не думал о себе. Все хорошо сознавали, что отступать некуда и что наше спасение зависит от нашей стойкости.

Необычайное волнение охватило меня. Сильно расшатанные постоянным существованием между жизнью и смертью нервы давали себя знать. В руках и ногах появилась какая-то судорожная дрожь, и голос был какой-то стройный, точно чужой. Требовалось неимоверное напряжение воли, чтобы не потерять присутствие духа. Я сам чувствовал, как кровь у меня леденеет, но я старался и виду не показать, что делается у меня на душе. Лихорадочной походкой я ходил по окопам и подбадривал солдат.

– Не робей, ребята!.. Держись!..

Немцы, которые, по-видимому, рассчитывали под покровом темноты незаметно подойти к нашим окопам, были озадачены внезапным заревом пожара и нашим дружным пулеметным и ружейным огнем. На мгновение в их рядах произошло замешательство. Но они тотчас справились и снова толпами бросились вперед с криками «hoh». Германская артиллерия внезапно смолкла.

Первые ряды германцев уже были вблизи наших проволочных заграждений. Но вдруг впереди ослепительно-ярко сверкнул огромный столб огня, за ним другой, и два оглушительных удара потрясли воздух и землю. Это взорвались фугасы. На мгновение дым заслонил собою все пространство впереди. На голову посыпались комья земли. Еще жарче затрещали ружья и пулеметы. Наша артиллерия открыла беглый шрапнельный огонь. Немцы не выдержали и в беспорядке отхлынули назад, устилая все поле убитыми и ранеными. Атака была отбита…

Слева, на участке 42-й дивизии, еще некоторое время кипел бой. Но вскоре и там все стихло. И только небольшое пламя догоравшего сарая трепетно вздрагивало в ночной мгле, точно борясь со все теснее смыкавшимся непроницаемым мраком…

Было уже начало марта. Мы занимали позицию против трубы. С каждым днем все сильнее и сильнее сказывалось живительное дыхание весны. На небе ни облачка. Солнышко ласково пригревало пробуждающуюся, быстро подсыхавшую землю. Местами чуть заметно пробивалась молоденькая, нежно-зеленая травка. Запели первые жаворонки. Их звонкая трель, разливаясь в воздушном просторе, приятно ласкала слух. Мир и безмятежное, безоблачное, такое же безоблачное, как и это голубое небо, счастье чувствовалось в этой звонкой трели.

Точно с высоты небес эти маленькие птички посылали свой привет вечно юной красавице весне. И каким-то резким диссонансом среди этой чудной песни мира, света и радости звучали редкие ружейные выстрелы и свист одиноко пролетевшей пули.

Теплые солнечные дни вызывали в наших молодых сердцах то особое сладкое, непонятное чувство каких-то неудовлетворенных желаний, несбыточных надежд, стремлений, непреодолимой жажды жизни, любви, которые несет с собой волшебница весна. Но только теперь что-то новое, неприятное, гадливое примешивалось к этому восторгу молодой души, и щемило сердце, и отравляло, как смрадная струя воздуха, попавшая в роскошный, благоухающий цветами сад. На всей этой раскрывавшейся как бутон, торжествующей природе лежала какая-то неотразимая, мертвенно-холодная печать. Я чувствовал, что это такое: это печать войны, печать смерти, отовсюду выглядывавшей. Выглядывала она и из бойниц окопов, притаилась в ходах сообщения, висела в колючей проволоке заграждений, носилась подобно урагану, в воздухе… Всюду и всюду смерть!.. Ах, не забыть мне этой первой войны на фронте. Как будут кстати здесь слова поэта:

Не для меня придет весна,
Не для меня Буг разольется,
И песня радостно зальется
Не для меня, не для меня!..
Не для меня в краю родном
«Христос воскрес!» из уст польется
Не для меня, не для меня!..

Но бурный поток радости и ликования затоплял собою безотчетное чувство грусти.

Все ликовало, природа и люди. В окопах раздавались, особенно под вечер, когда солнышко закатывалось, веселые звуки гармошки и звонкие солдатские песни.

Как хорошо было бы, если бы теперь вдруг неожиданно кончилась война! Умолкли бы орудия и пулеметы, не щелкали бы ружья, и можно было бы по самому верху окопа открыто пройтись во весь рост, полной грудью вдыхая чудный весенний воздух. Но было как раз наоборот. С наступлением весны по всему фронту боевая деятельность оживилась. Особенно жаркие бои происходили теперь в Карпатах. Центр тяжести войны был на Карпатах, и от исхода этих боев, как всем казалось, зависела участь всей кампании. Со дня на день ожидалось взятие Карпат, этой неприступной твердыни, все главные проходы которой были уже в наших руках. Еще одно могучее усилие, и наши войска победоносно перевалят через Карпатский хребет. А там, впереди открывалась Венгерская равнина, по которой, как вода в весеннее половодье, разольются русские полки… Так грезилось нам. Но судьба решила иначе…

Операции на Карпатах требовали все новых и новых жертв.

Уже сотни тысяч цвета русского народа покрыли своими телами склоны Карпат. Но требовались еще сотни тысяч… Взять сразу негде было, так как свежее пополнение в тылу России было еще не подготовлено для войны, поэтому наше главное командование решило от каждой дивизии, состоящей из четырех полков, оторвать по одному полку и послать на Карпаты. Таким образом, был взят на Карпаты 19-й Костромской полк нашей дивизии. Но наше главное командование по своей близорукости не ограничилось только этим. Оно снимало, ни мало не смущаясь, с ближайшего к Карпатам фронта целые пехотные дивизии и заменяло их спешенными кавалерийскими частями. Кавалерия в окопах! Получалось и смешно, и глупо. Этот род оружия, будучи приспособлен к совершенно особым боевым действиям в открытом бою, ничего не имел общего с позиционной войной.

Роль конницы на войне другая. Разведка, налеты, преследование отступающего противника, быстрые охваты, прорыв в глубокий тыл неприятеля, поддержание связи между частями армии – вот, собственно, ее задачи. Но пребывание в окопах спешенных частей кавалерии, совершенно незнакомых с условиями позиционной войны, было не только бесполезно, но прямо преступно. В других местах дыры, образовавшиеся после ухода частей на Карпаты, затыкались ратниками ополчения 2-го разряда. Их называли «крестоносцами», потому что на шапках вместо кокарды они носили медные кресты. Эти люди, находившиеся уже в солидном возрасте, именно лет под пятьдесят, представляли собой совершенно негодный для несения боевой службы элемент. При виде этих «отцов», обремененных тяготами войны, трудно было удержаться от улыбки сожаления. Обыкновенно такого рода частям давались самые спокойные участки где-нибудь за рекой, за болотом и т. п. Здесь «крестоносцы» чувствовали себя не хуже, чем дома. Они преспокойно тут же, на позиции варили кашу, почти не заботясь об охране, все время охали и жаловались на свою несчастную судьбу. О немцах у них было какое-то фантастическое представление, как о каком-то чудовище, которому совершенно бесполезно сопротивляться. Поэтому зачастую стоило только нескольким немецким разведчикам показаться перед окопами «крестоносцев», как эти последние с криками: «Немцы! Уходи, братцы!» бросали окопы.

И затем не малого труда стоило нашим линейным войскам брать эти окопы обратно. Мы, рядовые офицеры, с беспокойством наблюдали за этим систематическим ослаблением нашего Прикарпатского фронта. Мы словно предчувствовали что-то недоброе. Не нужно было быть большим стратегом, чтобы понять ту опасность, которая над нами нависла. В тылу у нас не было никаких резервов. Все было брошено на Карпаты. Позиция же наша была так слабо укреплена, что немцам ничего не стоило ее прорвать. Что же получалось? А получалось то, что достаточно было немцам прорвать здесь наш фронт, как вся наша карпатская огромная армия очутилась бы под угрозой быть отрезанной. И ей волей-неволей нужно было бы отступить, утратив все то, что было достигнуто такими колоссальными усилиями и жертвами. Это и случилось весной 1915 года. Однако вернемся к прерванному рассказу.

На нашем участке фронта в районе Радлова немцы тоже зашевелились. Готовясь, по-видимому, к решительному наступлению, они в то же время лихорадочно укрепляли свои окопы. День и ночь у них кипела работа. Имелись даже сведения о том, что к Радлову подвезены понтоны для переправы через Дунаец. Появились новые тяжелые батареи, которые вели пристрелку по нашим окопам… Между тем у них в окопах так же, как и у нас, слышались солдатские песни. Мы беспечно наблюдали за всеми этими приготовлениями немцев. Однако скоро стали приходить к нам и тревожные вести.

Недалеко, например, от нас, в предгорьях Карпат, австрийцы атаковали наши окопы, занятые частями спешенной кавалерийской дивизии.

Но ведь спешенные кавалеристы плохие вояки, и потому, как и следовало ожидать, к вечеру австрийцы снова были отброшены назад, но все же это был щелчок по носу и от кого же? От австрийцев, от тех самых австрийцев, которых мы гнали до самого Кракова. Правее нас немцы тоже не без успеха атаковали наши позиции. Видно было, что противник нащупывает слабые места нашего фронта и готовится к решительному удару. Вот почему с каждым днем наша окопная жизнь становилась все тревожнее и напряженнее.

Мы усилили бдительность, особенно по ночам. Поправляли те места окопов, которые были разрушены снарядами. Расширяли сеть проволочных заграждений и т. п.

Заметную растерянность проявляли также наши штабы. Часто гудели телефоны то от командира батальона, то непосредственно из штаба полка по вопросам, касающимся положения на фронте.

Малейшая затея немцев, замеченная нами и переданная в штаб, трактовалась на разные лады. Делались различные предположения. Так, например, немцы почему-то вздумали впереди своих проволочных заграждений рыть в нескольких местах довольно длинный ход сообщения. Потом этот ход сообщения разветвлялся вправо и влево в виде усиков.

С каждым днем «усики» удлинялись. Появление этих «усиков» вызвало целую тревогу в нашем штабе.

Приказано было усиленно наблюдать за этими «усиками» и каждое утро по телефону доносить в штаб.

Такова была атмосфера на участке нашего фронта в начале весны 1915 года, и хотя налицо были признаки надвигающейся катастрофы, но как-то не верилось в ее возможность. Тем более что положение на всем нашем фронте было хорошее. Операция на Карпатах была близка к блестящему окончанию. В центре и на правом фланге нашего огромного фронта положение тоже, казалось, было устойчиво. Сильнейшая австрийская крепость Перемышль, обложенная тесным кольцом наших войск, едва держалась. Падение ее ожидалось со дня на день. И действительно, это случилось, как сейчас помню, 11 марта 1915 года. День был чудный. Ярко и тепло светило солнышко. Высоко в голубом безоблачном небе раздавалась трель жаворонков. Воздух был чист и прозрачен. Было около 10 часов утра. Мы с прапорщиком Муратовым стояли в ходе сообщения около своей землянки и грелись на солнце. В такое время как-то не сиделось в серой, мрачной, как погреб, землянке. Вдруг из-за Дунайца прогремел залп нашей батареи, за ним другой, третий…

К ним присоединились залпы других наших батарей. Снаряды с воем проносились где-то над головой, но, странное дело, все наши шрапнели рвались очень высоко, точно наша артиллерия делала какой-то салют. Мы с прапорщиком Муратовым с удивлением переглянулись. Из землянок начали выскакивать солдаты и с беспокойством озираться вокруг. В это время правее послышались тоже ружейные залпы и отдаленное «ура», которое волной катилось по нашим окопам, приближаясь к нам. Солдаты с ружьями в руках забегали по окопам. Меня тоже невольно охватило волнение, но я ничего не понимал. В первое мгновение можно было подумать, что немцы предприняли наступление. Однако, как ни всматривался я в свой цейсовский бинокль в сторону противника, никаких признаков наступления немцев не было заметно.

– Ваше благородие, по телефону передали, что наши взяли его крепость!.. – услышал я над самым своим ухом. Это был Клопов, спешивший сообщить радостную весть. Все стало ясно: Перемышль пал. Сердце радостно забилось. Вот оно давно жданное великое событие!

В то время почему-то все, не только солдаты, но и офицеры, связывали с падением первоклассной крепости Перемышля близкое окончание войны. Насколько ошибочно было это представление, вскоре показали последующие события.

Вместе с прапорщиком Муратовым я побежал в окоп.

– Братцы, Перемышль пал! – крикнул я.

Громкое «ура» подхватило мои слова. Через минуту дружные залпы моей роты один за другим ознаменовали радостную весть…

Немцы, всегда хладнокровно относившиеся к подобного рода вспышкам своего противника, и на сей раз, не видя реальной опасности, не проявили особого беспокойства. Они слабо отвечали на наш огонь. И только утром следующего дня наше внимание привлек небольшой белый плакат, воткнутый ими, вероятно, ночью недалеко от наших окопов. Я приказал с наступлением темноты снять этот плакат и доставить мне.

Приказание мое было исполнено, и вечером при свете свечи мы с прапорщиком Муратовым рассматривали этот плакат, представлявший собой не что иное, как кусок выструганной дощечки, прибитой средней частью к небольшому колу. На дощечке по-немецки было написано: «Umsonst freut ihr euch! Peremischl ist zufallig in eure Hande gelcommen. Nach zuei Monaten vird sie vieder unzer sein!»[34]

Прочтя надпись, мы иронически засмеялись над хвастливостью немцев. В то время нам и в голову не могло прийти, что предсказание немцев не только сбудется, но и превзойдет всякие ожидания. Слишком мы верили в мощь России…

Вскоре после того имел место один незначительный случай, едва не стоивший мне жизни. О нем стоит упомянуть.

После смены с позиции наш полк снова пришел на отдых в Повензов. Расположились по квартирам. Из головы у меня не выходила одна мысль: мне хотелось изобрести какое-нибудь самое примитивное средство, при помощи которого можно было бы внезапно осветить местность во время ночной атаки противника. Бой во время разлива Дунайца показал мне, что одним из недостатков русской армии было отсутствие простых и удобных осветительных средств. Хорошо, что под боком тогда был сарай. Подожгли и при свете его отбили немецкую атаку, иначе мог бы быть совсем другой, плачевный для нас результат. Наши полковые прожекторы, освещавшие своим лучом только узкую полоску земли, не отвечали своему назначению. Кроме того, они устанавливались вблизи передовой линии и потому едва начинали свою работу, как тотчас подвергались ружейному и артиллерийскому обстрелу. Сплошь и рядом в результате таких обстрелов оказывалось, что пуля или осколок снаряда разбивали стекло прожектора, и, таким образом, он должен был выйти из строя. Лучше были саперные прожекторы. Они были гораздо сильнее полковых и светили на дальнее расстояние. Но их было очень мало. Между тем ночи были темные, к тому же оживилась боевая деятельность на фронте.

Поэтому в последнее время на позиции наступление ночи ожидаешь с каким-то страхом. Непроницаемая мгла, окутывавшая землю, жуткая тишина, нарушаемая лишь редким ружейным выстрелом, все это сильно нервировало и раздражало.

После каждой такой ночи невольно вырывался вздох облегчения и думалось: «Слава богу, миновала…»

Я всегда с завистью смотрел на яркие звезды немецких ракет, которые выспускались из особого пистолета. Как это просто и вместе удобно! В любой момент выпустить ракету, и она тебе осветит местность лучше всякого прожектора.

Вот и я задумал смастерить что-нибудь похожее на эти ракеты. Но откуда взять такой горючий материал? Вдруг меня осенила блестящая мысль: купить в Тарнове обыкновенные красные и зеленые бенгальские огни, которые употребляются в фейерверке, приделать этот горючий материал к легкой палочке и ракета готова. Если такую ракету кустарного производства зажечь и бросить вперед, то, по моим расчетам, она должна была ярко осветить прилегающую к окопам местность и гореть минут пять. Идея эта настолько заинтересовала меня, что на другой же день по прибытии в Повензов, я попросил прапорщика Муратова, собиравшегося в Тарнов, купить мне бенгальских огней.

– Как? Что вы сказали, Владимир Степанович, бенгальских огней? – с удивлением переспросил прапорщик Муратов.

– Да, влезла мне в голову колом одна мысль, никак не могу отделаться… Потом как-нибудь расскажу…

Я не хотел раньше времени, не испытав на деле, открывать своего секрета.

Прапорщик Муратов не счел удобным далее меня расспрашивать. Да и времени не было, так как перед крылечком бил копытом Каштан, моя верховая лошадь, удерживаемый за узду конюхом с симпатичным бородатым лицом. Прапорщик Муратов уехал, а я остался в халупке один в самом хорошем расположении духа, не подозревая того, что безжалостная смерть, не сумев похитить мою молодую жизнь в жарких боях, готовила мне новый роковой удар. Поистине, судьбы наши в руках Божьих!..

На другой день дежурным по полку был прапорщик Муратов. Был темный вечер, когда я с несколькими ракетами в руках незаметно ото всех вышел из Повензова. Отойдя от деревни шагов 200, я остановился у края той возвышенности, на вершине которой стоял Повензов. Теперь Повензов совершенно потонул во мраке, и только три-четыре тусклых огонька, пробивавшиеся сквозь завешанные окна, свидетельствовали о его близости. Вокруг меня все тоже тонуло в сплошной темноте, и только далеко впереди, высоко в предгорьях Карпат, торчал глаз неприятельского прожектора, водивший лучом, а по линии фронта падали казавшиеся издали маленькими звездочки ракет.

Прежде чем рассказывать дальше о том, что произошло, я сделаю маленькое отступление и скажу несколько слов о немецком шпионаже. Нужно сказать, что германская контрразведка была поставлена блестяще. Почти неуловимые нити ее опутывали, как паутиной, не только наш фронт, но и тыл. Немцы прекрасно были осведомлены обо всех наших перегруппировках и стратегических планах. Они точно знали, где и какие наши части стоят на фронте, когда бывает смена на позиции и т. п. Сплошь и рядом бывало так, что мы узнавали о тех или иных политических или военных событиях после них. Развитию и успешности немецкого шпионажа на нашем Юго-Западном фронте много способствовало то обстоятельство, что наши армии находились на неприятельской территории, так как почти вся Галиция была в наших руках. Способы передачи сведений были самые различные. Некоторым шпионам удавалось в форме русских солдат переходить фронт, другие сигнализировали по ночам ракетами, сносились с германским штабом при помощи потайных телефонов. Конечно, наше командование всеми силами боролось с немецким шпионажем. Почти ежедневно расстреливали или вешали пособников этого темного дела, однако ничто не могло парализовать губительного и вредного действия шпионажа, и он по-прежнему вил свою ядовитую паутину…

И я, не отдав себе хорошенько отчета в том, что делаю, совершил поступок, за который едва не поплатился головой… Теперь буду продолжать прерванный разговор.

Я подошел к самому краю склона холма, чтобы ракета, пущенная с высоты, могла подальше отлететь. Этому еще способствовал ветерок, дувший мне в спину. Дрожащей рукой зажег спичку, но она тотчас потухла. Тогда я сел на корточки и, заслонив собою ветер, начал зажигать ракету. Я уже истратил несколько спичек, но ничего не выходило, ракета не загоралась. Меня разбирало нетерпение. Чиркнул опять спичку и приложил к ракете. Ракета зашипела. Вместе с дымом показалось ярко-красное пламя. Наконец-то! Еще мгновение, и ракета вся вспыхнула. Я бросил ее далеко вперед в эту бездну мрака. Описав дугу, ракета упала на землю, но не потухла, а продолжала ярко светиться. Мгновенно все вокруг вдруг озарилось красным заревом, точно заревом пожара. Смутно вырисовался из тьмы при свете ракеты Повензов, отчетливо открылся взору оголенный скат впереди меня с редким кустарником в лощине. Через минуты две ракета потухла, и все снова погрузилось в непроницаемый мрак. Я торжествовал. Опыт блестяще удался.

Когда я приготовился зажечь вторую ракету, взгляд мой случайно упал на немецкий прожектор, глаз которого неподвижно подозрительно уставился на меня, точно спрашивая: «Что это значит?» Я бросил вторую ракету. На этот раз не красное, а зеленое зарево озарило местность вокруг. Прожектор не сводил своего пристального глаза с того места, где я находился, и, когда снова наступил мрак, луч прожектора несколько раз отрывисто повел из стороны в сторону, как бы отвечая мне: «Не понимаю». Между тем с фронта заметили мои ракеты и сочли это за сигнализацию какого-нибудь шпиона. С разных сторон позиции в штаб дивизии посыпались донесения по телефону, что у нас в тылу где-то около Повензова открыто сигнализируют.

Начальник дивизии генерал Ткачевский в резкой форме заметил нашему командиру полка по телефону, что у него под носом около Повензова кто-то пускает сигнальные ракеты, а он ничего не видит. Немедленно из штаба дивизии для захвата шпиона был выслан небольшой отряд чехов, а из самого Повензова бегом направился дозор, впереди которого был прапорщик Муратов с револьвером в руках.

Я, не подозревая, что наделал такого шума, преспокойно собирался пустить третью ракету. Как вдруг до слуха моего донеслись чьи-то торопливые шаги, в тот же момент почти рядом со мной я услышал голос прапорщика Муратова: «Стой!» Тут и случилось со мной то, чего я никогда себе не могу простить. Вместо того чтобы назвать себя прапорщику Муратову и объяснить ему, в чем дело, я, желая подшутить над прапорщиком Муратовым, бросился прочь. Прапорщик Муратов, ускорив шаг, тотчас нагнал меня и выстрелил в меня из нагана прямо в упор. Пороховыми газами у меня сорвало фуражку и сильно обожгло лицо. Я понял, что шутка завела меня очень далеко. Я задрожал всем телом и упал на землю. Инстинктивно я закрыл сверху голову руками, точно боялся, что прапорщик Муратов сейчас всадит в меня вторую пулю.

– Николай Васильевич, это я! Не стреляйте!.. – неистово завопил я.

– Вы?!.. Вы?!.. Владимир Степанович? Боже мой, что я наделал!.. – в свою очередь испугался прапорщик Муратов, подбегая ко мне. – Ради бога, простите… Вы ранены?..

– Нет, немного контузило, – проговорил я, оправившись от первого испуга.

В это время подскочили чехи с ружьями наперевес и готовы были взять меня на штыки, но прапорщик Муратов их остановил.

Пришли назад в свою халупу. Мы с прапорщиком Муратовым долго не могли прийти в себя после описанного случая. На другой день я был экстренно вызван к командиру полка и должен был дать подробные объяснения во всем происшедшем. Я считался хорошим офицером, и потому всякая даже тень подозрений была с меня снята, и командир полка выразил лишь удивление, как это я мог так легкомысленно поступить.

Был уже апрель. Галицийская весна развернулась во всей чарующей красоте. Ласково и ослепительно светило солнышко. Деревья распускались. Ярко зеленели поля молодой ржи. Дунаец давно уже вошел в свое нормальное русло, и его синие, прозрачные теперь воды, сверкая в лучах весеннего солнца, резво катились среди зеленеющих, покрытых растительностью берегов. А вдали подернутые синевой нежно вырисовывались силуэты Карпатских гор.

В такие дни трудно было усидеть в землянке. Тянуло на воздух, на простор. Но, увы! На поверхность земли нельзя было показываться, так как немцы тотчас же открывали ружейный огонь. Поэтому я иногда пробирался ходом сообщения немного в тыл и останавливался там, где была хоть маленькая складка местности, скрывавшая меня от взоров врага.

Здесь, усевшись на край хода сообщения, я мог хоть на минуту забыться. Отсюда не видны были наши и немецкие окопы с проволочными заграждениями, которые так не гармонировали с окружающим мирным, красивым ландшафтом. И только изредка раздававшиеся ружейные выстрелы, свистнувшая пулька, ударившаяся оземь и поднявшая где-нибудь недалеко маленькое облачко пыли, да с гудением пролетевший в вышине немецкий аэроплан напоминали мне о том, что я нахожусь на позиции. Иногда тяжелыми раскатами бухали орудия, но скоро умолкали, точно боясь спугнуть эту волшебную фею – красавицу-весну. Так хорошо было поддаться ее чарующим ласкам! Так легко дышалось среди этой зеленеющей молодой ржи…

Так хотелось жить, жить, жить!..

Мне казалось, что никогда еще в моей жизни весна не была так дивно хороша, так ласкова, как именно теперь, когда каждую секунду безжалостная смерть могла похитить мою жизнь из этого пленительного царства весны. «Ах, зачем эта война? – с укором судьбе думалось мне. – Как хорошо, если бы ничего этого не было… Ведь вся жизнь, полная неизвестных наслаждений, была впереди. А теперь? Что ждет меня? Что готовит мне всемогущий Промысел Божий: смерть, калеченье, тяжелую рану или дарует мне жизнь и сохранит меня невредимым среди этих бесчисленных опасностей войны?» И как бы отвечая на такого рода мысли, я тихонько и с чувством принимался напевать чудную арию из «Евгения Онегина»:

Что день грядущий мне готовит?
Его напрасно взор мой ловит,
В глубокой тьме таится он,
Нет нужды, прав судьбы закон.
Иль мимо пролетит она,
Все благо… Бдения и сна
Приходит час определенный!
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!..

Да простит мне любезный читатель это романтического отступление!

Особенно любил я выйти погулять тотчас после заката солнца, когда спускались на землю первые вечерние сумерки. Немецкие окопы постепенно и потом все больше и больше заволакивались дымкой догоравшего дня.

Наступала отрадная, ничем не нарушаемая тишина весеннего вечера. Стрельба с обеих сторон, точно по молчаливому уговору, прекращалась, и тысячи людей, как кроты из своих нор, вылезали на поверхность земли, чтобы подышать свежим воздухом и расправить залежавшиеся члены.

В это время обыкновенно проезжали кухни, и окопы, казавшиеся днем совершенно безлюдными, теперь принимали оживленный вид. Солдаты, звеня котелками, сновали взад и вперед по верху окопов.

Бояться было нечего, так как сумерки не позволяли немцам видеть, что делается у нас в окопах, и потому они оставляли нас в покое так же, как и мы их. Избегали только излишнего шума, чтобы напрасно не навлечь на себя огонь противника.

Это было единственное время, когда можно было во весь рост свободно, не боясь попасть на мушку немецкого стрелка, погулять около окопов, вдыхая в себя полной грудью свежий вечерний воздух, напоенный ароматами весенних испарений. Но все же, как ни чудны были эти весенние вечера, как ни приятны были прогулки в таком роде, неизменно чувствовалась во всем этом, как я уже отмечал, какая-то отравляющая частичка, что-то отталкивающее… Это было присутствие притаившейся где-то близко-близко кровожадной смерти. Пора, однако, перейти к дальнейшему рассказу. Приближалась Пасха, которая в этом году совпадала с Пасхой по новому стилю. Таким образом, Великий праздник нам суждено было встречать вместе с нашими врагами. Такой случай, когда Пасха по старому и по новому стилю совпадает, бывает очень редко, и потому теперь, в самый разгар войны, это совпадение было как-то особенно знаменательно.

В это время моя рота занимала самый опасный участок против Радлова по обе стороны шоссе, а я помещался в известном уже читателю длинном и узком, выложенном кирпичом погребе под развалинами дома. В таких необычайных условиях приходилось встречать Светлое Христово Воскресение.

Каким резким контрастом казался этот приближающийся праздник мира, любви и всепрощения в сравнении с грозной обстановкой войны – этой узаконенной человеческой бойни!..

Все чувствовали, что этот день должен быть каким-то особенным, исключительным… И действительно, воспоминания об этом дне еще и теперь вызывают в моей душе трепетное волнение и смутное представление о чем-то высшем, неземном… Но нужно рассказать все по порядку…

Для того чтобы хоть как-нибудь скрасить угрюмую и тягостную обстановку окопной жизни и чем-нибудь выделить наступающий великий праздник, я решил устроить небольшую иллюминацию и пригласить всех офицеров нашего батальона в мой погреб разговеться. Эта мысль мне понравилась, тем более что ее можно было осуществить благодаря близости Тарнова. Я поручил Францу купить в Тарнове цветной бумаги, картона, маленьких свечей и тому подобной разной мелочи, а также закусок и вина. Когда все это было принесено, я с прапорщиком Муратовым и с помощью своих вестовых принялся вырезать и клеить фонарики, которые хотел развесить в каждом взводе. Кроме того, я надумал сделать огромный крест и, увесив его фонариками, зажечь их в ночь перед Пасхой.

Помимо всего этого я приказал вычистить и вымести окопы, а дно выложить кирпичом, дабы они приняли более или менее праздничный вид. Работа кипела, так как была уже страстная неделя. Немцам показалось подозрительным это оживление в наших окопах, они приписали его укреплению позиции и потому нередко открывали артиллерийский огонь по нашим окопам, который, впрочем, не причинял нам вреда.

Наступила Великая суббота. Все было готово для встречи Светлого праздника. В окопах были развешены разноцветные фонарики, которые оставалось только зажечь. Огромный деревянный крест лежал теперь на земле вблизи от моего погреба. Вечером, увешенный зажженными фонариками, он должен был быть поднят. В моем погребе был уже накрыт пасхальный стол, уставленный всякого рода лакомствами, закусками и винами.

С наступлением сумерек стали собираться офицеры нашего батальона. Пришел прапорщик Ковальский, за ним командир 1-й роты штабс-капитан Ласточкин, потом пришли прапорщик Древесников и, наконец, капитан Шмелев вместе с веселым и подвижным начальником пулеметной команды прапорщиком Тарасовым. Все были в отличном расположении духа, приветливо улыбались и, здороваясь со мною, дружески жали мне как хозяину «дома» руку, точно это была не передовая линия и не погреб, а моя гостиная в нашем милом городе Житомире. Погода была тихая и теплая. На потемневшем мутно-синеватом небе зажглись первые звездочки, и только на западе за Радловом небо было светлее и отливало бледнооранжевым заревом заката.

И в природе, и на передовой линии наступила торжественная тишина, не нарушаемая ни единым, даже отдаленным ружейным выстрелом, точно усталые, обагренные кровью бойцы благоговейно прислушивались к звукам дивного гимна, воспеваемого несметным небесным воинством: «Слава в вышних Богу! И на земли мир в человецех благоволение…» Ведь в эту ночь все христианские народы встречали праздник Святой Пасхи, и потому каждый выстрел должен был звучать теперь как вызов Божеству, как оскорбление Божественному Страдальцу, распятому за грехи мира…

Но, увы, война остается войной, и ее беспощадными законами оправдывается все.

Около 12 часов ночи я приказал зажечь иллюминацию и поднять с зажженными фонариками крест. Вскоре окопы осветились бледно-розовым светом от фонариков, а недалеко от нас на несколько возвышенном месте ярко горел увешенный красными фонариками огромный крест, обращенный своей лицевой стороной к противнику, и потому хорошо им видный. Это был безмолвный, но многозначительный символ наступившего Светлого праздника, праздника искупительной жертвы. Зрелище было красиво и в то же время трогательно. На фоне черной ночи огненный крест резко выделялся, бросая вокруг себя розоватый отблеск. Несколько моих самодельных зеленых и красных ракет, брошенных вперед из окопов, ярко озарив местность, дополнили картину Мы, офицеры, вышли из нашего погреба и любовались несколько минут красивым зрелищем, а солдаты с благодарными улыбками с любопытством высовывались из окопов. Неподдельная радость отражалась на их суровых, мужественных лицах. Всем нам как-то по-праздничному было весело и легко на душе. Так и хотелось, казалось, крикнуть на весь мир: «Христос воскресе!.. Довольно жертв и крови!» Стрелка на часах приближалась к 12. Я пригласил своих гостей к столу Все веселой гурьбой направились к узким дверям моего погреба. Но едва только мы начали усаживаться за стол, как вдруг раздался ружейный залп и несколько гранат с треском разорвались где-то совсем близко от нашего погреба, где мы мирно приготовились встречать Светлый праздник. Сверху от сотрясения посыпался песок.

После первого же залпа лица у всех вытянулись и стали серьезными. Настроение моментально исчезло.

Наступило тяжелое молчание. Снова загремела неприятельская мортирная батарея и через секунду четыре разрыва снова потрясли воздух. Стены погреба задрожали. Было ясно, что немецкая батарея брала прицел по кресту.

– Господа офицеры, по местам! – скомандовал капитан Шмелев.

Все, второпях извиняясь передо мною, поспешили к выходу, и через минуту в погребе остались только я да прапорщик Муратов.

– Сволочи! – процедил сквозь зубы прапорщик Муратов. – Не могли оставить в покое хоть теперь… Бить по кресту… Экие подлецы!..

А мортирная батарея между тем продолжала крыть нас залпами из своих четырех орудий. Снаряды с громом и визгом осколков рвались вокруг, ежеминутно угрожая ударить в наш погреб, где ожидала нас неминуемая гибель. Ничего не оставалось, как потушить все огни. Улучив удобный момент, я выскочил из погреба и крикнул, чтобы опустили на землю крест и потушили все огни. Тотчас мое приказание было исполнено, и, когда наши окопы снова окутал ночной мрак, немецкая батарея прекратила огонь.

Наступил первый день Пасхи. День выдался чудный, тихий. Глаза слепило от яркого солнечного света. Ухо поражала необычная для нашего времени тишина, разлившаяся по всей передовой линии, точно ангел мира вдруг слетел на землю.

Обе вражеские стороны, словно сговорившись, не открывали ни ружейной, ни артиллерийской стрельбы. Еще вчера нельзя было до пояса высунуться из окопа, чтобы не навлечь на себя неприятельского огня, но сегодня и наши, и немцы свободно во весь рост ходили над окопами, не боясь быть подстреленными.

В этот великий праздник мира кровожадные, разрушительные инстинкты войны уступили место человеколюбию. В этот день не должна была пролиться ни одна капля человеческой крови. Наступило как бы неофициальное перемирие. Это было что-то новое и необыкновенное в нашей однообразной, напряженной окопной жизни. Никогда, казалось, так остро не чувствовалась сладость мирного бытия, как именно теперь, на виду этих умолкнувших орудий и пулеметов. Мысль не могла сразу освоиться с охватившим всех стихийным явлением этого мира среди войны. Душу наполняли радость и восторг, а тело, измученное постоянной опасностью смерти и страдания, теперь отдыхало в сладком покое.

Между тем мирное настроение как у нас, так и у немцев росло с каждым часом и переходило в настоящее братание. В немецких окопах на поверхности земли начали образовываться отдельные группы людей, махавших нам шапками и платками. Наши вылезали на бруствер своих окопов, отвечали им тем же. Однако за линию проволочных заграждений никто еще пока не решался перейти.

Быть может, этим бы все и ограничилось, если бы не произошел небольшой случай, который только еще больше разжег желание вчерашних врагов теснее сблизиться и протянуть друг другу братскую руку.

Дело было так. Наш начальник дивизии генерал Ткачевский, которого, кстати сказать, дальше полкового резерва мы никогда не видели, почему-то сомневался в донесениях с передовой линии о том, что на позиции стоят не австрийцы, а немцы. Пленных, правда, в последнее время не удавалось захватить, так как противник держал свои посты за проволокой. Однако все данные были за то, что австрийцы, как я уже отмечал, в феврале были сменены германцами. Прежде всего можно было это узнать по остроконечным пулям, которыми противник обстреливал наши окопы. Такие пули были у немцев. Потом артиллерийский огонь, отличавшийся необыкновенной меткостью и разрушительностью, тоже говорил в пользу того, что против нас действительно были немцы. Австрийцы всегда очень нервничали, особенно ночью. Они беспрерывно палили из ружей. Теперь же ночью со стороны противника редко можно было услышать ружейный выстрел. Это тоже тактика немцев. Однако всего этого было недостаточно нашему начальнику дивизии, и он решил прибегнуть к хитрости.

Генерал Ткачевский написал письмо начальнику германской дивизии, стоявшей против нас, в котором поздравлял его с праздником Пасхи. В подарок генерал Ткачевский посылал еще бутылку шампанского и фунт лучшего шоколада.

Заранее было условлено, что посланец, привесив подарок к поясу, пойдет в первый день Пасхи прямо к окопам противника, держа руки вверх, причем в правой руке у него будет белый платок. Если посланца переймут немцы, то он опустить сразу обе руки, а если австрийцы, то сначала правую руку, а потом левую. Эту рискованную операцию вызвался исполнить один из чехов той самой чешской команды при штабе дивизии, которая недавно едва не подняла меня на штыки, когда я у Повензова производил опыты со своими ракетами.

Часов около 9 утра, как у нас уже началось братание с немцами, этот чех прибыл уже на участок моей роты, откуда решено было ему отправиться в гости к немцам. Я с прапорщиком Муратовым подошел поближе взглянуть на этого смельчака, добровольно ставившего на карту свою жизнь. Шансов вернуться невредимым назад у него было очень мало, его могли расстрелять как шпиона или в лучшем случае оставить томиться в плену.

Молодой чех, решившийся на этот геройский поступок, сам отлично это сознавал. С трудом сдерживаемое волнение отражалось на его красном, вспотевшем лице. На поясе у него висела бутылка шампанского и пачка с шоколадом, а за пазухой хранилось письмо генерала Ткачевского. Чех на ломаном русском языке объяснил нам значение опускания рук и затем, как бы прощаясь, отдал нам честь и, бойко вскочив на бруствер, с поднятыми кверху руками пошел прямо по направлению к немецким окопам. Мы все искренно напутствовали его пожеланиями счастья и успеха. Когда он вышел за наши проволочные заграждения, мы все так и замерли, впившись глазами в фигуру удалявшегося храброго чеха.

Немцы тотчас его заметили. В первую минуту они, не поняв его намерений, были в недоумении. Мы боялись, как бы они не открыли открыли по нему огонь. Но вместо этого немцы начали ему махать шапками. Я все время в бинокль наблюдал за этой интересной сценой. Ясно видно было даже простым глазом, как чех был остановлен, не доходя до немецких проволочных заграждений. Обе руки он продолжал держать поднятыми вверх. Когда к нему из неприятельских окопов быстро приблизилась человеческая фигура, чех опустил сразу обе руки, что означало, что позицию занимают немцы. Далее немец, вышедший навстречу чеху, завязал ему глаза и повел за руку через проволочные заграждения в свои окопы, где уже мы потеряли его из вида, так как его со всех сторон обступила толпа немцев.

Этот незначительный случай послужил основанием для более решительных выступлений братавшихся сторон.

Наши и немцы энергичнее махали шапками и платками. Отдельные смельчаки как у них, так и у нас выходили даже за проволоку. Постепенно число их начало быстро расти, и вскоре образовались целые толпы. Нужно заметить при этом, что ни у немцев, ни у наших не было оружия. Такая картина наблюдалась по всей боевой линии нашего полка. Расстояние между двумя группами быстро сокращалось, и обе стороны, наконец, сошлись на нейтральной зоне. Прапорщик Муратов не утерпел и пошел брататься, конечно, из любопытства.

Я испытывал странное ощущение. Я просто не верил своим глазам и не знал, как реагировать на это необыкновенное в то время событие.

Я был к нему совершенно не подготовлен; это пугало сложившееся у меня представление об идеологии войны. Это взбудораживало мое воображение и открывало какой-то новый, чуждый еще моей душе и непонятный мир… Развернувшееся передо мною стихийное явление словно приоткрыло таинственную завесу. Я понял вдруг из книги самой совершающейся на моих глазах действительности, что воюют не массы, а верхи, не народы, а их правительства. Но это уже была область, подобная бездонной пропасти, куда страшно даже было заглянуть. Да и времени не было философствовать теперь, когда решалась участь не только России, но даже всего мира, над которым вот уже несколько десятков лет как дамоклов меч висел германский милитаризм. Плохая философия под огнем пушек и пулеметов!..

Во мне боролись чувства. С одной стороны, страшно хотелось взглянуть поближе на немцев, а с другой – меня что-то удерживало. И в самом деле, как можно было с легким сердцем идти брататься к тем, кто завтра же, быть может, перекосит нас пулеметами или передушит газами и кто, по существовавшему тогда мнению, являлся виновником всех этих ужасов войны? Между тем время шло и к нейтральной линии подходили все новые толпы наших и немцев. Пользуясь затишьем, немцы зарыли тела нескольких наших разведчиков, убитых недавно под проволочными заграждениями.

Братание приняло стихийный характер. Наконец, наше и германское командование спохватилось. Создалось какое-то неловкое и в то же время опасное положение. Задудел телефон из штаба дивизии. Генерал Ткачевский, сам же подливший масла в огонь своим письмом к начальнику германской дивизии, теперь рвал и метал и кричал в телефон в штаб нашего полка:

– Что это за безобразие у вас творится?! Прикажите немедленно всем вернуться в свои окопы, иначе будет открыт артиллерийский огонь по тем, кто не вернется!

Со стороны германского командования тоже, вероятно, были приняты срочные меры к прекращению братания, так как вдруг угрожающе затрещал германский пулемет, стрелявший, однако, вверх. На нейтральной линии толпы людей зашевелились, как потревоженные муравьи. Атмосфера стала напряженнее. Но еще большее движение произошло, когда наша артиллерия дала несколько выстрелов вверх и белые облачка шрапнелей высоко пыхнули в лазури небес. Немцы и наши врассыпную, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее начали двигаться к своим окопам, и вскоре все пространство между окопами снова опустело и приняло вид мертвого поля. Я тоже вернулся в свой погреб и прилег на нары, покрытые соломой. Пришел и прапорщик Муратов.

– А вот и вы, Николай Васильевич, из гостей! Ну, расскажите, что там интересного было.

– Чудное дело, ей-богу, эта война… – начал прапорщик Муратов, садясь на скамейку около стола и закуривая папиросу. – Вчера еще носа не смей показать из окопов, того и гляди подстрелят проклятые немцы, а сегодня встречаешься с ними, угощаешь папиросами и разговариваешь как с милыми, хорошими знакомыми…

Хотя, правду сказать, здорово крутил, когда шел к ним, что-то так и сосало под сердцем, просто даже не могу себе отдать отчета в этом чувстве, но любопытство все-таки взяло верх.

– Да, я тоже едва удержался от соблазна, но если бы и пошел тоже, я думаю, не согрешил бы. Расскажите, однако, по порядку.

– Я пошел к немцам по шоссе. Ощущение было страшное. Так и казалось, что вот-вот свистнет пуля или срежет пулемет. Даже жуть брала… Вы понимаете, Владимир Степанович, ведь это идти не на свидание с любимой женщиной, а на свидание с нашими вчерашними страшными врагами, с немцами. Ведь от них, вы знаете, можно ожидать всяких подлостей, заманят в ловушку, а потом и пересекут всех пулеметами. Впрочем, ведь я не один был. Опережая один другого, наши молодцы стремились поскорее добраться до нейтральной линии, где уже образовалась тесная куча, людей, в которой перемешались русские и германские солдаты. Лица у всех были улыбающиеся, довольные. Объяснялись жестами и мимикой, и это выходило весело и забавно. Наши солдаты угощали немцев хлебом и сахаром, а те, в свою очередь, предлагали нашим табак, давали отведать из фляжки своей водки, уговаривали друг друга перейти на свою сторону. Немцы были низкорослые, но коренастые, краснорожие; вероятно, это были баварцы. Некоторые между ними смотрели волками, чего я не мог заметить среди добродушных лиц наших солдат. Несколько поодаль от общей массы стояла небольшая куча, германских и наших офицеров. В числе последних были прапорщик Ковальский и прапорщик Древесников. Я подошел. Прапорщик Ковальский, свободно владевший немецким языком, представил меня немцам. Те, взяв под козырек, вежливо раскланялись со мной. Я ответил поклоном. Один из них, молодой лейтенант в больших очках в черной оправе, предложил мне сигару. Я люблю курить сигары, и потому с удовольствием принял предложение. Заговорили о том, о сем, но политики из вежливости не касались, точно это было не наше дело. Немцы похвалили нашу артиллерию, припомнив, вероятно, наш ураганный огонь во время приезда генерала По. Мы отдали должное их стойкости и мужеству. Они расхвалили наш огненный крест, который мы вчера, в ночь перед Пасхой поставили наверху окопа. По их словам, крест точно горел в ночной темноте и был отчетливо виден. Я не удержался и упрекнул их за то, что они открыли артиллерийский огонь по кресту. Немцы извинились и сказали, что они здесь ни при чем. Огонь был открыт по приказанию командира оставшейся при их дивизии австрийской батареи, а командир этот был еврей. Этим они объяснили неприятное недоразумение. Они, напротив, желали бы, чтобы не производилось ни с чьей стороны стрельбы не только в первый день Пасхи, но также и во второй. Мы, разумеется, согласились. Спросили их об участи чеха, отправившегося к ним с письмом. Они сказали, что его с завязанными глазами отправили в штаб дивизии и что его дальнейшая участь им неизвестна.

У одного из разговаривавших с нами германских офицеров был с собой аппарат. Мы разместились для съемки так: в центре мы, трое русских офицеров, а сзади и по бокам германские офицеры.

Едва только щелкнул аппарат, как затрещал германский пулемет. Я, прапорщик Ковальский и прапорщик Древесников с беспокойством переглянулись, но немецкие офицеры с любезными улыбками успокоили нас, сказав, что пулемет стреляет вверх, что это просто их зовут… В это время ударила наша артиллерия, предупреждая наших. Торопливо распрощались, пожав друг другу руки. Все стали расходиться по своим окопам.

– М-да, интересная история… А не заметили, Николай Васильевич, какой у них полк на погонах?

– Семнадцатый.

– Вот совпадение! Номер нашего полка. Я думаю, – сказал я, помолчав немного, – немцы во время этого братания кое-что все-таки выведали от наших. Ведь наши растяпы все разболтают… Кстати, одного нашего михрюдку[35], говорят, во второй батальон немцы увели.

– Ну что вы! Силой?

– Нет, вероятно, уговорили.

– Ах, подлецы…

– Да уж, немцы всякое положение сумеют использовать.

Так прошел первый день Пасхи. На второй день немцы и наши вылезли на окопы и махали друг другу шапками, однако никто теперь не осмеливался перейти проволочные заграждения. Стрельбы не было, и мы все могли наслаждаться тишиной и спокойствием в продолжение всего дня. Под вечер того же дня немцы на участке против роты прапорщика Ковальского выпустили известного уже читателю храброго чеха. Говорят, начальник германской дивизии благодарил в письме за поздравление, посылал бутылку вина и коробку сигар. Между прочим, также заметил, что посланца следовало расстрелять как шпиона, но что он не сделал этого ради праздника Пасхи.

На следующий день, едва брызнули первые лучи восходящего солнца, как немцы по всей линии открыли сильный ружейный и артиллерийский огонь. Это был как бы знак того, что нелегальное перемирие кончилось и война снова вступила в свои права. Мы слабо отвечали.

### Глава IV
Великий отход

Был уже конец апреля. Наш полк стоял на отдыхе в Повензове. В последнее время замечался усиленный приток на фронте пополнения из запасных частей. Это был цвет России и, быть может, последний боеспособный резерв. И действительно, молодые, хорошо одетые и хорошо подготовленные в течение зимы солдаты выглядели бодро и молодцевато. Многие из них горели желанием попасть поскорее в бой. Теперь наш полк достиг такого личного состава, который он имел только в самом начале войны при выступлении на фронт, а именно, в каждой роте было по 250 штыков. То же самое было и в других полках. В связи с общим оживлением на фронте, а особенно благодаря несомненным признакам того, что немцы собираются переправиться через Дунаец где-то в районе нашей дивизии, нам и в Повензове не приходилось много отдыхать. Ежедневно по несколько часов в день производились строевые и тактические занятия. Но войска и без того были прекрасно обучены военному делу, большего от них и требовать нельзя было. И солдаты, и рядовое офицерство не только отлично знали и исполняли свои обязанности, но и бескорыстно умели жертвовать своею жизнью. О, если бы Россия была так же хорошо технически подготовлена к войне, как личный состав ее армии, и если бы не эта разлагающая, близорукая политика в верхах, то Россия не увидела бы горьких и печальных дней разгрома! Продолжаю, однако, прерванный рассказ. Немцы зорко следили за всеми нашими передвижениями. Их колбаса[36] целый день торчала под облаками и мозолила нам глаза. Аэропланы их бесстрашно пронизывали линию нашего заградительного артиллерийского огня и потом безнаказанно, как коршуны, реяли над расположением наших резервов, артиллерийских складов, обозов и других тыловых учреждений, сбрасывая временами тяжелые, страшной силы бомбы.

Однако и немцы не дремали. Имелись достоверные сведения, что они решили этим летом нанести России сокрушительный удар, для чего перебросили с Западного французского фронта крупные силы, дополнив их вновь сформированными частями. Сосредоточение этих сил велось в течение всей весны на варшавском направлении, но главный удар должен был обрушиться где-то на нашем Юго-Западном фронте. Наша воздушная разведка с каждым днем приносила все более и более тревожные сведения о готовящемся прорыве со стороны немцев. Наше высшее командование прекрасно о нем знало, но, увы, оно бессильно было парировать этот удар, так как в тылу у нас не было заготовлено сильно укрепленной позиции, а главное, что резервы у нас иссякли: все легло на Карпатах, и ко всему этому ясно определился недостаток в снарядах. В таком положении застала нашу армию весна 1915 года. Но, конечно, в описываемое мною время подобного рода тяжелая стратегическая обстановка могла быть известна только высшим штабам, мы же, рядовые бойцы, ничего не видевшие дальше своего окопа, могли только лишь чутьем догадываться о катастрофичности нашего положения на фронте, которое, как говорится, висело на волоске. Однако вскоре из горького опыта мы узнали и горькую же правду…

На третий день после смены с позиции и прибытия в Повензов я пригласил к себе на преферанс капитана Шмелева, прапорщика Ковальского и прапорщика Тарасова. Это было в четверг. Нужно было кое-что купить на закуску в Тарнове, кроме того, хотелось прокатиться верхом по зеленеющим полям, поэтому я отпросился у капитана Шмелева сам на несколько часов съездить в Тарнов.

Было около 11 утра, когда я на своем Каштане крупной рысью выехал из Повензова и очутился на просторе полей. Ах, как хорошо было! На мгновение я забыл, что я на фронте. Позади меня – небольшие высоты, а впереди – зеленеющая низина Дунайца с разбросанными по ней маленькими деревушками с красными черепичными крышами. Чуть левее, тоже в низине, верстах в пяти лежал Тарнов, а за ним вырисовывались смутные, но величественные очертания Карпатских гор. В синеве небес звенели жаворонки. Теплый ветерок ласково трепал меня по щекам. Спугнутый заяц чуть не из-под самой морды лошади вырвался и стрелой помчался по полю. Я почувствовал прилив молодых сил.

Дорога шла под гору, и я, пригнувшись к луке, помчался вскачь, так что только пыль облаком стояла позади меня. Когда дорога пошла ровным местом, я осадил Каштана и поехал шагом. Через несколько минут я уже выехал на шоссе, по которому до Тарнова было всего три версты. Тарнов – это небольшой австрийский городок. Теперь он весь был как на ладони со своими маленькими и большими кирпичными домами, над которыми торчало несколько фабричных труб и высились остроконечные башни костела и ратуши.

Обращало на себя внимание большое двухэтажное красное кирпичное здание. В этом здании, над которым развевался флаг Красного Креста, находился лазарет с несколькими сотням раненых, кроме того, штаб 42-й дивизии и разные другие тыловые учреждения. Глядя на это здание, я вспомнил, как говорили, что вчера германский аэроплан сбросил в Тарнове записку на немецком языке такого содержания: «Завтра в 11 часов утра здание 42-й дивизии будет разрушено. Уберите раненых!»

Едва я так подумал и вынул часы для того, чтобы посмотреть, который час, как вдруг за Дунайцем на неприятельской стороне из-за леса поднялся столб пламени и пыли. Через три секунды послышался тяжелый удар. Я взглянул на часы: было ровно 11. И тут сказалась пресловутая немецкая аккуратность. Это выстрелила германская «Берта»[37].

Огромный снаряд, подобный тому, какой описывает Жюль Верн в своем «Путешествии на Луну», со страшным шумом и воем, подобно мчащемуся курьерскому поезду или невидимому воздушному дредноуту, грузно рассекал воздух. Каштан остановился на месте как вкопанный, захрапел, наставил уши и, дрожа всем телом, попятился назад. С каждой секундой мощный, давящий шум с воем разрастался с необычайной силой, превращаясь в настоящий ураган. Казалось, что гигантский снаряд летит прямо на нас. Я невольно оцепенел от охватившего меня ужаса, хотя и знал, что снаряд был пущен по Тарнову. Взгляд мой был устремлен на описанное выше здание, над которым по-прежнему развевался флаг Красного Креста. Когда шум от снаряда достиг крайнего напряжения и силы, я понял, что близок момент разрыва. И действительно, едва только резко оборвался этот бешеный шум, как в ту же секунду на месте здания Красного Креста образовался один сплошной огромный столб из темно-бурого дыма красной пыли и взлетевших высоко обломков этой массивной постройки. «Т-ррр-ах» – послышался звук неописуемо могучего, оглушительного разрыва, и так и почувствовалось, как рвалась на куски толстая стальная оболочка гигантского снаряда. Когда дым разрыва рассеялся, то на месте рокового здания остались лишь одни жалкие развалины. Немцы в точности исполнили все по записке, брошенной вчера с аэроплана. Я пришпорил лошадь и помчался к Тарнову, чтобы поближе взглянуть на разрушенное в одну секунду на моих глазах здание. Подъехав к Тарнову, я свернул по боковой улице и вскоре очутился перед местом катастрофы. Толпа любопытных из жителей Тарнова, сдерживаемая военными патрулями, запрудила улицу. Здание представляло собой одни лишь бесформенные, безобразные развалины, в центре которых зияла огромная воронка, где свободно могла помститься тройка лошадей с экипажем. К счастью, жертв не было, так как всех раненых и все учреждения, находившиеся в этом здании, заблаговременно перевели в другие места.

Сделав необходимые закупки, я поехал по главной улице, думая уже отправиться обратно в Повензов, как вдруг внимание мое привлек низко кружившийся над Тарновом и что-то сбрасывавший германский аэроплан. Редкая штатская публика и военные останавливались и с любопытством смотрели вверх. Наши две зенитные батареи открыли по аэроплану беглый огонь. Облачка шрапнелей окутывали со всех сторон аэроплан, но он, то нырнув вниз, то забрав вверх, увертывался от преследования шрапнелей, продолжая сбрасывать что-то белое. Одна такая белая «птица» падала недалеко от того места, где я находился.

Это был приделанный к короткой палке конусообразный белый флажок. Флажок медленно опускался на землю, треплясь своим верхним, острым концом. Когда флажок упал на улицу, несколько солдат подскочили к нему и принялись рассматривать, вертя его в руках.

– Ну-ка, покажите, братцы, что это за штука! – проговорил я, подъезжая к солдатам.

Солдаты вытянулись в струнку и взяли под козырек. Один из них подал мне эту своеобразную письменную корреспонденцию.

– Спасибо, братцы. Вот тебе рубль на табачок, – проговорил я и шагом поехал дальше.

– Покорнейше благодарим, ваше благородие! – послышалось мне вслед. Я с любопытством развернул флажок, на котором по-немецки было что-то напечатано. Пробежав глазами надпись, я рассмеялся: немцы объявляли жителям Тарнова, что в это воскресенье на площади против ратуши будет играть германская полковая музыка. Все приглашаются на музыку.

«Экая нахальная самонадеянность, – подумал я. – Сегодня что же это у нас, четверг?.. А в воскресенье они уже думают быть в Тарнове!» Это звучало какой-то злой шуткой… Однако известно ведь, что немцы не любят бросать слова на ветер, и эта прокламация только лишний раз подтвердила, что немцы действительно готовятся по всему фронту к генеральному наступлению. Мною овладело беспокойство, и я пришпорил Каштана. Менее чем в полчаса я уже был в Повензове.

Подъехав к чистенькому белому домику, где помещался штаб нашего полка, я соскочил с Каштана и, привязав его к забору, сам вошел в середину.

Командир полка полковник Байвид с золотым пенсне на носу сидел над картой, пощипывая свою маленькую русую бородку. Адъютант поручик Сорокин и его помощник прапорщик Колчанинов сидели за другим столом и что-то писали. Увидев меня, полковник Байвид приветливо протянул мне руку и пригласил сесть. Я поздоровался с остальными и, сев из почтительности на некотором расстоянии от командира полка, доложил ему и всем, что произошло только что в Тарнове, и в заключение подал ему германскую прокламацию. Поручик Сорокин и прапорщик Колчанинов тоже подошли и начали ее рассматривать. Полковник Байвид, прочтя надпись, добродушно расхохотался.

– Немцы приглашают в это воскресенье на музыку в Тарнов. Каково! Ха-ха-ха!

Все от души рассмеялись… Слишком это казалось невероятным и дерзким. Теперь, когда наша армия вот-вот должна была победоносно спуститься в Венгерскую равнину, когда в наших полках утроилось количество штыков, а передовая линия укреплялась в течение всей зимы – и вдруг теперь отступать! Нет, это было невозможно… Просто даже смешно.

Вечером того же дня при свете сальной свечи сидели за преферансом капитан Шмелев, прапорщик Каминский, поручик Тарасов и я. На столе около нас стояла наполовину распитая батарея бутылок пива. В разных консервах тоже недостатка не было. Приятная вечерняя прохлада врывалась в раскрытые окна. На бледном небе тихо мерцали звезды. Игра шла весело и непринужденно. Поручик Тарасов приятным баритоном напевал какой-то романс, ему подтягивал прапорщик Каминский. Капитан Шмелев сосредоточенно курил и временами отпускал какое-нибудь нецензурное словечко.

Иногда, увлеченные игрой, все умолкали и слышались только отдельные, короткие восклицания: «Семь пик!», «Восемь червей!», «Пасс!».

Было уже за полночь, когда наша пулька приходила к концу, как вдруг тишину весенней ночи нарушила сильная артиллерийская канонада. Мы с недоумением переглянулись и, побросав карты, выскочили на двор. Била наша артиллерия по всему фронту Дунайца. Вспышки выстрелов, как зарницы, мелькали то там, то сям в ночном сумраке. На неприятельской стороне мигали звездочки шрапнельных разрывов. В ответ раздались новые залпы германских батарей.

– Э-э-э, господа, наступление! – многозначительно произнес капитан Шмелев. И действительно, не успел он произнести эти слова, как подбегает к нему его вестовой Сумочка и взволнованно докладывает:

– Ваше высокоблагородие, немец переправился, приказано быть наготове!.. – В первое мгновение мы точно остолбенели, настолько была неожиданна эта роковая весть.

Первым пришел в себя капитан Шмелев.

– Поднять людей и ожидать моих приказаний! – грозно пробасил он. Все засуетились и бросились по своим местам. Пробудившийся среди ночи Повензов наполнился гамом голосов солдат, сердитыми окриками старших, бряцанием ружей… Во весь опор по главной улице Повензова промчался конный ординарец.

Охваченные паникой мирные жители Повензова, накинув на себя что попало, а другие в одном белье, выскакивали из халуп и спрашивали с ужасом: «Цо то есть?» Некоторые из слабодушных женщин начинали громко голосить. А на передовой линии между тем грозно гремела артиллерийская канонада и кипела ружейная и пулеметная трескотня. Через полчаса весь полк уже был на ногах и только ожидал дальнейших приказаний. Никто, в сущности, не знал, что именно такое произошло и отчего произошел такой переполох. Мало-помалу рев орудий утих. Слышалась только редкая ружейная перестрелка. До самого рассвета наш полк стоял под ружьем. У всех было напряженное, приподнятое настроение. Как черные змеи ползли отовсюду разные слухи. Говорили, что на Карпатах немцы прорвали фронт… Ушедший на Карпаты 19-й Костромской полк нашей дивизии будто бы почти весь уничтожен. Остатки его, возвращавшиеся по железной дороге, были прямо с поезда брошены в образовавшийся прорыв… Однако все это были только панические слухи, и никто ничего определенного не знал. Поэтому, когда разнеслась по Повензову команда «Отставить!», и солдаты стали разбредаться по сараям и халупкам, мы все облегченно вздохнули. Значит, ничего серьезного не произошло. Но утром уже стало известно, что немцам все-таки удалось переправиться через Дунаец. Дело было так. В своем месте я указывал, что наша дивизия занимала передовой укрепленный плацдарм на левом, неприятельском берегу Дунайца. Левее вдоль Дунайца стояла 42-я дивизия, а правее нас на правом берегу Дунайца занимали позицию «крестоносцы», которые, вероятно, считали быстрый Дунаец непреодолимой преградой и потому беспечно относились к охране занимаемого ими берега. Немцы отлично были осведомлены о том, где и какие части стояли против них. Они знали, что взятие плацдарма, занимаемого нашей испытанной в боях дивизией, обойдется им слишком дорого и потому решили ударить по нашему слабому месту, то есть по «крестоносцам». В ночь с 20 на 21 апреля, именно в ту ночь, когда мы преспокойно сидели в Повензове за преферансом, несколько смелых немецких разведчиков на лодке переправились к «крестоносцам» на правый берег Дунайца для того, чтобы поскорее был наведен мост через Дунаец. Неожиданное появление немцев перед самым носом «крестоносцев» подняло среди них неописуемую панику В это время «крестоносцы» мирно спали в своих землянках. Разбуженные дикими, нечеловеческими криками часовых и секретов: «Не-е-мцы-ы! Не-емцы! Спасайся!» – они повыскакивали из землянок и спросонья забегали, засуетились, вообразив, что переправилась несметная сила немцев. Часть «крестоносцев» бросилась к ружьям, некоторые забились в углы землянок, другие бросились в ближайший из окопов. В темноте ночи никто не видел цели, стреляли, куда попало. Пули шлепали то в воду, то падали около самих окопов. Некоторые палили от страха прямо в небо… А немецкие разведчики между тем, бросив несколько бомб, без труда заняли часть окопов «храбрых крестоносцев» и, открыв огонь из пулемета, привели их в еще большее замешательство. Наша батарея открыла беглый огонь по Дунайцу, но в темноте ночи нельзя было разобрать, где именно переправляются немцы. Для того чтобы отвлечь наше внимание от места переправы, немцы предприняли демонстративное наступление на наш передовой плацдарм против Радлова. Наши встретили наступающих жестоким артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем. Это и была та канонада, которая прервала наш преферанс. Между тем немцы на участке «крестоносцев» лихорадочно возводили понтонный мост, и к рассвету на наш берег Дунайца уже переправилась целая рота немцев с четырьмя пулеметами. Положение нашего передового плацдарма с каждым часом становилось все более критическим. Ему угрожала опасность быть отрезанным от тыла. Ввиду этого наш начальник дивизии, еще так недавно любезно поздравлявший немцев с праздником Пасхи, не на шутку заволновался и приказал выделить одну роту нашего полка с тем, чтобы она на рассвете атаковала и сбросила в реку переправившихся немцев. Это была одна из тех многочисленных тактических ошибок, которая свидетельствовала о бездарности нашего командного состава и за которые русская армия платила напрасными жертвами. Что могла сделать наша одна рота против переправившейся германской роты с несколькими пулеметами, поддержанной тяжелой и легкой артиллерией? Вышло то, чего и следовало ожидать. Вся наша 8-я рота, высланная против переправившихся немцев, была уничтожена их огнем. Тогда начальник дивизии генерал Ткачевский приказал снова выслать уже не одну роту, а две и атаковать противника с наступлением темноты. К этому времени немцы переправили через Дунаец новые подкрепления и заняли придунаецкую деревушку Домбровицы. Таким образом, зона неприятельских действий на правом берегу Дунайца расширялась, и тем создавалась угроза для всей нашей придунаецкой армии, отход которой мог свести на нет всю карпатскую операцию. Вот почему наш штаб дивизии и штаб корпуса так переполошились и приказывали во что бы то ни стало отбросить немцев назад. Но вместо того чтобы в самом начале, как только немцы переправились небольшими силами, принять решительные меры и прислать сразу батальон для ликвидации прорыва, наш начальник дивизии посылает одну роту. После уничтожения этой роты, он опять бросает в бой две роты. И что же? Их постигла та же печальная участь. Они, не дойдя до немецких окопов, были перекошены пулеметным огнем. Это, наконец, подействовало на нашего бездарного начальника дивизии, и утром 22 апреля был получен секретный приказ двум нашим батальонам с рассветом атаковать противника, переправившегося в районе деревни Домбровицы.

Прежде чем перейти к описанию тяжелого боя под Домбровицами, я хочу остановить внимание читателя на том, что произошло в это время на Карпатах. К этому времени почти весь Карпатский хребет был уже в наших руках. Непреодолимая естественная преграда, как Балканы в Турецкую войну, была пройдена нашей армией, но это стоило ей неисчислимых жертв, которые сильно надорвали ее мощь! Силы ее иссякли, и вопрос уже был не о том, чтобы двигаться вперед, а чтобы только как-нибудь удержать за собой Карпатский массив, доставшийся нам такой дорогой ценой и имевший огромное стратегическое значение. Фельдмаршал Гинденбург, этот талантливый немецкий полководец, как нельзя лучше учел удобный момент для разгрома России. Он знал, что русская армия истощена, что у нее нет снарядов, что тыл ее не укреплен, хоть шаром покати, а внутри Россия, раздираемая политическими дрязгами и раздорами, сама себе готовит гибель. Покончив с Россией и заставив ее заключить сепаратный мир, Гинденбург тем легче надеялся добить Францию. Стратегический размах был широк, и, таким образом, наступлению на Восточном русском фронте придавалось немецким штабом исключительное значение. Ведь от успеха этого наступления фактически зависел исход войны. А ведь это для Германии значило быть или не быть. Вот почему австро-германская армия в 1915 году бросила на русский фронт все, что могла. В течение всей весны 1915 года немцы лихорадочно готовились к решительному наступлению по всему фронту. Главный удар пришелся на Карпатах несколько левее Тарнова, где произошел чудовищный прорыв, все более и более разраставшийся в глубину, ликвидировать который не было у нас ни силы, ни возможности… Впервые за всю войну в этом прорыве был применен германской армией изобретенный знаменитым генералом Макензеном способ действия так называемой артиллерийской фаланги, известной широкой публике больше под названием ураганного огня. Незадолго перед наступлением пехоты против участка, подлежащего прорыву, устанавливается в несколько рядов артиллерия. Впереди обыкновенно ставятся легкие батареи, за ними – мортирные, позади них – тяжелые 6-8-дюймовые и, наконец, сзади всех устанавливаются 11- и 12-дюймовые гаубицы. Вся эта мощная артиллерийская фаланга открывает ураганный огонь на участке в две-три версты и бьет в продолжение нескольких часов по передовой линии, по резервам, по нашим батареям. Ничто не может противостоять силе этого ураганного огня. Сотни и тысячи тяжелых и легких снарядов сметают и уничтожают проволочные заграждения и окопы с их защитниками, беспрепятственно и почти без потерь позволяя наступающей пехоте занять атакуемый участок и затем расширить прорыв в стороны и в глубину. Ликвидировать такого рода прорыв возможно только имеющимися под рукой сильными резервами, а ими-то и не располагала русская армия в начале 1915 года. Вот почему Карпатский прорыв, а также прорывы в других местах русского фронта приняли катастрофический характер. Как мы впоследствии узнали, Карпатский прорыв произошел следующим образом. Накануне дня прорыва назойливо кружились германские аэропланы, производя воздушную разведку и сбрасывая в тылу бомбы. Многочисленные разнокалиберные батареи производили пристрелку. Чувствовалось, что надвигалась страшная катастрофа, предотвратить которую не было никакой возможности. Утром следующего дня, едва только взошло из-за гор яркое солнышко, как, точно по уговору, ахнули все разом сотни неприятельских орудий, и земля задрожала от их оглушительного, непрерывного рева. Начался ураганный огонь, длившийся несколько часов. Передовая линия N-ской пехотной дивизии заволоклась облаками пыли, дыма и огня рвущихся снарядов. В какой-нибудь час окопы и проволочные заграждения были сравнены с землей. Наши батареи, пытавшиеся было отвечать, в несколько минут были приведены к молчанию. Они были буквально засыпаны неприятельскими снарядами. Взлетали на воздух зарядные ящики, силой взрыва тяжелых снарядов орудия переворачивались, некоторые из них вдребезги развивались. Орудийная прислуга в панике разбежалась.

Немцы настолько были уверены в подавляющей силе этого ураганного огня и в успехе боя, что вслед за наступающими колоннами пехоты они двинули свои обозы. Части N-ской пехотной дивизии, занимавшие передовую линию и не имевшие прочных тяжелых блиндажей, были смешаны с землей, а жалкие остатки этих обезумевших от ужаса людей бросились врассыпную, тщетно ища спасения, но повсюду их настигала смерть. В довершение неописуемой паники несколько бронированных германских аэропланов низко спустились над землей и расстреливали из пулеметов в беспорядке отступавшие части N-ской пехотной дивизии. Это был настоящий ад. Между тем колонны немцев без всяких потерь прошли нашу передовую линию и, не встречая сопротивления, двинулись в глубь нашего расположения. А за ними, как гигантский таран, неотступно двигалась мощная артиллерийская фаланга… Теперь обратимся к нашему рассказу.

Слухи о неудаче на Карпатах дошли и до нас. Это было настолько неприятно, что просто не хотелось верить в справедливость их. А тут еще немцы переправились через Дунаец, и все попытки отбросить их назад пока не увенчались успехом.

– Что же это будет? – беспокойно перешептывались между собой офицеры.

– Говорят, что наши очищают Карпаты…

Но много раздумывать было некогда, так как события разворачивались очень быстро.

Около часа дня было получено приказание 1-му и 2-му батальонам нашего полка при четырех пулеметах двинуться по направлению к Домбровицам. Предчувствуя что-то недоброе, солдаты присмирели. Лица стали серьезные. Все хорошо сознавали, что идут в бой, хотя официально об этом не было известно. Жители Повензова высовывались из окон и из ворот домов и с неподдельной грустью провожали взглядами уходившие роты. Некоторые молодые панночки вытирали платком слезы и громко вздыхали…

Длинной колонной, сверкая штыками, точно это был целый полк, спускались от Повензова наши два батальона, а в хвост этой колонны пулеметчики тащили руками свои пулеметы, которые тарахтели, подпрыгивая на своих маленьких толстых колесиках. Яркие солнечные лучи заливали всю окрестность. Дунаец прятался в зелени прибрежных кустов и деревьев. В районе Домбровиц, казавшихся издали неясным пятном, глухо звучала ружейная перестрелка. Едва мы выступили из Повензова, как над нами начал кружить германский аэроплан и долго не отставал от нас, выслеживая, очевидно, направление нашего движения. Дорога была пыльная, и идти становилось жарко. К четырем часам мы пришли в район Домбровиц и остановились на отдых в молодом еловом лесу для того, чтобы укрыться от неприятельских аэропланов. Вскоре подъехали походные кухни, и вместе с ними пришли наши денщики, принесшие нам обед. Мы с прапорщиком Муратовым выбрали себе немного в стороне укромное местечко в тени низкорослых густых елочек и принялись обедать. После обеда прапорщик Муратов куда-то ушел, а я лег на спину лицом кверху и, положив руки под голову, уставился в ясное голубое небо, по которому, как белые лебеди, тихо плыли небольшие облака. А вокруг меня тесной толпой стояли молодые елки и сосенки. Солдаты отдыхали после плотного обеда и быстрого марша. На фронте тоже было тихо. Я чувствовал, как сладкая истома разливалась по всему моему телу. Мыслей не было, было просто хорошо лежать себе в прохладной тени, ничего не думать, а только глядеть в эту беспредельную лазурь равнодушного неба да прислушиваться к тому, как ветерок вдруг с шумом, словно что-то нашептывая, пробежит по верхушкам сосенок. Временами казалось, будто никакой войны и нет, а что все виденное и прожитое это какой-то неприятный кошмарный сон. Ах, для чего люди выдумали войну, когда так поэтично это голубое небо с белыми пушистыми облачками! Так милы эти зеленые сосенки, и так приятно полежать на этой согретой солнцем, густо усыпанной старыми желтыми иглами песчаной земле!.. Так хочется жить!.. Незаметно я уснул. Не прошло и часа, как я проснулся и вскочил на ноги, стараясь сообразить, где я и что со мной. Меня разбудили раскатистые, крякающие звуки тяжелых снарядов, рвавшихся где-то совсем недалеко, в стороне Дунайца. Но на нашем бивуаке не заметно было никакого беспокойства. Некоторые солдаты еще спали, подложив себе под голову скатанные шинели, другие, сидя на земле и вытянув ноги, прочищали винтовки. Разговоры велись лениво и неохотно. Ружья повзводно были составлены в козлы, и около них с сонным видом, опершись на штык, стоял часовой. Глядя на эту массу солдат, пригнанных точно на убой, печально думалось, что ведь каждый из них живой человек со своим маленьким внутренним мирком, и ведь никому из них не хочется умирать, а между тем многие-многие из них уже не увидят завтрашнего дня…

Выйдя из леска, я пошел сначала лощиной, а потом поднялся на косогор, с которого надеялся познакомиться с окружающей местностью. Действительно, взобравшись наверх косогора, я мог далеко видеть вокруг. Солнышко все ниже и ниже склонялось над той обозначавшейся густой зеленью линией, где мирно струился Дунаец. В бинокль хорошо была видна деревня Домбровицы, вокруг которой теперь разгорелись горячие бои. Верстах в двух параллельно Дунайцу ровной линеечкой белело шоссе. А еще ближе, примерно в полуверсте от меня, лежала небольшая бедная деревушка с густо лепившимися друг к другу домиками. Немцы обстреливали ее тяжелыми шестидюймовыми снарядами. Их батарея стояла, по-видимому, сейчас же за Дунайцем, так как промежуток между выстрелом и разрывом был очень короткий. Я с живым интересом наблюдал за этим безнаказанным обстрелом беззащитной деревушки. На всем лежал багровый отпечаток заходящего солнца. Потянуло вечерней прохладой. Это был один из тех прелестных, теплых вечеров, которые так часто дарит нам волшебница-весна. И так нелепо было сочетание этой тишины погружающейся в сон природы с этими страшными, крякающими, хватающими за нутро разрывами немецких «чемоданов». И в то же время было что-то притягательное, была какая-то своеобразная красота в этой столь обычной на войне картине. Вот глухо стукнуло что-то за Дунайцем, и этот небольшой звук трудно даже было признать за выстрел шестидюймовой гаубицы. Но уже в следующую секунду вы слышите сверлящий, воющий, все возрастающий шум тяжелого снаряда. Так и кажется, что снаряд летит прямо на вас. Еще в ушах стоит этот адский шум, но над деревушкой уже взлетает высокий столб черного дыма, земли и каких-то обломков. Слышится раскатистый гром разрыва, эхо подхватило его и разнесло далеко по окрестности. Нежно разлилась разноголосая музыка осколков. Музыка эта уже стихла, но несколько осколков еще жужжат в моем направлении, один низко басит, как жук, другие визжат… Я невольно отступаю шаг назад… «Ж-ж-ж-ж, тук-ту-тук…» Несколько осколков ударились о землю недалеко впереди меня, подняв легкие клубочки пыли, которая тотчас же рассеялась. Мой наблюдательный пункт оказался в сфере обстрела, и оставаться на нем было небезопасно. Но именно наличие этой опасности, помимо любопытства, приковывало меня к месту.

Временами в душу закрадывалось какое-то страшное чувство, в котором даже стыдно было самому себе признаться: мне хотелось, чтобы меня ранило осколком, пусть даже тяжело, только не смертельно. В воображении сама собой напрашивалась картина, как меня находят здесь раненого, истекающего кровью… Как отправляют в ближайший перевязочный пункт, потом в глубь России… Ах, так хорошо! Тогда не надо было бы идти завтра в этот страшный бой. Кто знает, какая участь ждет меня? Может быть, я буду убит, может быть, только ранен или попаду в плен. А если уцелею, то опять эти бесконечные бои и бои. Опять это мучительное существование между жизнью и смертью.

А снаряды все продолжали рваться, то в самой деревне или то перелетая, то не долетая до меня. Отдельные осколки долетали до меня, но как нарочно ни один из них не задевал. В обстреливаемой деревушке были смятение и крики. Коровы, люди, лошади, свинки – все в панике металось из стороны в сторону и, наконец, рассыпалось по полю. Послышались душераздирающие крики. Деревня загорелась. Черный дым столбом взвился над средней ее частью. Красные языки пламени блеснули между халупками. Вскоре вся деревушка пылала одним сплошным огромным костром. Дым темным облаком застилал небо. Обстрел прекратился. Солнышко уже зашло, и пора было вернуться на бивуак. Я спустился в лощину и тихо побрел назад.

Несмотря на то что одной из основ военной тактики является предупреждение о предстоящем бое и полная осведомленность всех, и офицеров, и солдат, о ближайших боевых задачах, начальство почему-то редко посвящало нас в ход предстоящих боевых действий. Нас обыкновенно «пригоняли» к месту боя, и до последней минуты мы не знали, куда и зачем мы идем. И только когда мы рассыпались в цепь, и противник открывал ружейный и пулеметный огонь, только тогда мы узнавали, что нас «пригнали» в бой. Хотя эта таинственность и противоречила духу нашего полевого устава, но зато она вполне отвечала самой жизни. Этим наше командование вполне правильно учло психологическое состояние солдатских масс. Условия современного боя настолько ужасны и так сильно бьют по нервам, что требуется неимоверное напряжение воли и присутствие духа для того, чтобы честно исполнить свой воинский долг. Человек, внезапно подхваченный боевым вихрем, не в состоянии уже опомниться, ему нет выхода, он волей-неволей должен принять участие в бою, он заражается боевой горячкой… И вот цель достигнута: враг побежден и в панике бежит…

Но в тех случаях, когда официально объявляется о предстоящем бое, у солдат обыкновенно наблюдается подавленное состояние духа, они отлично знают, что такое бой и чем это пахнет, и потому не удивительно, что в таких случаях находится немало таких малодушных, которые перед самым боем прячутся по канавам и под кустами, а по окончании боя являются, делая вид, что они тоже участвовали в бою. Короче говоря, ожидание боя нередко бывает тягостнее самого боя. Вот почему наше начальство сочло за лучшее не объявлять заранее о предстоящем бое. Так было и в описываемый мною момент нашего пребывания в районе Домбровиц. Все догадывались, что наутро будет бой, но никто ничего определенного не знал. Поэтому когда по возвращении моем на бивуак ко мне подошел унтер-офицер Зашибайло и, взяв под козырек, тихо спросил: «Ваше благородие, сказывают, пойдем в наступление?», то я только пожал плечами и ответил: «Я, брат, и сам ничего не знаю». Здоровенный Зашибайло на это добродушно улыбнулся и тихо прибавил: «Знаете, ваше благородие, только не велено нам говорить!» Быстро темнело. Я прилег на землю поближе к солдатам, которые толпились кучками, тихонько переговариваясь между собой. Некоторые сидели или полулежали на земле, и почти у каждого из них блестел во рту огонек цигарки. Чувствовался запах махорки. Костров нельзя было разводить. Вдоль Дунайца часто взлетали звезды ракет, а немецкий прожектор непрерывно водил своим белым лучом, освещая пространство перед Домбровицами. Очевидно, переправившиеся немцы ожидали нашей контратаки. Никому не спалось. Все с минуты на минуту ожидали приказа о выступлении. Мы не ошиблись, после полночи раздалась команда: «В ружье!» Весь бивуак пришел в движение. Зазвякали котелки. Говор усилился. Днем каждый легко мог найти свою винтовку и стать на свое место, но ночью в темноте трудно было сразу разобраться, и оттого получалось впечатление какой-то суматохи.

– Тише вы, черти! Чего разгалделись! – раздавались сердитые окрики взводных.

Наконец все стихло, и наш батальон в колонне по отделениям выступил из леска. За ним следовал 2-й батальон нашего полка. Ночь была темная, тихая и теплая. В нескольких шагах трудно было различить человеческую фигуру. Лощины, горушки, кустарник, лесок, вся вообще окрестность была окутана ночной темнотой и только вверху на таком же темном, как и все окружающее, небе тихо мерцали звезды. Шли некоторое время без дороги. Прошли мимо дымившихся еще развалин деревушки. Это и была та самая деревушка, которая вечером обстреливалась тяжелой германской артиллерией. Около этой сгоревшей деревушки наши два батальона разделились: наш 1-й батальон двинулся прямо, держа направление на Дунаец, а 2-й батальон взял пол-оборота налево и направился в сторону Домбровиц на поддержку Галицкому полку нашей дивизии, которому приказано было взять Домбровицы. На востоке уже небосклон посветлел, когда наш батальон, пройдя сгоревшую деревушку, рассыпался в цепь. В это время случайно в 3-й роте какой-то солдатик зацепил за что-то заряженную ручную гранату, висевшую у него за поясом. Граната угрожающе, как змея, зашипела. Ближайшие солдаты шарахнулись в сторону и не успел бедняга опомниться, как в тишине ночи ахнул взрыв, очень похожий на взрыв тяжелого снаряда. Несчастный в мгновение был разорван на куски. Это произвело на всех неприятное впечатление. А главное то, что одно из важнейших условий предстоящей операции, именно скрытность и неожиданность нападения, было нарушено. Вслед за роковым взрывом германский прожектор немедленно начал водить своим ярким лучом по всему району, прилегающему к сгоревшей деревушке. Одна за другой вспыхнули ракеты. Ровная, как стол, местность сразу осветилась. Наша далеко растянувшаяся цепь, точно по команде, быстро залегла, и на поле не видно было ни одной живой души. На фронте стояла напряженная, зловещая тишина. Ни с чьей стороны не раздавалось даже отдельного выстрела. Я, лежа на некотором расстоянии сзади цепи, пристально всматривался вперед. Но все сливалось в одну сплошную сероватую мглу, которую временами пронизывал луч прожектора.

Немцы поуспокоились и перестали бросать ракеты. Ничто, казалось, не предвещало ужасов предстоящего боя. В равнодушной, как и всегда, природе, еще не пробудившейся от ночного сна, была разлита тишина. Но эта жуткая тишина таила в себе неведомые адские силы, готовые ежеминутно разразиться над этой длинной цепью припавших к земле людей. У каждого из них бьется живое сердце, и, вероятно, ни одному из них не хочется умирать…

Когда луч прожектора свернул в сторону и угасла последняя ракета, раздалась тихая, но ясная команда капитана Шмелева: «Вперед!», ее также тихо передали по цепи, и цепь снова поднялась и пошла. Первая, вторая и моя четвертая рота шли в первой цепи, а третья рота, составлявшая нам батальонный резерв, с двумя пулеметами шла во второй цепи сзади нас шагах в двухстах. Едва мы прошли несколько десятков шагов, как снова вдоль нашей цепи скользнул луч прожектора, и сразу взвилось несколько ракет. Мы опять легли на землю и лежали неподвижно до тех пор, пока не потухли ракеты. После того мы снова поднялись и ускоренным шагом двинулись вперед. Но вот опять взвилась ракета, и мы снова попадали на землю. Через несколько минут двинулись дальше. Таким образом, улучая моменты, когда местность не освещалась прожектором и ракетами, мы все ближе и ближе продвигались к противнику. Уже брезжил рассвет. Звезды побледнели. В мутно-молочном предрассветном тумане отчетливее стали выделяться серые фигуры солдат, шедших в цепи на расстоянии пяти шагов друг от друга. Еще трудно было что-нибудь хорошо различить. Растущие кое-где вблизи отдельные деревья казались большими темно-серыми пятнами. Земля была влажна от росы.

Заметно светлело с каждой минутой. Я шел сзади цепи своей роты, и мною начинало овладевать все большее и большее беспокойство. Все как-то несчастливо складывалось. Я начал сильно сомневаться в успехе боя, и оттого не было той твердости и бодрости духа, того энтузиазма, которые одни только и ведут к победе. Подобное подавленное настроение, без сомнения, явилось не только у меня, но и у всех других моих старых, испытанных в боях соратников – солдат и офицеров. «Но что за причина?» – спросите вы. Причина очень простая, но в то же время роковая для нашего наступления: момент для атаки был упущен. Под покровом темноты мы должны были приблизиться к противнику на кратчайшее расстояние. Пока немцы открыли бы наше наступление, мы были бы недалеко от их окопов, и вот как теперь, едва только забрезжил рассвет, мы должны были бы броситься в атаку. Конечно, немцы открыли бы огонь, но в темноте ружейный и пулеметный огонь, а особенно огонь артиллерии не так губителен, так как трудно взять правильный прицел. Разумеется, не обошлось бы без потерь с нашей стороны, и даже может быть больших, но зато можно было быть уверенным, что победа была бы в наших руках: мы отбросили бы немцев на левый берег Дунайца. Но теперь выходило вот что: уже светало, но мы лишь достигли линии шоссе, шедшего параллельно Дунайцу. На этой позиции держались остатки разбитых двух рот нашего полка и деморализованные, наполовину разбежавшиеся «крестоносцы», наделавшие нам столько хлопот. Впереди между шоссе и гатью Дунайца, на которой укрепились переправившиеся немцы, лежало ровное, как стол, поле шагов 1000 длины. Вот через это-то «поле смерти» нам и предстояло наступать при дневном свете, так как солнышко должно было скоро взойти. В довершение беды в том месте, где должен был наступать наш батальон, Дунаец делал изгиб, и потому гать, тянувшаяся по берегу Дунайца, имела форму небольшого полукруга, выпуклая сторона которого была обращена в сторону немцев. Таким образом, наш батальон, очутившись при наступлении в этом полукруге, неминуемо должен был быть уничтожен перекрестным ружейным и пулеметным огнем и сосредоточенным огнем артиллерии. Наступление при таких условиях могло иметь успех только после сильной артиллерийской подготовки, иначе наступающей части грозила напрасная гибель. Но наша артиллерия молчала, так как вся операция была рассчитана на скрытность и неожиданность. Капитан Шмелев был старый боевой офицер. Отличаясь личной храбростью, он в то же время щадил людей своего батальона и не бросал их туда, где ожидала их напрасная верная гибель. Вот и теперь капитан Шмелев отлично сознавал всю невыгодность и бесполезность атаки немцев при настоящих условиях. Это значило вести батальон на убой. Ввиду этого капитан Шмелев приказал нашему батальону остановиться на линии шоссе и ожидать дальнейших распоряжений. Капитан Шмелев не мог скрыть своего волнения. Лицо его было бледно. Со свойственной ему грубостью он громко высказывал свои мысли:

– Куда там, к черту, теперь днем наступать! С ума сошли! Я не допущу этой глупости!.. – С возбужденным, нахмуренным лицом он торопливо подошел к телефону.

Телефонист сидел с телефонной трубкой на краю канавы около шоссе вблизи от меня. Капитан Шмелев схватил трубку и начал почти кричать в нее:

– Штаб полка?.. Штаб полка?.. Это штаб полка?.. К телефону командира полка!.. Я приостановил наступление… Уже светло… Наступать невозможно, батальон весь погибнет… Необходимо отложить наступление.

В ответ в трубке послышался сердитый резкий голос. Капитан Шмелев еще больше побледнел. Лицо его точно окаменело. Глаза выпучились, налились кровью и стали страшными… (Впоследствии мы узнали, что командир полка, повинуясь распоряжению начальника дивизии, угрожал капитану Шмелеву судом, если только он отставит наступление.) Капитан Шмелев швырнул на землю трубку и с сердцем, так что мы все слышали, процедил сквозь зубы:

– Сволочи! – потом он выпрямился и, строго нахмурившись, твердо, не дрогнувшим голосом произнес: – Батальон, вперед!..

Я похолодел от ужаса перед предстоящей безрассудной человеческой бойней. Здесь уместно бросить упрек нашему начальнику дивизии генералу Ткачевскому, а вместе с ним и многим другим подобным ему бездарным русским генералам, которые, сидя в своих штабах за много верст от позиции и вырабатывая план боев, смотрят на солдат и на рядовых офицеров как на простых, бездушных пешек. Нередко эти бездарные тупицы, не считаясь с реальными условиями боевой обстановки, в силу ли тщеславных побуждений, или из упрямства, или по каким-нибудь другим неосновательным причинам, бросали в бой не только батальоны и полки, но даже целые дивизии. Ведь в России пушечного мяса много! Чего там жалеть! Да, господа генералы, вам дана власть над десятками и сотнями тысяч солдат. Вашему уму и вашей совести поручены жизни этих многих тысяч людей. Распоряжайтесь же ими разумно, берегите живую силу, цените человеческую жизнь!.. Война требует величайших человеческих жертв, эти жертвы должны быть принесены, но не играйте человеческими жизнями. За каждую каплю напрасно пролитой человеческой крови вы дадите ответ перед Богом!..

Пока капитан Шмелев разговаривал по телефону, рассвело еще больше. Однако солнышко еще не всходило. Прозрачный белый туман, как белая тонкая вуаль, окутывал землю. На боевой линии стояла полная тишина, точно тут никакой боевой линии и не было. Как приятно было бы это чудное весеннее утро при других условиях! Так хотелось бы вдохнуть в себя полной грудью свежий бодрящий воздух и беззаботно, с легким сердцем дожидаться солнечного восхода, когда вдруг брызнут и заиграют первые золотые лучи… Но теперь перед лицом смерти это утро только раздражало своей тишиной и своей ясностью. Цепь двинулась вперед в таком же порядке, в каком она двигалась до шоссе. Я шел сзади цепи своей роты в своей обычной коричневой гимнастерке с наганом в руке. Вправо и влево уходила от меня цепь нашего батальона, теряясь в жидком тумане. Я старался быть спокойным, силясь подчинить своей воле и своему разуму самого себя, точно во мне были какие-то два человека, высший и низший, один командовал, другой подчинялся. Еще не прозвучал ни один выстрел, но во мне уже начиналась та особая мучительная внутренняя борьба двух начал духа и материи, которая бывает у человека перед боем. Близость и возможность смерти или страдания пугает наше тело, оно хочет жить. Ему нет никакого дела до разных идей и до всех тех причин, которые вызывают войну. Оно готово бежать прочь от того места, где ему угрожает опасность. Но дух побеждает. Дух подчиняет себе слабое тело и подставляет его под страшные удары смерти. Но эта скрытая борьба духа и материи не проходит даром. Человек начинает волноваться, сердце его учащенно бьется, в висках от напряжения надуваются жилы и стучат молотком. То же было и со мной, да, вероятно, и с каждым другим, кто составлял теперь только маленькое живое звено в этой длинной живой цепи брошенных так глупо в бой людей.

Цепь шла… Уже мы отошли от шоссе шагов 200, но странно, по-прежнему стояла напряженная, страшная в своей беззвучности тишина. Слышался только шорох двигающейся цепи. Эта мертвая тишина как-то еще больше действовала на нервы. Вдруг впереди тишину прорезал чей-то одинокий, душу раздирающий человеческий крик, от которого мороз пробежал по коже. Этот крик, раздавшийся в германском секрете, означал тревогу. Потом все снова опять стихло. Прошло еще несколько минут в напряженном молчании. За это время немцы, вероятно, пришли в боевую готовность и со свойственной им выдержанностью подпускали нас на близкую дистанцию, чтобы потом расстрелять из пулеметов. Должно быть, мы были уже недалеко от их окопов, так как левее нас уже вырисовывался контур Домбровиц. «Но почему там, у Домбровиц, тоже все тихо? Где же наш второй батальон? Неужели…» Но мысль мою оборвал треск немецкого пулемета откуда-то с правого фланга. Взвизгнули первые пули. Произошло маленькое замешательство. Некоторые солдаты, вероятно из молодых, в страхе попадали на землю. Я подскочил к цепи и, потрясая наганом, устрашающе закричал:

– Вперед, бараны, чего струсили! Перестреляю!

Цепь судорожно рванулась вперед. Затрещали ружейные выстрелы все чаще и чаще, все горячее из разных углов, звонко отчеканивая каждый удар, «зашили» пулеметы… Все слилось в один сплошной треск и шум. Начался настоящий ад, созданный самими же людьми. Пули дзыкали и цыкали, взвизгивали, ударялись, как камни, у самых ног. Сквозь этот невероятный шум прорывались иногда дикие вскрики раненых. Прямо вперед со всего размаху или откинувшись назад, падали убитые наповал. На всех нашло какое-то обалдение, и скорее по инерции, чем сознательно, несмотря на все эти ужасы и потери, цепь шла вперед. Вдруг несколько германских батарей, в том числе мортирная и одна тяжелая шестидюймовая, стоявшая сейчас за Дунайцем, грозно заревели, открыв по нам бешеный огонь. Дым от рвущихся внизу и наверху снарядов, облака пыли и земли от взрывов совершенно окутали нашу поредевшую цепь. Со стороны глядя, можно было бы подумать, что ни одна живая душа не могла бы выйти из этого земного ада. И как-то странно было услышать среди этого невероятного грохота артиллерии и разрывов снарядов, ружейной и пулеметной стрекотни, визга и шума вдруг раздавшееся «ура». Но оно было какое-то жиденькое, неуверенное… Это наши на правом фланге преждевременно бросились в атаку. Солнышко уже всходило, и сквозь дым и пыль и фонтаны земли, которую поднимали взрывавшиеся во множестве гранаты, хорошо уже виднелась высокая дамба, где засела немецкая пехота с пулеметами. «Ура-а-а…» – подхватила и моя цепь, но это были уже только ее жалкие остатки. Горсть героев бросилась вперед. В этот момент сильный удар, точно камнем, в верхнюю часть груди, около ключицы свалил меня на землю. Я застонал, выражение моего лица приняло выражение ужаса. Я инстинктивно схватился рукой за раненое место. Рубашка оказалась разорванной в клочья. Что-то теплое разлилось по моей руке и по груди. Не глядя, я понял, что это была кровь. В ту же секунду я почувствовал острую боль. Охвативший меня в первое мгновение после ранения ужас прошел, и на смену ему пришло радостное, приятное ощущение, что рана не смертельная. Как счастлив я был, как был благодарен Богу за то, что не был убит. Придерживая носовым платком рану, чтобы не так текла кровь, я тихо пополз назад. На счастье, вблизи оказалась довольно глубокая канава. Тяжело дыша и морщась от боли, я сполз в канаву, где мог чувствовать себя в относительной безопасности. В канаве уже было много раненых, которые громко охали и стонали. В это время недалеко от этого места я услышал знакомый голос капитана Шмелева, который ревел как взбешенный зверь, ругаясь площадными словами:

– Вперед, вперед!.. Окопы мои! Не отставать! Вперед!.. Не робей! Вперед, молодцы!..

Через канаву, низко согнувшись, перескочило несколько солдатских фигур. Я понял, что капитан Шмелев бросил во вторую атаку на немецкие окопы все, что уцелело от нашего батальона. Снова загрохотала артиллерия и затрещали пулеметы. Зацыкали и засвистали пули в разных направлениях. Превозмогая боль и рискуя быть убитым, я немного высунул голову из канавы, чтобы видеть, что делается на месте жестокого боя. Картина была жуткая. Все поле было изрыто воронками от снарядов и усеяно трупами. Вместо стройной цепи отдельные разрозненные группы солдат, подгоняемые сзади окриками капитана Шмелева, бежали кто куда, кто вперед, кто назад. Капитан Шмелев шел сзади, размахивая толстой палкой и прихрамывая на одну ногу, и все кричал, вернее, ревел:

– Вперед, вперед, окопы мои!

По-видимому, он был легко ранен в ногу. За ним, не отставая ни на шаг, шел его верный вестовой Сумочка. Наконец капитан Шмелев не мог дальше идти. Он сел на землю и, словно он был не в бою, а где-нибудь на маевке, преспокойно вынул свой кожаный портсигар и закурил папиросу. Но в этот момент пуля сразила героя. Не издав ни единого звука, как подкошенный упал капитан Шмелев на спину и остался недвижим. К нему подскочил Сумочка, но в то же секунду убитый наповал он грузно свалился и застыл в последней агонии смерти рядом со своим храбрым командиром.

Смерть капитана Шмелева потрясла меня до основания. Я вспомнил о прапорщике Муратове, о Клопове, о Бовчуке, о Зашибайло. Сердце мое сжалось. Что с ними, где они? В пылу боя мы потеряли друг друга из вида. «Клопов, наверное, или убит, или ранен, иначе он не оставил бы меня, так же как и этот Сумочка».

Между тем немцы, воодушевленные успехом, бросились в контратаку, подняв на штыки и захватывая в плен тех наших солдат, которые успели добежать до дамбы. Но в это время открыли огонь два наших пулемета, и немцы поспешили скрыться за дамбу. Бой начал заметно затихать. Слышались отдельные ружейные выстрелы, изредка затрещит немецкий или наш пулемет, да немецкие батареи время от времени били по нашему тылу. Я тихо пополз сначала по канаве, а потом, выбирая удобные, скрытые места, где ползком, где на четвереньках, продвигался по полю. Отовсюду неслись стоны раненых. Убитые лежали в таком положении, в каком застала их смерть. Некоторые скрючившиеся, другие, раскинув ноги и руки, лежали на спине, выпучив стеклянные, с выражением ужаса глаза. Особенно ужасное впечатление производили изуродованные артиллерией трупы. Я старался на них не смотреть. С большим трудом добрался я, наконец, до шоссе, где наш ротный фельдшер Новиков сделал мне первую перевязку. Вскоре вместе с другими ранеными на двуколке Красного Креста меня доставили в ближайший передовой перевязочный пункт. Этот пункт находился в одной из уцелевших халуп той самой сгоревшей деревушки, сидя около которой еще вчера на бугорке я так хотел быть раненым. И вот… желание мое исполнилось.

Поддерживаемый под руку санитаром, я медленно, сгорбившись, так как от боли не мог разогнуть шеи, вошел в перевязочную. Но лучше было бы туда не входить. Две маленькие комнатки были битком забиты ранеными, которые лежали и сидели в разных позах. Слышались сдержанные стоны. В спертом воздухе пахло сулемой и свежей человеческой кровью. Наш полковой врач, еврей по происхождению, с рыжей маленькой бородкой, с засученными рукавами энергично работал.

– Ваше благородие! – кто-то окликнул меня.

Я обернулся и увидел Клопова. Он стоял, смешавшись с другими ранеными. Правый рукав его гимнастерки был отрезан почти до самого плеча. Туго забинтованная рука его была подвешена на бинте, спускавшемся от шеи. Видимо, он был ранен в руку выше локтя. Лицо его было бледно и улыбалось. Я обрадовался Клопову не менее, чем он мне.

– Прапорщик Муратов жив? – был мой первый вопрос.

– Бают, видали, был еще жив, а Бовчук убит, и Зашибайло тоже… и много, бают, наших полегло.

Я печально покачал головой и, торопливо перекрестившись, прошептал:

– Царствие им небесное!

В это время ко мне торопливо подошел доктор.

– И вы здесь, поручик? Покажите, что у вас! – проговорил он.

Доктор осмотрел мою рану.

– Ну, ваше счастье, поручик! Если бы пуля попала на волосок левее, то вы истекли бы кровью раньше, чем попали бы сюда.

Оказалось, что пуля прошла вдоль обеих ключиц, не задев горла и не повредив легких.

На фронте еще гремело. Наша артиллерия энергично отвечала. Взошедшее солнышко уже ласково сияло во всем своем ослепительном блеске, и таким контрастом по отношению к этому чудному весеннему радостному утру были эти ужасы жестокого боя, эти нечеловеческие страдания, эти стоны и вопли, потоки человеческой крови и эти застывшие трупы убитых…

Всех нас, раненых, на подводах отправили в Повензов. Между тем как под Домбровицами разыгрались описанные выше кровавые события, отход нашей армии на Карпатах продолжался ускоренным темпом. Это, вернее сказать, было уже не отступление, а бегство. Вечером того же дня был ползшей приказ об общем отступлении.

К чему, спрашивается, были эти жертвы под Домбровицами, если наше командование знало, что все равно ночью придется отступать от Дунайца?

Позор и проклятие тем, кто бросил в этот бой и загубил напрасно столько молодых человеческих жизней, а вам, павшим героям, вечная память!..

Около полуночи начался общий отход…

Ранение мое было нетяжелое. Тем не менее оно давало мне право эвакуироваться в глубокий тыл по крайней мере на месяц. Перспектива эта была в высшей степени заманчивая. Еще бы! Целый месяц побыть дома, в кругу дорогой мне семьи. Другой бы на моем месте не знаю, как благодарил бы судьбу за такой счастливый аучай и, не задумываясь ни секунды, на всех парах помчался бы домой, а я колебался… ехать мне или не ехать. С одной стороны, мне безумно хотелось повидаться со своими, окунуться в ту особую, как мне казалось, необыкновенно хорошую жизнь, которой наслаждаются люди там, вдали от этого грома орудий, от всех этих ужасов войны. Пробыв такое продолжительное время в обстановке постоянной опасности и всякого рода лишений, я стал смотреть на потустороннюю жизнь, то есть на жизнь вне фронта, как на какое-то недосягаемое блаженство, которого мне вряд ли теперь уже суждено вкусить. И, странное дело, когда представилась реальная возможность вырваться из этого ада, то я задумался… Это точь-в-точь похоже на то, как если вдруг открыть дверцу клетки, в которой сидит птичка. Бедная пленница, освоившаяся со своим заключением, только озадаченно взглянет в раскрытую дверцу и не сразу воспользуется свободой, а быть может, и совсем не воспользуется…

«Месяц дома пролетит незаметно, как сон, – раздумывал я, – а там опять возвращайся на фронт, снова привыкай к боевой обстановке… Опять это расставание с родными… рыдания матери… доставлять ей только излишние страдания… Да и самому-то каково! После семейного уюта сразу попасть в бой… ведь теперь начнутся самые бои… Нет, лучше не поеду… Суждено уцелеть, так и так уцелею, а ехать, только расстраивать других и себя, нет, не стоит…»

– Ну как же, голубчик, вы решили, эвакуируетесь? – спросил меня утром во время перевязки наш симпатичный полковой врач, еврей с рыжей бородкой.

– Нет, останусь в полку.

– Да что вы? – вытаращил тот глаза.

– Рана пустячная… у вас полечусь… – уклончиво ответил я.

– Ну, батенька мой, в роту-то я вас не отпущу, нужно каждый день являться на перевязку.

Таким образом, я остался при обозе 1-го отряда, а домой только дал краткую телеграмму такого содержания: «Легко ранен. Остаюсь в полку. Не беспокойся».

Весь следующий день после боя 22 апреля у Домбровиц наши отступали по всему фронту Мы без особого сопротивления и как-то вдруг разом оставили свои укрепленные позиции, и теперь война приняла полевой характер, что, конечно, весьма облегчало задачу немцев. Отступление велось спешным порядком. По всем шоссейным и грунтовым дорогам, прилегающим к фронту, теперь двигались, поднимая облака пыли, длинные обозы, а за ними в расстоянии нескольких верст, сверкая штыками на солнце, позли пехотные колонны. Неприятельские аэропланы, снижаясь на небольшую высоту, жужжали как шмели, шныряя в разных направлениях. В наиболее скученные части обозов немцы иногда сбрасывали бомбы, и тогда в этих местах поднималась неописуемая паника. Лошади со своими повозками и двуколками шарахались в сторону от дороги и неслись как ошалевшие, задрав хвосты по полям, ломая и опрокидывая повозки. Оставшиеся на дороге тоже неслись вскачь тесными рядами, загораживая друг другу путь. Тяжелые взрывы бомб мешались с беспорядочной ружейной трескотней отстреливавшихся обозников. И немалого труда им стоило отогнать воздушного врага и собрать в колонну напуганных и разбежавшихся с повозками лошадей. Раненых и убитых лошадей с разбитыми повозками бросали тут же, у дороги. Грустная картина!..

Я ехал верхом при нашем обозе 1-го отряда с понурым видом и согнувшись, так как рана не позволяла мне выпрямиться. Сквозь расстегнутый ворот моей защитной рубашки отдавала белизной перевязка, которая плотно охватывала всю верхнюю часть груди. Население деревень, сжившееся уже с русскими войсками, при нашем проходе безбоязненно высыпало из домов и не то с любопытством, не то с сожалением провожало нас молчаливыми взглядами, а при виде меня некоторые старики и бабы указывали в мою сторону и как бы укоризненно покачивали головами… Рядом со мною шли, не отставая на ни на шаг, мой бородатый конюх и Франц. Повозки тарахтели по гладкому шоссе. С громкими окриками, подкрепляя их иногда отборным словом, скакал из одного конца колонны в другой наш толстый, с выхоленной физиономией, украшенной четырехугольной бородкой с проседью, командир обоза – прапорщик запаса Харитонов. Он грузно сидел на лошади, причем его толстый зад и выдававшийся вперед живот почти закрывали собою седло.

Рана моя временами нестерпимо болела, в глазах темнело, и мне казалось, что я вот-вот свалюсь с лошади. К физической боли присоединилось еще угнетенное душевное состояние при виде печальной картины отступления… Все это произошло так неожиданно и быстро. «Ведь еще вчера только мы стояли у Дунайца твердые, уверенные в своей мощи, а сегодня улепетываем, только пятки сверкают», – с горечью думал я, уныло глядя в залитую солнцем ширь холмистых полей, по которым чернели то там, то сям отступающие колонны обозов.

Со все возрастающим нетерпением я вглядывался в окружающую местность, надеясь, что вот-вот мы достигнем какого-нибудь рубежа с заранее сильно укрепленной позицией, где наши войска, наконец, остановятся и дадут врагу должный отпор. Но мы отступали уже почти целый день, а на какую-нибудь укрепленную позицию не было даже и намека. Это уж была непростительная халатность нашего высшего командования или, прямо, настоящее предательство. Неужели наши штабы не смогли додуматься до такой простой вещи, что нельзя же в самом деле укреплять только одну передовую позицию, а весь ближайший тыл оставить голым, хоть шаром покати.

Десять месяцев наша армия оперировала в Галиции, и решительно ничего не было сделано для закрепления галицийского плацдарма, хоть бы взяли пример с немцев. У них в полуверсте от первой линии вторая укрепленная линия, потом в версте третья линия, бывает и четвертая, затем через каждые 10–20 верст непременно есть сильно укрепленная полоса с многими рядами проволочных заграждений, с тяжелыми блиндажами и т. п. Вот это и называется «закреплением пройденного пространства». А наши господа генералы и уставчики-то сами составляли, и нас заставляли вызубривать их чуть не наизусть, а сами проворонили такую простую военную истину, которую должен был знать каждый юнкер младшего курса. Ну не возмутительно ли?..

В пятом часу дня в разных частях фронта глухо загудела орудийная канонада. Особенно часто слышались громовые раскаты на фронте нашей дивизии. По-видимому, наши части остановились, и местами закипел жаркий бой.

К прапорщику Харитонову подскакал запыхавшийся ординарец на взмыленной лошади и подал пакет. Было приказано остановиться обозу в деревушке N. Деревушка N была в расстоянии версты от того места, где нагнал обоз ординарец из штаба полка.

Небольшая, но чистенькая деревушка N по прибытии туда нашего обоза тотчас наполнилась криками солдат, ржанием лошадей, стукотней и шумом. Все дворы и садики были заставлены повозками и лошадьми. На одной из халуп у шоссе сейчас же вывесили флаг Красного Креста. Здесь наспех был открыть полковой перевязочный пункт. В соседней халупе поместились прапорщик Харитонов, я и два офицера нашего полка, контуженные 22 апреля. Один был помощник начальника пулеметной команды поручик Стежков и штабс-капитан Ласточкин.

Причем контузия его была очень сомнительная. Но наш добрейший старший врач Исай Лазаревич в таких случаях был очень снисходителен и давал возможность под видом контузии «отдохнуть» в обозе утомленному боями офицеру или солдату Впрочем, поручик Стежков не манкировал. Его побледневшее лицо и временами легкое вздрагивание головы говорили за то, что он действительно довольно сильно был контужен.

Я предоставил Францу устраивать мой уголок и позаботиться обо всем необходимом, а сам вышел в садик. На дворе было тепло и хорошо. По всему фронту неумолчно гремела канонада, где-то близко лилась человеческая кровь, и в голубую лазурь небес уносились глухие стоны раненых и умирающих…

Но здесь было так мирно и уютно! Солнышко пронизывало ослепительными, золотистыми нитями листву садика, играя своими лучами в зеленоватой воде поросшего травой и тиной небольшого прудика. Несколько жирных карасей недвижно стояли на поверхности воды, нежась на солнышке. При моем появлении они едва заметно шевельнули хвостиками и лениво ушли в глубину. Я остановился как вкопанный. Сердце во мне так и заиграло. Во мне проснулся рыбак. Я забыл и про грозную канонаду, и про собственную рану, и про свои невеселые думы и опрометью бросился бежать в свою халупу. Франц мне раздобыл где-то тонкую иголку, я ее накалил на свечке, и вмиг был готов крючок. За длинным прутом и ниткой тоже остановки не было, и через каких-нибудь полчаса я, уже забыв все на свете, не спускал пристального взгляда с грубо сделанного поплавка. Но здешние караси, видимо, были мало знакомы с таким приспособлением, как удочка, и потому, невзирая на мой самодельный крючок и неуклюжий поплавок, брались один за другим, доставляя мне этим неизъяснимое наслаждение.

Уже вечерело, когда, поймав чуть не с полведра золотистых карасей, я с торжеством отнес их Францу, чтобы он приготовил на ужин, а сам собрался опять идти в садик погулять в вечерней прохладе, когда вдруг со стороны шоссе послышались шум повозок, суета и чьи-то громкие приказания. По голосу я узнал, что это был Исай Лазаревич. Я выглянул в раскрытое окно. Оказалось, что привезли раненых на нескольких подводах. Санитары суетились около них. Некоторых раненых они заботливо вели под руку, а других вносили на носилках. Подводы оставались ждать на шоссе, так как раненых после перевязки должны были эвакуировать дальше. В соседей комнате, служившей перевязочной, послышались возня, стук, шуршание ног и сдавленные стоны. Я невольно сморщился. Только что пережитая, заставившая меня забыться идиллия с тихим зеленым садиком, с золотыми карасями сменилась суровой, неумолимой действительностью…

Я вспомнил, где я нахожусь, и сердце мое защемило беспредельной тоской… И вдруг мне безумно захотелось уехать с этими страдающими куда-нибудь прочь, далеко-далеко от этого места человеческой бойни… Счастливцы! Они покидают этот ад и, быть может, уже для того, чтобы никогда сюда не возвращаться, они счастливы своим страданием, счастливы тем, что оно дало им возможность вырваться отсюда… А я? О, глупец! Я добровольно остаюсь… Еще мало для меня этих страданий, этих моральных терзаний, этой пролитой крови… Счастье улыбнулось тебе, жизнь зовет тебя в свои молодые теплые объятия, прочь от этой зияющей бездны смерти…

Сердце усиленно билось в груди. Теплый тихий весенний вечер умиротворяюще действовал на душу, и только гулкая канонада на фронте звучала каким-то странным диссонансом… Несколько секунд напряженной душевной борьбы… В волнении я прошелся по комнате. «Нет, решил не ехать и не поеду! Чего там ехать с такой пустячной раной!» И словно боясь поддаться слабости и утешая самого себя, я вышел из комнаты и подошел к повозкам. Несколько русин-подводчиков сидели тут же, у канавы и, покуривая толстые цигарки, тихонько между собою переговаривались. На первой подводе сидел уже один солдатик. На левой руке его был отрезан рукав, и вся рука его, висевшая на повязке, была туго забинтована от локтя до плеча. При моем приближении солдатик просиял и, здоровой рукой сделав под козырек, приветливо проговорил:

– Здравия желаю, ваше благородие, как изволите быть здоровы?.. – По голосу и по осунувшемуся бледному лицу я тотчас узнал взводного командира 2-го взвода моей роты старшего унтер-офицера Белова.

– Белов! Здорово, братец! И тебя зацепило? – точно брату родному обрадовавшись, воскликнул я. – Ну расскажи, голубчик, что сталось с нашей ротой у Дунайца? Жив ли полуротный? Бовчук? Как там наши дела? – забросал я его вопросами.

Добродушное лицо Белова нахмурилось и приняло необычайно серьезное выражение. Он только безнадежно махнул рукой, как бы давая мне тем понять, что хорошего нет ничего.

– Слава Богу, полуротный живы… а вот от нашей роты почти, чай, ничего не осталось, может, человек каких тридцать. Зашибайло убит на моих глазах… В одном месте нас небольшая горсточка ворвалась на дамбу в евойный окоп, и схватились на штыки, а в другом месте немец, значит, сам бросился на наших, кого поколол, а кого, значит, забрал в плен… И вправду, смотрим, через Дунаец по мостку гонят большую партию наших пленных и среди их, глядим, наш подпрапорщик Бовчук идет. Снял шапку и машет нам… Так стало обидно нам и зло на немца, ажно плакать хотелось… Видим, все равно уходить надо, чуть ноги унесли…

– Ну, а сегодня что?

– Он наступал на наших, да просто колоннами так и прет… Спасибо, наша антиллерия как зачала по ём крыть, а он все подбавляет силы и потом, значит, подвел сою тяжелую антиллерию и тоже давай садить по нашим, закидал, сукин сын, снарядами, деться некуды, окопчики, известное дело, успели открыть только с колена. Ну, а только наши-то пока что держались… А дальше уж и не знаю, потому что тяжелый снаряд как дал по нашей цепи… Меня бросило в сторону и осколком перебило кость на руке… – Глаза Белова от возбуждения горели лихорадочным огнем, губы пересохли, грудь часто дышала… Видно было, что ему трудно говорить.

– Не волнуйся, голубчик, отдохни. На, возьми себе на дорогу… – участливо проговорил я, протягивая ему четвертной билет.

Белов от радости просиял.

– Покорно благодарим, ваше благородие, век за вас Бога буду молить!

Между тем на других подводах тоже уже сидели раненые, а двух тяжелораненых положили в специально оборудованную для этого линейку Красного Креста с крытым верхом.

Исай Лазаревич в белом халате и с засученными рукавами стоял на крыльце. Убедившись, что все готово, он подобно начальнику станции, отправляющему поезд, махнул рукой и крикнул:

– С богом!

– С богом!.. Счастливого пути!.. – раздалось несколько голосов стоявших поблизости санитаров и солдат.

Я пожал Белову руку и тоже пожелал ему счастливого пути и полного выздоровления. На глазах его блестели слезы.

– Прощайте, ваше благородие… Спасибо за все!.. – с дрожью в голосе проговорил Белов.

Подводы затарахтели по шоссе…

Уже стемнело. Канонада на фронте то затихала, то снова грозно гремела. Настроение у нас в обозе было у всех напряженное. Никто не знал, что делается на фронте, поэтому с минуты на минуту можно было ждать дальнейшего отступления.

Я тоже чувствовал, что нервы мои взвинчены, и для того чтобы их успокоить, я решил пройтись и хоть издали посмотреть, что делается там, за этой страшной чертой, где кипит теперь горячий бой… Я взобрался на небольшую возвышенность и взглянул туда. Сердце мое сжалось. По всему фронту, куда только мог хватить глаз, колыхались на одинаковых расстояниях друг от друга, как гигантские факелы, пожарища, образуя собой правильную дугу, концы которой словно могучими тисками охватывали наш фронт.

Все небо было залито багрово-красным заревом. На фоне пожарищ чернели силуэты лесов и складок местности.

Я грустно покачал головой. По дугообразной линии пожарищ было ясно, что противник теснит нас на флангах и что центру, где самоотверженно билась наша дивизия, из боязни быть отрезанным поневоле придется отступать. И я не ошибся. Когда я вернулся к обозу, там я застал страшную суету, граничащую с паникой. Запрягали лошадей, нагружали кладь. Мелькали обозные фонари. Всюду, где только требовалось, появлялась грузная фигура прапорщика Харитонова, освещая себе путь батарейкой; с нагайкой в руке он отдавал четкие, уверенные приказания, причем, конечно, ругался самыми отборными словами и всюду вносил порядок и успокоение.

Ровно в 11 часов вечера обоз уже стоял на шоссе колонной, готовый по первому приказанию тронуться.

– Вперед! – скомандовал прапорщик Харитонов, сидя уже верхом на своем красивом жеребце. Он поставил его сбоку шоссе, чтобы можно было пропустить перед собой весь обоз.

Франц помог мне забраться на моего Каштана, и я в сопровождении опять того же конюха Ивана и Франца поехал рядом с обозом. Шоссе и вся окружающая местность слабо отдавали оранжевым отблеском пожарищ. Канонада стихала…

Целую неделю мы отступали по Галиции.

Так тяжело было на душе! Все то, что мы завоевали в течение первых месяцев войны такой дорогой ценой, путем таких усилий и жертв, теперь мы отдавали почти без сопротивления. Натиск противника значительно ослабел, но мы, несмотря на это, стремительно отступали, так как галицийская катастрофа принимала все большие и большие размеры. Наш крайний левый фланг в Буковине быстро подавался назад, не будучи в состоянии противостоять превосходным австро-германским силам и могучей артиллерии. К тому же к этому времени благодаря или преступному бездействию, или подлой измене (вероятно, было и то, и другое) наших верхов наша артиллерия оказалась без снарядов, а армия без пополнений… Таким образом, без снарядов, с поредевшими рядами, только лишь живой грудью наша армия встретила грозного врага, бросившего на наш фронт огромные силы с многочисленной артиллерией с тем, чтобы раздавить Россию, принудить ее к сепаратному миру и затем всеми силами обрушиться на Францию и раздавить также и ее… План был смелый и решительный. Он сулил врагу верный успех, так как немцы прекрасно знали, что Россия стоит безоружная и истощенная. Ее можно взять чуть ли не голыми руками… Но и на этот раз немцы ошиблись в своих расчетах. Правда, армия была безоружна, но дух ее еще был жив, и она готова была горами своих трупов заградить врагу дверь к сердцу России…

Одновременно со стремительным натиском на галицийском фронте немцы на противоположном фронте, то есть в Прибалтийском крае, тоже с огромными силами обрушились на наши войска. Борьба была слишком неравная, и наша армия и здесь начала поспешное отступление… Таким образом, центральный плацдарм театра военных действий, то есть территория Польши, оказался забранным в клещи, и потому в целях выравнивания фронта, дабы не оказаться совершенно отрезанными, наши армии, оперировавшие в Польше, тоже принуждены были отступать.

Такова была общая картина положения на русском фронте памятной весной 1915 года. Но вернемся к прерванному рассказу.

После недельного беспрерывного отступления мы подошли на расстояние двух переходов, не доходя реки Сан, того самого Сана, у которого в течение целого месяца австрийцы отчаянно защищались осенью 1914 года. Теперь эта оборонительная линия и для нас должна была сыграть решающую роль. Теперь все зависело от исхода боев на Сане. Говорили, что тут наше отступление кончилось и дальше назад ни шагу.

Было уже начало мая. Чудные теплые майские дни стояли во всей красе. Наш обоз 1-го разряда стоял в большой деревне Паярки. На фронте как-то лениво, словно выжидательно, погромыхивали орудия. Наш полк стоял в лесу в дивизионном резерве верстах в двух от нашей деревни. Рана моя быстро заживала. Относительно спокойная и безопасная жизнь при обозе, хорошее благодаря заботам прапорщика Харитонова, питание, постоянное присутствие на воздухе укрепили мои расшатанные нервы и влили в мое физическое и духовное существо свежую, бодрящую, здоровую струю. Я чувствовал, что отдохнул, и стал подумывать о том, что не пора ли уже возвращаться в строй… Время шло незаметно. Днем в тихую, ясную погоду я любил уезжать верхом на своем Каштане куда-нибудь за несколько верст в тыл, в такие места, чтобы ничто мне не напоминало войну. И здесь в такие минуты я чувствовал себя так хорошо! Бывало, пришпоришь Каштана, пригнешься к луке и летишь вихрем по какой-нибудь просеке, а потом бросишь повод и едешь шагом. Разгоряченный, запыхавшийся конь тяжело дышит, перебирая копытами по земле… А ветерок нежно ласкает лицо, что-то нашептывает в уши и забирается за расстегнутый ворот рубахи… Иногда на просеку выскочит грациозная серна, а их много в лесах Галиции, и стоит как изваяние на своих высоких, тонких, точно выточенных ножках, и несколько секунд словно с изумлением смотрит в мою сторону, и потом вдруг как стреканет в чащу, только ее и видел…

Это были счастливые минуты моей жизни. Я был счастлив своей молодостью, здоровьем и особенно тем, что смерть щадила меня в бою, а полученные раны причинили мне тяжелые страдания, но зато и дали мне возможность выйти из строя, чтобы отдохнуть и набраться новых сил. Нередко в такие минуты я думал о тех офицерах и солдатах, которым «не посчастливилось» быть ранеными ни одного раза, и они с самого начала войны безвыходно, без отдыха должны были находиться в строю, неся на своих плечах все опасности и невзгоды войны и живя постоянно между жизнью и смертью…

Что должны были чувствовать эти люди, эти герои? Каково было их психологическое состояние? Как долго еще они смогут напрягать себя и, преодолевая нестерпимую, жгучую жажду жизни, таить в своей душе какие-то высокие порывы, будь то долг, совесть, любовь к Родине, и подставлять свою грудь под пули? Как долго еще могут выдержать их нервы? Теперь мне так понятны глубоко знаменательные слова фельдмаршала Гинденбурга: «Победит тот, у кого крепче будут нервы». Да, это так. И в то время эти крылатые слова знаменитого полководца быстро облетели весь мир. Русская общественность тоже подхватила их и с излишней хвастливостью и преувеличенной самоуверенностью высказалась в том смысле, что уж если, мол, от нервов зависит исход войны, то ни у кого нет таких крепких нервов, как у русского солдата, и что потому за исход войны нечего беспокоиться. Но, как и всегда, наше общество и наши верхи были далеки от понимания народа, так и в этом вопросе никто не понимал и не предвидел того сложного психологического процесса, который постепенно, как темная туча, нарастал в душе русского солдата и, как червь, медленно, но верно подтачивал дух самоотвержения и жертвенного подвига… Этот внутренний процесс разложения, зародившийся в глубочайших уголках человеческой души русского солдата и рядового офицера уже весной 1915 года, а может быть и раньше, на третий год войны, уже дал гибельные результаты полного развала армии и в окончательной форме выразился в виде лозунга «Долой войну!».

Понять психику многомиллионных народных масс, брошенных тогда на фронт почти на верную гибель, можно было не иначе, как идя с ними в бой плечом к плечу и одинаково с ними страдая… И если я, будучи офицером, то есть образованным человеком с привилегированным положением, с развитой гражданской совестью, и то начал «сдавать», радуясь возможности хоть на короткое время вырваться из ада войны, то чего же можно требовать, каких сверхчеловеческих подвигов можно ожидать от нашего серого простолюдина, для которого были совершенно чужды и непонятны значение и цели великой войны? У нас, у интеллигенции и у наиболее сознательного элемента страны, была известная идеология, во имя которой мы шли на смерть. Но что могло быть у простого русского солдата, взятого от сохи из какого-нибудь забытого богом уголка Сибири? И, несмотря на это, в первый год войны русская армия поразила мир своей беспримерной доблестью… Но ведь человек не машина, машина и та изнашивается. Не забывайте, что это все живые люди и что каждому из них хочется жить, у каждого есть свои привязанности, свои маленькие идеалы. Боевая обстановка, постоянная смертельная опасность требуют от человека крайнего напряжения нервов, постоянной изнурительной душевной борьбы, потому что не так-то легко расстаться с жизнью… Поэтому, если хорошенько вдуматься, то можно легко представить себе душевное состояние наших утомленных бойцов, бессменно вот уже почти год находящихся на фронте в передовой линии. А если еще ко всему этому добавить случаи измены в рядах высшего командного состава и катастрофическое положение армии, оставшейся без снарядов, технически безоружной, без пополнения людьми, то станет еще более ясной картина настроений нашей армии к концу первого года войны.

Однажды, вернувшись с одной из таких поездок верхом, я, к великому своему удовольствию, застал у себя прапорщика Муратова. Он сидел в ожидании меня на скамеечке перед домом, где я помещался, и от нечего делать курил папиросу. При моем появлении он поспешно встал и с приветливой улыбкой, взяв под козырек, направился ко мне. Я быстро соскочил с лошади и, бросив поводья выскочившему Францу, крепко расцеловался с прапорщика Муратовым.

– Дорогой Николай Васильевич! Как рад вас видеть! – с неподдельной радостью воскликнул я.

– И я тоже, Владимир Степанович, давно собирался вас проведать, да ведь, сами знаете, когда же и было, катились как бильярдный шар… Ну, кажется, слава богу, докатились…

– Ну, пойдем, дружок, ко мне, там поболтаем… Эй, Франц! Достань-ка нам из корзины бутылку вина да давай нам обедать.

Прапорщик Муратов был по-прежнему свеж и бодр, но на загоревшем, несколько похудевшем его лице легла теперь печать утомленности, какое-то новое выражение задумчивости и серьезности.

– Ну, как вы, Николай Васильевич, живы, целы? – ласково проговорил я, чтобы завязать разговор, наливая ему и себе в стакан белого вина.

В это время Франц подал обед. Прапорщик Муратов только безнадежно махнул рукой.

– И не говорите, Владимир Степанович, хоть бы одна проклятая зацепила, точно в заговоре… Рубаху в двух местах продырявили, вот смотрите, около локтя и около пояса… и хоть бы царапина!.. Не везет, да и баста! А, правду сказать, хотелось бы повидаться со своими, да и нервы начинают пошаливать, надо бы немного отдохнуть…

Я знаю, что у прапорщика Муратова была невеста, которую он безумно любил, и мне стало жаль беднягу. Воображаю, как он был бы рад, если бы был на моем месте.

– Ну, а как ваша рана, Владимир Степанович?

– Да уж почти зажила, хотя повязку еще ношу Думаю, скоро вернуться в роту

– Не спешите… Еще успеете, лучше отдохните как следует, туда-то всегда попадете, а вот оттуда нескоро вырвешься…

– Так-то так, да как-то неловко засиживаться…

Прапорщик Муратов только молча покачал головой.

– Другие иначе рассуждают. Они преспокойно сидят себе в тылу, веселятся в пух и прах и безнаказанно набивают себе карманы… Не знаю, как у вас, Владимир Степанович, а у меня в душе что-то оборвалось, какая-то затаенная обида запала в душу… В голове начали роиться какие-то странные мысли, то, что принято называть брожением умов…

Прапорщик Муратов приходил все в более и более разгоряченное состояние отчасти от выпитого вина, а отчасти под влиянием всяких пережитых физических и душевных потрясений, вызванных войной.

– И в самом деле, – с жаром продолжал он, – почему это выезжать на нас одних, почему мы одни такие проклятые, годные лишь на пушечное мясо… А сколько молодого, здорового народа поустроилось в тылу на разных тепленьких местах по протекции разных там тетушек да дядюшек… Дайте нам отдых, дайте нам смену! Распределите более равномерно и более справедливо все тяготы войны между населением страны. А то взвалили все на плечи одних, а другие между тем благодушествуют… Это к добру не приведет, всему бывает предел… Ведь и для героев есть невозможное…

В словах прапорщика Муратова звучала горькая правда. Он выразил только то, что думал и чувствовал я сам, да и не я только, а десятки тысяч таких же, как и мы, молодых офицеров, не говоря уже о солдатах, обреченных нести бессменно тяжелое бремя войны во всех ее ужасах.

Когда рассеялись иллюзии и улеглись первые восторги войны, и она показала свой чудовищный кровавый лик, то человечество с ужасом и отвращением отвернулось от нее, и не стало большего наказания для человека, как посылка его на фронт… И действительно, разве не было бы справедливо, ну, хоть к примеру сказать, прапорщика Муратова, пробывшего почти год на фронте, назначить куда-нибудь в тыл каким-нибудь комендантом, а этого господина коменданта на его место на фронт тоже на годик. Я думаю, что если прапорщик Муратов мог отлично справляться со своими боевыми задачами, то с ролью коменданта он быстро бы освоился. Но где там такого коменданта или, еще лучше, адъютанта выживешь… Он крепко врос в свое место, держась за юбку какой-нибудь тетушки, родственницы какого-нибудь генерала N, этот, в свою очередь, друг и приятель другого, еще большего генерала N. Так и пошло дальше, словом, тут целая система, казавшаяся в то время несокрушимой стеной, и потому взывать о какой-то там несправедливости было просто даже смешно. Тем не менее в наших военных верхах нашлись все-таки люди, которые узрели эту образовавшуюся пропасть между фронтом и тылом, поняли, наконец, что в то время как одни перегружены непосильным бременем войны, другие, большинство, живут в условиях мирного времени.

Со стороны высшего командования была сделана попытка упорядочить это дело и внести известную долю справедливости. Был издан приказ, по которому все дважды раненные и дважды эвакуированные офицеры и солдаты должны были в течение некоторого периода времени быть заменены офицерами и солдатами из тыла. Но таких «счастливчиков» оказалось такое огромное количество, что высшее начальство переполошилось и поспешило отменить приказ. Тогда уже стали говорить, что как только поуспокоится военная буря и германское наступление будет остановлено, тотчас откроются отпуска. По поводу этих слухов у нас в насмешку говорили, что будут увольнять в отпуск в первую очередь женатых, так как годовая разлука супругов может, в конце концов, гибельно отразиться на приросте населения России, что, конечно, не в интересах армии…

Но это только были слухи и всякие возможности будущего, а пока что все было по-старому, и закаленные в боях, мужественные защитники Родины, устилая свой тернистый путь трупами и поливая каждую пядь земли русской кровью, стояли живой стеной от Балтийского и почти до Черного моря, отбиваясь от напора грозного врага…

Но обратимся к рассказу.

После обеда мы с прапорщиком Муратовым вышли в садик на скамеечку перед нашей халупой. Долго мирно и дружно беседовали мы друг с другом. С живым интересом слушал я рассказ о том, как на следующий день после боя у Дунайца, то есть 23 апреля, когда был ранен Белов, немцы, опьяненные неожиданным успехом, густыми колоннами полезли в атаку на наш полк. Наша артиллерия, как и в 1914 году, блеснула своим искусством. Расходуя последний запас снарядов, прибереженных еще с зимы, наши батареи открыли убийственный, меткий огонь по немцам. Затрещали ружья и пулеметы, и немцы в панике отхлынули назад. Наши молодцы, воодушевленные успехом, готовы были ринуться преследовать врага, и, как уверяет прапорщик Муратов, их, то есть немцев, можно было гнать до самого Дунайца, но, по-видимому, общая стратегическая обстановка этого не допускала, и наш полк не вышел из окопов. Поздно ночью был получен приказ об отступлении…

Еще один только раз, как рассказывал прапорщик Муратов, немцы попробовали было сунуться, но опять с тяжелым для себя уроном были отбиты. С тех пор они оставили нашу дивизию в покое, зная наперед, что мы и сами будем отступать вследствие разгрома наших армий на Карпатах.

– Да, тьфу ты! Чуть не забыл! – хлопнул себя по лбу прапорщик Муратов. Когда я был в штабе полка просить разрешения навестить вас, то прапорщик Колчанинов просил меня передать вам, что командир полка требует вас по какому-то делу.

Я встревожился. «По какому такому делу меня может вызывать командир полка?» – подумал я. Заметив тревогу на моем лице, прапорщик Муратов поспешил меня успокоить, сказав:

– Не волнуйтесь, Владимир Степанович, я мельком слышал, это там насчет, кажется, наград… Кто заслужил деревянный крест, как, например, капитан Шмелев, а кто и золотой, – с веселой улыбкой подхватил прапорщик Муратов.

Я тоже засмеялся.

– Да, это так. Впрочем, какие же там награды? Я кажется, никаких за собой подвигов не знаю…

– Начальство лучше знает, – опять полушутя, полусерьезно проговорил прапорщик Муратов. – Если хотите, то пойдем вместе, я доведу вас до штаба, так как мне уже пора. Спасибо вам, Владимир Степанович, за радушный прием… Хоть душу отвел…

– А вам спасибо, что не забыли меня… – с чувством ответил я.

Мы расцеловались и пошли вдоль деревни, направляясь в штаб полка.

Штаб полка находился в доме мясника верстах в трех от той деревушки, где стоял наш обоз. Не доходя немного штаба, прапорщик Муратов сердечно со мною простился и пошел прямо, направляясь в полк, стоявший в лесу, а я свернул в сторону и пошел вдоль опушки леса. Вскоре я увидел небольшую аккуратно сложенную халупку с красной черепичной крышей. По тонкой телефонной нити, проведенной из окна и прицепленной как попало к сучкам близ стоявших стройных сосен, и по изредка появлявшимся зачем-то фигурам солдат, не то денщиков, не то ординарцев, можно было безошибочно угадать, что это штаб полка.

Прапорщик Колчанинов встретил меня с приветливой ласковой улыбкой.

– A-а, Владимир Степанович! – музыкальным мягким тенорком проговорил он, вставая и крепко пожимая мне руку. – Ну, как вы себя теперь чувствуете?

– Спасибо, ничего.

Командир полка полковник Бойвид сидел в это время у своего стола и так был углублен рассматриванием карты (почему-то я всегда заставал его за картой), что и не заметил моего прихода.

Прапорщик Колчанинов, тихо позвякивая шпорами, подошел к нему и почтительно, вполголоса доложил ему о моем приходе.

– Ага, поручик Никитин! Да, да, я говорил. Здравствуйте, дорогой мой, садитесь, – приветливо проговорил полковник Бойвид, протягивая мне руку. – Ну, как ваша рана?

– Покорно благодарю, господин полковник, рана почти зажила, думаю на днях вернуться в роту.

– Ну, если еще не совсем поправились, то побудьте в обозе, теперь все равно мы стоим в резерве. Я вас пригласил для того, чтобы предложить вам на выбор за бой двадцать второго апреля награду: или чин поручика, или Святую Анну второй степени.

Я не ожидал такой высокой награды и потому с некоторым смущением проговорил:

– Я, собственно, ничего такого не сделал…

Полковник Бойвид улыбнулся.

– Вы, будучи ранены, остались в строю, то есть не эвакуировались из полка, и потому подходите под известный параграф статута, не говоря уже о самом бое… Стало быть, вы заслуживаете этой награды.

– В таком случае очень тронут вашим вниманием, – проговорил я, слегка поклонившись.

В разговор вежливо вмешался прапорщик Колчанинов.

– Господин полковник, ему чин поручика поважнее для дальнейшей службы, а орден Владимир Степанович еще заработает!..

– Да, да, совершенно верно, и я тоже так думаю, – подхватил полковник Бойвид.

Мне ничего не оставалось, как согласиться с их мнением, тем более что и я сам в душе был более рад чину поручика, нежели ордену Святой Анны.

В добром и веселом настроении я вышел из штаба полка и направился в обоз. Уже вечерело. Солнышко было за лесом. На западе небо пылало заревом заката, а на востоке оно потускнело. В воздухе потянуло свежестью и запахом сырой земли. На фронте кое-где прогремит с перекатами орудийная очередь, и снова все затихнет. Или вдруг ни с того ни с сего тяжко рявкнет и шумливым эхом разнесется по лесам разорвавшийся где-нибудь вблизи нашей передовой линии тяжелый германский «чемодан»…

Все было так мирно и хорошо в природе. И обстоятельства как будто так счастливо складывались: рана зажила, я снова чувствую себя здоровым и бодрым, высокая награда… Все, казалось мне, благоприятствовало, но что-то мне сосало под сердцем, какая-то грустная тень мгновениями ложилась на душу… Отзвуки канонады, доносившиеся до меня, возвращали меня к страшной действительности и парализовали молодые, жизнерадостные порывы, постоянно напоминая мне о витающей вблизи смерти… И кто знает, суждено ли еще мне воспользоваться всеми этими наградами. Видать, скоро-скоро я снова попаду в окопы, а там все в руках Божиих…

Однажды, спустя несколько дней после визита к командиру полка, во время утренней перевязки я объявил Исаю Лазаревичу, что чувствую себя вполне здоровым и прошу отпустить меня в роту.

Тот вытаращил на меня свои глаза.

– Да что вы, в своем уме-то, вам самое меньшее еще неделю сидеть тут… Там в роте кто за вами будет смотреть? Загрязните рану и только наделаете себе беды. Нет, нет, ни под каким видом. Я не имею права таких посылать на позицию, вы понимаете?

Я сидел на стуле с озадаченным видом, не зная, что мне, радоваться ли этой отсрочке или нет… Скорее всего, мне было безразлично, и я не противоречил.

Быстро прошла и эта неделя. Рана моя уже настолько зажила, что Исай Лазаревич снял повязку и торжественно, разумеется, шутя, поздравил меня с выздоровлением. Это означало, что я хоть сейчас могу отправляться в роту. Я и не стал задерживаться. Попрощавшись с Исаем Лазаревичем и прапорщиком Харитоновым и сердечно поблагодарив их за внимание, я вышел из своей халупы, сказав Францу принести мне обед в роту. Я шел по краю пыльной дороги, что-то насвистывая себе под нос и стараясь напустить на себя беззаботный вид. Но что там говорить! Что там лицемерить перед самим собой! От себя ведь никуда не скроешься. Настроение мое было не из веселых… Да и чему, по правде сказать, было радоваться? Ведь я шел не на бал, а на позицию, которая за 10 месяцев знакомства с ней наградила меня двумя ранами. Первый подарок был от австрийцев, а второй – от германцев…

Дойдя до того места, где несколько дней тому назад мы расстались с прапорщиком Муратовым, я наобум пошел по тому направлению, по какому шел и он. Дорога скоро ввела в стройный сосновый лес. Тонкая телефонная проволока, как черная нить, терявшаяся местами между стволами сосен, была моей верной путеводительницей. В лесу охватило меня прохладой и какой-то чарующей царственной тишиной… И только гордые макушки сосен, задумчиво покачиваясь, о чем-то тихо перешептывались… В воздухе пахло гарью. Говорили, что где-то далеко огромные площади лесов были охвачены пожаром. Вскоре я достиг места расположения нашего батальона. Телефонная линия привела меня прямо к окопу командира батальона. На месте убитого капитана Шмелева был теперь капитан Шаверов. По происхождению грузин, очень симпатичный и добрый человек красивой кавказской наружности. Он носил мягкие черные баки, придававшие ему молодцеватый вид, и пышные красивые усы. Смуглое лицо было теперь почти черно от загара. Нос чуть-чуть горбат. Темно-карие глаза с правильно очерченными густыми бровями смотрели на вас спокойно, но ласково. И смех у него был такой простой, задушевный.

Помню, в последние годы перед войной я часто видел капитана Шаверова летом на бульваре нашего города, прогуливающегося взад и вперед с хлыстом в руке, с заломленной набекрень шапкой и с расчесанными и, вероятно, надушенными баками. Конечно, не одну женщину он пленял тогда своей наружностью…

Но несмотря на свою воинственную внешность и принадлежность к воинственным кавказским племенам, на самом деле он не был воинственным, напротив, все время как-то увиливал от позиции. Очевидно, быть победителем женщин гораздо заманчивее и проще, чем победителем в бою…

В момент моего приближения капитан Шаверов сидел на скамеечке около своей землянки без фуражки в тени густой толпы сосен и задумчиво курил папиросу Он несколько постарел, но по наружности остался тот же. Я подошел к нему и, взяв под козырек, отрапортовал о прибытии во вверенный ему батальон. Капитан Шаверов сидя выслушал мой рапорт и затем с приветливой улыбкой пожал мне руку и предложил мне сесть рядом с ним на скамейку.

Мы запросто побеседовали с ним о том, о сем с полчаса, и, когда я собрался идти к своей роте, он крикнул вестового, чтобы тот меня проводил. Капитан Шаверов произвел на меня очень приятное и симпатичное впечатление. Простившись с ним, я пошел в сопровождении вестового, лавируя между стволами сосен без дорог и тропинок. Через несколько минут ходьбы до моего слуха стали доноситься отдельные человеческие голоса, резкий стук топора. В лесной чаще курился в разных местах сизый дымок. Запах его ударил в нос. Мы подошли к месту расположения моей роты. Еще несколько шагов, и мы очутились у землянки прапорщика Муратова. Около землянки стоял какой-то солдатик моей роты в одной нижней рубахе с топором в руках. Увидев меня, он молча осклабился. Лицо его мне показалось знакомо.

– Здоров брат!

– Здравия желаю, ваше благородие! – бойко ответил тот.

Заслышав мой голос, прапорщик Муратов поспешно выскочил из землянки и, поздравив с выздоровлением, приветливо со мной поздоровался. Мы вошли в землянку. Землянка была как землянка. Сделана она была под небольшим откосом, так что задняя стена была земляная, а боковая и передняя были сложены из небольших бревен. Потолок был заделан досками и дерном. Вместо двери был только узкий проход, закрывавшийся полой палатки. Маленькое оконце, проделанное в одной из боковых стен землянки, придавало ей жилой вид. За три недели моего пребывания в обозе я уже отвык немного от этой походной обстановки, и потому землянка, в которую мы вошли с прапорщиком Муратовым, показалась мне такой неприветливой, сырой и мрачной, что сердце мое тоскливо сжалось, точно это был какой-то погреб. Я подавил свое неприятное чувство и, разумеется, и вида не подал, что было у меня на душе. В ту же секунду я подумал, что, наверное, эти люди, не знавшие отдыха в это последнее время, отступая день и ночь и находясь в постоянном соприкосновении с врагом, чувствуют себя счастливыми и в этих землянках только потому, что их сняли с позиции и поставили в глубокий резерв. Ведь то же самое еще совсем недавно переживал и я сам… На дворе было гораздо лучше, и потому мы вышли вон и сели на скамеечку около землянки, перед скамеечкой был даже столик. А в лесу было действительно хорошо. Стройные, прямые сосны, точно многочисленное войско великанов, тесной покорной толпой окружали нас. Ветер свободно гулял и шумел только где-то вверху, но здесь внизу, словно на дне лесного моря, было так тихо, что не только говор, стук топора или чей-нибудь окрик, но даже треск разжигаемого на некотором отдалении от нас костра доносился с необычайною отчетливостью. Порой мягко, не оскорбляя слуха, доносилась с позиции канонада.

– У вас тут прямо, как на даче, – поддаваясь хорошему настроению, проговорил я.

– Да уж, после окопов это прямо настоящий рай. Да и окопы-то какие были! В ямочке пролежишь весь день, а ночью идем дальше, отступаем…

Пока мы болтали, вестовой прапорщика Муратова успел уже вскипятить чаю. Он нес в одной руке чайник, а в другой – две кружки и весело улыбался, глядя на меня.

– Здорово, брат!

– Здравия желаю, ваше благородие!

– Ну, как живешь?

– Ничего, покорно благодарим, помаленьку…

И вдруг в эту минуту все эти лица, встретившие меня с неподдельной радостью и вниманием, показались мне бесконечно дорогими, близкими моему сердцу, точно я попал в круг своей родной семьи. Оторванный на короткое время своим ранением от этой обстановки войны, обстановки, в которой люди, живя и страдая вместе, привыкают и сближаются друг с другом, я быстро почувствовал себя в своей среде, между своими людьми, и мне стало легче на душе. «Хорошо, что я не поехал домой, мне бы теперь труднее было бы привыкать!..» – раздумывал я.

Тем временем прапорщик Муратов сходил в землянку и притащил оттуда и положил на стол коробку консервов, печенье, бутылку с ромом, которую он, где-то достав, нарочно приберегал все это для меня.

– Лука, хлеба! – крикнул он.

Лука слетал куда-то за хлебом. Мы принялись закусывать и пить чай.

Весть о моем прибытии быстро облетела мою роту. Близко к нам никто из солдат, разумеется, не осмеливался подойти, но некоторые из них, наиболее любопытные, будто невзначай поодаль проходили мимо, с улыбкой мне козыряли. Не хвастаясь, могу сказать, что солдаты меня почему-то любили. Я ничего особенно хорошего для них не делал, не могу сказать, чтобы я баловал их какими-нибудь поблажками, ничего этого и в помине не было, так как я и сам был воспитан в духе строгой дисциплины и порядка. Они просто чувствовали и ценили мое человеческое к ним отношение. Ничего не может быть дороже и лучше для русского солдата, как то, если офицер смотрит на него, как на человека. За такого офицера он пойдет в огонь и в воду. Старое кадровое офицерство, в массе своей грубоватое и не особенно интеллигентное, жило еще традициями прошлого, от которого веяло крепостничеством, николаевщиной. Отношения старых кадровых офицеров к солдатам за редким исключением, несмотря на новые веяния, определялись не иначе как выругать матерными словами или заехать раз-другой «в морду». А в военное время можно даже и выпороть, тем более что закон это допускал. Если же солдат и не заслуживал не только мордобития, но даже матерного слова, то все-таки в лучшем случае он видел только сухое начальническое отношение. Было немало и таких офицеров, которые сами вышли из простого, серого народа. Казалось бы, что, скорее всего, от этих офицеров солдату можно было ожидать иного отношения, а выходило как раз наоборот, эти-то и гнули их в бараний рог. Впрочем, это отличительная черта русского простолюдина: добрался хоть до самой ничтожной власти, так уж держись те, кто пониже. Недаром и говорят в простонародье, что нет хуже панов, как из мужиков.

Новое поколение кадровых офицеров, выпущенных перед войной и в самом начале войны, было уже более интеллигентное, и взгляды его были более либеральные. Это была пылкая военная молодежь, вся со средним и даже с высшим образованием, воспитанная в духе патриотизма, любви к армии, но в то же время и в духе уважения к человеческой личности солдата.

Таким образом, старая русская армия, существовавшая из-под палки, на основе беспросветной темноты солдатской массы и жалкого культурного уровня низшего командного состава, уже в последние годы перед войной мало-помалу начала раскрепощаться от своих грубых традиций и предрассудков, и в ее ряды стали проникать светлые начала разума и уважения к человеческому достоинству..

Кроме того, нужно сказать, что на войне само собой как-то упростились отношения между солдатами и офицерами. Постоянные лишения и опасности походной жизни даже как-то сроднили их между собой. Здесь, перед лицом смерти, вся мелочная и показная сторона дисциплины сама собой отпала. Если в обстановке мирного времени какой-нибудь солдат, бывало, идя по улице, зазевается и не отдаст офицеру честь, или если он будет не по форме одетым, или что-нибудь в таком роде, то ему не миновать нескольких суток ареста. Но здесь, на позиции показалось бы диким и странным, если бы кто-нибудь из офицеров стал придираться к таким мелочам.

И немало было случаев в эту войну даже и в самом ее начале, когда некоторые офицеры, ожесточив против себя солдат своим зверским к ним отношением, находили смерть в бою от своей же пули… Кто там будет разбирать в горячке боя, при каких обстоятельствах убит, убит и все…

Но обратимся к рассказу.

Допив стакан чаю, я попросил прапорщика Муратова распорядиться построить роту без ружей. Прапорщик Муратов крикнул вестового Ермолаева, заменявшего раненого и выбывшего из строя Клопова. Это был низкорослый молодой солдатик, такой же юркий, как и Клопов. Прапорщик Муратов велел ему передать фельдфебелю мое приказание.

Не более как через 15 минут из-за стволов сосен вышла и быстро приблизилась к нам рослая фигура красавца-малоросса с длинными, точно у гетмана, каштановыми усами. Я тотчас узнал Городенко, того самого, который зимой ходил со мной в разведку под Радлов. Он был за боевые отличия произведен в младшие унтер-офицеры, а потом вскоре и в старшие и теперь исполнял должность фельдфебеля.

– Здорово, Городенко! Жив еще?

– Здравия желаю, ваше благородие. Слава богу, пока Бог миловал… – весело ответил тот. Затем, сделав серьезное лицо, прибавил: – Рота построена.

Я кивнул головой. Городенко повернулся по-военному кругом и так же быстро, как и появился, исчез между соснами.

Около солдатских землянок лишние сосны были повырублены, и потому место казалось более открытым. Здесь и была выстроена моя рота. При нашем подходе все зашевелились. Городенко скомандовал: «Смирно!» При виде этой маленькой горсточки людей сердце мое заныло. «Неужели это все, что осталось от двухсот человек моей роты?» – грустно подумал я. И невольно почему-то пришли мне на память слова поэта: «Тогда считать мы стали раны, товарищей считать…»

Поздоровавшись с ротой, я обошел фронт, пристально вглядываясь в знакомые, сильно загорелые, обвеянные порохом солдатские лица, останавливаясь и чуть не с каждым разговаривая. Многих-многих старых хороших солдат уже не было… Да и, вообще говоря, их все меньше становилось в армии, а вместе с ними выдыхались из нее тот дух героизма, сознание своей несокрушимости и мощи и бескорыстной готовности жертвовать собой, которыми русская армия побеждала считавшегося непобедимым врага. Это были верные сыны отечества, это были настоящие герои, совсем не похожие на те митинговые, шкурнические солдатские массы, которые впоследствии заняли их место в армии. Покорно, не мудрствуя лукаво, дружными рядами, уповая только на Бога, шли они в бой, творя волю России. И, как молодая, свежая, сочная трава ложится под острой косой, так точно и этот цвет армии почти весь полег, скошенный убийственным огнем врага в первых боях…

Покойтесь же мирным сном доблестные рыцари чести! Ваше великое дело не пропало даром. Ваши жертвы не были напрасны… Размахнувшись со всего могучего, русского плеча, вы дружно ударили страшного врага… Вы поколебали его мощь, вы заставили его оглянуться на вас, и тем вы спасли от разгрома Францию. Вы и только вы, славные русские герои, предрешили летом 1914 года участь всей мировой войны, так как благодаря вам союзники, избежав смертельного удара со стороны Германии, могли оправиться и впоследствии сокрушить и самую Германию и, таким образом, избавить мир от этого чудовищного забронированного кулака, висевшего и пугавшего народы в продолжение многих лет и готового раздавить каждого, кто только шел против воли Германии…

В своем ослеплении славы и могущества она дерзнула подчинить своей гегемонии чуть не весь мир. Но Вседержитель, в руках Которого судьбы мира, судил иначе…

Не суждено нам было с прапорщиком Муратовым долго поблаженствовать на нашей «даче», как с моей легкой руки стали мы называть нашу землянку между соснами. Под вечер на третий день после моего возвращения в роту было получено приказание от командира батальона о том, чтобы к 11 часам рота была уже на сборном пункте для следования на позицию!

– Вот так фунт! – произнес я, прочитав короткую записку.

– Что? На позицию? Ну айда[38] и на позицию, – беспечно произнес прапорщик Муратов, но все-таки в его голосе прозвучала какая-то нотка скрытой горечи.

Ровно в 11 часов наш батальон двинулся просекой в ту сторону, откуда временами доносился зловещий гул орудий. Наступала тихая лунная майская ночь. Сверкая на луне штыками, колыхаясь, двигалась наша колонна. Чутко отдавались топот шагов, чей-нибудь кашель или отрывистый разговор и даже треск попавшейся под ноги сухой ветки. По обе стороны просеки сплошной неподвижной стеной стоял лес, и так сумрачно и тихо теперь было в его таинственной сени…

Скоро, однако, лес кончился, и мы вышли на открытое, залитое луной пространство полей, зеленевших уже довольно высоко поднявшейся тучной рожью. При нашем проходе мирно дремавшие во ржи жаворонки испуганно вспархивали и тут же где-нибудь недалеко садились.

Пройдя безостановочно верст семь, мы снова втянулись в лес. Здесь уже запахло войной, чувствовалось, что позиция недалеко. Где-то правее отчетливо гремела орудийная канонада. Впереди, правда, совсем редко, но еще не очень близко раздастся одинокий ружейный выстрел. Кое-где на встречавшихся прогалинах чернели воронки от снарядов, иногда попадались расщепленные гранатами и валявшиеся на земле толстые стволы сосен. А вон левее на небольшой поляне, притаившись за деревьями между кустами невысокого лозняка, спит наша полевая легкая батарея, и луна скользит бледным лучом по холодным стальным дулам орудий, направленным в сторону врага. Двое часовых с обнаженными, отсвечивающими на луне шашками стоят у орудий. Напряженная тишина ночи и близость позиции отразились и на нас всех. Разговоры стихли. Меня даже охватила какая-то жуть. Мне стало стыдно за самого себя, точно я в первый раз шел на позицию.

Наконец, колонна остановилась в полуверсте от опушки леса, вдоль которого проходила наша позиция. Здесь наши роты отделились друг от друга и в сопровождении проводников 20-го Галицкого полка пошли по своим участкам. Моя рота взяла с дороги круто влево и пошла тропинкой рядами по два. Уже брезжил рассвет. Сосновый лес густо порос в этом месте кустами орешника и лозняка, через которые нам нужно было продираться. Сухой валежник трещал под ногами. Влажные от росы зеленые ветки тыкались прямо в лицо. В воздухе повис, как пар, сгущаясь к земле, утренний туман. Ничто не выказывало того, что мы находимся на позиции. Даже канонада в отдалении прекратилась, и стояла никем не нарушаемая жуткая тишина. Но несмотря на это внешнее спокойствие, сердце тревожно билось в груди, точно чуя близость притаившейся где-то смерти; нервы, как струны, натягивались, а в висках стучало молотком, и этот стук еще более четко отзывался от напряженной тишины кругом…

Вскоре деревья поредели, и между ними показались просветы. Мы подошли к самой опушке. Началась смена. Послышались сдержанный говор, звяканье котелков, треск сухих веток… Один из проводников провел меня и прапорщика Муратова к шалашу, сделанному из веток и обложенному сверху дерном. Это была землянка ротного командира. Заслышав наши шаги, из шалаша вышел и сам командир сменяемой роты, высокого роста, красивый черноусый прапорщик с револьвером на ремне и с перекинутым через плечо биноклем в кожаном футляре.

– Прапорщик Калугин, – отрекомендовался он, беря под козырек и здороваясь с нами.

Мы назвали себя. Закурили и несколько минут провели в разговоре. Участок оказался спокойным, немцы были далеко, так как впереди позиции было болото. Вскоре явились к нам старший унтер-офицер Городенко и фельдфебель сменяемой роты и доложили, что смена благополучно произведена. Прапорщик Калугин распрощался с нами, пожелав нам всего хорошего. Когда его стройная фигура исчезла между деревьями, мы с прапорщиком Муратовым вошли в шалаш и прилегли на широкие нары, настеленные соломой. Уже совсем рассвело, и через ничем не завешенное отверстие шалаша врывалась свежая утренняя прохлада.

– Бррр… сыро! Жаль, что оставил свою шинель в обозе, теперь бы пригодилась, – проговорил я.

– Да, и моя-то у Ермолаева, – отозвался прапорщик Муратов.

В это время у отверстия шалаша показался Ермолаев.

– Не надо ли чего, ваше благородие? – предупредительно спросил он.

– Вот легок на помине! Тащи скорее мою шинель, а то, брат, холодно, – проговорил прапорщик Муратов.

Вмиг шинель была принесена. Мы укрылись ею и, тесно прижавшись друг к другу, вскоре согрелись и задремали. Сквозь дремоту я услышал глухо щелкнувший где-то вблизи ружейный выстрел. Потом снова все стихло. Когда я проснулся, я обвел глазами вокруг себя, точно соображая, где я нахожусь. Солнце уже поднялось довольно высоко. Прапорщика Муратова не было, вероятно, он вышел осматривать позицию.

Я сел на нары, сладко потянулся и собирался тоже выйти на свет Божий из своего логовища, но в это время со стороны левого фланга раздался отрывистый, глухой удар, точно где-то рявкнула мортира. Не успел я этого подумать, как с воем и хорошо знакомым мне шумом как вихрь пронесся низко над лесом снаряд и, сделав перелет, с сильным грохотом недалеко разорвался. Запели осколки… Далеко по лесу покатилось эхо. Лицо мое невольно вытянулось, и я почувствовал, как концы пальцев у меня задрожали.

– Вот тебе и раз! – вслух произнес я.

Это что же значит? Снова там же слева отозвалась мортирка. «Вж-и-и-и-ууубуу-х!» – грянул разрыв. Снаряд разорвался недалеко у опушки. Осколки с визгом застучали по деревьям. Один из них ударился о мой шалаш.

– Ах ты, нечистая сила! Да тут и спасения никакого нет, – в сердцах воскликнул я, беспомощно оглядывая свое жалкое убежище.

Действительно, этот шалаш мог еще кое-как служить укрытием от осколков, но для снарядов это был просто карточный домик, и потому ничего не оставалось, как положиться на волю Божью. Со злобно стиснутыми зубами, с ощущением какой-то обреченности сидел я, словно замерев на месте и ожидая, что вот-вот роковой снаряд угодит в мой шалашик и от меня, как говорится, не останется и мокрого места. Немцы пускали снаряд за снарядом. Лес оглашался раскатистыми мощными разрывами. Снаряды ложились то ближе, то дальше от моего шалашика. Но вот сухо отозвалась мортирка, и по сильному, почти мгновенному звуку полета снаряда мне показалось, что снаряд несется прямо на меня. Сердце мое замерло… Еще мгновение, и что-то тупо ткнулось в землю рядом с моим шалашиком.

«Ну, вот сейчас… Спаси, Господи!» – мелькнуло у меня. Я думал, что сейчас произойдет оглушительный, страшный взрыв. Но проходит секунда, две, три… взрыва нет. Что за диво! Вдруг в отверстии шалаша показалось бледное лицо Ермолаева, без шапки, с растрепанными волосами.

– Ваше благородие, идите сюда! – таинственно вполголоса произнес он.

Я выскочил из шалаша. Не более чем в трех шагах от него лежал на траве, еще зловеще дымясь и отливая гладкой сталью с медным нарезным пояском у основания, большой 4,5-дюймовый снаряд, который по какой-то счастливой случайности не разорвался. Видно, еще не пришел мой час… Я приказал зарыть снаряд и вернулся в шалаш, поблагодарив в душе Бога за то, что он спас меня от неминуемой гибели. Ведь я только что был на волосок от смерти…

На этом снаряде, который чуть не стал для меня роковым, немцы вдруг прекратили обстрел, как будто им только этого и надо было. Неожиданный обстрел откуда-то с фланга навел меня на грустные размышления. Очевидно, противник в отношении нас занимал сильно охватывающее положение и во всякое время угрожал фланговым огнем. Это мне не нравилось. Надо было хорошенько осмотреть позицию и снять кроки. Воспользовавшись тем, что обстрел кончился, я пошел на передовую линию. У самой опушки почва была мягкая, так как дальше уже начиналось болото. Поэтому здесь были устроены наносные окопы стоя. Перед окопами шагах в двухстах были устроены засеки[39] и проволочные заграждения. Прямо против леса версты на полторы тянулось ровное болото, а за ним вздымался высокий берег с желтоватым песочным отливом и синеющими лесами. Эта твердая земляная полоса, огибая болото, почти вплотную подходила к нашему левому флангу и где-то терялась в нашем лесу По этой полосе и проходила германская позиция. Теперь я понял, почему немцы обстреливали нас с левого фланга. Для того чтобы лучше ориентироваться и лучше рассмотреть неприятельское расположение, я решил влезть на какую-нибудь высокую сосну. По счастью, тут же на одной толстой и ветвистой сосне был устроен артиллерийский наблюдательный пункт с небольшой площадкой почти у самой вершины. Нимало не колеблясь, я полез на эту сосну. Но чем выше я забирался от земли, тем сильнее нарастало и тревожило меня какое-то странное чувство, которое я не испытывал, находясь на земле. В первую минуту я даже не мог определить это чувство. Но вскоре я понял, что это было чувство оторванности от земли. В душу закрадывался страх, что вот разорвется шрапнель или свиснет пуля, меня ранит, и я свалюсь, как подстреленная ворона, вниз и разобьюсь насмерть… И ощущение этого ужаса было так реально, так настойчиво распаляло воображение, что я на середине сосны остановился и не полез дальше. Впрочем, и отсюда можно было хорошо видеть всю окрестность впереди. Однако фантазия разыгрывалась все больше и больше. Мне стало казаться, что немцы заметили меня, и вот сейчас несколько лучших стрелков будут сбивать меня с сосны, хотя я отлично сознавал, что на таком расстоянии в гущине леса меня так же трудно было различить, как какую-нибудь маленькую козявку, копошившуюся где-нибудь в траве. И точно нарочно далеко впереди негромко хлопнул ружейный выстрел, и пуля жалобно свистнула над лесом… Сердце мое так и замерло. Я инстинктивно прижался к стволу, ожидая еще выстрела, но выстрела не последовало, и я, устыдившись своей робости, принялся смотреть в бинокль. Германская позиция была у меня как на ладони. Особенно хорошо видна была та часть, которая прилегала к нашему левому флангу. В бинокль ясно можно было различить густые ряды проволочных заграждений. Недалеко от первой линии окопов пролегала вторая. Кое-где виднелись домики. Иногда из окопа, словно из-под земли, вдруг вырастала фигура какого-нибудь немца. Фигура медленно шагала большей частью в сторону тыла и потом словно проваливалась в подземелье. Немцы разгуливали довольно свободно, не знаю уж почему, или потому, что их не было там видно из наших окопов, или просто от того, что обнаглели. У меня явилось страстное желание, как у охотника, завидевшего дичь, взять винтовку и пострелять в немцев. Но я тотчас оставил эту мысль, думая, что этой пустой забавой я только навлеку на свою роту артиллерийский огонь. Ведь немцы мстительны. По всем признакам против нас были очень незначительные силы германцев. Очевидно, все брошено на Прикарпатский фронт, где в это время происходили, как слышно, жаркие ожесточенные бои. Набросав кроки неприятельского и своего расположения, я слез на землю и облегченно вздохнул, точно совершил какой-то подвиг. Мне припомнился разговор с одним боевым артиллерийским подпрапорщиком, который говорил мне, что для него больше пытки не было, если случался наблюдательный пункт где-нибудь на дереве или, того хуже, на воздушном шаре. Пусть какое угодно будет опасное место, только бы на земле. Там если уж убьют, так убьют, а если ранят, все ничего… А уж на дереве или там на шаре зацепило тебя, полетел вниз, ну и готов…

Если сравнить слова этого артиллерийского подпрапорщика с моими собственными переживаниями, то невольно придешь к заключению, что есть много общего в чувствах и переживаниях людей, подверженных опасностям войны, и что каждый шаг сопряжен с мучительной внутренней борьбой.

От наблюдательного пункта я пошел вдоль позиции. Солдаты большей частью без поясов и без шапок, с расстегнутыми воротами гимнастерок кое-как коротали время. Некоторые, вероятно, придя из секретов, так крепко спали, что и во время обстрела должно быть не просыпались. Другие что-то чинили, иные пили жиденький чай, расположившись на корточках около почерневшего от дыма котелка. Но много было и таких, которые со скучающим видом слонялись туда и сюда, не зная, куда приткнуться и за что взяться. При моем появлении все неспавшие бросали свои маленькие делишки и, вскочив, вытягивались в струнку. Вид наших наскоро сделанных окопов без всяких укрытий и убежищ от артиллерии произвел на меня удручающее впечатление. По-видимому, наше высшее командование еще и до сих пор не научилось ценить жизнь русского солдата. И в самом деле, эта горсточка людей, героев-солдат была брошена сюда только на растерзание. По только что пережитому обстрелу, где бросало снаряды только одно орудие, можно было уже представить себе картину, что было бы, если бы по участку моей роты начали бы сразу и с фронта, и с фланга бить несколько батарей. Куда было бы укрыться моим солдатам от этого страшного артиллерийского огня для того, чтобы потом дать отпор наступающей неприятельской пехоте? Это было возможно сделать только в убежищах. Но никаких убежищ нигде я не видел, а вместо них были какие-то навесики, которые были скорее устроены от дождя, но никак не от снарядов и даже не от осколков… Следовательно, в какие-нибудь полчаса такого ураганного артиллерийского обстрела опушка нашего леса была бы сметена, и под скошенными огнем и разбитыми в щепы гигантскими соснами оказались бы уничтоженными и похороненными доблестные защитники. И, конечно, без боя наша позиция была бы отдана врагу… Ну, не обидно ли?..

Благодаря такому легкомысленному взгляду, что «чего-чего, а солдат-то в России хватит», наше высшее командование с первых же дней войны совершенно не щадило солдат и офицеров, бросая в бой тысячи человеческих жизней, не только когда это было нужно, но и когда совершенно не нужно. В результате оказались колоссальные потери, благодаря которым многомиллионная Россия к концу первого года войны почувствовала недостаток не только в снарядах, но и в живой силе. Старший унтер-офицер Городенко, завидя меня издали, поправив на ходу свои лихие усы, подошел ко мне, взяв под козырек.

– Ну что, Городенко, нет потерь от обстрела?

– Никак нет, ваше благородие, все благополучно. Вот тут только сосну сшибло…

В нескольких саженях от того места, где мы стояли, действительно лежала на земле, точно скошенная, сбитая снарядами огромная сосна с расщепленным посредине стволом. Осколки исковыряли соседние сосны. «Ну и сила! Эдакую сосну, как спичку, переломало», – подумал я.

Вернувшись в свой шалаш, я уже застал там прапорщика Муратова, который сидел у стола и писал письмо. Лицо его было бледно и являло признаки только что пережитого волнения.

– Что с вами, дорогой Николай Васильевич? На вас лица нет.

– Проклятые немцы чуть на тот свет не отправили…

– Как так?

– Видели ту сосну, которую сняло снарядом?

– Видел.

– Ну вот я был рядом… Слышу снаряд летит прямо на меня… Я упал на землю… Трах!.. Разрыв, и сосна, как буря, ломая ветки и свистя, грохнулась в нескольких шагах от меня… Я уже и не знаю, как жив остался, ведь так близко разорвался снаряд… Только в ушах еще звенит, и голова что-то побаливает…

– Да и со мной был случай…

И я рассказал о неразорвавшемся снаряде, упавшем у нашего шалашика.

Вскоре пришла кухня. Солдаты точно ожили, с шуточками и прибауточками обступили они ее, гремя котелками. В воздухе запахло душистым солдатским супом, крепко заправленным перцем и лавровым листом. Я вышел из шалаша и присел на рядом стоявший пень. В этот момент ко мне подошел наш ротный артельщик унтер-офицер Грищенко – высокий малоросс с черными небольшими усиками. Два пальца на левой руке у него были отбиты в боях на Сане. Грищенко подал мне небольшую посылочку и письмо. Сердце мое дрогнуло. Письмо было из дому. Я хотел тотчас прочесть письмо, но потом передумал и положил его в карман.

– Ну что, братец, у вас там слышно? – обратился я к Грищенко.

– Нима ничого доброго, ваше благородие, – со вздохом ответил тот, и лицо его приняло грустное выражение.

– Гэрманэц все наступае и наступае… Уже сказывають к Перемышалю пидходэ… У наших нэма снарядов, нэма чим его бить… Ажно досадно, ваше благородие… Як так оно зробылось…

– Ну, а здесь еще долго простоим? Или, может, дальше отступать будем?

– Про то добрэ нэ слыхав, кажуть, що дальше нэ пидэм, а там уж Бог знае…

– Спасибо, что принес письмо и посылку. Теперь можешь идти.

Грищенко был одним из тех старых боевых солдат, которые высоко и гордо несли русское знамя, обвеянное победами первых месяцев войны, и потому наши тяжелые неудачи в Галиции болью отдавались в сердце героя. Невесело и мне стало от слов Грищенко. Конечно, трудно было судить, насколько все сказанное им было правдой. Очевидно было только то, что наша армия подошла к последней оборонительной линии Сана с крепостью Перемышлем в центре и что даже здесь у нас ощущается недостаток в снарядах. Германская батарея безнаказанно только что обстреляла нас, но в ответ не откликнулось ни одно наше орудие, словно у нас и совсем нет артиллерии.

Я вспомнил про письмо. С лихорадочной поспешностью я его разорвал и принялся читать. По мере того как я читал, милые и дорогие мне образы матери и сестер встали передо мною как живые, и на мгновение мысленно я переселился в обстановку родной семьи.

В письме мать в ласковых, нежных выражениях писала мне, что они все очень были взволнованы моим ранением, и укоряла меня за то, что я не воспользовался своим правом и не приехал домой. «…Почему же ты не захотел приехать к нам, мой милый, бедный мальчик? – писала она. – Мы так тебя ждали, мы так за тебя горячо молились Богу… Для нас было бы такое счастье тебя видеть и ухаживать за тобой… Где-то ты теперь, моя родная деточка, здоров ли? Пусть Господь милосердный тебя хранит…»

Слезы навернулись у меня на глаза. Бедная мать. В простоте своего доброго и бесхитростного сердца она не понимала и не могла понять всего сложного душевного процесса, происходившего во мне. Она и не подозревала того, что я всей душой рвался домой и страдал от того, что сам себя удерживал от этой встречи с родной семьей. Слишком заманчиво, слишком прекрасен был этот мир, оставшийся позади меня. Быстро, как сон, пронеслись бы дни пребывания в родном доме, и тем мучительнее были бы минуты разлуки…

Так потекли похожие один на другой наши дни на описанной позиции в лесу. Участок действительно оказался очень спокойным, если не считать ежедневных непродолжительных обстрелов легкой или мортирной батарей. Впрочем, эти обстрелы бывали только раза два в день, и мы уже успели к этому привыкнуть, как к чему-то неизбежному, тем более что по счастливой случайности они не причиняли нам почти никаких потерь. Противник на участке моей роты держался совершенно пассивно. Но зато на участке соседней с нами слева роты, там, где германские окопы сходились с нашими на очень близкое расстояние, постоянно, и ночью, и днем, резко хлопали ружейные выстрелы немцев, глухо отвечали наши. Время от времени быстро застрочит чей-нибудь пулемет и вдруг умолкнет. Иногда в той же стороне раздавались какие-то мощные разрывы, после которых долго гудело по лесу эхо. Это немцы бросали из миномета мины. Я благодарил Бога, что мне попался такой спокойный участок. Дни стояли теплые и сухие. Всюду была ласкающая взор нежная зелень. По голубому небу, как белые сказочные лебеди, мягко плыли облака. И, точно соперничая с ними, то исчезая в них, то снова выныривая, гордо гремя мотором, пролетал порой германский аэроплан. В воздухе пахло гарью не прекращавшихся лесных пожаров. Но этот запах вскоре стал такой же необходимой принадлежностью нашей жизни, как и торчавшая весь день на горизонте немецкая колбаса, как и эти ежедневные обстрелы мортирной батареи с фланга и легкой с фронта, как и одни и те же разговоры с Грищенко о разных слухах, как и вообще все то, что составляло обстановку нашей боевой жизни того момента.

Каждый день я спокойно оставлял позицию и уходил на несколько часов куда-нибудь в тыл, конечно, недалеко, в какое-нибудь уединенное место в лесу чтобы не видеть и не слышать никого и чтобы ничто мне не напоминало позицию. Я даже раздобыл из обоза какую-то книгу и, как вырвавшийся на свободу школьник, чуть не вприпрыжку, торопливо шел на свою прогулку. Выбрав какое-нибудь хорошенькое местечко, я ложился на шелковистую мягкую траву и, утопая в ней как в перине, нежась на солнышке, предавался своим не то думам, не то мечтам или просто читал.

В такие минуты я забывался. Мне казалось, что все пережитое было каким-то кошмарным сном и что этого ничего уже больше не будет. Но тяжко ухнувший где-нибудь снаряд или щелкнувший ружейный выстрел возвращали меня к роковой действительности. В такие минуты уединения самые разнообразные мысли вереницей проносились в голове. Я с нежностью и подолгу думал о своем родном доме, думал о том огромном непостижимом счастье, если бы мне суждено было живым и невредимым вернуться туда опять. Жизнь, как далекая, прекрасная сказочная фея, манила меня в свои объятия, обещая неизъяснимые наслаждения. Душа моя, как юная нежная узница, закованная в цепи и брошенная в этот кромешный ад войны, рвалась вон из этого пекла, к свету, солнцу, навстречу к неизведанным еще радостям жизни…

Или вдруг мои мысли перескакивали на войну, на наши последние неудачи, и тогда душу мою заполнял новый поток глубочайших, как пучина морская, чувств, в которой мой жалкий человеческий ум, как утлый челн или, лучше, как ничтожная скорлупа, носился по прихоти пенящихся волн. В такие моменты все личное, эгоистическое уходило куда-то в сторону и превращалось в ничто по сравнению с вечными непостижимыми законами природы, которыми управляет предвечный Бог и в тайну которых еще не проник ни один смертный. Жизнь так прекрасна, но в то же время полна таких противоречий. Вот теперь ты лежишь где-нибудь недалеко от позиции на мягкой траве, смотришь, как деловито копошатся в траве маленькие букашки, как порхает с цветка на цветок легкокрылая бабочка, как прожужжит какой-нибудь жучок… Все вызывает мирные, жизнерадостные настроения… И там, за роковой чертой позиции сидят такие же самые люди, как и я сам, но только не русские, а немцы, которые так же, как и я, имеют свои привязанности и хотят жить. Мы не питали друг к другу личной ненависти. Но, несмотря на все это, неумолимый рок и запутанность человеческих и международных отношений сделали то, что мы стали один против другого с винтовкой в руках, разъяренные как дикие звери, готовые друг друга разорвать. И вот земля оросилась новыми потоками невинной человеческой крови. Потускнел великий и чистый идеал любви, возвещенный Христом, втопталась в грязь и обагрилась кровью великая заповедь «Не убий».

Но вот новая волна мыслей и чувств… Космополитические настроения вдруг сменяются узконациональными. Во мне вдруг закипают горячие патриотические чувства. Все сильнее, все шире захватывают они мою усталую душу… Разгром наших армий на Карпатах вызывает во мне беспредельную горечь и тоску, но в душе нет отчаяния, потому что еще не поколебалась вера в Россию, в силу русского народа, который, как мне казалось, сумеет с честью выйти из этого тяжелого испытания. Нет, Россия не должна быть побеждена, нет, нет!.. И снова в душе рождалась готовность на новые жертвы, новые подвиги…

В один из таких дней я как-то забрался недалеко от позиции в густые поросли лозняка и молодого орешника и, лежа в тени на траве, углубился в самого себя. Место было настолько уединенное и поросшее кустами, что в двух шагах меня нельзя было бы различить, где я лежу, но в жизни, а особенно на войне, не знаешь, что будет с тобой через секунду Так и я едва не стал жертвой шальной пули. Время было обеденное. На фронте стояла полная тишина. Вдруг где-то далеко впереди прямо против того места, где я находился, слабо щелкнул одинокий ружейный выстрел: по-к-к!.. точно он предназначался специально для меня, и пуля, стреканув в чаще, словно с силой брошенный камень, ударилась оземь совсем рядом со мной. Это было так неожиданно для меня, что я даже привскочил.

– Тьфу ты, окаянная! – в сердцах бросил я, озадаченно поглядывая в сторону врага. Но, конечно, это была простая случайность.

Так незаметно прошло две недели. Где-то в стороне бушевала военная гроза, небо и земля содрогались от грохота канонады, сверкали молнии разрывов, сыпал свинцовый дождь, но в нашем уголке было затишье, точно это была какая-то бухта, окруженная со всех сторон высокими горами, куда судьба занесла наши ладьи от бури… Но вот отовсюду поползли к нам зловещие черные слухи. С тревогой мы к ним прислушивались. Говорили, что Перемышль пал и что наши обозы уже под Владимиром-Волынским… Последняя преграда, река Сан, где задержались наши галицийские армии после ожесточенных боев, перешла в руки врага, и наши утомленные войска ступили уже на родную землю… Враг неотступно за нами следовал, почти вся Галиция была уже ими занята, оставался небольшой уголок, занимаемый нашим корпусом, который клином вдавался в неприятельское расположение, и будь под рукой у нас здесь сильные, свежие резервы, ими ударом во фланг могли бы остановить победоносное германское наступление. Но что мы могли сделать собственными силами, когда в ротах у нас оставалось по 40–50 человек, а на каждую батарею приходилось только по несколько десятков снарядов? Тем не менее наше высшее командование, как утопающий, хватающийся за соломинку, решило для отвлечения германских сил, оперировавших на Сане, бросить в наступление нашу дивизию. Главный удар должен был нанести Вологодский полк нашей дивизии, стоявший левее нас, а нашему полку было приказано только поддержать вологодцев. За несколько дней до этого наступления почти все легкие и тяжелые батареи нашего корпуса снялись со своих старых позиций и заняли новые позиции в районе одного только Вологодского полка. До самой последней минуты мы ничего не знали. Я уже бросил свои прогулки в лес и ни на один шаг не отлучался от позиции. Суровая неумолимая действительность приковывала к себе и, как дым, рассеивала пустые мечты и иллюзии. В воздухе запахло грозой. Все мы насторожились и ждали, что будет. Ждать пришлось недолго.

На рассвете 25 мая левее нас разом загрохотали десятки орудий. Лес застонал от этого неумолчного грома. В первый момент мне показалось, что это немцы подготовляют наступление. Мы с прапорщиком Муратовым выскочили из своего шалаша и, взволнованные, бросились на передовую линию. Солдаты тоже засуетились и с тревожными заспанными лицами бросились к ружьям и заняли свои места у бойниц. Но в стороне германцев все было по-прежнему спокойно, незаметно было ни малейшего шевеления. Так в напряженной тишине прошло несколько минут. Вдруг впереди, с того берега болота грозно загремел орудийный залп: «Бррр-румм-бу-бумм! Вжж-у-у… Бах-ба-ба-бах!» Снаряды с грохотом разрывались позади нас, где-то в лесной чаще. Снова залп. «Вжж-и-и-у-у-у…» – со страшной силой на мгновение свистнули снаряды. Теперь, казалось, они угодят в самые наши окопы. «Ба-ба-бах-бах!..» Снаряды разорвались между нашими окопами и проволочным заграждением, завизжали осколки, посыпались комья земли… Я видел, как изменились в лице некоторые солдаты, как изобразился ужас в их глазах, некоторые торопливо крестились, вплотную прижавшись к стенке окопа и тупо глядя по сторонам.

Вскоре открыла огонь хорошо знакомая нам фланговая германская мортирная батарея. Гранаты с треском и грохотом ломали деревья, взрывали столбами землю у самых наших окопов… Вверху звонко лопали шрапнели… Воздух сотрясался от орудийных раскатов и от ураганного огня артиллерии слева. Ничего нельзя было расслышать в двух шагах. Было уже несколько раненных осколками. Наш ротный фельдшер Новиков самоотверженно работал под огнем, делая им перевязки.

Вдруг левее нас на участке соседней с нами роты затрещали пулеметы, и германцы открыли частый ружейный огонь. Ввиду близости германских окопов ружейная трескотня звонко раздавалась в лесу и создавала впечатление, что немцы стреляют исключительно разрывными пулями: «Так-та-тах-тррр-ах-так-та-та-тах». «Ту-ту-ту-ту-ту-ту!!! – выстукивал пулемет, ему наперебой трещал другой, и все это покрывалось громом артиллерии. Наша легкая батарея отвечала редкими выстрелами. Среди этой ужасающей разрушительной силы артиллерийского огня со всем его громом, треском, шумом и воем мы все чувствовали себя такими ничтожными, беззащитными. Я силился сообразить, что все это значит, но в этом аду трудно было что-нибудь понять. Но вот пригнувшись с взволнованным лицом подбегает ко мне какой-то солдатик и кричит мне:

– Ваше благородие! К телефону!

В шуме канонады и грохота разрывов я едва мог расслышать, что он сказал. Телефон находился в нескольких десятках шагов тут же в окопах. Расстояние было хотя и небольшое, но под таким огнем прямо жутко было двинуться с места. Однако делать было нечего. Мне сообщилось волнение, охватившее всех нас, душу помимо моей воли охватывала паника, и мне приходилось напрячь все свои нравственные силы, чтобы по крайней мере хоть наружно ничем не выдать своего волнения…

То останавливаясь, то припадая к стенке окопа в тех случаях, когда снаряды рвались близко, то быстро опять устремляясь дальше, я кое-как добрался до телефона.

Сердце мое стучало молотком. Телефонист с бледным вытянувшимся лицом, стоя на коленях, держал трубку обеими руками, не отрывая ее от уха. Чуть повернув голову в мою сторону, телефонист снова принял прежнее сосредоточенно-серьезное выражение и принялся кричать в трубку.

– Первый батальон! Первый батальон! Слушаешь?

Телефонист несколько раз отрывисто нажал клапан трубки. «Ту-ту-ту-тууу…» – слабо, как далекий рожок стрелочника, отзывался телефон.

– Первый батальон!.. Слушаешь?.. Я передаю трубку ротному командиру!

Я принял трубку. Сквозь гул орудий я едва мог разобрать отдельные слова капитана Шаверова.

– Прика… Вы слушаете?.. Немедленно… Наступление… Слуш…

«Жи-и-и-ба-ах!» – грянул вблизи разрыв. Мы все попадали на землю. Мы были оглушены, но, к счастью, никто не пострадал.

– Я слушаю!.. – закричал я в трубку.

– Вы……паете… пере… наступление…

Я похолодел от ужаса. Я понял, что капитан Шаверов приказывает моей роте перейти в наступление. Но ведь это был безрассудный приказ. На мгновение я представил себе эту жуткую картину, как горсть моей роты в виде редкой цепи выходит на открытое болото. Перекрестный артиллерийский, ружейный и пулеметный огонь противника смел бы нас, едва бы мы показались из опушки леса. Целую версту мы должны были бы двигаться по открытому месту, поражаемые фланговым огнем. Ясно, что ни одна живая душа не достигла бы германских окопов, но, если бы несколько уцелевших моих солдат и дошли бы до германской позиции, то что они могли бы сделать с густой сетью проволочных заграждений? И если бы их пощадила смерть на болоте, то они все до одного погибли бы под проволокой…

Но, спрашивается, кому какая польза от гибели этих сорока человеческих жизней? Что мы этим выиграли бы? Решительно ничего. Повести теперь свою роту в наступление по открытому болоту, это значило повести ее на никому не нужный бесполезный убой. Все это в течение какой-нибудь секунды промелькнуло в моей голове, и я исполнился твердой решимости, совершенно не задумываясь над тем, какую огромную ответственность я на себя брал, во что бы то ни стало спасти своих солдат, жизнь и судьба которых были мне вверены…

– Господин полковник! Это невозможно!.. – громко говорил я в трубку. – Впереди у нас болото… Вдоль германской линии надо двигаться среди бела дня… Поймите, ведь это верная бессмысленная гибель… Что?.. Не слышу…

– Насту… – только и мог я разобрать. На этом снова разговор внезапно оборвался.

– Первый батальон!.. Первый батальон! – кричал я, но трубка безмолвствовала. В ушах только гудело и звенело от грома канонады и разрывов. Телефонист взял от меня трубку, потряс ее и тоже начал часто нажимать на клапан и вызывать 1-й батальон. Но ответа не было.

– Линия порвана, ваше благородие! – бросил мне телефонист, и, невзирая на продолжающийся обстрел, быстро побежал по линии для того, чтобы найти порванное место и его исправить.

Между тем канонада слева начала стихать. Артиллерийский огонь на нашем участке тоже ослабел. Еще через какой-нибудь час орудийная канонада совершенно стихла, только хлопали редкие ружейные выстрелы. Вскоре распространился слух, что наша артиллерия развила такой меткий ураганный огонь, что в полчаса сравняла с землей германские окопы. Немцы, никак не ожидавшие такого страшного огня со стороны русских, смешались. Вологодцы дружно ударили на врага и прорвали фронт. Но не было под рукой крупных резервов для того, чтобы развить наступление. Вечером, едва только стемнело, германцы на участке нашей дивизии сами отступили на несколько верст вследствие прорыва вологодцев с целью выравнивания фронта. В руки вологодцев попало большое количество снарядов и несколько германских орудий, которые были немедленно обращены против немцев…

Таким образом, тем же оружием, каким немцы били нас, то есть ураганным огнем артиллерии, сделали попытку и мы их побить. И эта попытка блестяще удалась. Беда только в том, что у нас не было снарядов. Но, несмотря на этот частичный успех, в ту же ночь был получен приказ об отступлении.

Приказ об отступлении был так неожиданно, что просто не хотелось ему верить. Невыразимая тоска теснила грудь. Было жаль расставаться с насиженным местом. И если бы еще пошли вперед, то было бы совсем другое настроение, но ведь мы отступали… По чьей вине? Во всяком случае не нашей, а по вине тех, в чьих руках были судьбы нашей Родины. И оттого на душе было так бесконечно тяжело. В порыве горьких чувств я схватил клочок бумаги и при свете электрического фонарика написал по-немецки короткую записку следующего содержания: «Мы отступаем… Но не торжествуйте, господа немцы! Знайте, что Россия еще сильна и что как бы мы далеко ни отступили, вам все равно не удастся разгромить Россию и принудить ее к миру. Но рано или поздно вам самим будет капут…»

Я положил эту записку на видном месте на столе нашего шалаша. Утром немцы сюда придут и, конечно, прочтут…

С рассветом мы очистили позицию и походным порядком начали отходить. Наш батальон был в арьергарде. Мало-помалу чувство обиды, вспыхнувшее было в душе, прошло, а горькие мысли о постигшей нас новой неудаче рассеивались под обаянием окружавшей нас природы. Стройные сосновые леса сменялись живописными полями, по которым свободно разгуливали волны несозревшей еще ржи. Местами, краснея своими черепичными крышами, прячась за садиками, виднелись чистенькие деревушки. Утренняя прохлада действовала на нас бодряще, вызывая к жизни наши молодые силы, испуганные и загнанные куда-то в глубину громом и ужасами войны… Теперь враг был далеко, стрельбы не было никакой, и это отсутствие стрельбы как-то странно поражало слух и в то же время вызывало приятное ощущение какой-то легкости, как будто мы все только что вырвались из чьих-то железных тисков. Нетрудно было угадать, что это ощущение легкости, даже какой-то безотчетной радости вызывалось тем обстоятельством, что мы были вне опасности. В этот момент наши чувства были, вероятно, очень похожи на те, которые испытывает какое-нибудь животное, вырвавшееся из-под ударов палки…

Однако пока возвратимся к рассказу. Отход нашего корпуса, особенно после удачного для нас боя, был для противника, очевидно, совершенно неожиданно, так как лишь около 11 часов утра в отдалении показались германские разъезды. Смутное беспокойство закралось мне в душу: «А что, если наскочит германская кавалерия? Сомнет эту горсточку…» – мелькнуло у меня. Моя рота шла в задней заставе на расстоянии примерно версты от главных сил батальона и очень легко могла подвергнуться кавалерийской атаке. Я высказал вполголоса свои опасения прапорщику Муратову. Тот в знак согласия кивнул головой и внимательно взглянул в сторону, где приблизительно в полуверсте от нас был небольшой лесок, с которым мы сейчас должны были поравняться. Чем ближе подбирались к нам германские разъезды, тем тревожнее становилось у нас на душе. Солдаты с беспокойством посматривали по сторонам, и видно было, что одна и та же мысль, мысль о возможности нападения германской кавалерии, одинаково волновала всех. Предчувствие наше оправдалось. Из-за леса вдруг отделилась какая-то конная группа. Это было дело одной минуты. Германский эскадрон быстро развернулся и стройно, как на парад, сверкая обнаженными саблями и вздымая клубы пыли, понесся прямо на нас.

– Кавалерия! Кавалерия!.. – раздалось несколько диких голосов.

Мелкая дрожь пробежала по всему моему телу. Дыхание сперло в груди. Сердце учащенно забилось. Трудно было не поддаться панике в этот момент. Теперь все зависело от нашей выдержанности. Но мои молодцы-солдаты, закаленные в боях и видавшие уже всякие виды, не дрогнули и не сробели. Не дожидаясь моей команды, они сами быстро повернулись лицом к врагу и, теснее прижавшись плечом к плечу, взяли на изготовку[40].

– Рота-а, пли! – твердо скомандовал я.

Сухо треснул залп. Но неприятельский эскадрон все ближе и ближе… Вот слышится уже глухой топот… Отчетливо видны мчащиеся во весь опор, разгоряченные лошади и фигуры всадников в касках, размахивающие в воздухе сверкающими на солнце саблями. Это была захватывающая картина, достойная кисти художника.

– Рота-а, пли!

Снова залп. Лошади пугливо шарахаются в сторону. Несколько лошадей вместе со своими всадниками, вероятно, убитые наповал, со всего размаху грохнулись оземь. На секунду произошла заминка. Но немцы быстро оправились. Они на ходу теснее сомкнули свои ряды и с какими-то неопределенными, пьяными криками во весь опор понеслись прямо на нас. Расстояние быстро сокращалось между нами. Еще один дружный залп… Несколько германских кавалеристов перекувырнулись… Эскадрон был уже около… Перед помутневшим взором мелькнули взмыленные, храпящие лошади, среди облаков пыли всадники с красными, искаженными злобой лицами, некоторые в лакированных с золотыми орлами касках, иные были без касок, так как, вероятно, потеряли в пылу атаки. Зловеще сверкнули сабли… Казалось, что отчаянные кавалеристы сейчас врубятся в наши ряды… Гибель была неизбежна. Но свершилось чудо. Мои молодцы и в эту последнюю секунду не растерялись. Видя, что германская кавалерия, не отбитая нашими залпами, готова уже врезаться и смять нашу маленькую горсточку людей, мои солдаты ощетинили штыки, уперев приклады в землю, и застыли стеной в последней, точно предсмертной позе. Разгоряченные бегом лошади, увидев перед самыми своими мордами грозную щетину штыков, шарахнулись в разные стороны и тщетно удерживаемые своими седоками бросились врассыпную. Победа была на нашей стороне. Живая стена в мгновение ока разомкнулась. Мои молодцы-солдаты стали, где кому удобнее, и открыли частый огонь по рассеявшейся германской кавалерии. В таком виде она уже теперь нам была не страшна. Несколько всадников было сбито, и лошади этих седоков, ошалелые, носились по полю. Уцелевшие кавалеристы, не переставая скакать, устремились в свою сторону и вскоре скрылись из виду. А мы еще взволнованные от только что пережитого ужаса, но с гордым сознанием победы двинулись дальше, оставив на произвол судьбы на поле боя раненых и убитых кавалеристов.

Около четырех часов дня мы уже вступили в бассейн река Сан. Местность пошла равнинная и песчаная, лесов почти не было. Пересекли какую-то железную дорогу, всю изрытую старыми прошлогодними австрийскими окопами. Кое-где виднелись могилки павших австрийцев с почерневшими крестиками из жердочек. По полю были разбросаны отдельные небольшие окопчики лежа – это следы наступления наших войск. По всей вероятности, осенью прошлого года в этом месте на линии железной дороги задержался арьергард австрийцев после оставления позиций у Сана. Позади нас, держась на почтительном расстоянии, все время маячили германские разъезды. Точно какие-нибудь воздушные пираты, гремя моторами, шныряли в воздухе в различных направлениях неприятельские аэропланы, следившие за каждым нашим шагом. Солнышко сильно припекало. Закинув как попало винтовку на плечо, с расстегнутыми воротниками мокрых от пота гимнастерок, с красными вспотевшими лицами люди брели, едва волоча ноги. Всех мучила неутолимая жажда. Поблизости воды нигде не было. Единственная надежда оставалась на Сан, но и в Сане нельзя было напиться, так как там вода была заражена разлагавшимися трупами убитых в недавних боях.

Ровно в 5 часов пополудни последний дозор моей роты перешел по огромному, прекрасному понтонному мосту на наш берег Сана. Сан кипел и бурлил своими мутными водами, смешавшимися с человеческой кровью. Оба его берега были изрыты окопами.

При взгляде на Сан нетрудно было понять, почему он представлял такую серьезную преграду для противника и в свое время для наших войск. Это была широкая, быстрая река с ровными открытыми берегами, разрезающая пополам чуть не всю Галицию и по своему географическому положению предназначенная быть ареной страшных, кровопролитных боев.

Очутившись на противоположном берегу Сана и увидев за собой эту почти неодолимую преграду, мы невольно облегченно вздохнули. Теперь уже мы были обеспечены от всяких роковых случайностей вроде недавнего налета кавалерии. Я отвел свою роту в тень небольшого прибрежного кустарника, строго приказав не пить воды из Сана, а сам пошел к мосту, около которого наш полковой адъютант поручик Сорокин возился у небольшого фотографического аппарата. Тут же вблизи стояли две оседланные верховые лошади, которых держал за повода ординарец поручика Сорокина. Два сапера торопливо что-то делали на мосту.

– Больше наших нет на том берегу? – обратился ко мне поручик.

– Нет.

– Сейчас будем взрывать мост.

Интересная будет картина. Хочу снять. При этих словах что-то словно кольнуло меня в самое сердце. Жаль было массивного моста, горько и обидно было за своих, за наше поражение, за все принесенные жертвы…

Взрыв таких важных мостов производится обыкновенно в самых крайних случаях, когда уже не остается никакой надежды перейти в наступление в ближайшем будущем и приходится волей-неволей перейти к так называемой пассивной обороне. Мы взрывали этот мост, как бы признавая свое бессилие и точно не собираясь больше никогда сюда вернуться. И оттого на душе было так грустно…

– Готово!!! – крикнули саперы с моста.

– Взрывай!!! – ответил поручик Сорокин.

Саперы подожгли бикфордов шнур и бросились во всю мочь бежать прочь с моста. Через пять минут должен был последовать взрыв. Мы тоже торопливо отбежали дальше на такое расстояние, чтобы до нас не могли бы достигнуть обломки моста. Затаив дыхание, мы остановились и вперили взор в мост. Грянул оглушительный взрыв. Высокий столб черного дыма, клубясь, взвился кверху вместе с обломками моста, которые перекувыркивались в воздухе, и потом спустя короткое время с шумом и треском попадали вниз. В ту же минуту мост загорелся, и дым еще гуще повалил кверху. Картина действительно была замечательная. Не было ни малейшего ветерка, и гигантский столб дыма, рельефно выделяясь на белесоватой лазури неба, точно застыл на месте, упершись вершиной в самое небо. И, вероятно, далеко-далеко вокруг был виден этот зловещий знак нашего позорного отступления.

– Наш полк стоит в резерве в деревне N. Вы направляйтесь туда, а здесь станут галичане, – проговорил поручик Сорокин, вскакивая в седло, затем в сопровождении ординарца поехал рысью прочь от моста в направлении видневшейся верстах в двух деревушки.

Вслед за ним вскоре пошли и мы. Я часто оборачивался назад и с грустью смотрел на торчавший в небе огромный неподвижный столб дыма, который, казалось, поднялся еще выше. Навстречу нам попался батальон Галицкого полка, долженствовавший занять позицию у взорванного моста.

Через каких-нибудь полчаса ходьбы мы достигли, наконец, до крайности измученные, деревушки N, где ожидал нас желанный отдых.

Однако недолго нам пришлось поблаженствовать. Наступал тихий теплый вечер. Солнышко близилось к закату. После крепкого сна я вышел из своей халупы подышать свежим вечерним воздухом. Где-то далеко за Саном высоко в небе торчала немецкая колбаса, это значило, что противник, неотступно следуя за нами, успел уже стать против нас фронтом. Наша деревушка N, где мы стояли в резерве, была расположена на открытом месте всего верстах в двух от Сана, поэтому можно было с минуты на минуту ожидать, что немцы откроют по нам артиллерийский огонь. И действительно, они долго не заставили себя ждать. Перед моей халупкой было что-то вроде деревенской площади, по которой в этот момент гнали с поля стадо коров. От стада повисло в воздухе облако пыли. Это обстоятельство и привлекло внимание немцев, не успевших еще как следует сориентироваться и посчитавших, что здесь, вероятно, движется какая-нибудь пехотная колонна или обоз. Громыхнуло в отдалении орудие. Взвизгнула шрапнель и лопнула над деревней, немного перелетев площадь.

Снова в отдалении загрохотало, и другая шрапнель гулко лопнула над самой площадью. В деревне поднялась суматоха. Бабы заголосили, дети подняли визг, жители сломя голову бросились «ховаться» кто куда мог. Снова зловещий взвизг, и одна за другой блеснули белыми облачками две шрапнели. Снова вдали загремело, и мгновенно две гранаты с грохотом вскинули кверху два столба земли и дыма у самого стада.

Испуганные животные с диким ревом, задрав хвосты, бешено носились по площади, увеличивая только тем суматоху… Слышалось жалобное мычание раненых коров. Одна из них с перебитыми ногами, обливаясь кровью и прихрамывая, инстинктивно искала какого-нибудь убежища, другие же бились в предсмертной агонии…

Жаль как-то было смотреть на этих бедных животных, невольно ставших жертвой человеческой ненависти и злобы…

Приблизительно с полчаса продолжался этот обстрел, который, впрочем, не причинил нам особого вреда. Когда солнышко закатилось и на землю опустились первые вечерние сумерки, деревушка словно ожила. Жители повылезли из своих погребов, куда они запрятались от обстрела, едва придя в себя от пережитых страхов. Солдаты, подтрунивая над их робостью, мимоходом заигрывали с панненочками.

За этот год оккупации Галиции местное население так привыкло к нашим войскам, что нередко со стороны жителей можно было наблюдать случаи самой искренней симпатии и дружбы к нам. В тот же вечер был получен приказ ввиду возможности обстрела со стороны противника деревни N перейти в следующую деревню, двумя верстами дальше. Мы были уверены, что здесь, имея позади себя такую серьезную преграду, как Сан, мы окончательно остановимся и дальше отступать не будем.

Но каково же было наше разочарование, когда через три дня ночью ползшей был приказ о немедленном отступлении, несмотря на то что на фронте нашей дивизии немцы даже и не пытались переправиться через Сан. Очевидно, нам нужно было опять выравнивать фронт, так как наши левофланговые галицийские армии продолжали отступать под напором врага.

По слухам, уже пала Рава-Русская, и передовые части противника были уже под Львовом… Сердце обливалось кровью при воспоминании об этих местах, через которые в начале войны победоносно шествовала наша доблестная армия. А теперь все это мы отдавали обратно врагу, и чувствовалось, что теперь уже навсегда, так как не воскресить уже того могшего русского духа, которым воодушевлены были наши войска, начиная от Верховного главнокомандующего и кончая последним солдатом, как не поднять из могил эти сотни тысяч павших героев, устлавших своими телами поля Восточной Пруссии, Польши и Галиции.

Одновременно с разгромом наших левофланговых армий немцы теснили и наш крайний правый фланг у Балтийского моря, и, таким образом, первая половина плана немцев, заключающаяся в том, чтобы охватить с двух сторон передовой польский театр войны и принудить наше командование очистить его, близка была к осуществлению. Вторая же важная половина этого плана имела целью отбросить наши армии в глубь России и принудить ее к сепаратному миру. И если про первую половину этого смелого плана, как увидит впоследствии читатель, можно сказать, что она блестяще была выполнена австро-германскими соединенными силами, то вторая, самая существенная, от которой для Германии зависело быть или не быть, не была осуществлена благодаря стойкости и мужеству русской армии, и в этом ее историческое значение. Приняв на себя в 1915 году главный удар Германии, тяжко раненная Россия однако не сдалась на милость победителя и не заключила сепаратного мира ни в эту тяжелую годину ни в последующие 1916 и 1917 годы. Россия пожертвовала собой для общесоюзного дела. А тем временем наши союзники окрепли настолько, что смогли победить непобедимую Германию.

Но я, однако, забежал слишком вперед. Вернемся к рассказу.

Уже поздно ночью был ползшей приказ об отступлении. Мирно спавшая доселе наша деревушка N в мгновение ока зашевелилась. Замелькали обозные фонари, зафыркали взбудораженные лошади, заспанные солдаты ругались спросонку, нехотя собираясь в поход. Мне до смерти еще хотелось спать, а затомленное дневным переходом тело еще просило отдыха, но война не знает жалости, и в этом случае приходилось исполнять ее суровые веления. Да и что значат все эти недосыпания, недоедания, холод или жажда и всякие другие лишения по сравнению с ужасами самого боя? Ведь и на больших маневрах в мирное время войска испытывают много лишений, но все это лишь ничтожная и жалкая капелька всего того, что заключается в одном только слове «война». Наскоро одевшись и нацепив револьвер, я поспешил выйти из халупы на свежий воздух, чтобы скорее разогнать сон. Левее от далеких пожарищ небо подернулось багровым отблеском. Где-то гудела неясная канонада.

Прапорщик Муратов уже был на дворе. Изредка он светил своим электрическим фонариком, и на мгновение ярко освещались или часть сарая, или кусок изгороди; щурящиеся на свете солдаты, приглаживали свое тяжелое походное снаряжение.

– Ну, поживей, поживей, ребята! Пошевеливайся! – покрикивал прапорщик Муратов.

«Вот честная русская натура, – подумал я про него, – скромный армейский прапорщик, а ведет себя как герой, ведь с самого первого дня войны он не выходил из строя, принимая участие во всех боях, всегда подавая пример самоотвержения и мужества, разве это не подвиг?»

Уже брезжил рассвет, когда наш полк выступил из деревни и потянулся походной колонной по пыльной дороге, взяв направление на северо-восток. Здесь кстати будет сказать, что наша 3-я армия по стратегическим соображениям отступала не прямо на восток, а уклонялась все более и более к северу, в сторону Люблина и Холма. Таким образом, район операции нашей армии переносился из Галиции в Польшу, и главная ее задача, по всей вероятности, заключалась в том, чтобы прикрыть отступление наших частей, действовавших в Польше.

Разумеется, от нас тщательно скрывалось истинное положение вещей, но действительность говорила сама за себя, а если к этому прибавить доходившие до нас слухи и сухие сводки боевых операций, то картина представлялась довольно полная и, нужно сказать, безотрадная. По всему фронту от Балтийского моря до границ Румынии наша армия, истекая кровью, поспешно отступала. Недостаток снарядов и пополнения живой силой не давал возможности остановиться и дать должный отпор вооруженному до зубов, зазнавшемуся врагу. По слухам, в России во всех слоях общества забили тревогу. В предфронтовых местностях поднялась паника. Тысячи беженцев хлынули внутрь России, наводя своими рассказами еще большую панику. Необычайный подъем духа и патриотическое воодушевление как армии, так и населения сменились теперь унынием и затаенным озлоблением против существующего порядка, приведшего нашу армию в такое катастрофическое состояние.

Но наряду с темными силами великой страны, вроде Распутина, Сухомлинова, Мясоедова и других, подняла свой голос и наша забитая общественность. Все поняли, что Россия очутилась на краю гибели, и, так или иначе, в тылу с неимоверными трудностями и препятствиями началась организационная работа по обороне страны. Одним из главных требований общества была мобилизация промышленности. И, как знать, если бы военный министр генерал Сухомлинов не отверг бы с негодованием этой идеи и если бы мобилизация промышленности была бы проведена в самом начале войны, как это сделала Германия, то еще большой вопрос, имела ли бы место после того галицийская трагедия? Можно с уверенностью сказать, что ничего подобного не произошло бы. Всем известно, как велико было значение артиллерии в мировую войну. Это отлично учли немцы, и потому свои знаменитые «прорывы» они исключительно базировали на ураганном огне артиллерии. Этому могучему роду оружия могло и должно было быть противопоставлено такое же самое оружие, то есть артиллерия. Наша артиллерия и без того была малочисленна, и когда она осталась без снарядов, то значение ее свелось почти к нулю. И чего же можно было ожидать от нашей почти безоружной несчастной армии? Каких еще подвигов от нее требовать? Она делала самое большое, что могла: она умирала, но не сдавалась…

И мы отступали, точно обреченные, но не думая о пощаде, а в тылу между тем уже кипела грандиозная работа по обороне страны.

Свежее, румяное утро, величественно восходящее солнце, играющее в бесчисленных росинках, точно бриллиантиках, рассыпанных в придорожной траве, в высокой густой ржи, пение жаворонков, купающихся в голубой небесной лазури – все это веселило и радовало взор. Ведь эта была картина незатейливого, но в то же время всегда привлекательного сельского пейзажа, столь близкого и знакомого сердцу русского солдата, сменившего соху на винтовку И, вероятно, многим из них вспомнилась его родная деревня, родные поля, на которых тоже уже, должно быть, колосится рожь…

Усталость предыдущего дня, вялость от бессонной ночи – все это теперь как рукой сняло. Люди шли бодро, точно они все вдруг почерпнули новые силы и пополнили запас энергии в это радостное свежее утро.

Даже батарейные лошади в середине колонны, тянувшие шестериками слабо погромыхивающие полевые орудия, и те как-то особенно лоснились на солнце и, горячась и пофыркивая, красиво переступали своими тонкими крепкими ногами.

Вскоре сзади нас, очевидно, вдогонку за нами, мчался довольно низко германский аэроплан. Немедленно от хвоста нашей колонны отделилась пулеметная двуколка и полурота солдат. Едва неприятельский аэроплан приблизился к нам на расстояние ружейного выстрела, как его уже встретили несколькими дружными залпами. Энергично заработал пулемет. С шипением понеслись ввысь сотни незримых пуль. Вся эта внезапная трескотня и шум, столь привычные для нашего слуха, в то же время, казалось, так не гармонировали с тишиной свежего ясного утра. Аэроплан, точно коршун, атакованный тучей ос, взвился вверх и полетел над нашей колонной, провожаемый огнем нашего пулемета и дружными выдержанными залпами. Вдруг что-то грузно засверлило в воздухе. Ближе, ближе… Точно откуда ни возьмись летели прямо на нас тяжелые «чемоданы». Не успела в мозгу шевельнуться мысль: «Что это?» – как почти одновременно недалеко от дороги, по которой мы двигались, тяжко грянули два разрыва. Взвились два черные столба дыма. Это разорвались бомбы, сброшенные с вражеского аэроплана. Лошади шарахнулись в сторону, а солдаты, притихнувшие было при появлении аэроплана, не преминули теперь проехаться остротами по адресу неудачно сброшенных бомб. В полдень наш полк подошел к небольшой деревушке N, лежавшей по обеим склонам широкого лощины, по дну которой пробегала извилистая речонка. Здесь наш полк расположился на большой привал. Лощина закипела солдатами, лошадьми и повозками. Задымили походные кухни, и наскоро разведенные костры. Однако не более как через полчаса лощина уже представляла собой мертвое царство. Все вповалку спали, и только измученные сонные дневальные в ротах казались единственными живыми людьми, да кашевары возились у походных кухонь. Я с прапорщиком Муратовым забрался в небольшой фруктовый садик, в тени которого наши заботливые денщики приготовили уже нам постели, прямо на траве расстелив наши походные пледы. Ах, какое это было блаженство растянуться в прохладной тени садика, забыться от окружающей суровой действительности! Минут 15 мы лежали с прапорщиком Муратовым, вытянувшись как пласты, утопая в густой траве и не проронив ни слова.

Прапорщик Муратов молча курил папиросу, а я кусал длинный и тонкий стебелек какой-то былинки. Мы каждый по-своему наслаждались этими чудными мгновениями сладкого отдыха… Как в моей, так и в его голове проносились убаюкивающие, приятные мысли, вставали неясные заманчивые образы… Очень быстро, незаметно для самих себя, под звон каких-то не то мошек, не то жуков, под тихий шепот ветерка мы заснули непробудным здоровым сном. Спустя часа полтора с большим трудом Францу удалось нас растолкать.

Мы оба вскочили, освеженные и подкрепленные сном. Тут же, под тенистой яблоней Франц расстелил на траве вместо скатерти газету и принес нам обед, а Лука принялся убирать наши постели. Как голодные волки, набросились мы на свой обед, который нам теперь показался необыкновенно вкусным. Едва мы кончили обед и собирались попить еще чаю, как горнист при штабе полка заиграл сбор в колонну. Все засуетились. Через каких-нибудь 10–15 минут рота за ротой потянулись по лощине к дороге. Легкой рысью красиво выехала на дорогу батарея.

Впереди в колонне по отделениям с ружьями на ремень, сверкая штыками, выстроился наш 1-й батальон, позади батареи стояли 2-й и 3-й батальоны с пулеметной командой в хвосте. Наш обоз 1-го разряда вместе с походными кухнями выступил полчаса тому назад.

Толковый адъютант, поручик Сорокин прогарцевал вдоль колонны, чтобы убедиться, что все на месте, и затем, вернувшись к голове колонны, доложил командиру полка, что все собрались.

– Полк, вперед! – скомандовал полковник Бойвид, чуть махнув рукой.

Колонна зашевелилась. Орудия загромыхали.

– Правильнее будет: «Полк, назад!», – сыронизировал прапорщик Муратов, шепнув это мне на ухо. Я улыбнулся.

Утром, пока было свежо, было приятнее идти, нежели ехать верхом, но теперь становилось жарко, и после сытного обеда лучше было ехать. Поэтому я сел на своего Каштана, которого знакомый уже читателю конюх вел оседланного при роте, так как ротному командиру в военное время полагается лошадь. Двигались пока еще по Галиции, но до границы оставалось не более перехода. Местность была довольно равнинная, изрезанная во всех направлениях густой сетью хороших дорог. Население при нашем проходе высыпало из своих халуп и провожало нас любопытными взглядами. Некоторые панненочки даже махали нам платочками.

К концу дня наша колонна, серая от пыли и растянувшаяся чуть не вдвое, подходила к деревне N, в районе которой приказано было нашему полку окопаться. Был дан привал на один час, после чего роты развели на участки, разбитые заблаговременно саперами. С понурым видом, словно на какие-нибудь каторжные работы, шли бедные, усталые от похода солдаты. Прямо сердце обливалось кровью при виде этих настоящих мучеников долга, на спины которых была взвалена вся тяжесть войны. Легко представить себе душевное состояние этих страдальцев, безропотно несших свой крест. После сорокаверстного перехода рыть окопы и потом в этих же неглубоких, наскоро вырытых окопах отсиживаться под пулями и снарядами врага, я думаю, это сможет поколебать хоть какую стойкую натуру, ведь это выше человеческих сил. И неудивительно, если в глубине солдатской души рождалось смутное озлобление против начальства, являющегося будто бы единственной причиной всех солдатских бед. По мнению солдат, во всем кругом было виновато начальство, широко понимая под этим словом всех тех, в чьих руках были судьбы армии и России. Если у нас чувствуется недостаток в снарядах, то в этом, конечно, виновато начальство, если измученным походом солдатам приходится самим рыть окопы вместо того, чтобы занять уже заранее оборудованную позицию, то здесь тоже виновато начальство. Даже если на большом привале солдаты не получат обеда, то и в этом опять-таки виновато начальство. Так думали солдаты, и трудно с этим не согласиться. Выше в своей книге мне уже приходилось отмечать, что до сих пор на пространстве всего нашего отступления у нас не было заготовлено ни одной укрепленной позиции. Разве это не преступление? А между тем как просто можно было решить эту задачу и снять это лишнее бремя, то есть рытье окопов, с плеч наших солдат.

Для этого можно было или использовать сотни тысяч пленных, которые у нас почему-то мариновались в Сибири, или мобилизовать прифронтовое мирное население вплоть до женщин, как это отлично устраивали немцы. А мы чего-то церемонились…

Таким образом, начальство, взвалив все на плечи нашего простолюдина-солдата, тем самым создавало в солдатских массах ропот, глухое недовольство, которое являлось зловещим симптомом грядущих революционных событий. Нужно открыто сказать, что наше высшее командование совершенно не считалось с принципом сохранения живой силы, преувеличенно думая, что русский солдат все вынесет и вытерпит.

Возвращаюсь к прерванному рассказу.

Наступил теплый летний вечер. Звезды мирно мигали в безграничной небесной вышине. Небольшой золотой серп месяца блестел в толпе звезд. Хотя солнышко уже давно закатилось, но на дворе были как будто только сумерки, как это и бывает обыкновенно летом. Солдаты нехотя доканчивали окопы стоя. Часто отдыхали, курили и устало переговаривались. Я наблюдал за работами, но не слишком подгонял измученных солдат, тем более что у меня не было никакой уверенности в том, что мы здесь простоим некоторое время, и, таким образом, работа солдат будет напрасной.

Но несмотря на тяжесть перенесенного дня, физически измученные до последней возможности солдаты все же чувствовали некоторую легкость души оттого, что противник еще не вошел с нами в соприкосновение и можно было без риска для собственной своей жизни стоять и ходить по верху окопов. Нервы наши отдыхали. Но вот впереди, в полуверсте от наших окопов, в кустарнике взвилась неприятельская ракета и ярко осветила местность. В то же мгновение заработал германский пулемет: «Та-к-та-ку-та-ку-так-ку…» Зацыкали и зазвенели рикошетирующие пули. Значит, передовые части противника были уже тут. Все попрятались в окопы. Сразу рассеялось обаяние тихой летней ночи, лишь только пахнуло дыханием близкой смерти…

Наши секреты, встревоженные появлением противника, открыли огонь по тому месту, где стрелял пулемет. Пулемет умолк. Кое-где правее и левее взвились звезды ракет, и слышалась с обеих сторон редкая ружейная стрельба. Вскоре немцы, убедившись окончательно, что перед ними наша позиция, поуспокоились, и в ночной тишине гулко раздавались только одиночные редкие выстрелы. Я прохаживался вдоль окопов, пристально всматриваясь в сторону врага. В темноте мне чудились наступающие неприятельские массы, но это только так казалось. Противник не проявлял активности, и поэтому, видя, что солдаты вповалку спят в окопах как убитые, я не тревожил их, приказав только наблюдателям зорко следить за врагом. Обойдя свой участок, я вернулся в свой неглубокий окопчик, на дне которого на соломе уже спал крепким сном прапорщик Муратов. Я прилег рядом и вскоре тоже задремал. Сон был какой-то нервный. При каждом шорохе или редком ружейном выстреле я открывал глаза и внимательно вслушивался. Но все было тихо под таинственным покровом ночи, а близость противника делала ее еще более загадочной и полной всяких неожиданностей. Только небо было какое-то сероватое, звезды померкли, и месяц закатился. Вдруг я явственно услышал чьи-то торопливые шаги. Я приподнялся на локте. Шаги быстро приближались. Зашуршала земля под чьими-то ногами и посыпалась на солому. В ту же минуту наверху, надо мной появилась солдатская фигура, присевшая на корточки. Я узнал в ней вестового командира нашего батальона.

– Ваше благородие, записка! Прикажете идти?

– Постой!

Я засветил электрический фонарик и прочел записку.

> «Нашему полку приказано немедленно отойти от деревни N для дальнейшего следования, оставив застрельщиков[41]. Нашему батальону приказано быть в арьергарде.

> > Кап. Шаверов. 5 июня 1915 г.»

Прочтя записку, я поморщился от досады. Очевидно, дела наши были совсем плохи. Я невольно подумал: «Рыли, рыли окопы, и теперь им, то есть солдатам, донельзя утомленным и не успевшим еще как следует отдохнуть, предстоит опять длинный переход». Прапорщик Муратов проснулся и, узнав от меня о предстоящем отступлении, так и подскочил.

– Как, опять? На кой же черт нужно было тут еще рыть эти проклятые окопы? Они, кажется, хотят совсем заездить наших солдат.

Ну, это к добру не приведет…

Недаром солдаты говорят, что Россию продали генералы. А впрочем, наше дело маленькое: слушайся приказаний начальства.

Явился фельдфебель.

– Подними людей и без шума выведи их назад всех в лощинку. Только смотри потихонечку а то немцы заметят, так откроют еще стрельбу Оставь застрельщиков.

– А что, ваше благородие, никак опять уходить будем? – поинтересовался Городенко.

– Да, братец мой. Видно, так нужно.

Ничего не сказал и, только молча вздохнув, пошел этот испытанный герой исполнять мое приказание.

Вскоре из наших окопов повылезли темные солдатские фигуры и длинной цепью, шурша по траве ногами, пошли к указанному мною сборному пункту. Кой у кого звякнет котелок, иной не удержится и кашлянет.

– Тише ты, скотина! – слышался тихий, но грозный окрик какого-нибудь взводного или отделенного.

В полуверсте от наших окопов у деревушки N наш батальон собрался. А впереди редко, как ни в чем не бывало, глухо щелкали наши ружейные выстрелы. Это наши застрельщики, оставленные на произвол судьбы в опустевших окопах, рискуя попасть в плен, исполняли свою скромную, но опасную задачу. Я думаю, не всякий согласился бы очутиться на их месте, и потому обыкновенно на это дело назначались охотники. Спустя час времени после очищения наших окопов они – эти застрельщики – должны были нагнать свои роты.

Едва забрезжил рассвет, как наш батальон выступил в поход. На сей раз в задней заставе была первая рота.

Не стану подробно останавливаться на переходе этого дня, так как таких дней впереди еще было очень много, и описание их наскучило бы читателю. Скажу только, что часам к четырем, когда галицийское солнце нещадно палило, солдаты, задыхавшиеся в пыли, настолько оказались уже замученными тяжелым переходом, непомерной жарой, что буквально еле волочили ноги. Шли, где кто попало, некоторые по дороге, другие по сторонам дороги. Были случаи солнечного удара. Два из них окончились смертью. Некоторые солдаты в изнеможении садились на землю, чтобы перевести дух и затем кое-как следовать за своими, так как каждый хорошо сознавал, что если только он отстанет, то неминуемо попадет в плен. А в плен попадать, как ни было тяжело в данный момент, никому все же не хотелось.

– Ваше благородие, не могу больше итить… – тяжело опускаясь на землю, умоляюще говорил какой-нибудь солдатик моей роты. Мне просто жаль было смотреть на этих несчастных.

– Ничем, брат, помочь тебе не могу. Хочешь, так оставайся… – участливо отвечал я.

Бедный солдатик, напрягая свои последние силенки, кряхтя и кляня свою судьбу, вставал и ковылял за нами. Но некоторые так и не могли подняться и, оставшись, вероятно, попадали в руки немцев. Через каждый час движения давался десятиминутный привал, во время которого все валились на землю на том месте, где стояли, и в то же мгновение засыпали мертвецким сном. Я с прапорщиком Муратовым поочередно ехал на Каштане, и мы шли налегке, если не считать револьвера сбоку, бинокля и походной сумки с картой, и то устали до изнеможения. Но что говорить о солдатах, нагруженных винтовкой, патронами, скаткой[42], походным мешком и лопатой? А если вспомнит читатель, что мы уже вторые сутки шли почти безостановочно и не спали две ночи, а в минувшую ночь пришлось этим беднягам-солдатам еще и рыть окопы, то неудивительно, что они к концу перехода валились как мухи, вставали, шли, падали, снова вставали и снова шли… Вот какие невероятные трудности помимо смертельной опасности таит в себе война!

Чем ближе подходили мы к границе, тем беднее выглядели небольшие деревушки, тем хуже становились дороги. Наконец, около пяти часов дня дорога вышла в сосновый лес, под тенью которого мы оживились. Мы пересекли не особенно широкую песчаную дорогу, к которой с обеих сторон подступали стеной желтоствольные сосны. Если бы ни покосившийся пограничный столб с полинявшими национальными цветами, то никогда нельзя было бы подумать, что это уже граница. Она производила впечатление обыкновенной проселочной дороги.

Не у меня одного, но и у многих солдат моей роты, помнящих торжественный переход с музыкой границы в 1914 году, описанный мною в начале книги, сжалось сердце при виде нашей границы, которую мы переходили теперь вновь, но только обратно с таким жалким, расстроенным видом.

Какая противоположность!

В тот раз, почти год тому назад, мы горели пламенным порывом вперед, и звуки веселого церемониального марша только еще более разжигали в нас боевое воодушевление. Россия казалась нам непобедимой, и мы плюнули бы в глаза тому, кто осмелился бы сказать, что не пройдет и года, как наша многострадальная, почти безоружная армия, истекая кровью и отчаянно отбиваясь от наседающего врага, отхлынет назад к тому самому месту, откуда она начала свой победоносный путь к Кракову и к Карпатам.

Но что делать? На все воля Божья!

Мы приняли на себя в 1915 году страшный удар Германии, обрушившейся на нас чуть не всеми своими силами, и тем самым дали возможность нашим союзникам еще более окрепнуть и подготовить почву для нанесения решительного удара Германии. Но условия совершенной войны настолько сложны и многообразны, что для этой цели требовались не только месяцы организационной работы в тылу и на фронте, но даже целые годы. Подавленные и удрученные нашими тяжелыми неудачами, оставшиеся без снарядов и без резервов, мы, естественно, ожидали немедленного энергичного наступления нашей верной союзницы Франции, но она не предпринимала операций в широком масштабе, словно чего-то выжидая. Эта медлительность вызывала в нас неудовольствие и разочарование в наших союзниках. Эти чувства, как таковые, были естественны для данного момента, от которого, как нам казалось, зависела участь всей кампании. Но наша оценка событий и вообще все наши рассуждения из области высшей стратегии напоминали собой детский лепет, не больше. Ведь, проще говоря, мы ничего в этом не смыслили. Даже военные авторитеты с самого возникновения войны расходились в мнении о том, где решится участь кампании: на Восточном или на Западном фронте. Мы, конечно, были уверены, что участь войны решит Россия и что последний сокрушительный удар Германии будет нанесен именно на Восточном фронте. Но только теперь, спустя несколько лет после войны, когда великие события мировой войны завершили свой исторический круг и нам представляется грандиозная картина титанической борьбы народов во всей своей полноте и неизменности, только теперь, говорю я, видно, как жестоко ошибались те, которые забрасывали грязью наших доблестных союзников и злостно критиковали их образ действий. Только теперь, после разгрома Германии союзниками на Западном фронте, несмотря на выход России из строя в 1918 году, все друзья союзников и их тайные и скрытые враги должны были признать тонкую расчетливость, необычайную прозорливость, достойные удивления мужество и выносливость наших доблестных союзников и необычайные творческие способности в области промышленности и военной техники.

Изнемогая под ударами Германии, мы, естественно, бросали свои умоляющие взоры в сторону Франции, как бы говоря: «Мы спасли тебя в августе 1914 года, дав тебе победу на Марне, протяни же и нам теперь дружественную руку помощи, ибо мы погибаем…» Но Франция в то время не была еще готова. Она рвалась нам помочь, но высшие стратегические соображения умеряли этот порыв, так как преждевременное, неподготовленное выступление Франции могло роковым образом отразиться на исходе всей войны. Поэтому, болея за нас душой и веря в грядущую окончательную победу над Германией, она слала нам с далекого запада лишь лаконическое: «Держитесь, сколько можете, но не заключайте сепаратного мира». В этом пожелании, казалось, заключалась историческая правда, и если бы Россия до конца держалась бы этого мудрого совета, то картина была бы другая. Примером тому могут послужить героическая Бельгия и Сербия, которые не пошли на унизительный сепаратный мир, хотя их территории почти целиком находились в руках врага. Но они дождались победы над Германией, и их жертва и верность союзникам не были забыты при заключении Версальского мирного договора. Так следовало поступить и России.

Но я опять сильно уклонился в сторону. Да просит мне любезный читатель эти невольные отступления, от которых мне трудно удержаться, так как слишком много пережито всеми нами в эти годы великих испытаний России. Хочется еще многое сказать, но пока вернемся к рассказу.

Итак, мы вступили в пределы Польши, и в нескольких верстах от границы наш батальон расположился на отдых в небольшой бедной деревушке Поляски, составляя собою резерв 20-го Галицкого полка, который впереди, примерно в версте, заняв боевую линию, окопался. На этом я и закончу настоящую главу.

Деревня Поляски, где мы стояли, отвечала своему названию, так как действительно приграничный лес кончался, и вокруг нас была холмистая песчаная местность, кое-где поросшая кустарником. Местами синели перелески. После Галиции, в которой почти год протекали наши боевые операции, бедность нашей культуры бросалась в глаза. Невзрачные деревушки с соломенными крышами, убийственные дороги, убогие поля со многими пустырями, тонущее в беспросветной нужде население – все это была печальная русская действительность. Тем не менее худое или хорошее, но все это было наше, и потому, вступив в пределы своего отчества, мы тем больнее почувствовали горечь нашего отступления. Однако утомление войной в то время уже настолько стало сказываться в рядах нашей армии, что я уже ни в самом себе, ни в солдатах не заметил ни малейшего подъема духа, который высшее командование старалось поднять в нас своими приказами, усиленно подчеркивая, что враг вторгся в пределы нашей Родины и что во что бы то ни стало его нужно прогнать, не щадя своей жизни. Солдаты, потерявшие всякую надежду на скорое окончание войны и утратившие веру в начальство в связи с нашими тяжелыми неудачами, были настроены апатично, но сознание воинского долга было у них еще настолько глубоко, что они безропотно шли на верную смерть, если это от них требовалось. Таким образом, говоря короче, я не замечал в солдатах, по крайней мере в своей роте, слишком большого рвения броситься и разбить врага, но и так называемого позорного пораженчества, которое уже успело себе свить гнездо в тылу в России, здесь у нас и в помине не было: слишком еще живы были в памяти картины блестящих побед над жестоким врагом, слишком сильна была еще вера в Россию…

Часов около девяти на передовой линии послышалась ружейная перестрелка, а наша батарея, стоявшая неподалеку от деревни Поляски, дала несколько очередей. Очевидно, противник вошел уже с нами в соприкосновение. Несмотря на близость позиции, наш батальон расположился на ночлег в Полясках, и вскоре все вповалку спали под охраной дневальных и караула, выставленного на краю деревни. К счастью, ночь прошла спокойно. Противник, утомленный так же точно, как и мы, форсированным маршем, держался пассивно. Утром, едва взошло солнышко, как загремела неприятельская артиллерия, обстреливавшая наши окопы. Временами раздавались мощные раскаты тяжелых снарядов, от которых дрожали все стекла в Полясках. Деревня Поляски была скрыта от взоров противника небольшой возвышенностью впереди. Если бы не это обстоятельство, то немцы не упустили бы такой соблазнительной цели и тотчас подвергли бы нас обстрелу Напившись чаю, я взял бинокль и забрался на этот холмик. Местность была холмистая, но наши окопы были хорошо видны. То впереди меня, то правее, то левее низко над землей мелькали белые шрапнельные облачка и, долго не рассеиваясь, неподвижно повисали в воздухе. Крякающие «чемоданы» вздымали кверху черно-бурые столбы дыма и земли. Германские батареи стреляли залпами, и это очень похоже было на раскаты грома. Между тем наша артиллерия молчала, словно ее совсем и не было. Да, борьба была слишком неравная… В душе подымались горькие чувства… Вдруг над головой, точно молния, взвизгнули снаряды: «Вж-и-и-у-у-ба-бах!» От неожиданности я вздрогнул и оглянулся. Позади Полясок, сделав перелет, лопнули две шрапнели. Немцы нащупывали Поляски, зная расположение ее по карте и предполагая наличие там нашего резерва. Направление было взято правильно, и мое пребывание на вершине холма впереди Полясок становилось рискованным. Но я страшно любил наблюдать артиллерийскую стрельбу, и хотя в данном случае я рисковал своей головой, но любопытство взяло вверх, и я остался на месте как прикованный. Через несколько минут снова с бешеной быстротой и страшной силой пронизали воздух шрапнели и разорвались почти на том же месте. Немцы не могли точно корректировать свою стрельбу, так как даже с воздушной колбасы алюминиевого цвета, торчавшей неподвижно вдали, им плохо видны были Поляски. Поэтому, думая, что уже пристрелялись, они пустили по Поляскам несколько снарядов и затем перенесли огонь правее по небольшому леску, за которым, по их мнению, стояла наша легкая батарея. К десяти часам утра канонада стихла, и я спустился в Поляски. День прошел в неопределенных ожиданиях. Было ясно, что мы задержались у Полясок ненадолго, так как не было никаких признаков того, что мы собираемся здесь дать серьезный бой противнику. Резервов у нас в тылу не замечалось, и наша артиллерия жалела снаряды даже на пристрелку. Мы были уверены, что не далее как этою ночью мы будем отступать дальше, но каково было наше удивление, когда в 6 часов пополудни ни с того ни с сего был получен приказ о немедленном выступлении на позицию для смены 20-го Галицкого полка.

Здесь я хотел бы немного остановить внимание любезного читателя, так как незначительный сам по себе факт смены являлся актом преступного недомыслия нашего начальника дивизии генерала Ткачевского, ибо отдание приказа о смене днем не могло быть оправдано никакими соображениями. Каждому понятно, что зоркий противник тотчас заметит движение движущейся для смены части, как бы оно скрытно не производилось, и, прежде чем она дойдет до окопов, она будет или совсем уничтожена огнем артиллерии, или ей будут нанесены очень тяжелые и совершенно напрасные потери. Спрашивается, для чего это среди бела дня понадобилось генералу Ткачевскому сменить галичан? Почему было не дождаться вечера? Это только лишний раз подчеркивало, насколько мало высшее командование берегло нашу живую силу, и без того сильно истощенную. Весть о смене галичан быстро распространилась в нашем батальоне. С подавленным видом, точно готовясь к никому не нужной жертве, собирались солдаты, офицеры же открыто выражали по этому поводу свое возмущение. А тут как на грех германская артиллерия начала редким огнем обстреливать наш тыл, как бы грозно предупреждая нас от рокового намерения… Это еще более стало нервировать нас всех. Но делать было нечего: так или иначе, приказ должен был быть исполнен, и наш батальон в колонне рядами выступил из Полясок по песчаной проселочной дороге. Солнышко склонялось к западу, и вся наша местность была ярко освещена, так что каждый камушек, каждый кустик особенно отчетливо выделялся под его косыми чуть-чуть розоватыми лучами. Шли дорогой, но в тех местах, где она выходила на открытые места, капитан Шаверов искусно уводил в сторону наш батальон и двигал его довольно удачно лощинками и овражками. Шрапнели то делали перелет, то рвались где-нибудь сбоку, причем шрапнельные пули, веером рассыпаясь по скатам, как горох, брошенный гигантской горстью, поднимали легкую пыль, и как-то с очевидной ясностью представлялось, что если бы такая горсть угораздила бы в нашу колонну, то мало кто из нас уцелел бы. Но Бог миловал… Мы вошли в кустарник, гуськом сгибаясь чуть не до земли, до хода сообщения оставалось шагов двести. Это был самый критический момент нашего движения, так как место было открытое. На всех лицах было написано нескрываемое волнение, глаза тупо и беспомощно глядели по сторонам. Напряжение нервов было крайнее. У всех в мозгу шевелилась одна и та же мысль: заметили или нет…

Внезапно неприятельская артиллерия умолкла, точно насторожилась. «Заметили… Сейчас начнут…» – мелькнуло у нас. И мы не ошиблись. Едва только голова первой роты гуськом высунулась из кустов, как снова загрохотали неприятельские орудия, и снаряды рвались в нашей площади.

– Бегом! Бегом… – послышались отчаянные голоса.

Мы побежали. Вокруг нас рвались гранаты, а вверху – шрапнели. В ушах звенело. Один снаряд угодил прямо по нашей живой линии людей, раздались пронзительные крики раненых, несколько убитых наповал были отброшены в сторону. Солдаты заметались… Шрапнели с воем и с оглушительным треском рвались около нас, и запах порохового дыма ударял в нас. Осколки и шрапнельные пули рвали в клочья землю… Но среди этого ужаса ураганного огня все, кто еще уцелел, стремились как можно скорее добраться до окопов, чтобы там укрыться. Когда мы укрылись в окопах, германская артиллерия тотчас прекратила огонь; мы едва могли перевести дух. А позади на роковом месте виднелись десятка два убитых и раненых солдат – этих невинных жертв безрассудного приказа. Видя это, галичане решили дожидаться темноты и с темнотой оставить окопы. У меня в роте оказались два убитых и четыре раненых. Участок моей роты был растянут чуть не на полверсты, и если принять во внимание состав моей роты в 40 человек вместо 250, то легко понять, какую слабую силу мы собой представляли. Но самое опасное заключалось в том, что между моей ротой, составлявшей левый фланг нашего батальона, и соседней 42-й дивизией был прорыв[43] в целую версту Это обстоятельство вызывало во мне сильное беспокойство. В случае наступления немцы легко могли бы через этот прорыв обойти наш левый фланг и отрезать нас от своих. Правда, здесь у нас был пулемет, и, по донесению нашей связи, на правом фланге 42-й дивизии тоже был пулемет, но это мало меняло дело. Несмотря на то что не было слышно ни орудийной, ни ружейной стрельбы и со стороны казалось все спокойно, на самом деле мы чувствовали себя как на пороховой бочке, готовой каждую минуту взорваться. Не подлежало никакому сомнению, что противник воспользуется нашей слабостью и нанесет нам удар; недаром же его артиллерия проявляла днем такую интенсивность.

Я строго приказал быть всем начеку, так как с минуты на минуту можно было ожидать наступления противника. При слабом холодном свете луны окопы казались страшной, свежевырытой могилой, в которой шевелились какие-то бледные тени… Было так тихо, что можно было даже расслышать, как от чьих-нибудь шагов по верху окопа с шумом осыпалась вниз земля или доносился чей-нибудь разговор вполголоса. В тишину иногда грубо врывался редкий одиночный выстрел из нашего секрета и стыдливо замирал, точно испугавшись собственного голоса. Одинокая пуля, рожденная этим выстрелом, с шумным шипением, точно выпущенная на волю птица, стремительно, не ведая куда, уносилась вперед, постепенно нежно затихая вдали… Немцы в сознании своей силы гордо отмалчивались и только время от времени пускали свои фосфорические ракеты, от которых становилось светло как днем. После того как ракета потухала, становилось вокруг как будто темнее, но вскоре глаз опять привыкал, и шагах в ста от окопов можно было различить кое-как местность, но дальше все окутывалось ночными сумерками, и бледный свет луны, становясь там матовым, казался бессильным. Возбужденному воображению мерещились в темных пятнах впереди наступающие колонны германцев, а напряженный слух уже даже улавливал долетавший шорох их движения… Один раз ощущение было настолько реально, что я выскочил из своего окопчика, находившегося шагах в тридцати от передовой линии, и готов был приказать открыть огонь. По счастью, германцы пустили ракету, и я успокоился. Двигавшаяся колонна оказалась небольшим молодым ельником, которого я почему-то раньше не замечал. Я ни на минуту не закрывал глаза, хотя сон начинал сильно меня одолевать, да и время уже перешло за полночь. Физическая и моральная усталость последних дней настолько сильно сказывалась во всех моих членах, что временами хотелось махнуть на все рукой и заснуть хоть бы на одну минуточку тут же, на соломе. Какой-то таинственный голос соблазнительно нашептывал, что до утра уже недалеко, если до сих пор все было спокойно, то и дальше будет так же… Глаза слипались; сидя на краю своего окопчика и забываясь мгновениями, я клевал носом, но потом, стряхнув с себя сон, напряженно вглядывался в сторону врага, подолгу останавливая свой взор на злосчастном прорыве.

Но тихая теплая июньская ночь, казалось, не готовила нам никаких сюрпризов. Прапорщик Муратов в это время находился в окопах при первой полуроте. Незаметно для себя самого я задремал, склонив голову себе на грудь. Конечно, это продолжалось недолго. Но что это?

Я встрепенулся и вскочил на ноги. Залпы?! Наступление?! Действительно, правее, в третьей роте, резко отдаваясь в ночной, предрассветной тишине трещали дружные залпы: «Трррах… тараррраах… тррах… трах… Ту-ту-ту-ту-ту-ту…» – присоединился и наш пулемет; залпы перешли в частый огонь. Огонь перекинулся левее, как мне казалось, на правый фланг моей роты. В одно мгновение сон как рукой сняло. Сердце забилось сильнее. Прошло несколько секунд в напряженном ожидании. На востоке стало заметно светлее, но внизу земля еще была окутана ночными сумерками, а по низинкам стал куриться туман, и оттого наблюдение за противником становилось еще более затруднительным. Ни наши дозоры, поддерживавшие связь с 42-й дивизией, ни секреты не приносили никаких известий. Неизвестность меня мучила и нервировала. В эти несколько страшных минут, показавшихся мне вечностью, в моей голове проносились жуткие картины, от которых замирало сердце. То мне казалось, что немецкая разведка потихоньку сняла наш дозор, поддерживавший связь с 42-й дивизией, и немецкие колонны уже обходят через прорыв наш фланг… Еще немного, и все мы без одного выстрела попадем в плен… То чудилось мне, что секреты сняты, и немцы сейчас бросятся в штыки… В окопах моей роты тоже заметно было беспокойство. Услышав стрельбу справа, солдаты засуетились и поспешили стать к своим ружьям. Раздавались окрики и брань отделенных и взводных. Пулеметчики приготовились у своего пулемета. Я кусал себе чуть не до крови губы от досады, так как не знал, что предпринять. Будь у нас прожектор или ракеты, мы видели бы, что делается у нас под носом, но мы были как слепые, и противник, пользуясь этим нашим недостатком, мог внезапно на нас обрушиться и переколоть нас прежде, чем мы успели бы опомниться. Но в тот самый момент, когда состояние ожидания достигло крайнего напряжения, впереди послышались крики опрометью бежавших к нам секретов:

– Немцы!! Немцы!!!

В то же время две солдатские фигуры быстро приближались ко мне. Это был дозор, поддерживавший связь с 42-й дивизией. Запыхавшись, они взволнованно доложили, что в прорыв колоннами прут немцы… Все стало ясно. Знакомая мне лихорадочная дрожь охватила меня. Не успел я разинуть рот и крикнуть, чтобы открыли огонь, как солдаты сделали это без меня. Все сразу, точно по уговору, открыли такую отчаянную стрельбу, что, как говорится, небу было жарко. Заработал мой пулемет, к нему присоединился правофланговый пулемет 42-й дивизии.

В уши ударяли ружейная трескотня и стук пулеметов, смешивавшиеся со сплошным шипением пуль. Впереди в посеревших сумерках действительно можно было различить колыхавшиеся живые человеческие массы. Ударила откуда-то из-за Полясок наша батарея. Блеснуло впереди несколько разрывов. Батарея 42-й дивизии открыла беглый огонь по прорыву.

При блеске рвавшихся шрапнелей отчетливо вырисовывались стремительно наступавшие колонны немцев, среди которых можно было заметить замешательство, вызванное нашим неожиданным дружным огнем. Вероятно, немцы рассчитывали напасть на нас врасплох, но это им не удалось. Германская артиллерия развила бешенный огонь по нашему тылу. Земля дрожала от гула орудий. Снаряды с пронзительным воем проносились вверху, и не успевали они разорваться, как уже гремели следующие залпы. Всю силу своего огня немцы, конечно, перенесли на нашу батарею, но она точно была неуязвима. Иногда она умолкала, и в такие минуты нам казалось, что ее уже уничтожили немецкие снаряды, но вдруг, точно из-под земли, она снова открывала огонь. Шрапнели рвались в самой гуще немцев, опустошая их ряды. Наш ружейный и пулеметный огонь не ослабевал ни на минуту, и чувствовалось, что врагу не сломить нашего стойкого сопротивления. С величайшим напряжением всего своего существа я следил за ходом боя. Ни откуда никакой помощи мы не могли ожидать, так как главные силы нашей дивизии уже давно ушли, и нам по стратегическим соображениям приходилось принять на себя этот жестокий арьергардный бой. Немцы приостановили свое наступление, и с рассветом успех боя определился в полной степени. Немцы отхлынули назад и, провожаемые нашим дружным огнем, рассеялись по своим окопам. Тотчас же германские батареи начали жестоко бить по нашим окопам. Мгновенно огонь наш стих, и мы беспомощно прижались к самому дну окопов, исполнившись ужаса перед этой страшной разрывной силой тяжелых и легких снарядов, от которых мы здесь нигде не могли спастись, и приходилось с тупой покорностью ожидать смерти… На поверхности окопов был неописуемый ад. Можно было помешаться от этого ужасающего грохота гранат, покрывавшего собой залпы орудий, вырывая около наших окопов все новые и новые воронки. Земля сотрясалась от этих страшных ударов. Осколки визжали и пели на разные лады. Страшно было даже подумать высунуться теперь наверх. Действие неприятельской артиллерии было подавляющее… Я закрыл глаза, уткнувшись носом в самое дно своего окопчика, с трепетом и ужасом ожидая, что какой-нибудь шальной снаряд попадет в мой окоп и разорвет меня на куски. Но это не случилось.

Когда огонь германских батарей заметно ослабел, и я почувствовал себя живым и невредимым, я немного высунулся из своего окопа. Впереди наших окопов в бинокль виднелись разбросанные повсюду неподвижные тела убитых немцев. Бой затихал; душу охватывало упоительное состояние покоя и удовлетворенности. Но вдруг я заметил в бинокль что-то странное левее своей роты. Со стороны леска, где должны были быть, по моему мнению, еще части 42-й дивизии, на нас двигалась какая-то цепь во фланг.

«Неужели немцы?» – с ужасом подумал я и похолодел, опустив бинокль и напряженно соображая, что теперь делать. Мысль напряженно работала. «Не может быть, чтобы это были немцы… Откуда они могли там взяться?…» И я опять поднимал бинокль и с сильно бьющимся сердцем всматривался в цепь, которая подвигалась все ближе и ближе… «Немцы!!! Вероятно, сорок вторая дивизия отступала, не предупредив нас…» – безнадежно мелькнуло у меня. В этот момент, запыхавшись, подбежал ко мне вестовой командира батальона и подал записку. В ней кратко стояло: «Приказываю вам держаться и не отступать впредь до особого распоряжения. Кап. Шаверов».

Я судорожно смял записку в руках и бросил ее в сторону. Во мне на мгновение вспыхнула мучительная борьба. Что было делать? Буквально исполнить приказание – это значило неминуемо попасть в плен, так как сомнений не было: немцы обходили наш фланг. Неисполнение же приказания грозило мне судом. Но, с другой стороны, на моей совести лежало несколько десятков солдатских жизней и прапорщика Муратова, участь которых зависела от того или иного моего решения. Среди охватившего меня волнения под влиянием физической и моральной усталости и расстроенного ужасами боя воображения во мне самом проснулись и робко заговорили неясные слабые человеческие чувства, готовые было уже поддаться искушению с тем, чтобы исполнить формально приказ и отдаться в руки немцев. «Оставайся, ты должен исполнить приказ… Попадешь в плен… Ты не будешь виноват… и все, все кончится… Не будет ни этих окопов, ни свиста пуль, ни треска снарядов… Гром войны отодвинется далеко от тебя, и жизнь твоя будет в безопасности». Такие соблазнительные мысли промелькнули в моей голове. Мне почему-то не пришли на ум страдания и унизительное положение в плену, которые в действительности хуже всякой смерти. В то время мое человеческое, телесное «я», утомленное тяготами войны, желало одного: какой бы то ни было ценой сию же минуту вырваться из этого ада, а потом будь что будет… Но, конечно, это была минутная слабость, простительная в условиях того момента. Я с отвращением и негодованием отбросил от себя эту позорную мысль. Мне даже стыдно было, что подобная мысль могла прийти мне в голову, и я чуть не плюнул от отвращения… Но медлить с решением уже было нельзя: германская цепь уверенно и быстро продвигалась вперед. Уже светало. Едва я прочел записку капитана Шаверова, как с бледными взволнованными лицами ко мне подбежали два солдатика. Это был второй дозор, посланный для связи с 42-й дивизией.

– Ваше благородие, сорок вторая дивизия давно отступила, немец занял там окопы и наступает сюда, вон они, видать!..

В минуту у меня уже созрело определенное решение. Я выхватил блокнот и быстро написал прапорщику Муратову несколько слов о том, чтобы он как можно скрытнее очистил окопы со своей полуротой.

Сборный пункт на всякий случай я назначил у деревни Поляски.

– Вестовой!

– Я, ваше благородие!

– Духом слетай к прапорщику Муратову!

В эту минуту с взволнованным лицом подбегает Городенко.

– Ваше благородие, что делать? Немцы обходят!..

– Знаю, братец. Вот что. Пулеметчикам вынести из окопов пулемет и расположиться вон на той горушке. В случае надобности они должны будут поддержать нас огнем. Выведи гуськом сначала четвертый взвод, а за ним третий, немедленно, а первый и второй выведет прапорщик Муратов. Ну, с богом!..

Городенко побежал исполнять мое приказание.

– Собираться у Полясок! – крикнул я ему вдогонку.

Замелькали в ходе сообщения головы и штыки винтовок. Впереди всех бежали пулеметчики со своим пулеметом. «Ах, скорее бы установили на горушке пулемет». Я вглядывался в наступающую цепь, которая теперь хорошо была видна даже простым глазом. Иногда я бросал беспокойный взор вперед, на линию германского расположения, ожидая и оттуда наступления противника, но, очевидно, в этот момент немцы, находившиеся там, еще не были осведомлены о том, что какая-то их часть обходит наш фланг со стороны 42-й дивизии, иначе они тотчас двинулись бы в общее наступление. Нельзя было упустить ни одной минуты. Я опасался только того, что наше отступление будет замечено артиллерийскими наблюдателями, и германская артиллерия снова откроет по нам ураганный огонь.

Низко пригнувшись к земле, я добежал до того места, где кончался ход сообщения.

– Скорее, братцы, пригибайся больше!

Вон за тот лесок!..

Солдаты, пригнувшись почти к самой земле, бежали один за другим, гремя котелками и часто дыша. Вслед за ними бросился и я, не оглядываясь назад и не переводя дух, стараясь как можно скорее перебежать опасное пространство. По пути встречалось множество свежих воронок, которые сильно мешали нашей перебежке: это следы вчерашнего обстрела. Пробежав открытое место, мы вбежали в кусты.

Я остановился и, вздохнув с облегчением, оглянулся. Перегоняя друг друга и натыкаясь один на другого, низко пригнувшись к земле, в кусты перебежал уже 3-й взвод. По виду казалось, что это паническое бегство. Но никто из нас не потерял присутствия духа, каждый знал, что делал. Я взволнованно махал шапкой и кричал:

– Сюда, сюда! Скорее!

С секунды на секунду я ожидал, что германская артиллерия откроет огонь. И действительно, наше отступление наконец было замечено. Германская цепь, бывшая уже от нас недалеко, бросилась бегом, стреляя на ходу. Несколько пуль взвизгнуло около, в тот же момент из-за неприятельской линии, потрясая воздух, загрохотал орудийный залп.

Четыре шрапнели лопнули впереди над нашими окопами, сделав недолет. Германская цепь, видя, что мы уходим из-под самого их носа, бросилась нам наперерез… Снова гром орудий, та-та-рах-тах!.. – разорвались позади нас шрапнели, сделав на сей раз перелет.

Положение наше становилось тяжелым. С одной стороны, мы попали под артиллерийский огонь, а с другой – германская цепь прилагала все усилия к тому, чтобы отрезать нам путь к Поляскам. Артиллерия противника открыла ураганный огонь по всей площади нашего отступления. В воздухе целыми стаями рвались шрапнели, землю ковыряли гранаты. Моя рота рассеялась по всей прилегающей местности. Каждый искал спасения, где кто мог. В этот момент мы потеряли всякую боеспособность, связи никакой не было; отступление наше приобрело панический характер. Все были охвачены ужасом от рвущихся вокруг снарядов, а всем очевидная возможность попасть в плен еще более увеличивала паническое настроение. Каждый сознавал, что если его ранит, то уже никто его не вынесет с поля боя. Я пытался иногда криком восстановить кое-какой порядок, но мой голос совершенно терялся среди грома орудий и грохота разрывов. При мне бежала небольшая группа солдат человек в пять-шесть, которая не отставала от меня ни на шаг.

На востоке из-за горизонта уже брызнули первые золотые лучи. Мы все продолжали бежать, падая иногда на землю, когда гранаты рвались вблизи нас. Я почти уже не мог бежать; дыхания мне не хватало, пот градом катился с лица. С замиранием сердца я вглядывался в германскую цепь, от которой нас отделяло уже всего несколько сотен шагов. Неприятельская цепь, ничего не подозревая, двигалась как раз на тот бугорок, где я предусмотрительно приказал поставить пулемет. «Но что же он молчит, боже мой, что это? Неужели ушли…» – проносилось у меня в голове. Но смелые пулеметчики между тем не зевали. Подпустив немцев на близкую дистанцию, они вдруг открыли огонь из пулемета и почти в упор. Огонь пулемета оказался настолько метким, что почти вся цепь полегла как скошенная. Уцелевшие немцы бросились врассыпную. Эффект от этого получился большой. Мы все воспрянули духом. Добравшись до первой попавшейся горушки, я принялся махать шапкой. Около меня цепью расположились человек 12 солдат.

– Десять!!! – твердо скомандовал я.

– Взво-од, плли!!!

«Трррах!..» – раздался залп.

– Взво-од, пли!!

«Траррах!..» Потом снова залп, и еще залп, и еще залп. Правее тоже раздалось несколько дружных залпов. Это прапорщик Муратов дал знать о себе. «Слава богу, спасены…» – облегченно вздохнул я.

Артиллерийский огонь противника ослабел. Мимо поддерживаемые под руку здоровыми солдатами прошли несколько раненых с бледными лицами в окровавленной, изодранной одежде. Некоторые из них громко охали, иные тихо стонали.

Увлеченные боем, мы не обратили на них почти никакого внимания. Под прикрытием наших залпов пулеметчики благополучно убрали пулеметы. Дав несколько прощальных залпов, мы тронулись с места, и вскоре к Поляскам начали подтягиваться с разных сторон то в одиночку, то маленькими группами люди моей роты.

Прапорщик Муратов с частью своей полуроты был уже у Полясок. Он издали махал мне шапкой, и когда я со своими людьми подошел, то он бросился ко мне в объятия: от избытка чувств мы не могли выговорить ни слова и только крепко расцеловались. На глазах у нас обоих блеснули слезы.

– Я считал вас уже погибшим, – наконец вымолвил прапорщик Муратов.

– Да, близко к этому было.

Тут же стояли со своим пулеметом и герои-пулеметчики, которым мы, в сущности, и обязаны были спасением. В числе их был также знакомый уже читателю пулеметчик Василенко.

– Спасибо, молодцы-пулеметчики, за вашу поддержку. Всех представлю к наградам.

– Рады стараться, ваше благородие! – ответили те, лихо взяв под козырек, и на загорелых, разгоряченных лицах их, на которых отражалось еще не улегшееся волнение боя, заиграла хорошая, светлая улыбка.

Наш ротный фельдшер Новиков торопливо делал перевязку раненым. Он также был во всех наших злоключениях этого утра. Раненых посадили на реквизированную подводу, а на другую подводу поставили пулемет.

Медлить нельзя было ни минуты. Остатки моей роты выстроились. Подсчитали наличный состав. Оказалось, пять было ранено. Это и были те раненые, которые тут находились, а четыре пропали без вести; вероятно, они были или убиты снарядами, или тяжело ранены и остались на поле сражения.

– Рота, за мной! – скомандовал я, и мы двинулись быстрым шагом.

Но это было только одно название «рота», так как за мной следовало человек 25, то есть даже меньше взвода. Сзади ехали две подводы.

Так кончился арьергардный бой у деревни Поляски, который едва не стоил нам всем жизни.

В течение двух недель, не оказывая серьезного сопротивления противнику, мы отступали в общем направлении на Люблин, в районе которого год тому назад австрийская армия потерпела страшное поражение и отхлынула к Кракову. Но теперь было как раз обратное. Наша армия, охватывавшая Польшу поясом, все время отступала, принимая сосредоточенное положение. Варшава, таким образом, была накануне сдачи. Это больно било по нашему национальному самолюбию. Но наши чувства как-то притупились, мы просто устали уже реагировать на быстро разворачивавшиеся события. Отовсюду ползли слухи о наших новых и новых неудачах. Пала Рава-Русская, за нею без боя был очищен Львов. В Прибалтийском крае немцы заняли Либаву. Казалось, наша армия была накануне полного разгрома…

Отбросив наши армии из Галиции, германское командование, увлеченное головокружительным успехом, задумало смелый план, который заключался в том, чтобы отрезать и окружить наши армии, оставшиеся впереди в огромном полукруге на территории Польши. Для этого они направили две мощные ударные группы, которые, прорвав на флангах это полукольцо, должны были соединиться далеко в тылу Варшавы; в этом случае все наши армии, составлявшие полукольцо, должны были очутиться в плену. Это было бы похоже на Седан, и Россия волей-неволей должна была бы капитулировать.

Таким образом, все теперь зависело от искусства нашего высшего командования, насколько оно сумеет вывести армию из-под решительного удара врага, так как военная истина гласит, что если армия сохранена, то как бы ни были велики неудачи, они еще не могут предрешить исход войны. Ярким примером в этом отношении служит Отечественная война, когда наша армия, не потеряв боеспособности, отступила даже за Москву. Но, в конце концов, Наполеон очистил Россию, и Париж был взят нашими войсками. Это хорошо также понимали и германские полководцы, и потому всеми средствами старались разбить нашу армию раньше того, как она получит пополнение свежей живой силой и снарядами. По пути нашего отступления, как я уже и раньше отмечал, не было заранее приготовленных укрепленных позиций, и солдатам после утомительного дневного похода под жаркими лучами солнца приходилось самим рыть окопы. Простояв на такой позиции день-два, мы снова отступали дальше. Иногда на фронте нашей дивизии немцы переходили в ожесточенные атаки, сопровождавшиеся громом орудий, ружейной и пулеметной трескотней. Пылали деревни, оказавшиеся в сфере огня, пылали в тылу наши огромные склады боевых припасов и продовольствия. Особенно жуткое и грандиозное впечатление производила эта картина пожарищ ночью. Тогда пылающие деревни казались огромными факелами, освещавшими наш путь отступления. В ночных сумерках, пронизанных кровавым отблеском пожарищ, белыми яркими звездочками вспыхивали шрапнели.

Но несмотря на упадок духа, страшное утомление походом и постоянное боевое напряжение, наша дивизия стойко защищалась от напора врага и уходила всегда последней.

Особенно тяжелое, деморализующее впечатление производил на нас вид беженцев, которые волной хлынули из Польши одновременно с отступлением наших войск. Первый табор беженцев встретился нам вскоре же после отступления нашего от Полясок. Эта тяжелая картина глубоко врезалась мне в память. Был жаркий день. Наш полк отступал. Впереди, утопая в облаке пыли, двигался не то какой-то обоз, не то стадо. Мы с любопытством вглядывались в странное, невиданное доселе явление. Мы быстро нагоняли печальное шествие и вскоре с ним поравнялись. Сердце мое тоскливо сжалось при виде того, что я увидел. Около десятка семейств со всем своим домашним скарбом и со скотом, гонимые ужасом войны, оставили свои насиженные гнезда и устремились в тыл, куда глаза глядят, поддаваясь всеобщей панике, охватывавшей население при приближении военной грозы. Впереди, поскрипывая, ехало несколько колымаг, то есть телег с крытым парусиной верхом и запряженных парой лошадей, точь-в-точь такие, как у нас в России ездят цыгане со своими таборами. В телегах в тени навеса сидели женщины с грудными детьми и старухи. На их лицах лежала печать неописуемого горя. Подростки, мальчики и девочки, как спугнутое стадо овечек, жались к телегам. Рядом с телегами шли, понурив головы, тяжело ступая, старики. Девушки с грустными, закрасневшимися от ходьбы лицами погоняли сзади телег скот, который поднимал густую пыль и мычал на разные голоса, не понимая, куда и зачем их гонят. Молодые подсвиночки визжали, норовя все время оторваться от общего стада и броситься в сторону, но их снова загоняли к стаду. Вспотевшие лошади фыркали от пыли и еле тащили тяжелые возы. А сверху немилосердно пекло летнее солнце. И жаль как-то было смотреть на этих несчастных людей, захваченных водоворотом войны и бросивших свои родные поля… Куда их занесет жестокая судьба?.. Впрочем, нет, эти далеко не уедут… Ведь мы отступаем последние, за нами по пятам следуют немцы. Значит, этим беженцам не уйти от немцев. Да и к чему, правду сказать, им было трогаться с места? Ведь немцы все равно им никакого вреда не причинили бы. В отношении вооруженной силы немцы, конечно, жестокий и упорный враг, но нужно им отдать справедливость, в завоеванные местности они несли с собой культуру и порядок. Проходя мимо несчастных беженцев, наши солдаты бросали на них молчаливые участливые взоры, не задев их по русской привычке ни одним шутливым замечанием, словно проникшись уважением к чужому горю. При виде нас некоторые женщины начали истерично рыдать, напуганные близостью немцев.

Вскоре мы обогнали печальный обоз, оставив его на произвол судьбы. Чем больше мы углублялись в Польшу, тем чаще встречались нам обозы беженцев. Первоначально вид их вызывал в нас сочувствие, но, в конце концов, мы к этому привыкли и перестали обращать на них внимание.

Было уже начало июля. Отступление наше почти безостановочно продолжалось. В описываемый день наш батальон шел в арьергарде, а моя рота была в задней заставе. Около полудня мы проходили верстах в десяти южнее Люблина. Весь он был как на ладони, представляясь нам в виде большого синеватого пятна, в которое слились все большие и малые постройки с их садами, и только величественные очертания собора с золотыми, сверкавшими на солнце куполами доминировали над всем городом. Мы оставляли Люблин…

И эта новая неудача больно била по нашему национальному самолюбию. Но делать было нечего, очевидно, этого требовала наша общая стратегическая обстановка. В это время в наших высших штабах были получены пока еще неточные сведения о новой перегруппировке сил противника на фронте нашего корпуса. Для выяснения этого важного вопроса необходимо было захватить пленных, по которым можно уже будет судить, какие против нас действуют германские или австрийские части. Нужно сказать, что у меня в голове давно уж засела мысль устроить где-нибудь в удобном месте по пути нашего отступления засаду Теперь же требование штабов во что бы то ни стало раздобыть пленных было мне только на руку Вечером накануне описываемого дня я отправился в штаб полка и заявил командиру полка, что задумал устроить засаду и что, если меня с моими людьми долго не будет, то пусть не беспокоится. Полковник Бойвид очень этому обрадовался и с чувством пожал мне руку, пожелав успеха. Прапорщик Колчанинов и поручик Сорокин тоже наперерыв жали мне руку и сказали, что немедленно по прибытии на позицию известят не только наш полк, но и соседние части о нашей засаде, чтобы не приняли нас за немцев. Узнав от полковник Бойвида, на какой линии остановится наш полк, я уже и составил в голове план действий. Конечно, вся задуманная мною операция была сопряжена с большим риском, но в тот момент я меньше всего задумывался над этим вопросом. Заключалась она приблизительно в следующем. Верстах в трех-четырех от расположения нашего полка впереди, почти перпендикулярно к той дороге, по которой мы отступали, была расположена небольшая деревушка. В этой деревушке я решил засесть со своей ротой и внезапно напасть на германскую разведку.

На этот раз переход был не особенно велик. Миновав Люблин, мы к часам трем пополудни достигли намеченной мною деревушки. В это время наш полк должен был стать в резерв, а на позицию заступить 20-й Галицкий полк. Деревушка точно вымерла. Не было ни одной живой души. Жители, вероятно, бежали со всем своим скотом. Жутью и тишиной кладбища веяло от этого еще недавно жилого места. И как знать, может быть, и на самом деле этой деревушке суждено будет стать нашей могилой… Двери и окна в ней были наглухо заколочены. В хлевах и сараях двери настежь были отворены. Где-то жалобно мяукала оставшаяся без хозяев кошка, и это еще более наводило тоску.

Оставив свою роту у одной из халуп этой деревушки, я разрешил людям немного отдохнуть и напиться воды, так как германская разведка, по моим расчетам, могла показать вблизи не ранее как часа через полтора-два. Пока люди отдыхали, я с прапорщиком Муратовым пошел осмотреть деревушку и посоветоваться, где лучше устроить засаду. Местность нам благоприятствовала в том отношении, что перед нами лежал широкий открытый скат, спускавшийся в нашу сторону. Благодаря этому обстоятельству германская разведка, приближавшаяся к нашей деревушке, выйдет из поля зрения своих передовых частей, и раньше, чем она успеет получить от них помощь, мы должны были ее разбить и захватить, кого удастся, в плен. Мы с прапорщиком Муратовым решили расположиться следующим образом. В центре деревни у дороги, по которой мы отступали, остаюсь я со своей группой. На краю деревни в каком-нибудь сарае слева от меня располагается прапорщик Муратов со своей группой. На правом конце деревни для обеспечения, так сказать, нашего правого фланга мы решили выставить дозор из трех человек. Такова была схема нашего расположения. Перед тем как расходиться нам по местам, я объяснил солдатам цель нашей засады, приказал им не горячиться, не стрелять раньше времени, дабы не обнаружить себя, и вообще слушаться приказаний моих и прапорщика Муратова.

– Смотрите же, будьте молодцами! – закончил я.

– Постараемся, ваше благородие!

И в загорелых, мужественных лицах я уловил выражение интереса к затеянному делу и решимость хорошо его выполнить. Все были проникнуты серьезностью момента. Разошлись по своим местам, и в деревушке, на мгновение оживившейся нашим присутствием, снова водворилась гробовая тишина. Я со своей группой засел в каком-то пустом сарае. Под самой крышей между двумя балками была порядочная щель, которую мои молодцы сразу же обнаружили. Нашлась и лестница, и в минуту был устроен великолепный наблюдательный пункт. Я вскарабкался по лестнице и посмотрел в щель. Все паровое поле впереди со скатом к нам было как на ладони. Я слез вниз и поставил наблюдателя, которому приказал не отрывать глаз от щели. Началось томительное ожидание. Только теперь я с полной ясностью осознал то положение, в котором мы очутились. Я со своей маленькой горсточкой людей почувствовал себя оторванным от всего мира.

Впереди надвигалась грозная вражья сила, далеко сзади были наши… В случае успеха мы, конечно, могли благополучно отступить к своим, но при неудаче нам грозили или верная гибель, или плен. Становилось жутко…

Между тем небо подернулось тучками, и стал накрапывать дождь. Солдаты тихонько перешептывались между собой. Кто лежал прямо на земле и дремал, кто стоял, опершись на руки у стены и молча курил.

Лица солдат были спокойны. Они смело доверяли мне и, как говорится, готовы были идти за мной в огонь и в воду. Двери были наполовину прикрыты, и в сарае было сумрачно. Мы соблюдали полную тишину и скрытность. Никто не смел даже высунуться из сарая. Прошло, таким образом, больше часа в неопределенном напряженном ожидании. Я уже начинал нервничать. Все чаще и чаще я спрашивал у наблюдателя:

– Ну что?

И постоянно получал один и тот же ответ:

– Ничего не видно, ваше благородие.

Особенно действовало на нервы то обстоятельство, что я ничего не знал, да и не мог знать, что делается у меня справа и слева и в тылу.

Минутами мне казалось, что немцы выследили нашу засаду и что они заходят уже с тыла. Так и подмывало выслать человека посмотреть, что делается по сторонам. Но это могло испортить все дело. Достаточно было бы кому-нибудь из нас показаться, как зоркий глаз противника тотчас бы обнаружил наше присутствие, и последствия этого неосторожного шага могли бы быть для нас роковыми. Каждая минута приближала нас к развязке. Но эти минуты казались часами. И кто мог знать, сколько еще нам пришлось бы ожидать появления немцев. Может быть, час, может быть, два, а может быть, дело разыграется сейчас? От нечего делать я наблюдал за своими солдатами. Меня поражало их спокойствие. «Неужели они не чувствуют, не сознают всей опасности нашего положения? – думалось мне, – а что если…» Но в этот момент наблюдатель начал мне делать нетерпеливые знаки. Сердце мое так и екнуло. Я бросился к лестнице и прильнул к щели биноклем. Несмотря на то что моросил мелкий дождь, ясно было видно в нескольких сотнях шагов впереди на скате неподвижно, точно изваяние, стоявшую фигуру всадника с пикой, на конце которой был флажок. В первую минуту я подумал, что это наш кавалерист, особенно меня сбила с толку пика. Но всадник стоял лицом к нам пристально всматриваясь в деревню, словно опасаясь сделать шаг вперед. «Германский разъезд!..» – мелькнуло у меня. Простояв несколько минут, всадник раза два-три поднял и опустил пику с флажком. Вероятно, это был какой-нибудь условный знак. Теперь я уже не сомневался: передо мной был германский кавалерист.

– Приготовиться! – вполголоса спокойно произнес я.

Солдаты встрепенулись и, не спуская с меня глаз, с винтовками в руках замерли на месте. «Ах, если бы только теперь никто не выстрелил…» – с мучительным беспокойством подумал я. За прапорщика Муратова я был спокоен, я опасался за наш правофланговый пост, как бы он не загорячился и не открыл огонь по германскому кавалеристу. Но и там были люди надежные. И действительно, в деревушке ничто не выдавало нашего присутствия; там стояла полная тишина. Это, очевидно, несколько успокоило всадника, на котором теперь было сосредоточено все наше внимание. Так же хорошо он был виден и прапорщику Муратову. Помахивая пикой, всадник шагом подъехал еще шагов на двести ближе к нам и остановился. Теперь до него оставалось всего каких-нибудь шагов полтораста, его и без бинокля можно было хорошо разглядеть. Это был стройный кавалерист на красивой вороной лошади. Теперь всадник был почти перед самым нашим носом. Но мои молодцы и тут проявили необыкновенную выдержку, не раздалось ни одного выстрела. Меня начало охватывать волнение. Прошло еще несколько минут, и на скате позади всадника показался уже целый германский разъезд человек в шесть, ехавший шагом. Сделав еще шагов сто, неприятельский разъезд остановился в нерешительности. «Неужели заметили нас, проклятые?!» – с ужасом подумал я. Но тотчас все объяснилось. Разъезд поджидал подкрепления пехоты, не решаясь войти в нашу деревушку и опасаясь в ней засады. Уж что-нибудь им да показалось тут подозрительным. И действительно, на краю ската, левее разъезда, быстро двигалась прямо на прапорщика Муратова пехотная цепь человек в двадцать, стараясь охватить нашу деревушку слева… К разъезду присоединилось еще несколько всадников; они тоже рассыпались в цепь и двинулись прямо на меня. Все ближе и ближе… Первый же всадник, которого мы увидели раньше всех, продолжал стоять на месте, ожидая, очевидно, подхода своих. Наступала решительная минута. Сердце мое стучало так сильно, что я мог отсчитывать каждый его удар. Дыхание сперло в груди. Меня разбирало нетерпение, я больше не мог владеть собой, но какая-то могучая сила удерживала меня на месте… Смутно я сознавал, что чем ближе я подпущу немцев, тем вернее будет победа. И они подходили все ближе и ближе. Уже пехотная цепь была настолько близка к прапорщику Муратову, что я ее уже не видел в щель, а кавалерийская уже поравнялась с тем самым всадником, который был от нас шагах в полутораста.

«Пора!..» – мелькнуло у меня. Я быстро соскочил с лестницы и, выхватив револьвер, крикнул:

– За мной, братцы!

В этот самый момент левее нас дружно треснул наш залп и послышалось «ура». Это прапорщик Муратов бросился в атаку. В мгновение ока мы тоже уже были на дворе, быстро рассыпались в цепь и с криком «ура» бросились вперед, открыв беспорядочную стрельбу на ходу. Дозор наш справа тоже открыл частый огонь. Три всадника тут же вместе с лошадьми грохнулись на землю.

Остальные кавалеристы в панике рассеялись, провожаемые нашим огнем. Пехотная цепь противника, ошеломленная нашей неожиданной атакой, тоже смешалась; она дала несколько беспорядочных выстрелов и тоже обратилась в бегство, преследуемая прапорщиком Муратовым с его молодцами-солдатами. Победа была полная. Когда мы, разгоряченные и взволнованные, подбежали к свалившимся кавалеристам, то двое из них оказались убитыми наповал и третий был легко ранен в голову. Раненого мы потащили с собой. Задача наша была блестяще выполнена. Нам теперь ничего не оставалось другого, как поспешить поскорее пробраться к своим, пока еще немцы не опомнились. Я послал приказание прапорщику Муратову как можно скорее отступить, и сам двинулся назад со своей группой. За деревушкой мы соединились с группой прапорщика Муратова. Он вел с собой одного здорового рослого немца, а другого раненого. Не стану здесь описывать нашего восторженного настроения, я думаю, оно понятно каждому, особенно если прибавить, что разбитый нами разъезд принадлежал к знаменитым «Гусарам смерти», а захваченные пехотинцы были из «железной дивизии», у нас же не было никаких потерь…

Уже смеркалось, когда моя рота со звонкой, удалой песней, стройно отбивая шаг, с тремя пленными позади в сопровождении конвоя проходила мимо штаба полка. Весь штаб полка, начиная от полковника Бойвида и кончая последним конюхом, высыпал на двор. Полковник Бойвид в сопровождении поручика Сорокина и прапорщика Колчанинова стоял у двери халупы и приветливо мне улыбался.

– Кончить петь! Рота, смирно, равнение налево, господа офицеры!!! – скомандовал я.

– Спасибо, молодцы, за лихое дело! – крикнул полковник Бойвид.

– Рады стараться, ваше высокоблагородие!

Прапорщик Муратов повел роту дальше на отдых, а я подошел к полковнику Бойвиду с докладом. В его распоряжение я передал и пленных.

Полковник Бойвид, крепко пожимая мне руку, поблагодарил за удачное дело. Поручик Сорокин и прапорщик Колчанинов сердечно поздравили меня с успехом. Доложив вкратце командиру полка о нашей засаде, я затем счастливый и довольный отправился к своей роте. За то дело я получил благодарность в приказе по дивизии.

Недолго нам пришлось отдыхать в резерве. Очищение польского передового плацдарма нашей армией шло усиленным темпом. Варшава уже была сдана. Наши войска, действовавшие в Польше, то отражая атаки противника, то сами переходя в контратаку, с боем отступали, стараясь выскользнуть из цепких клещей врага, которые все более и более суживались, грозя отрезать наши отступающие от Варшавы армии. Но несмотря на все усилия германского командования прорвать наше расположение на флангах огромного полукольца, это им пока не удалось, и наши армии, чуть было не попавшие в мешок, постепенно выравнивали фронт, и наше общее стратегическое положение, бывшее одно время катастрофическим, теперь улучшилось. Окружение наших армий под Варшавой не удалось.

Во все время нашего отступления чувствовалось громадное превосходство германской артиллерии, особенно тяжелой. По целым дням гудела артиллерийская канонада. Становилось тихо только тогда, когда мы отступали. Наша легкая артиллерия вследствие недостатка снарядов становилась от пехотных позиций далеко и открывала огонь только в самых крайних случаях.

Дошло дело до того, что если батарее требовалось выпустить несколько снарядов, то на это нужно было разрешение начальника дивизии. Для мортирной и тяжелой артиллерии одно время у нас снарядов совершенно не было, и эти батареи принуждены были находиться в бездействии при корпусном резерве. И это в то время, когда германцы засыпали наши окопы и тылы своими тяжелыми «чемоданами».

Перехожу к рассказу. Как я уже выше указывал, недолго пришлось нам простоять в резерве. На третий день, едва только смерклось, как наш полк уже выступил в поход. Шли всю ночь, останавливаясь только на короткие привалы. В отдалении на фронте полыхали пожарища, казавшиеся не такими яркими при свете луны, спокойно смотревшей на нас с высоты небес. На рассвете, пройдя верст тридцать, наш полк занял позицию впереди, приблизительно в версте от большого соснового леса, причем наш батальон расположился в резерве в лесу за опушкой. В лесу во всей своей летней прелести пробуждалось утро. Макушки сосен побагровели от первых лучей восходящего солнца. В свежем воздухе пахло сосной. Отовсюду весело и беззаботно гремел птичий гам. Гром войны еще не загнал здесь пернатое царство.

Капитан Шаверов дал нам час на отдых. Все вповалку повалились на голую, прохладную землю и тотчас уснули как убитые. После того, подкрепившись немного сном, солдаты лениво принялись рыть окопы. Задымили костры. Запахло дымом, который прямыми сизыми струйками поднимался прямо кверху.

Над кострами солдатики на скорую руку кипятили свои почерневшие от дыма котелки. Между работой не мешало попить чайку…

Два солдатика быстро смастерили из ветвей шалашик вблизи окопа моей роты. Вестовой Ермолаев уже успел закипятить котелок, и мы с прапорщиком Муратовым, усевшись прямо на землю у шалаша, принялись пить вприкуску пахнувший дымом чаек, закусывая черным хлебом, который уделил нам, вероятно, из своей порции тот же Ермолаев. В то время как мы пили чай, к нам подошел старший унтер-офицер Городенко и доложил, что пригнали пополнение. В его голосе я тотчас уловил простодушную иронию, он даже улыбнулся себе в усы.

– Пополнение, говоришь? Это хорошо… Ну что, ребята молодцы? Под стать будут нашим?..

Городенко пренебрежительно махнул рукой.

– Одни старики…

– Старики?! Это интересно, надо пойти посмотреть.

– А много?

– Пятьдесят человек.

Около окопа моей роты, окруженное старыми любопытствующими солдатами, стояло пополнение с винтовками в руках и в новом обмундировании.

– Пойдем, Николай Васильевич, посмотрим, каких это стариков нам прислали.

Городенко побежал вперед.

– Ребята, ротный идет!

Мои солдаты отступили дальше.

Новоприбывшие зашевелились и подтянулись. Когда я подошел ближе и взглянул на пополнение, то сердце мое больно сжалось. Действительно, это были почтенные люди в возрасте 42 лет с длинными усами и бородами, в которых пробивалась седина. Вид у них всех был немного сгорбленный и забитый. Смотрели они как затравленные зайцы. «Настоящая серая скотина. Боже мой, неужели Россия так оскудела людьми?» – с грустью подумал я.

– Смирно, равнение направо!

С ними правильнее было бы поздороваться «здорово, отцы», а не «здорово, молодцы», как принято в этих случаях говорить. «Здорово, ребята» тоже не подходило, какие же они ребята?

– Здорово, братцы!

– Здравия желаем, ваше благородие! – невеселыми голосами ответили «отцы».

– Может быть, братцы, вы не туда попали? Вам бы куда-нибудь в обозик, а не на позицию…

Солдаты усмехнулись шутке.

– Начальство пригнало, знать надать привыкать… – отозвался кто-то из пополнения.

Спросил некоторых, из какой они стороны, как велика семья и т. п. Оказалось, народ многосемейный, у иных было шесть-восемь душ детей. Ну и какие с них вояки? Об этом предоставляю судить читателю.

Во всяком случае этот факт говорил сам за себя. По вине нашего правительства армия осталась без снарядов и без пополнения живой силой. Если уж дело дошло до того, что в армию стали вливать совершенно небоеспособный элемент, вроде этих прибывших «отцов», то действительно мы должны были быть на краю гибели. Но мне как-то не верилось, что это уже конец. Россия со своим многомиллионным населением, казалось, являла собой неисчерпаемый источник живой силы, и ошибка наших военных верхов была лишь в том, что они не позаботились своевременно почерпнуть из русского людского океана необходимый контингент молодых солдат с таким расчетом, чтобы по весне 1915 года, когда была поставлена на карту судьба России, пополнение людьми широким потоком безостановочно вливалось бы в ряды нашей армии. В действительности же наши военные верхи оказались в этом отношении близоруки, и в самый критический момент наша доблестная многострадальная армия осталась не только без снарядов, но и без пополнения людьми… Как мог, я ободрил своих новоприбывших солдат и вернулся к своему шалашику а прапорщик Муратов от нечего делать пошел к месту расположения других рот нашего батальона. Около шалашика я остановился и присел на первый попавшийся ближайший пень, наслаждаясь прелестью бодрящего летнего утра. Между стройными соснами желтела песчаная дорога, по которой мы сюда пришли. По дороге мелькнула и быстро двигалась со стороны тыла чья-то фигура; нельзя было разобрать, был ли то офицер или солдат. Фигура внезапно повернула в мою сторону и пошла прямо ко мне. Сосны были в этом месте редки, и я тотчас узнал в фигуре своего товарища по училищу [Степнякова], того самого, который навещал меня, когда я раненый лежал дома и который однажды сменил мою роту под Ленкой-Седлецкой. Он служил в 19-м Костромском полку нашей дивизии. Я быстро вскочил и чуть не бегом пустился к нему навстречу. Я искренно обрадовался товарищу.

Хотя мы были одной дивизии, но разные военные обстоятельства, поход, что ли, или бои, не позволяли нам часто видеться. К тому же, если помнит читатель, Костромской полк зимой 1914 года был взят на Карпаты и вернулся оттуда с жалкими остатками только весной.

Поручик [Степняков] обрадовался не меньше меня. Мы крепко расцеловались.

– Какими судьбами ты ко мне попал?

– Я был на рекогносцировке[44] позиции, слышал, что твой батальон стоит где-то тут в лесу. Дай, думаю, проведаю… Я уже давно не имел о тебе никаких известий. Говорили, что ты где-то чуть не попал в плен… Правда это?

– Да, мы устраивали засаду…

– Ах, вот интересно, ну, расскажи, расскажи, пожалуйста, как это было.

Разговаривая таким образом, мы дошли до шалашика и, усевшись на поваленной сосне, принялись мирно беседовать. Я рассказал ему обо всем, что случилось со мной за последнее время, а он мне – о своих боевых приключениях. Вспомнились нам и училищные годы, и тот горячий порыв, который охватил нас всех в начале войны. От разговора, касавшегося нашей личной судьбы, мы вскоре перешли к нашему тяжелому положению на фронте и к тому безобразию, что творилось у нас в тылу. С юношеской простотой и откровенностью мы высказывали все то, что наболело у нас в душе.

Наши тяжелые неудачи на фронте одинаково нас мучили и, не стесняясь, конечно, друг друга, мы ругали и наше правительство, и наши русские порядки…

– Черт знает что такое! – возмущенно воскликнул поручик [Степняков], и на его сильно загорелом лице вспыхнул румянец. – Воюем с немцами, а всем у нас заправляют немцы или, если не настоящие, то им сочувствующие; недаром про государя и про государыню ходит такой анекдот: когда немцев бьют, то мама плачет, а когда немцы наших бьют, то папа плачет…

Давно пора и правительство, и высший командный состав очистить от немецкого элемента. Эти же наши германофилы под шумок, пользуясь нашей катастрофой на фронте, уже подготовляют почву для переговоров о сепаратном мире… И это в то время, когда мы здесь, обливаясь кровью, и думать об этом не хотим. Сволочи!.. За шиворот и вон их всех в свой фатерланд.

– Да что ты говоришь?! Сепаратный мир? Может ли это быть?

– Я тебе говорю… Я был две недели в командировке и насмотрелся на то, что делается в тылу. Какая противоположность. Уже и помину нет того, что было в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Тогда общество жило фронтом, оно радовалось нашим победам и огорчалось при известии о наших неудачах. Оно чутко отзывалось на наши страдания. Вспомни, как встречали и как относились к нашим раненым в первое время войны. Все без различия национальностей спешили чем-нибудь выказать им свое сочувствие, их баловали, как маленьких детей.

Настроение общества было какое-то деловито-серьезное, сосредоточенно-печальное, точно великое бедствие, разразившееся над страной, наложило на народ глубокий траур. Не до веселья было как-то всем, когда почти в каждой семье один или два ее члена были на фронте, и каждый день на страницах газет пестрели списки тысяч убитых.

Да, это был святой порыв, охвативший и армию, и общество. Но как быстро он вспыхнул, так же быстро и угас, и на смену ему в тылу явилось сначала охлаждение, перешедшее, в конце концов, в настроение, которое можно охарактеризовать так – вакханалия тыла. Все отвратительное и мерзкое в человеке боязливо притихло в нем при первых раскатах орудий и благодаря высокому патриотическому порыву, охватившему всех. Теперь же вся эта гадость всплыла наружу. Уже на раненых никто теперь не обращает внимания. Есть, мол, лазареты, есть организации, они и позаботятся о них. Раньше рвались на фронт и находящийся в действующей армии, будь то солдат или офицер, гордился тем, что он на фронте, на него смотрели как на героя. Но теперь наоборот, все стараются избежать фронта и чуть не дураком считают того, кто не сумел устроиться в тылу. А в запасных тыловых частях даже это явление вылилось в форму настоящего дисциплинарного наказания, заключавшегося в том, что провинившегося солдата или офицера просто-напросто отправляли на фронт.

И хуже этого наказания не было. Таким образом, армия, являвшаяся прежде в глазах общества символом страдания, подвига и героизма, перед которой все благоговейно склоняли свои головы, теперь вдруг превратилась в какое-то пугало, от которого все отворачивались. Общество потеряло веру в армию. Правда, усиленно работают и развивают свою деятельность разные комитеты и организации, но рядовой обыватель стал интересоваться войной лишь постольку, поскольку она вторгалась в его личную жизнь. Но хуже всего было то, что, пользуясь несчастьем на фронте и охватившей всех паникой, темные личности как шакалы начали рыскать за спиной армии и на ее крови и жертвах устраивать свои грязные делишки. У нас в тылу теперь бешено стали развиваться спекуляция, казнокрадство; все бросились искать забвения в удовольствиях. По всей России начался небывалый доселе разгул. Все театры, кинематографы, городские сады переполнены всяким людом; всюду гремит веселая музыка, случайно иногда перемешивающаяся со звуками похоронного марша, раздающегося при похоронах жертв войны.

Точно всех охватил какой-то чад, какой-то пьяный разгул…

И на фоне этой отвратительной вакханалии одна наша армия шла своим прежним скорбным, кровавым путем, верная своему долгу.

Слова моего товарища глубоко меня взволновали. В них чувствовалась горькая правда. Поговорив еще о том о сем, мы расстались.

Тем временем противник уже вышел в соприкосновение с нашими частями, занимавшими позицию. Наших ружейных выстрелов почти не было слышно, но неприятельские доносились довольно отчетливо. Иногда с обеих сторон стучали пулеметы. Я с тревогой прислушивался к тому, что делалось на передовой линии. Похоже было на то, что противник готовится к наступлению. Послышались громовые раскаты орудий. Где-то позади нас из-за леса отозвалась наша легкая батарея: «Бах-бах-бах-бах». Взвизгнули снаряды и, бархатисто шурша в воздухе, понеслись навстречу врагу. Немедленно одна неприятельская батарея открыла огонь по нашей. Снаряды с приятным, протяжным воем, постепенно понижая тон, высоко пролетали над нашими головами и рвались за лесом, нащупывая нашу батарею.

«В-и-и-ууу… вв-ву-вв-ву…» Не успела разорваться первая пара, как вслед за ней неслась уже вторая. Артиллерийская канонада разгоралась по всему фронту, наши пулеметы жарко трещали. «Эге, вот оно что! Наверное, наступают… Попадем и мы под обстрел… Они знают, что в этом лесу стоят наши резервы». Едва я так подумал, как неприятельская батарея, обстреливавшая нашу батарею, вдруг перенесла огонь и стала бить по нашему лесу. Солдаты все запрятались в окопы. Мог бы и я вместе с ними укрыться в окопах, но на меня почему-то вдруг напало тупое равнодушие к смерти. «Ах, все равно…» Со стиснутыми зубами я лег на землю в своем шалашике из веток, который, конечно, не представлял собой никакого укрытия не только от снарядов, но и от осколков, и покорно ждал и точно желал, когда какой-нибудь шальной снаряд разорвет меня в куски. Трудно передать пером вообще действие артиллерийского огня на человеческую психику, но артиллерийский обстрел в лесу не поддается никакому описанию. Я затрудняюсь здесь объяснить, что именно здесь, в лесу способствует усилению эффекта артиллерийского огня. Быть может, оттого что в лесу вообще все звуки кажутся значительнее и резче, а тем более артиллерийский грохот, быть может, бьют на психику еще треск и шум сбитых снарядами деревьев или же ветвей. Во всяком случае действие артиллерийского огня в лесу на самом деле производит ошеломляющее необыкновенно страшное впечатление, и человек со слабыми нервами может легко лишиться рассудка. Едва в отдалении раздавался гром обстреливавшей нас батареи, как снаряды, точно буря, со своим характерным, хватающим за нервы «вж-и-и-уу…» врывались в лес… Это «вж-и-у» и действие его на нервы можно разве сравнить со сверлением машинкой зуба, когда его пломбируют. Кому это пришлось испытывать, тот может понять, что я хочу сказать этим сравнением. Но, конечно, это слишком бледное сравнение, тем более что здесь происходит игра в смерть. Ведь не знаешь, где разорвутся снаряды, и это ожидание смерти, да еще в таких устрашающих формах, хуже самой смерти… «Трах-та-ра-рах!.. Вж-и-и-у-у, та-рах-ба-бах! Н» – грохотали разрывы. К ним присоединялись треск сучьев, шум падающих деревьев, визг осколков и стукотня их о стволы деревьев. Снаряды рвались то дальше от меня, то совсем близко, оглушая меня своим грохотом. Некоторые снаряды рвались так близко, что от силы разрывов шатался, как карточный домик, мой шалашик, и сжатый воздух ударял мне в лицо и грудь. Я лежал, не смея пошевельнуться, точно в каком-то безумном оцепенении. Лицо мое стало красно от напряжения, а на лбу выступил холодный пот… Самые мучительные это были те секунды, когда снаряды с воем неслись на нас, и казалось, что они вот-вот разорвутся около или снесут какое-нибудь ближайшее дерево, и оно задавит меня при своем падении… Мгновениями мне под влиянием охватившего меня ужаса хотелось броситься и убежать в окопы, но страшно! Я чувствовал себя точно пригвожденным к земле, я не мог пошевельнуть ни одним членом. С минуты на минуту я ожидал, что меня или убьет на месте, или ранит. Но Бог миловал. Прошло минут пятнадцать жестокого обстрела, показавшихся мне вечностью, и противник внезапно перенес огонь и стал бить по опушке леса. Теперь я только словно очнулся от летаргического сна и мог встать. Мне просто как-то не верилось, что я невредимым вышел из своего шалашика. Из окопа тоже начали показываться солдаты. Следы только что прекратившегося обстрела бросились в глаза. Неподалеку от меня лежали на земле в некотором расстоянии друг от друга две сбитые и расщепленные в месте удара молодые сосны. На некоторых соснах свесились книзу свежесбитые толстые ветки, зацепившиеся за другие ветви. Кое-где осколки исковыряли стволы, вырвав местами целые куски древесины. Какая чудовищная сила! И все это сделано руками человека и направлено против человека же…

Пришел прапорщик Муратов с взволнованным лицом.

– Ну что, нет у нас потерь? Чем вы так взволнованы? – спросил я.

– Нет, слава богу, у нас все благополучно, только во второй роте два убиты и один ранен. В самый окоп угодил снаряд…

– Ну, а что слышно? Как там на позиции?

– Вести плохие… Костромцы отступают… Наш полк тоже… Говорят, что двенадцатой роте грозит окружение… Она тут как раз против нашего леса, на горушке и почему-то задержалась.

На передовой линии то замирала, то снова разгоралась ружейная и пулеметная стрельба. Артиллерия противника продолжала бить по опушке нашего леса. Иногда раскатисто, выделяясь своей мощностью, рвались тяжелые снаряды. Если костромичи и наши отступили, то нам в лесу становилось невозможно оставаться, так как противник, пользуясь лесистой местностью, мог легко нас окружить в лесу и захватить наш весь батальон в плен. Но, с другой стороны, как было оставить на произвол судьбы 12-ю роту, если только ей действительно грозит окружение. Положение наше становилось критическим. Меня начало охватывать возбуждение, которое росло с каждой минутой. В висках застучали молотки. Нервы натянулись. Полная неосведомленность о том, что делается вокруг, благодаря тому, что мы были в лесу и ничего не было видно, еще более действовала на воображение. Так и казалось, что немцы заходят с двух сторон и может быть уже близко, ведь в лесу все равно ничего не видно. От капитана Шаверова я тоже никаких приказаний не ползшая. Но вот, вижу, бежит ко мне его вестовой. От быстрого бега бедняга так запыхался, что едва мог выговорить.

– Ваше благородие, записка!

Я быстро пробежал глазами следующе: «Приказываю вашей и 3-й роте немедленно выдвинуться на опушку леса и в случае надобности поддержать 12-ю роту. Кап. Шаверов».

Противник все время держал под артиллерийским огнем опушку леса с той, очевидно, целью, чтобы не допустить подхода наших резервов на помощь 12-й роте. Поэтому перспектива очутиться в этом опасном месте была не из приятных. Но делать было нечего. Хотя мы и сами рисковали попасть в плен, однако нужно было как-нибудь облегчить тяжелую участь 12-й роты. Моей роте был придан пулемет с теми самыми пулеметчиками, которые отличились в арьергардном бою у Полясок. 3-я рота рассыпалась в цепь правее дороги, ведущей к опушке, а моя рассыпалась левее. Я и пулеметчики пошли немного позади цепи. По лесу гулко разносилось эхо от рвущихся шрапнелей и орудийных раскатов. Некоторые шрапнели рвались уже совсем близко, даже слышно было, как после разрыва, рассыпаясь дробью, барабанили по деревьям шрапнельные пули. Настроение у всех нас было напряженно-серьезное, близость смерти и все увеличивающаяся опасность вызывали усиленную работу нервов, и немало каждому из нас приходилось затрачивать из без того истощенной энергии для того, чтобы находиться на своем скромном месте и честно исполнять свой воинский долг. И если мы, испытанные и обстрелянные в боях, не оставались равнодушными к этим громовым, могучим ударам, несущим с собою смерть, то что же сказать об этих несчастных сорокалетних мужах, которым и во сне никогда не снилось очутиться в такой обстановке. Я говорю о прибывшем пополнении. На них просто жалко было смотреть. С красными, вспотевшими от волнения усатыми и бородатыми лицами, они шли, не в меру согнувшись, вперемежку между моими испытанными молодцами. Своим растерянным, каким-то загнанным видом они вызывали невольную улыбку сожаления.

Неприятель, не обнаруживая на опушке леса со своих наблюдательных пунктов наших сил, бил по опушке редким артиллерийским огнем. Это было нам на руку, поэтому, дабы не навлекать на себя понапрасну сильного артиллерийского огня, я решил пока не выдвигаться на самую опушку со своей ротой. Не доходя шагов ста до опушки, я остановил роту и велел окопаться, а сам, взяв с собой старшего пулеметчика, известного читателю Василенко, пошел к опушке. Здесь сосны были редки, но зато кое-где рос кустарник. Перебегая от ствола к стволу, чтобы не привлечь внимания противника, мы, наконец, добрались до самого крайнего кустика и, став на одно колено, окинули взглядом впереди лежащую местность, которая оказалась как на ладони по той причине, что наша опушка, где мы находились, была расположена наверху небольшой возвышенности, покрытой начинавшей уже желтеть рожью. Эта возвышенность постепенно снижалась и переходила в широкую лощину, за которой начиналась продолговатая, гладкая горушка. До нее было от нас с версту. Вот на этой-то небольшой горушке и удерживалась еще 12-я рота нашего полка. Наши части правее и левее 12-й роты уже отступили, и противник, заняв прилегавшие высоты справа и слева от нее, расстреливал ее перекрестным ружейным и пулеметным огнем. Белые облачка шрапнелей стайками вспыхивали то над нашим лесом, то над 12-й ротой. Такие двуцветные шрапнели были у австрийцев, поэтому безошибочно можно было сказать, что против нас австрийцы. Как бы там ни было, будь то немцы или будь то австрийцы, положение 12-й роты было действительно отчаянным. С трех сторон уже был враг. Оставался единственный выход – броситься назад, в сторону занимаемой нами опушки. Но решиться на это командиру 12-й роты тоже было нелегко. Ведь нужно было среди белого дня отступать по открытому скату под перекрестным огнем. Это грозило неминуемой гибелью. Но оставаться – это значило отдаться в руки врага.

Я внимательно наблюдал в бинокль за всем, что делалось впереди. Немцы держали под огнем 12-ю роту, но сами не переходили в наступление. Я тоже колебался, не зная, на что решиться. Наступать со своей одной ротой было бессмысленно, нас всех перебили бы раньше, чем мы успели бы дойти до 12-й роты, и это не принесло бы никому никакой пользы, и жертвы были бы напрасны. Но торчать тут, на опушке леса в то время, когда кругом все наши отступали, было тоже неприятно. Да и до каких пор тут сидеть? Мгновениями мне казалось, что и капитан Шаверов со своими двумя ротами уже отступил, а посланец, может быть, по дороге к нам где-нибудь убит шрапнелью, а мы тут ничего не знаем. Вообще все было, как это и бывает часто в бою, жутко, неопределенно и полно всяких неожиданностей. Но вскоре сама обстановка подсказала мне, что делать. Слева местность была пересеченная. Местами был лес, местами горушки. Это были хорошие подступы для противника, и оттуда скорее всего можно было ожидать наступления врага, который мог бы зайти в тыл 12-й роты и окончательно ее отрезать. Тем более что, как казалось немцам, опушка леса нами не была занята. Очевидно, и 3-я рота, стоявшая правее нас за дорогой, держалась скрытно. Я часто наводил бинокль влево на эту пересеченную местность, откуда ожидал наступления немцев. И я, оказывается, не ошибся. Из-за бугра вдруг показались германские колонны, которые начали спускаться в лощину между нашей опушкой и 12-й ротой с явным намерением отрезать последний путь ее отступления. Вот теперь я знал, что мне было делать. Я загорячился. Хотел сначала сам бежать за ротой, но потом передумал.

– Василенко! Видишь, вон немцы прут на нас?..

– Точно так, вижу…

– Бегом отправляйся к прапорщику Муратову и скажи, чтобы подвел цепь к опушке, но не доходя немного опушки лечь на землю и ползком добраться до самой опушки. Ты свой пулемет тоже приготовь, только без моей команды не стрелять! Все понял?

– Точно так!..

– Ну, с богом!..

Сам же я не отрывал глаз от бинокля.

Колонны германцев, как темно-синяя саранча, скользили по скату и уже сгустились в низинке, скрытой от глаз 12-й роты, но отлично видимые нам. Затем немцы потоком устремились, постепенно разливаясь в ширину по лощине, наперерез между нами и 12-й ротой. Наступил решительный момент. От волнения у меня даже задрожали руки. Сердце учащенно билось. Я входил, как говорится, в азарт, тем более захватывающий, что немцы и не подозревали, какой им тут готовится сюрприз. С минуты на минуту я ожидал подхода прапорщика Муратова с людьми. Мне казалось, что он слишком медлит, и это меня раздражало. Но вот в лесу, уже совсем близко, раздались треск сухих веток, шуршание травы… Это подходил прапорщик Муратов с ротой. «Наконец-то!» – как ребенок обрадовался я. В тот же момент между деревьями показались ползущие солдаты с винтовками в руках, которые благодаря защитной одежде почти сливались с общим зелено-серым фоном. Таким образом, цепь скрытно добралась до самого края опушки и, прикрываясь где кустиками, где стволом дерева, заняла стрелковую позицию. Пулемет установили на левом фланге. Я отполз несколько шагов назад и стал за сосну, откуда хорошо было видно все, что делалось впереди.

Немцы между тем продолжали наступление, все шире заливая лощину. Колонны их колыхались как волны; на солнце сверкали штыки. В бинокль было так отчетливо все видно, что, казалось, будто немцы были тут совсем близко. Я весь был во власти момента. Требовалась огромная выдержка, выработанная боевым опытом, чтобы использовать удачно момент и нанести врагу поражение. К тому же жгучее чувство ужаса перед нависшей смертельной опасностью еще более усложняло и без того сложный, мучительный процесс в душе под влиянием обстановки боя. Вероятно, подобные же острые чувства переживали и мои солдаты, но, разумеется, они еще менее, чем я сам, могли отдать в них отчет, особенно в описываемый мною момент. Но видно было только то, как они горячились. А некоторые даже не могли утерпеть и, обращаясь ко мне, говорили:

– Ваше благородие! Дозвольте стрелять!

– Не сметь стрелять! – грозно воскликнул я.

Солдаты повиновались и терпеливо ожидали моих приказаний.

Немцы наступали… До них уже оставалось шагов тысяча. Теперь уже, без сомнения, они были видны из окопов 12-й роты.

– Десять!!! – громко раздалась моя команда. Солдаты торопливо поставили прицел на 10. Замелькали затворы. Все замерли. Прошла секунда, другая… Ах, жуткий момент! Вдруг со стороны 12-й роты разом заработали два наших пулемета.

– Часто начинай!.. – каким-то не своим, диким голосом крикнул я. Сухо затрещали винтовки.

«Ту-ту-ту-ту-ту-ту…» – бойко застрекотал и мой пулемет. В нас ударили пороховые газы. Зашипели пули. Затаив дыхание, я уставился в бинокль. Ах, что это была за картина! Немцы попали под перекрестный огонь. Град наших пуль, подымая пыль, покрыл всю лощину, по которой наступали немцы. Они в панике заметались.

– Чаще, чаще, ребята! Не жалей патронов! – с увлечением кричал я.

Огонь стал еще жарче. А тут еще третья рота справа тоже открыла частый огонь. В ушах звенело от этой отчаянной трескотни. Немцы не выдержали и обратились в паническое бегство, оставляя по пути массу раненых и убитых. Наступил самый удобный момент для отступления 12-й роты, и поручик Заволокин не преминул им воспользоваться. Вскоре у нас на глазах произошло что-то необычайное. С горушки, занимаемой 12-й ротой, как безумные, бросились нестройные кучки людей и стекали по скату в нашу сторону. Это поспешно отступала 12-я рота. Немцы, расстроенные нашим огнем, в панике бежали. Получилось впечатление, что 12-я рота перешла в контратаку. Это еще более увеличило панику немцев, и они бросились в разные стороны, провожаемые нашим огнем. Но справа немцы, занимавшие высоты и видевшие всю эту картину, в свою очередь, открыли пулеметный огонь по отступающей 12-й роте. Пули, взбивая пыль, осыпали скат. Между этим множеством облачков пыли мелькали и быстро подвигались разрозненные человеческие фигурки наших отступающих солдат. Некоторые из них исчезали. Это были убитые или раненые, но другие, уцелевшие, улепетывали вовсю, стремясь всеми силами выйти из сферы огня. Самое опасное для них было пробежать скат, а дальше по лощине огонь немцев был уже менее действительным. Таким образом, 12-я рота была спасена. Только теперь немцы заметили нас на опушке и начали бить по нам шрапнелью. Первые несколько очередей сделали небольшой перелет. Снаряды как буря пронеслись над нами и разорвались в лесу. Наше положение становилось серьезным. Надо было увести роту с опушки, тем более что задачу свою мы выполнили. Но все решилось само собой. Ко мне подбежал вестовой капитана Шаверова с бледным, взволнованным лицом.

– Батальонный приказали отступать. Немцы обходют!

В это время четыре гранаты взорвались шагах в двадцати впереди нас. Затем осколки.

– Назад бегом!.. – что было мочи крикнул я, и сам бросился бежать. Солдаты кинулись вслед за мной…

«Вж-и-и-уу… ба-ба-бах-бах!» – гранаты ударили по самой опушке. Но, к счастью, мы уже успели отбежать небольшое расстояние, и все продолжали бежать, стволы деревьев защищали нас от осколков. Немцы, быстро пристрелявшись по нашей опушке, открыли теперь бешеный огонь. Позади нас грохотали разрывы, оглушительно ревели орудия, точно они хотели смешать небо с землей. Но нас уже там не было, и это вызывало радостное и вместе шутливое настроение.

– Бей, бей по чем зря! – кто-то пошутил.

Добежали без остановки до того места в лесу, откуда мы выступили на опушку. Здесь мы нашли полную растерянность. Солдаты нашего батальона сбились в кучу, чего-то ожидая. Несколько в сторонке стояли офицеры нашего батальона и как бы о чем-то совещались с капитаном Шаверовым. А капитан Шаверов стоял без шапки, с бледным растроганным лицом. На лысине то и дело выступали капли пота, который он вытирал платком. Бакенбарды его свисли книзу. Куда девался его молодцеватый вид! «Эге, да тут пахнет пленом…» – с ужасом подумал я. На меня и на моих солдат, точно электрический ток, передалось паническое настроение. Капитан Шаверов, скользнув по нам взглядом, только слегка кивнул мне головой, а сам, как бы отвечая самому себе, тихо произнес, хмуря лоб:

– Нам остается только попробовать…

Капитан Шаверов не кончил. «Трах-тара-рах-та-та-тах-трах…» – затрещали правее нас совсем близко ружейные выстрелы. Несколько пуль свистнуло мимо наших ушей. Несколько солдат свалились. Мы как полоумные бросились врассыпную, как стадо баранов. Поднялись крики и суматоха. Немцы продолжали стрелять. После первых минут паники, когда мы отбежали от того места шагов сто, нам, офицерам, с большим трудом кое-как удалось успокоить и подтянуть солдат, особенно когда лес сменился кустарником и полянками. Нас спасла неровность местности. О каком-нибудь порядке тут не могло быть и речи, все шли как попало, кто гуськом, кто сбившись кучками, кто шел совсем один. Но все более или менее придерживались капитана Шаверова, который шел посредине этой разрозненной толпы, испытавшей панику, но не потерявшей дисциплину. Капитан Шаверов был наш командир батальона, и мы все – и офицеры, и солдаты – безотчетно, скорее, инстинктивно ему доверились, так как ему лучше была известна общая боевая обстановка, и он знал, в каком направлении нас вывести.

Немцы наудачу бросали снаряды по нашему тылу. Белые шрапнели рвались то далеко впереди нас, то правее, то левее, то случайно совсем около. Канонада гремела, кое-где завязывалась ружейная перестрелка, потом затихала…

Наконец, впереди между горушками мелькнула белая лента дороги. По ней вскачь неслись, поднимая пыль, какие-то повозки, бежали кучками люди… Это, наверное, отступали костромичи. Впрочем, это было уже не отступление, а паническое бегство. Тяжелая картина! Это мы бежали теперь перед теми самыми презренными австрийцами, которые год тому назад бежали перед нами, бросая артиллерию и обозы… Как это больно русскому сердцу! Ну, что поделаешь, военное счастье изменчиво…

Когда мы вышли на дорогу, то наших отступающих частей и след простыл. Мы были самые последние. Канонада затихала. Это было уже часа три пополудни. Солнце жгло по-июльски. Красные, вспотевшие солдаты, тяжело дыша, плелись гуськом по сторонам дороги. Теперь мы уже так не спешили. Неровность местности с кустами и перелесками скрыла нас из глаз противника, который, очевидно, тоже приходил в порядок после суматохи боя. О судьбе 12-й роты мы пока тоже ничего не знали. Скорее всего, как мы думали, она попала, в конце концов, в плен.

Мы уже сделали, таким образом, верст пять, когда вдруг на взмыленной лошади подлетает ординарец штаба полка и подает капитану Шаверову пакет. Капитан Шаверов прочел на ходу Нашему полку было приказано немедленно остановиться и занять боевую линию. Было слишком очевидно, что без подхода свежих резервов мы собственными силами не в состоянии были оказать хоть сколько-нибудь серьезное сопротивление противнику. К тому же мы так были деморализованы и утомлены и физически, и морально только что пережитым боем. Это было сверх человеческих сил… Тем не менее приказ должен был быть исполнен. Пройдя еще с полверсты, наш батальон по приказанию капитана Шаверова остановился. Моя рота заняла позицию тут же, у дороги, а первая, вторая и третья роты нашего батальона рассыпались правее. Левее должны были быть остатки Костромского полка, но их что-то не было видно. Позади моей роты была ровная, довольно глубокая лощина, по-видимому, русло какой-нибудь высохшей реки. В эту лощину спускалась дорога, по которой мы отступали, и шла по ее дну, теряясь за изгибом. Лощина вся была покрыта свежей зеленой травкой. Моя рота и занимала ближайший к противнику берег этого высохшего русла. Капитан Шаверов остался при моей роте, так как тут же был проведен и телефон в штаб полка. Впереди в версте от нас был хуторок, скрывавшийся за высокими деревьями, из-за которых выглядывала только крыша. Капитан Шаверов имел утомленный вид. Нервы его начали сильно сдавать. Впрочем, это же можно сказать и про каждого из нас. И, кажется, не знаю, что отдали бы мы, лишь бы только уйти отсюда…

Уверенные в том, что немцы еще не подошли, мы, то есть капитан Шаверов, я и прапорщик Муратов, прилегли на травку на открытом месте у дороги. Капитан Шаверов снял фуражку и, расстегнув свой китель и рубашку, выставил на солнце свою волосатую грудь. Ветерок приятно обвевал наши сильно загорелые лица. Прапорщик Муратов, полулежа и похлестывая себя по сапогу прутиком, задумчиво курил папиросу. На мгновение мы словно унеслись от этой жуткой неприглядной обстановки, над которой витал призрак смерти. Еще не совсем улеглось волнение после боя, и мы были счастливы хоть на минуточку почувствовать себя в безопасности. Но вдруг впереди со стороны хуторка, что был впереди нас, заработал пулемет: «Та-ку-та-ку-та-ку-та-ку-та-ку-та-ку…» «Дзык-дзы-зык-уык-уы-уык-шиузу…» – запели пули. Некоторые из них свистнули между нами, иные ударили тут же оземь. Это было так для нас неожиданно, что мы, как мячики, в испуге скатились вниз за скат. Нервы капитана Шаверова больше не выдержали. Он сильно изменился в лице.

Я подскочил к нему.

– Не ранены ли вы?

– Нет, спасибо… Но я больше не могу… Не могу… Вызови мне штаб полка… Командира… Да, да, командира…

Загудел телефон. Телефонист передал трубку капитану Шаверову.

– Полковник, разрешите мне уйти… Я больше не могу… Я нуждаюсь в отдыхе… Что? Что? Противник? Уже тут…

В телефоне слышался голос полковника Бойвида. Как отнесся он к этому необычному разговору ввиду наступающего противника, это мы не знали, но во всяком случае капитан Шаверов получил разрешение выйти из строя. Очевидно, полковник Бойвид посчитался с его душевным состоянием.

– Вы, поручик Никитин, – обратился ко мне капитан Шаверов, – останетесь пока за меня…

Я молча взял под козырек. Затем капитан Шаверов пожал торопливо руку мне и прапорщику Муратову и пошел от нас прочь. Лицо его во все время этой маленькой характерной сценки сохраняло такое симпатичное, простодушное выражение, что как-то язык не поворачивался бросить упреком в человека, нашего начальника, оставившего нас в трудную минуту… Я скорее с сочувствием, нежели со злобой посмотрел вслед удалявшемуся капитану Шаверову. Не мог ли я в тот момент знать, что не пройдет и полгода, как и со мной произойдет точно такой же случай, как и с капитаном Шаверовым.

Между тем начинал завязываться бой. Наш пулемет, стоявший на правом фланге моей роты, открыл огонь по хутору и заставил замолчать германский пулемет. Кое-где впереди нас начали показываться отдельные группы немцев. Но вот правее против 2-го и 3-го батальонов показались уже и целые цепи. Загремела неприятельская артиллерия. Противник перешел в наступление. Против меня со стороны хутора наступала редкая цепь противника. Но зато левее меня немцы наступали прямо колоннами. К ужасу своему, я заметил, что в том месте участок никем не занят. Там должен был быть Костромской полк, но его почему-то не было. Не знаю, было ли это недоразумение, или какая-нибудь ошибка штаба дивизии, или костромичи просто не оправились после поражения и не могли задержаться на этой линии. Но как бы там ни было, создалось тяжелое положение для нашего полка. Немцы точно знали об отсутствии костромичей и лезли в этот прорыв. По всему фронту наш полк открыл беспорядочный ружейный и пулеметный огонь. Утомленные и деморализованные солдаты нервничали, и оттого огонь наш был мало действителен. Наши пули ложились как попало без всякого прицела, иногда далеко впереди неприятельских цепей, иногда позади, и только редкие пули попадали между цепями, о чем можно было судить по поднимаемым пулями облачкам пыли. Кроме того, стрелковая позиция была занята наспех, между батальонами были большие прорывы. Единственно, кто еще наносил чувствительный урон немцам, это были пулеметы. Пулемет моей роты стрелял то по хутору, то по наступающим в прорыв колоннам, но туда было довольно далеко, и огонь нашего пулемета был мало действителен. Наша артиллерия молчала по той простой причине, что ее совсем не было. Наш полк, как можно было предполагать, был по каким-то стратегическим соображениям брошен на съедение; исход этого боя был предрешен, конечно, не в нашу пользу, и наша артиллерия, не имея снарядов, не могла принести нам никакой пользы, но, напротив, сама рисковала попасть в руки противника, вот почему высшее командование сочло более благоразумным просто убрать ее в тыл. Конечно, это только способствовало еще большему упадку нашего духа… О, если бы в тот момент нам дали бы нашу артиллерию 1914 года! Мы бы и теперь, в нашем расстроенном положении, дали бы им отпор. Но увы! Скрежеща зубами, съедаемые досадой, смотрели мы в бессильной злобе на наступающие синеватые колонны врага… А в свою очередь, эти последние, воодушевленные только что одержанной победой, неся потери, все лезли вперед. Наше положение становилось все более критическим. Колонны немцев уже приближались к прорыву, угрожая нашему флангу и тылу. Германские пулеметы, установленные на деревьях, обстреливали наши окопы. Орудийная канонада все разрасталась. Несколько шрапнелей лопнуло уже над моей ротой. Я не отходил от трубки телефона и все время информировал командира полка обо всем, что делалось у меня перед глазами. Меня бросало то в жар, то в холод. Я так сильно начинал волноваться, что трубка прыгала у меня в руках.

А тут еще пули цыкали мимо самого уха, заставляя меня машинально сгибаться. Меня раздражала настойчивость полковника Бойвида, с которой он неуклонно повторял одно и то же – держитесь да держитесь… Хорошо ему было так говорить, сидя в двух верстах от нас. Но каково было нам тут исполнять это «Держитесь!», об этом предоставляю судить читателю. Но боевая стихия, разыгравшись, часто бывает неудержима. Так было и в этом случае. Солдаты, видя, что немцы упорно наступают, а помощи ниоткуда никакой нет, и артиллерии нашей тоже не слышно, стали поддаваться панике. По всей линии расположения нашего полка, не дожидаясь никаких приказаний, начали по одному и по два отбегать назад наши солдаты из наиболее трусливых. Это был уже очень плохой признак. Отступление отдельных солдат могло заразить и других, и это вызвало бы паническое бегство всех. Я и об этом донес командиру полка, полковник Бойвид колебался. Наконец, я потерял терпение и почти крикнул в телефон:

– Колонны немцев проникли уже в прорыв… Третий батальон отступает!.. Еще несколько минут задержки, и мы отсюда не выберемся!.. Я снимаю с себя всякую ответственность, – решительно закончил я.

– Отступайте! – успел я расслышать в трубку.

– Вестовой! Передай прапорщику Муратову, отступать повзводно!..

Ермолаев побежал согнувшись. Телефонисты начали быстро сматывать провод. Моя рота открыла частый огонь по колоннам немцев и по новым цепям их, наступавшим со стороны хутора. Мой пулемет косил их целыми десятками. Немцы дрогнули… Солдаты наши начали воодушевляться, но каждая минута промедления грозила нам гибелью. Под прикрытием этого огня моя рота, а следуя ее примеру, и другие роты нашего батальона начали по частям отступать, спускаясь в высохшее русло. Здесь мы совершенно скрывались из поля зрения противника. Ружейный и пулеметный огонь начал быстро ослабевать и вскоре совсем затих. Гремели только раскаты орудий. В воздухе то высоко, то низко рвались шрапнели. Мы почти бегом, пока еще в беспорядке двигались по самому дну русла. Пройдя таким образом с версту, наш батальон остановился за пригорком. Командир 1-й роты штабс-капитан Ласточкин принял командование батальоном, и мы двинулись уже теперь по дороге в полном порядке, выставив во все стороны дозоры. По пути к нам присоединились остатки 2-го и 3-го батальонов и штаб полка. Мы все живо интересовались судьбой 12-й роты. Оказалось, что поручик Заволокин с остатками своей роты сумел как-то пробраться к своим, в то время как мы все уже считали, что он попал в плен. Так кончился бой с «железной» германской дивизией.

Уже солнышко близилось к закату, и вечерняя прохлада приятно давала себя чувствовать, когда наш полк достиг шоссе, по которому и начал теперь двигаться. Говорили, что наше высшее командование готовится дать отпор врагу на укрепленных позициях у местечка Быхавы. Не раз уже за время нашего тяжелого отступления начальство обнадеживало нас обещаниями о том, что мы придем на заранее заготовленную, укрепленную позицию, но постоянно мы обманывались в своих ожиданиях, так как на месте обыкновенно никаких окопов не оказывалось, поэтому и теперь к этим слухам о сильно укрепленной позиции мы относились скептически.

Наступила тихая звездная ночь. Солдаты приободрились. Гулко отдавался топот множества ног по шоссе, звякали подковы лошадей штаба полка. Между батальонами тарахтели пулеметные двуконки. На некоторых телефонных столбах уныло висели порванные провода – печальные свидетели нашего отступления. На рассвете мы уже подходили к местечку Быхава. Шоссе, по которому мы двигались, начало круто подниматься в гору На вершине этого холма у шоссе было кладбище, за кладбищем правее, если обратиться лицом к противнику, холм круто обрывался, образуя с другой, соседней возвышенностью глубокий овраг. Левее кладбища, с которого, кстати сказать, открывался прекрасный обстрел, возвышенность продолжала тянуться, мало изменяясь и почти не понижаясь, причем скат, обращенный в сторону противника, был совершенно гладкий. Теперь он весь был покрыт пожелтевшей густой рожью. Таким образом, сама природа позаботилась дать в наши руки этот рубеж, который сам по себе представлял хорошую оборонительную линию. К немалому нашему удивлению оказалось, что тут действительно была заготовлена сильная укрепленная позиция с несколькими рядами проволочных заграждений, с хорошими окопами и крепкими блиндажами. Но самой высшей точкой всего этого рубежа была все-таки возвышенность с кладбищем на вершине, и поэтому наши саперы сделали из нее опорный пункт, опоясанный двенадцатью рядами колючей проволоки. Окопы здесь проходили через кладбище, снижались к шоссе, и, пересекши его извилистой линией, шли немного ниже общего гребня возвышенности. От окопов вело в тыл множество ходов сообщения. Окопы были очень хорошо замаскированы, пока что даже вблизи с трудом можно было отличить их от окружающей местности. После наших наспех сделанных окопчиков эта укрепленная позиция показалась нам настоящей крепостью. Вот когда взялись за ум наши господа генералы! В довершение радости распространились слухи, что немцев сменили австрийцы. По опыту мы уже знали, что с австрийцами иметь дело было куда лучше.

Местечко Быхава было расположено в низине позади описанной возвышенности, по обеим сторонам какой-то довольно широкой реки. Таким образом, Быхава была спрятана от взоров противника, и только была ему видна одна белая башня костела, которая, между прочим, могла служить нам отличным наблюдательным пунктом. Если, говоря о позиции у Быхавы, можно сказать, что все преимущества были на нашей стороне, то в отношении противника было как раз наоборот: скат нашей возвышенности, постепенно понижаясь в сторону противника, переходил затем в почти ровное, открытое поле, и только верстах в трех от нашей позиции начиналась цепь небольших возвышенностей. Так что австрийцам в случае нужды пришлось бы окапываться или у подошвы нашей возвышенности, или дальше, но тоже на ровном месте, в то время как мы занимали бы доминирующее положение и легко могли бы поражать их своим огнем. Впереди от каждой роты были высланы по несколько человек разведчиков. Под их охраной наш полк начал устраиваться на новой позиции.

1-я и 2-я роты нашего батальона заняли опорный пункт с кладбищем, 3-я и моя 4-я роты расположились по скату левее шоссе. Я разбил свою роту на взводные участки и разрешил людям пока что отдыхать. Левее нас был 2-й батальон, 3-й батальон был в резерве, а еще левее позицию занимала 42-я дивизия. Отдав нужные распоряжения, я вместе с прапорщиком Муратовым отправился в свой блиндаж, то есть блиндаж для ротного командира. Блиндаж был довольно поместительный с узкой дверцей, в которой было проделано маленькое оконце. Три наката массивных бревен, пересыпанных толстым слоем земли, могли служить надежной защитой даже от тяжелых снарядов. На земляном полу блиндажа была настлана солома. Только теперь я почувствовал такую сильную физическую и моральную усталость, что почти свалился на солому и мгновенно заснул. Моему примеру последовал и прапорщик Муратов.

Яркое утреннее солнышко уже заглядывало прямо в окошко блиндажа, когда я вскочил на ноги. В первый момент я не мог сообразить, где я нахожусь. Сильно пахло сырой землей. Прапорщика Муратова уже не было. Могильная тишина, стоявшая вокруг, была просто даже как-то неприятна, и я поспешил выйти вон. Яркий солнечный свет ослепил меня после полумрака блиндажа. Я невольно зажмурился. Но тотчас глаза привыкли к свету, и я осмотрелся кругом. Впереди все пространство было залито яркими лучами солнца. Желтели полянки, дальше на горизонте в синеватой дымке тонули отдельные редкие хутора, вырисовывались неясные очертания дальних лесов. Кое-где из окопов курился сизый дымок – это некоторые солдатики уже хлопотали около котелка с чаем. Но большинство спало в окопах. Вдруг впереди послышалась перестрелка. Вероятно, наша разведка столкнулась с неприятельской. Я навел бинокль и стал всматриваться вдаль. Вдали по шоссе и левее как будто что-то двигалось, не то колонны, не то обоз.

– Николай Васильевич, посмотрите, что это такое там двигается? – обратился я к подошедшему в этот момент прапорщику Муратову. Тот посмотрел в бинокль.

– Да, кажется, австрийцы, но только еще далеко…

– Однако! – покачал я головой. – Не отстают от нас… Думают гнать нас, как мы гнали их к Кракову…

В это время появился с дымящимся котелком в руке вестовой Ермолаев.

– Ваше благородие, чайку попейте!

– Спасибо брат, да вот австрийцы к нам в гости идут! – пошутил я.

– Ничего, ваше благородие, сюды он не сунется, вишь, экая крепостина! – При этих словах Ермолаев все-таки с беспокойством покосился в сторону противника. – Не видать-то еще никого! – успокоительно прибавил он. – Где прикажете, на вольном воздухе или в блиндажу?

Ермолаев поставил черный от копоти котелок на верх узкого хода сообщения, где мы стояли, а сам выбежал хлопотать. Через несколько минут он вернулся и притащил с собой, как говорится, весь припас. Он расстелил рядом с котелком на земле полотнище палатки, положил два ломтя хлеба, намазанные маслом, два запачканных кусочка сахара и налил в кружки жиденького чаю. Мы с прапорщиком Муратовым выпили по кружке и принялись за вторую, но вдруг четыре частых орудийных удара один за другим потрясли воздух. Это открыла огонь наша батарея откуда-то из-за Быхавы. Мы не допили свой чай и бросились на передовую линию. Солдаты со сна засуетились и поспешили к бойницам, в которые были вложены их ружья. Я взглянул в бинокль. Верстах в трех от нас австрийцы из походных колонн начали разворачиваться в боевой порядок. Вдали пыхнули белые дымки наших шрапнелей. Снаряды легли хорошо. Если бы у нас не ощущался недостаток снарядов, то теперь австрийцы, находившиеся перед нами как на ладони, могли бы быть рассеянны одним только нашим артиллерийским огнем. Но снаряды, вероятно, приказано было расходовать очень экономно, поэтому наша батарея поддерживала лишь редкий огонь, который, конечно, не мог причинить австрийцам много вреда, и потому австрийцы продолжали безостановочное наступление. Левее отозвалась еще одна наша батарея, но и ее огонь был слабый за недостатком снарядов. Вновь пришлось испытать чувство горькой досады и затаенный злобы против тех, по чьей вине наша армия в самый критический момент оказалась без снарядов…

Так, не неся почти никаких потерь от нашего слабого артиллерийского огня, австрийцы подошли уже на ружейный выстрел и стали рассыпаться в густые цепи. Позади двигались резервы, тоже цепями. Издали донеслись орудийные раскаты, подобно грому… Один орудийный залп, левее другой, дальше третий… Шрапнели сделали большой недолет… Завязывался бой. Австрийцы повели наступление в твердой уверенности, что мы совершенно деморализованы и расстроены вчерашним боем и вообще всем этим непрерывным тяжелым отступлением. Поэтому, преследуя нас по горячим следам, они надеялись овладеть нашей оборонительной линией, так сказать, с налета. Но они жестоко ошиблись в расчете. Пока австрийцы были на расстоянии дальнего ружейного выстрела, с нашей стороны наблюдалось зловещее молчание, точно нас тут совсем и не было. Но в действительности все наши части, занимавшие передовую линию, были в полной боевой готовности встретить врага. Когда австрийские цепи подошли к нам на расстояние 1500 шагов, наши войска начали обстреливать их редкими, но выдержанными залпами. Австрийцы, по-видимому, начали нести потери, так как движение их вперед вдруг стало порывистые. Наша артиллерия теперь открыла беглый огонь. Но австрийцы продолжали упорно наступать. Австрийские батареи, в свою очередь, усилили огонь, но они не успели еще хорошо пристреляться, и поэтому снаряды их рвались где попало, не причиняя нам никакого вреда. Австрийцы наступали по ржаным полям, поэтому на желтом фоне ржи их цепи отчетливо выделялись черными точками. Когда они приблизились к нашим окопам на расстояние с полверсты, по всей нашей линии внезапно был открыт такой сильный ружейный и пулеметный огонь, что австрийцы замялись. Между ними произошло замешательство; видно было, что такого отпора они не ожидали. Часть продолжала наступление, другая же совершенно исчезла с наших глаз, спрятавшись в рожь. Это воодушевило наших солдат. В воздухе стояла сплошная ружейная и пулеметная трескотня. Все реже и реже становились наступающие австрийские цепи. Наконец, австрийцы двинули свои резервы, показались позади новые цепи. Спрятавшиеся было во ржи некоторые части австрийцев снова вынырнули, словно из-под земли, и все вместе бросились вперед в отчаянном дерзком порыве. Это был девятый вал… Австрийцы несли страшные потери от нашего огня, но они упорно продолжали наступать, точно пьяные. Некоторые отдельные нестройные группы их уже находились у подошвы нашей возвышенности, и точно бешеные, согнувшись и прячась во ржи, лезли наверх, но все они тут же и полегли, скошенные нашим огнем. Солдаты наши до того увлеклись боем, что многие из них повыскакивали на бруствер окопа и стреляли в австрийцев кто с колена, а иные даже стоя. Наступил тот кульминационный момент боевого воодушевления, когда достаточно было бы крикнуть «Вперед, братцы, за мной!!!», и солдаты все как один бросились бы в контратаку. И, вне всякого сомнения, если бы у нас под рукой был бы свежий резерв в размере хотя бы одного полка и нам приказано было бы перейти в наступление, то мы погнали бы всю эту массу австрийцев, кто знает куда. Но, вероятно, это еще было преждевременно по общим стратегическим соображениям. Огонь наш не ослабевал ни на минуту, и австрийцы, в конце концов, не выдержали и залегли на ровном месте недалеко от подошвы нашей возвышенности шагах в 600 от наших окопов и сами открыли беспорядочный огонь. Наступление противника, таким образом, было остановлено. Австрийцы воочию убедились, что им не удастся так легко завладеть нашей укрепленной позицией у Быхавы, и потому сами перешли к обороне в ожидании новых подкреплений и сосредоточения артиллерии, при помощи которой они и надеялись разрушить нашу укрепленную линию и отбросить нас дальше на северо-восток. Но об этом в следующей главе.

Раньше чем перейти к описанию этого серьезного боя под Быхавой, имевшего большое значение для наших армий, оперировавших в Польше, я хочу познакомить читателя с общей стратегической обстановкой, создавшейся к этому времени на нашем русском фронте.

Начав генеральное наступление на Восточном фронте весной 1915 года, немцы задались широкой целью если и не уничтожить совершенно нашу армию, то по крайней мере привести ее в состояние полной небоеспособности. Для осуществления этой цели недостаточно было бы только принудить наши войска к отступлению по всему фронту, нет, а нужно было бы затеять такие операции, в результате которых несколько наших армий подверглись бы окружению и изоляции, короче говоря, чтобы получилось бы нечто вроде Седана. Только в этом случае мог бы быть компенсирован этот рискованный шаг германской стратегии перенесения центра тяжести кампании с Западного на Восточный фронт, и только этим могли бы быть оправданы колоссальные жертвы и неимоверные усилия, принесенные во имя исполнения смелого, но рокового для австро-германцев плана. Кто знает, чем бы кончилась мировая война, если бы немцы весной 1915 года все свои огромные силы со свежими, вновь сформированными армиями и могучей артиллерией бросили бы не на Восточный, а на Западный фронт? Ведь союзники к тому времени еще не были вполне готовы для ведения операций в широком масштабе, и вряд ли они смогли бы противостоять тогда натиску германцев. Существует предположение, что германский штаб был вынужден обернуться на Россию и бросить на нее все свои свободные силы по той причине, что русская армия уже перевалила через Карпаты и спускалась в Венгерскую равнину. Благодаря этому для Германии создавалась зловещая стратегическая обстановка. Насколько Германия со стороны своих восточных границ могла по праву считать себя неприступной крепостью, настолько с юга, со стороны Австро-Венгрии, она была совершенно оголена и легко уязвима, так как само собой разумеется, что против своей кровной союзницы ей нечего было возводить укреплений. В своем месте настоящего труда мне приходилось указывать, что по некоторым данным можно было предположить, что это чрезвычайно важное обстоятельство, то есть форсирование Карпат с целью нанесения решительного удара Германии со стороны Австрии, и было положено в основу стратегии Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. И, как мы видим, в этом отношении счастье первоначально улыбнулось нам. Мы уже недалеко были от заветной цели. Это настолько встревожило Вильгельма, что он со свойственной ему энергией решил раз и навсегда покончить с Россией, только мешавшей ему прикончить Францию. Вот почему колесо войны неожиданно поворачивается в другую сторону, и Германия обрушивается на Россию почти всеми своими силами, тем более что момент для этого оказался как нельзя более подходящий, ибо немцы отлично знали, что у нас истощился запас снарядов и снаряжения и иссяк приток живой силы. Помимо стратегических соображений были налицо еще и психологические мотивы. Германский народ, видя, что победа не далась в руки так скоро, как мечтали об этом германские стратеги, стал заметно тяготиться войной. Нужны были блестящие, прямо наполеоновские победы для того, чтобы поднять дух германского народа. А этого легче всего было, конечно, добиться на Восточном русском фронте, и с этой целью австро-германцы и решили использовать удобный момент и начали весной 1915 года грандиозную кампанию на нашем фронте. Повторилось то же самое, что было в начале войны, когда наши войска были под Кёнигсбергом. Тогда тысячи беженцев, наводнившие Берлин, подняли такую панику в населении Германии, что Вильгельм для успокоения общественного мнения, несмотря на все уговоры своего талантливого полководца фельдмаршала Гинденбурга покончить сначала с Францией, не послушался и снял с Западного фронта в решительную минуту одну из лучших своих армий с прусскими корпусами и перебросил ее на русский фронт. В результате этого наши войска были отброшены снова в пределы России, но зато французы выиграли сражение на Марне, имевшее почти решающее значение для всей войны. Все согласны на том, что это была огромная стратегическая ошибка, имевшая для Германии роковые последствия… И, если хорошенько вдуматься в общую стратегическую обстановку на Восточном и Западном фронтах, сложившуюся к весне 1915 года, то можно сказать, что германцы совершили такую же точно стратегическую ошибку, какую они допустили в августе 1914 года, перебросив в критический момент войска с Западного на Восточный фронт. Но только теперь это было сделано в гораздо большем масштабе. Правда, на Западном фронте в это время наблюдалось относительное затишье, и союзники держались пассивной обороны, но германцы должны были знать, что эта пассивность есть следствие того процесса накапливания живых и материальных сил войны, который еще не был закончен. И вот нанесение решительного удара союзниками прежде, чем этот процесс будет закончен, казалось, и должно было бы лечь в основу германской стратегии начала 1915 года. После разгрома союзников Германии уже не трудно было бы справиться с Россией даже и в том случае, если бы русская армия заняла бы Вену и Будапешт. Но германская главная квартира решила сделать как раз наоборот: сначала разбить Россию, а потом прикончить Францию. Но такое решение, как я уже сказал, было роковым для Германии. Даже и в том случае, если бы Вильгельму и удалось бы совершенно разгромить русскую армию и принудить Николая II к миру, даже и после того германская армия, утомленная непрерывными боями, сильно ослабленная огромными потерями живой силы и снарядов, не смогла бы уже нанести союзникам решительного удара, да к тому же и процесс накопления живых и материальных сил войны, о котором упоминалось выше, у них уже близился бы к концу. Итак, весной 1915 года немцы двинули на Восточный фронт все, что могли. Блестящие победы, ознаменовавшие первые же дни генерального наступления немцев на русском фронте, до того вскружили голову Вильгельму, что он стал мечтать о Седане на русском фронте. Первая попытка устроить Седан, то есть окружить и взять в плен наши армии в Галиции, потерпела неудачу. Наши войска отступили к своей границе, сохранив всю свою боеспособность и не упав духом. Оставалась вторая и последняя уже возможность преподнести Вильгельму Седан – это мешок, образовавшийся в Польше, на дне которого доживала последние дни Варшава. Германцы во что бы то ни стало решили «завязать» этот мешок, то есть окружить несколько наших армий, в числе которых была также и наша 3-я армия. Для осуществления этого плана австро-германцы сконцентрировали несколько ударных армий, которые должны были прорвать наш фронт следующим образом.

К северо-востоку от Варшавы на реке Нарев и на юго-востоке от нее на линии Люблин – Холм на наши холмские позиции наступала самая сильная ударная группа германцев Макензена. Левее ее наступала австрийская армия эрцгерцога Иосифа, части которой, как описано выше, появились перед нами только в самое последнее время у Быхавы, находившейся между Люблином и Холмом, то есть как раз в районе, намеченном германским главным командованием для прорыва. Теперь для читателя должно быть ясно, какой огромной важности задача лежала на плечах нашей дивизии, преградившей путь частям армии эрцгерцога Иосифа на укрепленных позициях у Быхавы. С Божьей помощью наша дивизия блестяще выдержала тяжелое испытание и в течение двух недель успешно отбивалась от яростных атак вдесятеро сильнейшего врага. Но об этом в следующей главе.

Как я уже указывал выше, австрийцы, убедившись в бесплодности своих усилий взять наши укрепленные позиции у Быхавы внезапным налетом, решили подтянуть легкую и тяжелую артиллерию, чтобы при помощи ее разрушить наши укрепления. Применяемый австро-германцами способ ураганного огня давал всюду на нашем фронте, где бы они его не применяли, положительные результаты. Силой взрыва тысяч легких и тяжелых снарядов наши окопы и проволочные заграждения сравнивались с землей. Защитники их, частью уничтоженные, частью оглушенные или контуженные, настолько бывали деморализованы этим ураганным огнем, что австро-германская пехота легко прорывала нашу линию, а так как свободных резервов у нас не было, поэтому прорыв расширялся, и наши части отступали по всему ближайшему к прорыву фронту. То же самое хотели проделать австрийцы с нами и теперь. После неудачной атаки наших позиций у Быхавы, они окопались у подошвы занимаемого нами кряжа и в течение нескольких дней подвозили артиллерию и снаряды, о чем свидетельствовали перебежчики. Новые легкие и тяжелые батареи делали пристрелку по нашим окопам. Мы зорко следили за всем, что делается у противника, и занимали выжидательное положение. Днем с высоты нашего кряжа было заметно малейшее движение у австрийцев. Мы тотчас открывали огонь, едва кто-нибудь из них показывался на поверхности земли. Поэтому в буквальном смысле слова ни одному австрийцу нельзя было высунуться из своих окопов. Дни стояли жаркие. Впереди наших окопов оставались неубранными трупы австрийцев, павших в первой атаке быхавских позиций. Они быстро начали разлагаться, и в воздухе иногда тянуло нестерпимой вонью. Днем ружейные выстрелы были довольно редки, больше гремела артиллерия, но ночью австрийцы нервничали даже больше, чем мы. Их секреты пускали пулю за пулей для собственного успокоения, и оттого получалось впечатление редкой ружейной стрельбы по всей линии. Яркими звездами вспыхивали ракеты. Не успевала гаснуть, мигая, одна, как в другом месте уже взвивалась другая. Пули взвизгивали над головой, а иные рикошетировали о бруствер окопов и жалобно заливались то низкими, то тонкими звуками, которые отчетливо прорезали ночную тишину; некоторые тяжело, как брошенный камень, ударяли впереди по ржи.

На четвертый день нашего пребывания в окопах под Быхавой, едва забрезжил рассвет, как австрийцы открыли ураганный огонь из всех своих орудий, сосредоточив его главным образом по участку нашего батальона вправо и влево от шоссе. После первых же орудийных залпов, жертвой которых стали несколько солдат моей роты, мы все бросились искать спасения в убежищах, так как в передовых окопах оставаться было немыслимо. Я с прапорщиком Муратовым едва успел добежать до нашего блиндажа, так как десятки снарядов с ревом и грохотом уже рвались вокруг нас. В блиндаже был и телефонист с телефонной трубкой в руках. Мы все были одинаково сильно взволнованы. Казалось, что вокруг нас начинается страшное вулканическое извержение. Непрерывный рев орудий сливался с оглушительным грохотом разрывавшихся почти одновременно десятков снарядов, которые буквально молотили наши окопы: «Бу-бу-бу-брру-бу-бу-брррр-у-у-бу-бу-бу…» Земля стонала от этого адского грома. Стенки нашего блиндажа осыпались от сотрясения. Мы все оцепенели от ужаса. Некоторые снаряды взрывались совсем близко от нашего блиндажа, пахло пороховыми газами… Визг осколков смешивался с страшным грохотом вокруг, от которого мешался рассудок… Вдруг один из них с треском пробил узенькую дверцу и глубоко врезался в землю шагах в двух от прапорщика Муратова. Мы все в испуге стали жаться к стенке. Над нашими окопами вследствие множества разрывавшихся снарядов поднялось густое облако дыма и пыли. Со стороны казалось, что мы все погибли в этом аду… Капитан Шаверов пробовал сговориться с нами по телефону, но не только в телефон ничего не было слышно, но даже своего собственного голоса и того нельзя было расслышать среди неописуемого грома и треска. Действительно, это был страшный стальной ураган, который смешал все на своем пути… Моральное впечатление от этого чудовищного артиллерийского огня превосходит всякое описание. Мы чувствовали себя так, как может чувствовать себя человек, очутившийся на вершине огнедышащей горы. Поднявшееся от взрывов снарядов облако пыли и дыма заслонило от нас солнце, и в нашем блиндаже стало тускло, как в могильном склепе. Что делалось вокруг нас среди этого бешеного урагана, мы ничего не знали и знать не могли, так как всюду были смерть и разрушение, и, если что и было еще живое, разве только в блиндажах, которые могли противостоять этой адской силе. Мы все были в состоянии какого-то обалдения и оглушения. Узкий ход в наш блиндаж постепенно засыпался землей…

Разорвись тут какой-нибудь тяжелый снаряд, и мы рисковали быть заживо погребенными… Под прикрытием такого бешеного огня австрийцы без всяких потерь могли подойти к нашим окопам и затем чуть не голыми руками переловить нас, как зайцев. Вот каким чудовищным в современном смысле тараном немцы пробивали брешь в разных участках нашего огромного фронта и затем теснили наши армии. Но что мы могли противопоставить этому страшному оружию? Единственно, это такую же могучую артиллерию, и с нескончаемым запасом снарядов, и наличие свободных резервов, готовых в любом месте ликвидировать прорыв. Но, увы, ни того, ни другого у нас не было…

Ураганный огонь австрийцев то ослабевал, то разгорался с новой силой. Он продолжался таким образом без малого четыре часа. Австрийцы били по окопам и по проволочным заграждениям. У них, да и у нас тоже не оставалось никакого сомнения в том, что от наших окопов и проволочных заграждений не осталось ничего. Наконец, огонь достиг своего крайнего напряжения. Близилась минута атаки… Мы все это чувствовали, но не смели пошевельнуться, настолько мы были деморализованы огнем.

Вдруг, что это? Орудия продолжали еще греметь с той же силой, но наверху над нами стихло. «Перенесли огонь по тылу… атака…» – мелькнуло у меня, как молния.

– Вперед!!! – крикнул я как безумный, точно передо мной была целая рота.

– Телефонист! Передай, что атака!..

Я и прапорщик Муратов бросились к двери. Она оказалась полузасыпанной. Раз, два, три! – наперли плечом, и дверь с треском повалилась.

Мы выскочили вон с дикими криками:

– В окопы! В ружье! Скорее!!!

Но солдаты – ах, какие это тогда были молодцы! – сами почувствовали момент. Как муравьи из своих кучек, мгновенно повылезали они из блиндажей и не по полузасыпанным ходам сообщения, а напрямик по изборожденному воронками скату кинулись они к почти разрушенным окопам. Да и пора уже было: как черная туча, надвигались с криками австрийцы снизу и были уже у разбитых проволочных заграждений. Выстрел… другой… третий… все чаще и чаще, и вдруг, о чудо! Точно мертвые встали из-под земли! В мгновение ока по всему фронту жарко затрещали ружья и пулеметы. Это было так неожиданно для австрийцев, считавших нас всех похороненными. Но они упорно лезли, как пьяные, на нашу проволоку, запутывались в ней и сотнями гибли от нашего огня.

– Бей, бей, братцы!.. Так его!.. Еще!.. Еще!.. – не помня себя вопил я.

А прапорщик Муратов на другом конце роты тоже воодушевлял солдат. Горушка с кладбищем правее нас, чуть и впрямь не ставшая настоящим кладбищем для ее защитников, была вся исковеркана воронками от снарядов, но и та теперь ожила.

Несколько наших пулеметов, установленных на самом кладбище, косили австрийские колонны, бросившиеся на штурм. Наконец, австрийцы не выдержали нашего дружного огня и, точно волны во время отлива, отхлынули назад…

– Ура-а-а!.. – пронеслось по нашей линии. Нас охватило такое воодушевление, что мы и сами готовы были броситься вслед за австрийцами.

Еще жарче затрещали ружья, безостановочно строчили пулеметы. Гремели наши батареи. Шрапнели низко стлались по земле. Австрийцы окончательно не выдержали и обратились в паническое бегство, усеивая своими трупами и ранеными весь скат. И только тогда, когда они укрылись в своих окопах и сами, в свою очередь, начали оттуда стрелять, наш огонь ослабел и постепенно затих. Так кончилась вторая попытка австрийцев взять нашу укрепленную позицию у Быхавы, стоившая им таких огромных жертв и разбившаяся о стойкость и мужество русского солдата. О, если бы нам дали тогда такую артиллерию, какой располагал наш враг, другая бы совершенно получилась бы картина… Австрийцы, убедившись в неудаче своей атаки, снова открыли артиллерийский огонь по нашим окопам, словно желали этим сорвать свою злобу. Мы снова принуждены были искать спасения в убежищах. Но атака больше не повторилась, и бой вскоре совершенно затих. У меня в роте оказалось три убитых и с десяток раненых. С наступлением темноты убитых, наших и австрийских, вблизи похоронили, поужинали и лихорадочно принялись за приведение в порядок разрушенных окопов и проволочных заграждений. Работать приходилось под огнем. Австрийцы часто бросали ракеты и, заметив что-нибудь подозрительное в наших окопах, тотчас открывали огонь из пулеметов. Это нам не обошлось даром. За ночь один в моей роте был убит и несколько ранено.

Приблизительно то же самое было и в других ротах. Но, как бы там ни было, к утру окопы и проволочные заграждения были поправлены, и мы снова готовы были встретить врага. Но австрийцы не могли еще оправиться после нанесенного им тяжелого поражения, и только на третий день после того они возобновили попытку нас атаковать.

Снова два часа без перерыва австрийская артиллерия била по нашим окопам и проволочным заграждениям, и затем пехота бросилась в атаку, но и на этот раз австрийцы с большими для них потерями были отбиты и снова отхлынули в исходное положение. После того они уже пассивно держались в своих окопах, бросив всякую надежду сбить нас с быхавских позиций. Такую же неудачу потерпели австрийцы и правее нас по всему фронту нашей дивизии. Как вдруг боевая обстановка неожиданно изменилась в нашу пользу. Дело в том, что австрийцы, бросив на нашу позицию у Быхавы свои крупные силы, оставили на своем левом фланге для прикрытия операций у Быхавы лишь слабый заслон в том расчете, что наша армия настолько теперь считалась расстроенной, что от нее ни в коем случае нельзя было ожидать активности. Это обстоятельство было учтено нашим командование, и на помощь нам была двинута из резерва свежая сибирская стрелковая дивизия.

Был жаркий июльский день. Парило. Воздух был отравлен ядовитым запахом разлагавшихся австрийских трупов. Время уже было за полдень. Солнце палило нещадно. Как недавно еще мы спасались в блиндажах от австрийских снарядов, так теперь приходилось искать там спасения от зноя, так как там была приятная сырая прохлада. На передовой линии наступило затишье. Только изредка то там, то сям раздавались с нашей и с австрийской стороны одиночные ружейные выстрелы. Я и прапорщик Муратов лежали на соломе в своем блиндаже. Прапорщик Муратов крепко спал. У телефонного аппарата со скучающим сонливым видом сидел дежурный телефонист. Вдруг в трубке загудело, точно дальний рожок железнодорожного стрелочника: «Ту-ту-тууу…» Телефонист быстро схватил трубку

– Четвертая рота! Слушаю!.. Я передаю трубку!.. Ваше благородие! Вас просит батальонный…

Я вскочил и приставил трубку к уху. Говорил капитан Шаверов.

– Вы поручик Никитин?

– Так точно…

– Правее нас сибирская дивизия перешла в наступление… Будьте на всякий случай готовы!

– Слушаюсь.

Я разбудил прапорщика Муратова и объяснил ему в чем дело. Мы поспешно вышли из блиндажа.

– Ермолаев!

Из окопчика для вестовых, вырытого у нашего блиндажа, выскочил Ермолаев без фуражки и без пояса.

– Что изволите, ваше благородие?

– Передай фельдфебелю, чтобы сию минуту люди стали за ружья! Только без суеты.

Мы с прапорщиком Муратовым ходом сообщения вышли на передовую линию и стали всматриваться в бинокль в ту сторону правее нас, где, по нашему мнению, должна была наступать сибирская дивизия. Но там пока никого не было видно. Против нас в австрийских окопах было совершенно спокойно. Австрийцы по-видимому и не подозревали о готовящемся им сюрпризе.

Между тем солдаты моей роты, встревоженные моим приказанием, стали по ходам сообщения прибегать на передовую линию. Но, видя, что австрийцы не наступают, успокоились и тихонько переговаривались между собой, что это такое все значит. Так в напряженном ожидании прошло около часа. Я уже начинал думать, что тревога была напрасна! Но вот правее нас прогремели раскаты орудий. Звучной волной прокатились они в знойном воздухе и замерли. Но вот опять: «Бррр-у-у-у-умм…» Раскаты были похожи на далекий гром. Можно было подумать, что приближается гроза. Но туч нигде не было видно. Орудийная канонада усиливалась. Я с трепетно бьющимся сердцем всматривался вправо, в ту сторону, откуда ожидал наступление сибиряков. К чести сибирских частей нужно сказать, что они по праву заслужили добрую боевую славу, и, где бы они ни появились, нередко они спасали положение, а иногда одерживали блестящие победы. Достаточно вспомнить первое наступление немцев на Варшаву осенью 1914 года, в котором принимали участие лучшие германские войска. Уже предместья Варшавы обстреливались неприятельской артиллерией. Участь ее, казалось, решена. Но стремительный натиск сибирских полков, брошенных в бой прямо из вагонов, спас положение. Немцы обратились в паническое бегство, бросая орудия и обозы. Всюду, где ни появлялись сибирские части, они приносили с собой дух бодрости и уверенности в победе. «Сибиряки пришли! Сибиряки пришли!» – так обыкновенно говорили о них у нас. Об австрийцах они выражались с презрением, разбить их, по выражению сибиряков, было все равно что раз плюнуть. Да и у нашего высшего командования сибирские войска были на особом счету, нечто вроде гвардии 2-го разряда, поэтому почти все сибирские корпуса были сосредоточены на германском фронте.

И нужно сознаться, что боевая подготовка сибирских частей стояла выше подготовки наших войск Центральной России по той простой причине, что офицерский и унтер-офицерский кадр сибирских полков почти сплошь состоял из лиц, прошедших суровую боевую школу Русско-японской войны. Да и само по себе население Сибири, влившееся в сибирские полки в силу каких-то там причин, климатических, что ли, или там экономических, известно своей выносливостью и крепким здоровым духом.

Итак, возвращаюсь к рассказу. Я не отрываясь смотрел в бинокль. Вдруг далеко правее нас из-за складки местности вынырнули какие-то колонны. Сразу нельзя было разобрать, чьи это – наши или австрийские. Но еще несколько минут, и все стало ясно: N-ская сибирская дивизия развернулась у нас на глазах, как на параде, и густыми цепями перешла в наступление. Орудийные залпы сменялись один за другим, но чувствовалось, что там у противника совсем мало артиллерии. Шрапнели рвались высоко, это указывало на то, что враг начинает нервничать. Ружейной стрельбы за дальностью расстояния не было слышно, но зато хорошо видно было, как австрийские пули поднимали пыль между цепями. Но цепи, казавшиеся издали игрушечными солдатиками, скользили все вперед, отблескивая штыками на ослепительно-ярком солнце. Наконец, складка местности снова скрыла от наших глаз цепи сибиряков, и мы окончательно потеряли их из виду. Австрийцы, занимавшие свои окопы в низине, не могли видеть наступление сибирской дивизии, и потому они не проявляли никаких признаков беспокойства, тем более что и артиллерийская канонада на нашем правом фланге, на их левом, вскоре затихла, и, как казалось, ничего подозрительного не было в окружающей обстановке. Кое-где разве раздавался только случайный ружейный выстрел. Странным могло лишь показаться то, что высоко в небе стал кружиться над районом Быхавы неприятельский аэроплан, точно что-то высматривая.

Было уже около пяти часов пополудни. Дневной зной стал спадать. На западе небо стало заволакиваться тучами. Приближалась гроза. Недаром весь день парило.

Где-то далеко-далеко слышались глухие удары не то грома, не то орудий. Мы все время оставались в неведении о том, что случилось с N-ской сибирской стрелковой дивизией и удачно ли было ее наступление. Мы даже склонны были думать, что наступление не увенчалось успехом, так как ниоткуда мы не получали никаких известий. Как вдруг впереди верстах в двух от нас показались какие-то цепи, которые быстро скользили чуть-чуть наискосок во фланг и тыл австрийцев, занимавших окопы вдоль нашего кряжа. Цепи точно из земли выросли.

– Ваше благородие! Австрийцы!!! – стали мне кричать солдаты.

– Да нет, врешь! Наши! Наши, братцы! – кричали другие.

Возбуждение всех росло с каждой минутой. Я сам был в полном недоумении, за кого принять эти цепи, за наших или за австрийцев. Если это австрийцы, то почему же они идут так наискосок и почему именно теперь? Что это, наступление? Резервы?.. Что-то не похоже… А если это наши, то почему же австрийцы сидят себе смирно в окопах? Или они еще не видят их? Все впились глазами в наступающие цепи и с напряженным вниманием ждали, что будет.

Между тем гроза приближалась. Уже видно было, как далекая молния прорезала темную тучу. Стало мрачнее. Вдруг хуторок, что был у шоссе впереди в полуверсте от нас, закурился дымом больше и больше. Сверкнуло пламя. В этот момент смотрю, бежит ко мне Ермолаев, сломя голову, прямо поверху, и, махая от радости шапкой, кричит:

– Наши! Это наши наступают!!!

Австрийцы сделали два-три выстрела по нему. Дзык-нули пули, и одна из них ударилась оземь и взбила пыль у самых почти ног Ермолаева.

– Ах ты, туды твою растуды… – отпустил крепкое словечко Ермолаев и спрыгнул в окоп около меня. – Ваше благородие! По телефону передали, что сибирцы прорвали фронт и зашли в тыл…

Но я и сам видел, что у австрийцев начинается что-то неладное. То там, то сям начинали дымиться пожары; в тылу замелькали какие-то повозки, верховые с передовых австрийских окопов начали убегать в тыл, прятались во ржи отдельные фигуры. Наше настроение стало подниматься. Солдаты рвались вперед.

Между тем наши цепи подошли уже настолько близко, что теперь они видны были и австрийцам, сидевшим в окопах. Солнце зашло за тучки, и картина разыгрывавшегося боя стала еще мрачнее. Молния сверкала на темном небосклоне запада. Гром сердито рокотал. Появление в тылу у австрийцев наших войск вызвало среди них неописуемую панику. Точно по какому-то сигналу, они сразу по всей линии поднялись и, сбиваясь в кучи, бросились назад, но видя перед собой там наши стройно наступающие цепи, метались в разные стороны.

– Ура-а-а!!! – загремело по линии наших окопов.

Без всякой команды солдаты сами открыли убийственный огонь по отступающим австрийцам. Дружно по всей линии застрочили наши пулеметы и буквально косили австрийцев, которым некуда было деться.

– Вперед!!! Вперед!!! – загудело по нашей линии, и, подчиняясь какой-то неудержимой стихии, завладевшей нами, весь наш полк вдруг ринулся из окопов вперед, преследовать совершенно ошеломленного врага.

– Ура-а-а! Ура-а-а!.. – гремело кругом.

Мы перебрались через свои проволочные заграждения и бежали по ржи, перескакивая через множество разложившихся трупов австрийцев. Пробежали австрийские окопы, где только мелькнули в глазах раненые и убитые австрийцы, брошенные ружья и ранцы. Австрийцы, десятками и сотнями прятавшиеся во ржи, выскакивали к нам навстречу с поднятыми вверх руками. Мы брали их в плен…

Откуда ни возьмись вдруг выскочила какая-то лихая сотня наших казаков и, рассыпавшись в цепь, обогнала нас и понеслась вслед за австрийцами с пиками наперевес. Слышались крики, гиканье казаков и беспорядочные отдельные выстрелы разбитых австрийцев. А правее в это время появились черные массы нашей конницы. Отстреливалась какая-то австрийская батарея, и огни шрапнелей зловеще сверкали на фоне надвигавшейся темной тучи… Стал накрапывать дождь. Момент для удара больших конных масс был очень подходящий, но почему-то густые массы нашей кавалерии, видневшиеся под горизонтом, топтались на месте, вызывая тем наше бурное негодование. Трудно сказать, была ли это нерешительность или это диктовалось стратегическими условиями.

Почти три версты продолжалась наше безостановочное преследование австрийцев совместно с частями N-ской сибирской дивизии. Преследование это носило какой-то хаотический характер. Ни от кого никаких распоряжений мы не получали, и потому, в конце концов, сами остановились, не зная, что нам дальше делать. Ветер стал крепчать. Через весь небосклон блеснула молния. Резко зарокотал гром, и разразилась гроза. Дождь лил как из ведра, но после дневного зноя и горячки боя просто даже приятно было попасть под этот душ. Я стоял на шоссе, а люди моей роты, сбившись в кучки, стояли поодаль. В это время по шоссе мимо нас в сторону тыла проехали рысью два казака. Они ехали почти рядом, у одного впереди себя поперек седла было перекинуто изогнутое мертвое тело. Мне были видны только закостенелые ноги, так как остальная часть туловища была по ту сторону лошади. Эта последняя, чуя на себе мертвое тело, шла неспокойно. Другой казак был без папахи. Голова его была забинтована пропитанным кровью бинтом. Лицо было покрыто смертельной бледностью. Он чуть держался в седле. Это были казаки той сотни, которая, обогнав нас, бросилась преследовать австрийцев.

– Кого везешь? – спросил я казака.

Тот немного осадил лошадь.

– Сотенного командира… Мы бросились в атаку и в аккурат наскочили на пулемет… Чуть не всю сотню пересек… Сотенного убило.

– А далеко австрийцы?

– Не-е… Недалече, версты ня будя…

При последних словах казак тронул лошадь и поехал дальше. Стало смеркаться. Туча прошла, и дождь перестал. На небе зажглись уже первые звездочки, когда мы получили, наконец, приказ вернуться в свои окопы, оставив только впереди разведывательные партии. Поражение австрийцев было настолько тяжелое, что в последующие два дня они не смели даже приблизиться к нашей укрепленной линии, а продолжали оставаться на той линии верстах в трех-четырех от нас, куда они были отброшены нашей блестящей контратакой. Такая же приблизительно участь постигла и другие части австрийской армии эрцгерцога Иосифа. Вместо того чтобы прорвать наш фронт и способствовать окружению наших армий, оперировавших в Польше, армия эрцгерцога Иосифа сама оказалась разбитой, и на ее место спешно перебрасывались германские части.

Но разгром армии эрцгерцога Иосифа не мог все же оказать решительного влияния на дальнейший ход военных событий. Ударная группа Макензена прорвала наши холмские позиции, и вследствие этого и нам с тяжелым сердцем пришлось очистить укрепленную линию у Быха-вы, где упорный, сильный враг получил от нас неожиданный жестокий удар.

Как бы там ни было, хотя, в конце концов, мы и принуждены были отступить, но нужно сказать, что бои у Быхавы и у Холма имели огромное стратегическое значение. Удерживая в течение двух недель на этой линии отчаянный натиск австро-германцев, мы тем самым спасли от окружения наши приваршавские армии, очутившиеся в мешке. Такую же точно неудачу терпели германцы на Нареве к северо-востоку от Варшавы. Благодаря этому дерзкий план немцев окружить наши армии в Польше не увенчался успехом. Мешок успел выровняться, и наши армии начали отходить в полном порядке на линию крепостей Ковно – Гродно – Брест-Литовск. На этом я и закончу настоящую главу.

Целые сутки почти без перерыва мы отступали, останавливаясь иногда лишь на часок-другой, чтобы отдохнуть и подкрепиться пищей. Противник следовал за нами по пятам.

По слухам, австрийские части, действовавшие против нас, были снова заменены германцами. Хотя нам и тяжело было примириться с вынужденным отступлением, но удача под Быхавой ободрила нас; в войсках дух был прекрасный, и вера в силу русского оружия, вера в конечную победу еще не угасла в наших сердцах. Да и для германцев упорные бои на Нареве у Быхавы и у Холма были хорошим уроком.

Они, эти бои, свидетельствовали о том, как далека была еще наша армия от капитуляции.

Германское командование, не успев добиться окружения наших армий ни в Галиции, ни в Польше, решило теперь стремительным преследованием и с крайним напряжением всех своих сил добить остатки наших армий, отступающих в глубь России. Это был грозный девятый вал, перемахнувший через Польшу и Прибалтийский край и готовый уже хлынуть в наши центральные губернии…

Но вернемся к рассказу. Удача под Быхавой, как я уже сказал, вызвала в нас новый прилив боевой энергии. Это, конечно, отразилось и на мне. В течение всего дня отступления меня назойливо преследовала мысль устроить новую засаду. Успех первой засады, описание которой читатель, вероятно, еще помнит, не выходил у меня из головы, и меня так подмывало попытать еще раз счастья. На привалах я подолгу всматривался в карту, выбирая по ней место засады, советовался с прапорщиком Муратовым, и, в конце концов, мы выработали план и решили сделать новую засаду. Но ввиду того что много хороших, боевых солдат моей роты было или убито, или переранено в последних боях, я решил на этот раз устроить засаду с 30 охотниками-разведчиками, собранными от нашего батальона. Наш адъютант поручик Сорокин обещал предупредить все части нашей дивизии по заступлении на позицию о нашей засаде, дабы нас не приняли за противника и не открыли бы по нам огонь. Вечером первого дня отступления на большом привале по приказанию капитана Шаверова из рот нашего батальона были вызваны охотники. Желающих оказалось больше, чем нужно. Я отобрал самых лучших 35 человек и приказал им пока все время находиться при моей роте и слушать моих приказаний. После двухчасового привала наш полк продолжал дальнейшее движение. Тихая теплая летняя ночь умиротворяюще действовала на наши души, закаленные в суровой обстановке войны. Позади нас кое-где виднелись пожарища – единственные свидетели войны, так как канонады нигде не было слышно. Рожь уже начали жать, и свежесжатые копны ржи были разбросаны по полям. А сверху смотрела и обливала землю бледным светом полная задумчиво-спокойная луна. Шли всю ночь. Утром, когда взошло солнышко и ослепительноярко заиграло на небосклоне, наш полк втянулся в лес, простиравшийся в длину версты три и с две версты в ширину. Этот лес я и избрал местом нашей засады, едва не кончившейся для нас всех гибелью. Одна дорога, по которой мы отступали, проходила насквозь через весь лес, причем к концу шла по правой опушке, если стать лицом к противнику. Перпендикулярно к этой дороге через середину леса проходила другая дорога. Когда наш полк пошел дальше, и я остался на перекрестке дорог с прапорщиком Муратовым и со своими 35 охотниками, меня охватила знакомая мне жуть. На мгновение во мне шевельнулось что-то вроде раскаяния. Мне показалось, что место засады мною выбрано крайне неудачно. Это была настоящая западня, которую я сам себе приготовил. Ведь мы находились в густом лесу, где так трудно было ориентироваться! С любой стороны нас могли бы обойти, и мы ничего не заметили бы, тем более что до нашей позиции было версты четыре. Но теперь уже было поздно. Вернуться к своим – смешно было даже об этом подумать; это значило расписаться в своей трусости, и я стряхнул с себя минутную слабость.

Вид бравых, закаленных в боях солдат, моих охотников, которые стояли и сидели в сторонке и спокойно курили, меня ободрил. «Нет, с такими молодцами не пропадешь!» – подумал я. Пора, однако, было занимать боевое положение, так как противник мог быть уже недалеко. Прапорщику Муратову я дал 15 человек и велел ему занять левую опушку леса у дороги, 15 человек я оставил при себе и расположился в центре у перекрестка дорог; пять человек под командой фельдфебеля Городенко я выставил на правой опушке, которая была близко от меня, для наблюдения за нашим правым флангом. Всем было строго приказано соблюдать полную тишину, скрытность и ни в коем случае не стрелять без моей и прапорщика Муратова команды.

С этим мы и разошлись по своим местам. Я отвел своих людей в лесную чащу шагов на 40 от дороги, соединявшей правую и левую опушки, а у самой дороги у густого орехового куста выставил часового и подчаска. В этом месте дорога делала небольшой изгиб, и потому отсюда вправо и влево на большое расстояние была видна вся дорога. Неприятельским разведчикам непременно нужно было пройти эту дорогу, так как она была перпендикулярна направлению их движения. Поэтому мы их должны были увидеть раньше, чем они нас. Это обстоятельство было, конечно, нам на руку.

В лесу было так тихо и хорошо, что как-то совсем не верилось, что идет страшная, кровопролитная война и что грозные полчища врага наступают по всему фронту, а наша маленькая горсточка людей, оторванная от своих, затерялась тут где-то в лесу и изготовилась к бою… Просто даже не чувствовалось той смертельной опасности, которая повисла над нами. Лес был смешанный. Наряду со стройными, высокими соснами стояли белые березки, осины.

В том же месте, где расположился я со своими людьми, был густой орешник. Лесная прохлада и тишина вокруг располагали ко сну, я прилег на траву и незаметно для себя задремал. Сон был очень крепкий, но чуткий. Не прошло и часа, как мне сквозь сон показалось, что где-то вверху над головой что-то гудит или жужжит.

Я проснулся и приподнялся на локте. В первую минуту я не мог сообразить, где я и что со мной… Но действительно над головой что-то гудело. Я вскочил и прислушался. Над нами не особенно высоко реял германский аэроплан. Он мелькнул раз-другой между макушками сосен. Вдруг словно незримый град пуль ни с того ни с сего с шумом и треском пронесся по лесу, сбивая веточки, листья деревьев. Что-то камнем ударило в двух-трех местах около меня так сильно, что я невольно съежился.

Это было тем более странно, что стрельбы ни с аэроплана, ни с какой другой стороны не было слышно. Небо же было совершенно безоблачно, и поэтому граду тоже неоткуда было взяться. «Что за диво?» – думалось мне. Это явление, производившее впечатление чего-то сверхъестественного, по всей вероятности, еще больше поразило моих солдат. Вообще, как уже раз мною и отмечалось, наше простонародье, сражавшееся на фронте, было проникнуто каким-то суеверным страхом перед всякими немецкими «хитростями». Но тотчас все разъяснилось. Ко мне подбежал какой-то солдатик.

– Ваше благородие, вот посмотрите, что это? Как ударило в толстую ветку, пробило ее и еще в землю вонзилось… Аккурат около меня…

При этих словах солдатик протянул мне что-то вроде длинного, с четверть аршина, гвоздя толщиной с мизинец, причем нижняя половина была гладкая и заостренная, а вдоль верхней шли с каждой стороны по желобку. Я догадался, что это была одна из тех сотен стрел, которые были только что сброшены на наш лес с германского аэроплана при помощи особого аппарата. При падении с огромной высоты стрелы эти, развивая бешеную скорость, приобретают страшную пробивную силу. Говорят, были случаи, когда одна такая стрела, попав сверху в голову всадника, пробила его самого и лошадь под ним. Рассмотрев стрелу, я спрятал ее себе в карман на память.

– Это стрелы… Германец сбросил с аэроплана. А что, перепугались, чай? – с улыбкой обратился я к солдатику.

– Так что, как не знамши… Ишь, бестия, чего не придумает… – конфузливо улыбаясь, промолвил тот.

Аэроплан улетел дальше, и снова в лесу стало тихо.

Прошли часа три напряженного ожидания, показавшиеся нам вечностью. Между мною и правой и левой опушками поддерживалась непрерывная связь, но никаких сведений о приближении противника ни с какой стороны еще не поступало. После нашего временного успеха у Быхавы противник, очевидно, двигался с большими предосторожностями. Меня это начинало сильно нервировать; воображение разыгрывалось. То обстоятельство, что противник долго не показывается, стало мне казаться подозрительным. Мы кое-как еще могли уследить за тем, что делалось впереди у нас и на флангах. Но тыл у нас был совершенно не обеспечен, и мы, находясь в 4–5 верстах впереди своих, абсолютно не знали, что делалось позади нас. Легко могло случиться, что немцы каким-нибудь образом были осведомлены о нашем пребывании в лесу, и им совершенно свободно, незаметно можно было бы зайти нам в тыл со стороны задней опушки леса, и нам ничего другого не оставалось бы, как положить оружие или погибнуть. Все это было возможно, и потому картины одна мрачнее другой вставали в моем возбужденном воображении. Но при всем том я не терял бодрости духа, и хотя еще и теперь было в моих руках избегнуть опасности, отдав приказ об отступлении, но я решил оставаться на месте и довести начатое дело до конца, чем бы оно ни кончилось.

Между тем приближалась решительная минута, и события вдруг развернулись с головокружительной быстротой. Я прислушивался к каждому шороху. Около меня немного впереди цепью лежали в траве мои солдаты. Под влиянием надвинувшейся опасности они тоже присмирели и ждали, что будет. Но вот впереди треснула сухая ветка… Слышу, кто-то бежит ко мне от дороги. Раздались ветви орешника и передо мной очутился солдатик, который был, должно быть, в подчасках у дороги. Лицо его было взволнованно:

– Ну что? – тихо спросил я.

– Ваше благородие, сейчас германец вышел на дорогу и долго стоял, поглядел, поглядел по сторонам и обратно ушел в лес… И совсем близко было, просто вот тут рядом… Здоровый эдакой, с винтовкой, в каске… Больно хотелось в него пальнуть, да как ваше благородие приказали не стрелять…

– Да, да и молодец, что не выстрелил… Ну, беги назад и смотри зорко на дорогу.

Хотя рано или поздно и нужно было ожидать появления противника, но все-таки известие о том, что немцы уже тут и что нас разделяет только дорога, произвело на меня неприятное впечатление. Это похоже на то, как человек реагирует на смерть своих близких. Он прекрасно знает, что никому не избежать смерти и что рано или поздно она за каждым придет, но когда смерть действительно вырывает кого-нибудь из нашей среды, то каждого из нас это в большей или меньшей степени волнует. Я ходил как наэлектризованный около цепи, приказав солдатам быть наготове. Мне было ясно, что появившийся германский разведчик был, конечно, не один… В лесу за дорогой, без сомнения, скрывалась целая их партия. Мне не давал покоя вопрос, обнаружили ли они нас или еще нет. Скорее всего, они подозревали о нашем присутствии, так как почему-то они не решились перейти дорогу. Начиналась игра не на жизнь, а на смерть. Вдруг со стороны левой опушки, где должен был находиться прапорщик Муратов, глухо треснул залп, за ним почти тотчас другой… И снова наступила зловещая тишина. У нас было условлено с прапорщиком Муратовым стрелять только в крайнем случае, и потому можно было безошибочно сказать, что противник там подошел совсем близко.

Теперь мы были открыты, и наше дальнейшее пребывание в лесу грозило нам гибелью. Рассудок подсказывал мне, что, пока еще не поздно, нужно как можно скорее уходить отсюда. Но в то же время что-то удерживало меня на месте подобно тому, как человек, взглянувши в бездонную пропасть, не в состоянии оторваться и стоит, точно прикованный… Я в сильном волнении ожидал известий от прапорщика Муратова. От правофлангового дозора я тоже никаких донесений не получил. Я начинал уже терять голову, как вдруг в чаще леса слева от нас послышались торопливые шаги людей и сдержанный говор. Еще несколько минут ожидания, и к нам с сияющими, взволнованными лицами подошла группа солдат с прапорщиком Муратовым во главе. Между ними был пленный германский кавалерист. Я чуть не подпрыгнул от радости. Мы все бросились им навстречу, забыв совсем, что у нас перед самым носом сидят в лесу немцы. Не зная, в каких мы силах занимаем лес, они не решались нас атаковать. Я горячо жал руку прапорщика Муратова.

– Дорогой Николай Васильевич! Ну расскажите, как же там это у вас было?

– Все вышло очень просто. Я уже начинал терять терпение в ожидании немцев, как вдруг впереди на дороге на открытом месте показался германский разъезд человек в восемь. Разъезд шагом, как бы с опаской двигался на нас, блестя на солнце пиками и касками. Приблизившись к опушке нашего леса так на полверсты, немецкий разъезд рассыпался редкой цепью и остановился. Тотчас от цепи отделились два кавалериста и рысью направились прямо на нас и подъехали почти к самому нашему носу так что нам слышны были их отрывистые восклицания и фырканье разгоряченных коней. Я приказал не стрелять, и мы попадали на траву не смея пошевельнуться. Оба кавалериста, вероятно, ничего не обнаружив, повернули назад и галопом понесли к своим. Признаться, по спине мурашки пробежали. Эти два передовых разведчика присоединились к цепи, и разъезд легкой рысцой двинулся вперед в полной уверенности, что опушка леса нами не занята. С каждой минутой расстояние между нами сокращалось.

Мы все приникли к земле, приготовившись стрелять. Когда оставалось до противника не более чем сто шагов, мы дали дружный залп, потом другой… Немцы в панике бросились врассыпную, но двоих мы все-таки уложили наповал, они свалились на землю, а их лошади ускакали, а у этого молодца, – прапорщик Муратов указал рукой на пленного кавалериста, – была убита лошадь, и потому мы его живым взяли.

Пленный германец, заметив жест прапорщика Муратова и догадавшись, что речь идет о нем, улыбнулся, показав свои белые ровные зубы. Это был типичный пруссак с голубыми глазами и с лихо закрученными кверху «а la Vilchelme»[45] русыми усами. Гладко выбритое загоревшее лицо было мужественно и красиво. На ногах у него были высокие рыжие сапоги с зубчатыми шпорами. По всему видно было, что он был очень доволен тому, что попал к нам в плен. На все вопросы и жесты наших солдат, теснившихся около него, он только улыбался и молча кивал головой. Ни по-русски, ни по-польски он не знал ни слова. Я, однако, спохватился, вспомнив, что каждая минута промедления грозит нам быть отрезанными от своих, и приказал под конвоем трех солдат вести пленного вперед по дороге, которая шла вдоль опушки нашего леса, прямо в тыл.

Деревья здесь были редкие, и дорогу было видно далеко вперед. Настроение у меня было веселое и самое беззаботное, какое только может быть у человека, счастливо выпутавшегося из опасного положения. Я думал теперь только о том, как бы скорее добраться до своих, и не подозревал, какой сюрприз готовит мне судьба.

Три солдата с пленным германцем успели уже отойти от нас на несколько сотен шагов. Вслед за ними по той же дороге двинулся и я со своими молодцами. Дорога была широкая и прямая, и благодаря этому обстоятельству наша маленькая передовая группа вместе с пленным, двигавшаяся перед нами и игравшая роль как бы дозора, была хорошо нам видна. Я настолько был уверен в нашей безопасности, что даже забыл выставить меры охранения. Люди тоже шли беспечно, покуривая и весело болтая. Но не успели мы сделать и четверти версты, как вдруг впереди нас раздались какие-то частые ружейные выстрелы. Пленный и один из сопровождавших его солдат упали, вероятно, убитые или раненые, а двое других бросились сломя голову бежать в сторону от дороги и тотчас скрылись из виду.

Выстрелы продолжались. Все это случилось так неожиданно для нас, что мы тоже невольно поддались панике, опрометью бросились прочь с дороги и выскочили из леса на открытое поле. Некоторые нерастерявшиеся солдаты становились на одно колено и брали на изготовку, не зная, впрочем, куда стрелять, потом делали перебежки цепью и снова становились на одно колено, озираясь кругом, но были и такие, охваченные паникой, которые продолжали бежать без оглядки. Я сам чувствовал, что начинаю терять самообладание, так как не мог сразу отдать себе отчета в том, что произошло. А тут еще, как на беду, с противоположной стороны, где был наш правофланговый дозор, раздалось несколько выстрелов. Пули свистнули в воздухе. Смотрю, и наш правофланговый дозор тоже бежит сломя голову. Создалось впечатление, что противник нас окружает. Немалого труда стоило мне успокоить людей и привести их в порядок.

Я сообразил, что дорогу в лесу нам преградил и устроил в отместку нам тоже засаду тот самый разъезд, по которому дал два залпа прапорщик Муратов. Будучи скрыты от нас лесом, немцы быстро заехали нам вперед и засели у дороги. Это они и обстреляли нашу передовую группу и все-таки отбили живого или мертвого своего пленного собрата. Таким образом, с трех сторон от нас уже был противник, а до наших окопов оставалось еще версты три. Положение наше становилось отчаянным, особенно если принять во внимание, что дело нам приходилось иметь с передовыми частями германской кавалерии, которая благодаря своей подвижности легко могла взять в кольцо нашу отбившуюся от своих кучку; для этого оставалось немного. Судя по выстрелам, раздававшимся то там, то сям, противник был еще в небольшом числе. Это были, вероятно, его передовые дозоры, и нам нужно было вырваться из этого все более смыкавшегося кольца до подхода больших сил.

Пули то взвизгивали над головой, то камнем ударялись в землю, поднимая пыль. Все поле кругом стояло пустырем, и нас было видно как на ладони. Один из моих солдат был ранен в руку. Мы быстро, почти бегом отступали, все более уклоняясь влево. Огонь противника становился все чаще, и пули назойливее пронизывали воздух. «Что-то будет? Что-то будет? Господи, хоть бы не отрезали совсем…» – мелькало у меня в голове. Но вдруг впереди нас, как раз наперерез нам, вздымая клубы пыли, мчался сомкнутыми рядами конный отряд человек в сорок.

«Кавалерия!!! Кавалерия!!!» – раздался чей-то безумный возглас. Мы все застыли в оцепенении, не зная, кто это – немцы или наши. Вся моя цепь как один человек стала на одно колено и, уперев приклады в землю, ощетинила штыки.

– Не стрелять!!! – что было мочи крикнул я, предполагая, что это наши.

В мгновение ока к нам как вихрь подлетел кавалерийский отряд. Какая радость! Мы спасены! Это был конный разведывательный отряд сибирской дивизии. Разгоряченные, взмыленные лошади, едва удерживаемые уздой, храпели и не стояли на месте.

– А мы было приняли вас за немцев, – обратился ко мне лихой прапорщик – начальник отряда.

– Немцы устроили нам засаду вон там на опушке леса…

– Кавалерия?

– Да.

– За мной!.. – взмахнув хлыстом, крикнул прапорщик, и отряд, как вихрь, сверкая обнаженными шашками и поднимая клубы пыли, помчался в ту сторону, где немцы устроили нам засаду.

Тотчас оттуда была прекращена стрельба, так как спешившийся германский разъезд, вероятно, поспешил сесть на коней и скрылся.

Таким образом, путь нам был очищен, мы свернули на ту же самую дорогу, на которой немцы сделали нам засаду, и вскоре вышли на участок N-ской сибирской дивизии. Между тем командир нашего полка полковник Бойвид, обеспокоенный долгим отсутствием меня с моей командой разведчиков, в течение целого дня звонил по телефону по всему фронту нашей и N-ской сибирской дивизии, спрашивая о нас, но никто ничего не мог сказать ему о нашей судьбе. Поэтому к концу дня он уже перестал звонить, считая нас или попавшими в плен, или погибшими. Можно ли себе представить удивление полковника Бойвида, когда я под вечер, усталый и запыленный, явился к нему в штаб полка и доложил ему обо всем происшедшем с нами в этот день. Он только вытаращил глаза и со слезами благодарности обнял меня и поцеловал. Из трофеев у нас остались только седло и пика плененного нами, но потом отбитого германского кавалериста. Потери у нас тоже были незначительны. Два раненых и один пропавший без вести.

Всего только два дня наш полк имел возможность отдохнуть в дивизионном резерве. После кровопролитных боев у Быхавы противник, потерпевший в этом районе сильное поражение, произвел быструю перегруппировку частей. Потрепанные австрийские части были заменены германскими. Описанная в предыдущей главе стычка с неприятельской кавалерией свидетельствовала о том, что против нас уже были немцы.

А с немцами иметь дело было не так легко. И действительно, на третий же день немцы показали себя. На рассвете они пустили удушливые газы на фронте N-ской сибирской стрелковой дивизии. Как потом рассказывали немногие уцелевшие очевидцы этой неслыханной жестокости немцев, картина была ужасная и неподдающаяся никакому описанию. Густые бело-зеленые облака тяжелого газа медленно с шипением ползли к окопам сибиряков, подгоняемые легким утренним ветерком, точно какое-то страшное клубообразное чудовище подкрадывалось к своей жертве, готовое ее задушить своим смертоносным дыханием. Боже, до чего может дойти человеческая жестокость! Несчастные сибиряки были обречены на верную гибель, так как в то время у нас еще не было противогазовых масок. Слухи о том, что немцы применяют удушливые газы, давно уже ходили в наших войсках, вызывая в солдатах суеверный страх, а в офицерском составе чувство благородного негодования. Завидя облака удушливого газа, сибиряки в паническом ужасе бросились бежать из окопов, но были настигнуты удушливыми газами, и вскоре все пространство на протяжении нескольких верст, где прошли ядовитые газы, сделалось мертвым полем. Зелень и трава пожелтели и увяли, и несколько тысяч почерневших скорченных трупов удушенных героев недвижно лежали, рассеянные по всему полю, в разных позах и своим ужасным жутко-молчаливым видом как бы вопияли к небу об отмщении… Произведя газовую атаку на участок N-ской сибирской дивизии, немцы тотчас сами перешли в наступление и, не потеряв, разумеется, ни одного человека убитым или раненым, прошли нашу передовую линию и начали распространяться в тыл. Ликвидировать этот прорыв было нечем, так как в распоряжении нашего высшего командного состава под рукой не было свободных сильных резервов, и потому дан был приказ, не вступая с противником в бой, отойти на следующую позицию.

Около полудня наш полк двинулся походным порядком. Вправо и влево по линии фронта поднимался дым от пожарищ. День был знойный. Во многих местах рожь уже была сжата и сложена в огромные скирды, но теперь эти скирды и даже несжатая рожь были охвачены огнем, горели опустевшие жалкие деревушки. Вокруг было море огня и дыма. Невольно вспоминалась картина – отступление двенадцатого года, когда русская армия все сжигала и уничтожала на своем пути. Но тогда, быть может, это и имело смысл, теперь же это ничем не могло быть оправдано и лишь еще более разорило несчастных мирных жителей, волею судьбы попавших в сферу военных действий.

Отступление наше было безостановочное. К ночи мы вышли на линию Брест-Литовска, который оставался западнее нас верстах в двадцати пяти и теперь представлял собой грандиозное пожарище. Огромное зарево заняло собою чуть не полнеба. Ночь сама по себе была темная, но оранжевый отблеск отпылавшего Брест-Литовска придавал всему причудливый, какой-то фантастический вид. На перекрестке больших дорог произошла заминка, едва не превратившаяся в панику. Смешавшиеся в кучу люди и лошади казались какими-то призраками из потустороннего мира. Повозки обозов, артиллерийские парки, орудия – все это лезло друг на друга, раздавались крики, ругань, храпение и ржание лошадей, и на всем этом лежал спокойный бледно-розовый отблеск зловеще пылавшего вдали Брест-Литовска…

У всех нас было унылое настроение, так как мы видели, что лучшая наша первоклассная крепость была уже в руках врага…

На рассвете следующего дня мы заняли временную позицию по линии каких-то опустелых деревушек. Окопы, вероятно, наспех уже были вырыты местными жителями, но окопы были недостаточно глубоки, и их пришлось немного углубить. Впереди нас на расстоянии двух верст лежало в низине небольшое местечко. Утро было прекрасное. Солнце уже всходило, и вся впередилежащая местность была залита его яркими, животворными лучами. Утомленные длинным переходом и бессонной ночью солдаты спали вповалку где кто попало. Окопы моей роты пересекали большую дорогу, ведущую в тыл нашего расположения.

На этой дороге я стоял и смотрел вперед в бинокль. Но нигде не было заметно ни малейших признаков жизни, точно все живое вокруг вымерло. Вдруг где-то далеко впереди глухо щелкнули два-три выстрела, возвестившие нам о приближении передовых неприятельских разведывательных частей. Вскоре раздались ружейные выстрелы и в других местах. Было очевидно, что наша разведка столкнулась с неприятельской. Я, не отрываясь, смотрел в бинокль, стараясь различить движение противника. Мне показалось, что в отдалении около перелеска в клубах поднявшейся пыли мелькнули быстро промчавшиеся лошади, которые тащили не то повозки, не то орудия, трудно было разобрать. Скорее всего, это была, как я думал, конная батарея, выезжавшая на позицию. И я не ошибся. Не прошло и 15 минут, как именно с той стороны из-за леса донесся громовой раскат орудий. Казалось, природа вздрогнула от этого могучего удара, так дерзко ворвавшегося в мирную тишину ясного, спокойного утра. Снаряды с пронизывающим шумом пронеслись надо мной так, что я невольно присел на корточки. В то же мгновение позади меня треснули два разрыва. Я оглянулся. Шагах в двухстах от меня низко над дорогой повисли два белых таких невинных на вид шрапнельных облачка. «Ваше благородие! Уходите!» – кто-то крикнул мне из окопа. И едва я успел прыгнуть в окоп и согнуться, как снова гром в отдалении и почти одновременно две шрапнели с грохотом разорвались как раз против того места на дороге, где я только что стоял. На меня посыпалась земля, окутало шрапнельным дымом и силой взрыва бросило на дно окопа, но все же по милости Божьей я остался совершенно невредим.

Вслед за тем неприятельская батарея перенесла огонь несколько дальше и стала бить по деревушке. Теперь я имел возможность высунуться и осмотреться. Сердце мое невольно дрогнуло. Впереди, поблескивая на солнце штыками, спускались по скату к местечку густые колонны немцев. Их хорошо было видно даже простым глазом. «Ах, теперь бы артиллерией хватить…»Я бросился к телефону.

– Николай Васильевич! Обстреляйте залпами! – бросил я на ходу прапорщику Муратову.

Задудел телефон: «Ту-ту-ту-ту…» Телефонист торопливо передал мне трубку.

– Колонны противника спускаются к местечку, ради бога, передайте на батарею!.. Такого случая нельзя пропустить!

– Хорошо, я передам в штаб дивизии, только вряд ли что будет… Нет снарядов… – с горечью ответил мне адъютант.

– Да вы прямо на батарею…

– Нельзя. Теперь у нас новый приказ: артиллерии открывать огонь только с разрешения начальника дивизии…

«Трра-х, тррах!!» – это прапорщик Муратов начал обстреливать неприятеля залпами. Разговор со штабом полка оборвался, и я, готовый с досады рвать на себе волосы, смотрел на колонны противника, которые преспокойно продолжали двигаться на виду, точно знали, что у нас нет снарядов.

Это была просто какая-то насмешка над нами. Я все ждал, что вот-вот ударит наша батарея и запустит хоть несколько шрапнелей по такой заманчивой цели. Но напрасно, наша артиллерия молчала… Вскоре колонны скрылись в местечке. Я с досады плюнул и пошел на правый фланг своей роты.

Да, трудно безоружному противостоять вооруженному до зубов.

Около полудня немцы, надеясь на слабость наших сил и отсутствие артиллерийской поддержки, перешли цепями в наступление на фронте нашей дивизии, но были встречены таким жарким пулеметным и ружейным огнем, что принуждены были остановиться. Ночью был ползшей приказ о дальнейшем отступлении.

Наш полк шел в арьергарде. Шли почти безостановочно круглые сутки, и лишь утром второго дня мы заняли арьергардную позицию у деревушки N. На нас возлагалась тяжелая задача прикрыть отступление нашей дивизии и даже чуть ли ни целого корпуса. Нам отдан был приказ ценой каких угодно жертв задержать наступление противника до вечера. Иными словами, мы обрекались на гибель, чтобы тем самым дать возможность выйти из-под ударов противника сильно потрепанным частям нашего корпуса. Нужно заметить, что положение ухудшалось еще и тем обстоятельством, что в секторе отступления нашей дивизии встретилось непроходимое болото, через которое вело единственное шоссе. И вот для того чтобы прикрыть это шоссе у самого входа в болото, наш полк и занял позицию впереди деревни N. Позади деревушки протекала довольно широкая речка. Все три батальона стали на позицию, расположившись полукольцом, в центре которого была деревушка N. Наш батальон занимал правый фланг, левее был второй батальон, и еще левее был третий батальон. Артиллерии у нас не было. Моя рота при одном пулемете находилась на самом крайнем правом фланге в батальонном резерве. Позиция нашего батальона была довольно выгодная. Вперед открывался довольно хороший обстрел, между тем подступов для противника было очень мало.

Кое-где на неровной местности виднелась растительность. Рожь уже была убрана. Яровые хлеба темно-зелеными пятнами выделялись среди опустелых подернутых желтизной ржаных полей. В районе расположения моей роты местность, покрытая густым кустарником, круто спускалась к речке, за речкой тоже рос кустарник и начиналось болото, в этом месте, впрочем, проходимое.

На случай нашего отступления это обстоятельство было нам на руку, так как давало возможность скрытно от глаз противника выйти в тыл. Настроение у всех нас было подавленное. Все мы, а особенно офицеры, хорошо понимали, что нас бросили на съедение, но делать было нечего. Немцы, конечно, отлично знали, что в тылу у нас непроходимое болото, и потому, естественно, с их стороны следовало ожидать упорного натиска.

Заняв позицию, наш полк быстро окопался и, выслав вперед меры охранения, ожидал появления противника. Люди моей роты, расположившись между редким кустарником, спали как убитые. Осмотревшись кругом, я заметил впереди и несколько вправо, так в полуверсте от себя, ближе к речке, небольшую возвышенность. Я немедленно распорядился выслать туда дозор, которому поручил неустанно наблюдать за впереди лежащей местностью, чтобы в случае обхода противником с этой стороны немедленно дать мне знать. После того я устало опустился на землю под тень молодой березки и задремал. Сквозь дремоту я ясно различал шум неприятельского аэроплана, пролетавшего над расположением нашего полка. Но веки мои были точно придавлены пудовыми гирями, а обессиленные руки и ноги как будто были прикованы к земле. Я погрузился в глубокий сон. Прошло часа два. Солнце беспощадно жгло мне теперь лицо, какие-то букашки и козявки свободно разгуливали по моему лицу, но я ничего не чувствовал и не замечал. Вероятно, я долго еще спал бы, но вдруг где-то вдали против второго батальона грозно загрохотал орудийный залп; над деревушкой N пыхнули четыре шрапнели. Я проснулся и вскочил как ошпаренный. Закрывая глаза от солнца рукой, я силился сообразить, где я и что со мной. Но вот снова громовые раскаты потрясли воздух, и я вернулся к действительности.

Кое-где слышались отдаленные редкие ружейные выстрелы. Это были пока незначительные передовые части противника, производившие усиленную рекогносцировку[46] наших позиций.

Сделав несколько залпов, неприятельская батарея замолчала. Но вскоре после того открыла огонь другая батарея по расположению нашего батальона. Но била тоже недолго. Вероятно, это была лишь пристрелка. Третий батальон тоже подвергся непродолжительному артиллерийскому обстрелу, и затем все стихло. Но эта тишина не предвещала ничего хорошего. Было ясно, что немцы накапливали силы для нанесения нам сокрушительного удара. Они даже успели подтянуть тяжелую артиллерию, которая немедленно же открыла огонь. Мортирная батарея обстреляла второй батальон, а шестидюймовая выпустила несколько тяжелых снарядов по деревне N, где, кстати сказать, находился штаб нашего полка. Деревушка N лежала под косогором, так что она была скрыта от глаз противника. Но, несмотря на это, немцы сразу взяли правильный прицел. Первые два снаряда сделали перелет, но уже следующие попали в самую деревушку. Тяжко ухали разрывы. Летели кверху балки, камни, комья земли, клочья соломы, и все это мешалось с клубами черного дыма разрывов. Но вот замолкла и тяжелая артиллерия, и снова все погрузилось в жуткую тишину. И только отчетливо слышалось гудение германского аэроплана, парившего высоко в знойном небе над нашими позициями.

Ко мне подошел прапорщик Муратов. Ворот его гимнастерки был расстегнут, волосы на голове были мокры, а загорелое красивое лицо дышало свежестью и бодростью.

– Ах, славно выкупался! И если бы не эта война, черт ее побери, хорошо было бы на свете жить…

Прапорщик Муратов прилег в тень березки и закурил папиросу.

– А ведь, кажется, нам отсюда живьем не выйти, – задумчиво продолжал он. Я молча пожал плечами.

– Глубокая речка?

– Да, в середине будет с головой, но я нашел место, где вода не выше плеч.

– Ага, это нам на руку. Кто его знает, может, придется нам удирать отсюда прямо через речку вброд…

– Да уж положеньице, нечего сказать! – заметил прапорщик Муратов.

Мы оба замолчали и погрузились в свои размышления. А аэроплан все гудел и гудел над нами, описывая широкие круги. Наконец, он круто повернул на запад и быстро начал от нас удаляться. Вскоре он скрылся из вида, но шум мотора еще долго нам был слышен. С минуты на минуту мы ожидали начала рокового для нас боя. Ровно в два часа пополудни немцы открыли из всех своих батарей ураганный огонь. Земля задрожала и застонала от оглушительного рева орудий. Над нашей передовой линией взвились облака пыли и дыма от разрывов. Тяжелые бризантные снаряды разбивали деревушку N со страшным все покрывающим треском, в котором чувствовалось, как рвется на куски твердая сталь. Вскоре деревушка загорелась. Густой черный дым столбом поднялся кверху. В разных местах расположения нашего полка, как белые голуби, стайками вспыхивали шрапнельные облачка и медленно таяли. Но на смену им являлись новые. Несколько шрапнелей залетело и в нашу сторону и разорвалось над речкой. Шрапнельные пули вспенили доселе мирные воды речки. Следующие шрапнели разорвались правее моей роты. Очевидно, противник нащупывал наши резервы.

Ураганный огонь германской артиллерии, то ослабевая, то разражаясь с новой силой, продолжался целый час. Я все время находился у телефона, соединявшего меня с командиром батальона, в ожидании каких-либо распоряжений. Люди моей роты лежали редкой цепью между кустами, присмирев и покорно ожидая своей участи. Да, скверно было на душе… Ведь мы были обречены на верную гибель, и ни от кого никакой помощи мы не могли ожидать. И вот казнь уже началась… В волнении я прислушивался к грому канонады, стараясь понять замыслы врага.

В ушах звенело и шумело. В раскаленном воздухе пахло гарью и пороховыми газами. Теперь уже вся деревушка N была охвачена огнем. Дым пожара высоко стлался по небу и на время заслонил собою солнце. Стало сумрачнее, как перед грозой, и общая картина боя оттого сделалась еще более жуткой. Но вот канонада стала затихать. Задудел телефон. Я вздрогнул. Телефонист торопливо с сосредоточенным лицом схватил трубку и приложил к уху.

– Я передаю трубку!

– Вы слушаете? Поручик Никитин? – взволнованно говорил мне капитан Шаверов.

– Да, слушаю…

– Противник перешел в наступление… Будьте готовы!..

Новый сплошной гул канонады заглушил наш разговор. Немцы развили необычайный силы ураганный огонь, который длился несколько минут. Под прикрытием этого бешеного огня, немцы бросились в атаку. Но едва утих гром орудийной канонады, как по всей передовой линии нашего полка жарко затрещали ружья и пулеметы. Судя по силе артиллерийского огня, главный удар противник намеревался нанести в центре нашего расположения, то есть по второму батальону Казалось, что после такого ураганного обстрела в наших наспех вырытых окопах не останется ни одной живой души, но вышло иначе, чем думали немцы. Наши встретили наступавшего врага дружным безостановочным огнем. Минут 15 кипела ружейная трескотня. Я с напряженным вниманием вслушивался в этот клокочущий котел глухих звуков, и только пулеметы отчетливо выговаривали свое равномерное, настойчивое «та-та-та-та»…

Сгорая от желания узнать поскорее, что делается на передовой линии, я схватил телефонную трубку и вызвал капитана Шаверова. На мой взволнованный вопрос, не будет ли каких приказаний, капитан Шаверов ответил, что, слава богу, атака отбита… Новая вспышка ураганного огня прервала наш разговор. Немцы, обозленные неудачей, снова открыли убийственный артиллерийский огонь. Через несколько минут огонь прекратился, и наступила тишина. Изредка только щелкали отдельные ружейные выстрелы. Очевидно, противник сделал передышку для того, чтобы приготовиться к новой атаке.

Прошел час-другой в неопределенном ожидании. Деревушка N все еще горела, и черный дым клубами вился кверху. Вокруг нас были зеленый низкорослый кустарник и высокая трава с пестрыми цветами. Ах, как хорошо было бы теперь отдохнуть в этой густой и зеленой травке под тенью какого-нибудь кустика, если бы не эта страшная смертоносная война! Весело и ярко сверкал на солнце изгиб речки. Все здесь было мирно и по-летнему красиво. Ничто не указывало на близость жаркого боя. Наш полк, зарывшись в землю, принимал на себя удары вдесятеро сильнейшего врага. И было что-то величественное и вместе трогательное в этой картине неравного боя. Да, это было то время, когда русская армия была слаба технически, но сильна духом. Подтянув свежие подкрепления, противник снова открыл ожесточенный ураганный огонь по нашему тылу и по окопам. В этом обстреле приняли участие новые батареи. Столбы пыли и дыма разрывов обозначали линию расположения нашего полка.

Все смешалось в один сплошной гром и вой. Шрапнели с визгом проносились над нами и рвались то около нас, то около шоссе, которое узкой ровной полоской мелькало между деревьями.

Полчаса продолжался этот бешеный обстрел. Желание узнать, что делается на передовой линии, было во мне так сильно, что я, пренебрегая опасностью, влез на высокую, одиноко стоявшую среди кустов березу и, раздвинув ветви, с замиранием сердца смотрел в бинокль. В ушах звенело от грохота орудий, неподалеку рвались шрапнели, и из их нежно-белых облачков на мгновение во время самого разрыва выбрасывался блестящий, как молния, огненный язычок. «Трах… та-тах-тах… трах…» – лопались шрапнели. Одна из них так близко разорвалась около моей березы, что я невольно прильнул всем телом к стволу. Несколько пуль задело по ветвям.

– О-ё-ёй! О-ой, отцы родимые! Ой!.. Фершал!..

Я понял, что кого-то ранило. Мурашки пробежали у меня по спине. Я судорожно сжал бинокль, но любопытство брало верх, и я продолжал сидеть.

– Владимир Степанович! Ей-богу, не шутите! Слезайте лучше! – закричал мне снизу из цепи прапорщик Муратов.

Но я ничего не мог разобрать за грохотом канонады. Прапорщик Муратов, видя по моему лицу, что я его не понял, принялся энергичными жестами указывать на дерево и потом на землю. Но я только отмахнулся рукой и продолжал смотреть вперед. К счастью, канонада скоро затихла, и едва рассеялся дым разрывов, как я заметил хорошо видные в бинокль колонны противника, то скрывавшиеся за складками, то снова выныривающие точно из-под земли. «Атака!..» – пронеслось у меня. Дыхание так и замерло у меня в груди. Все сейчас решится. Наши побегут… Не выдержат… Но почему же наши не открывают огня? Господи, что же это?.. Но вот залп, другой, третий… Неуверенно, коротко застучал пулемет, ему отозвался второй, потом третий, местами уже вспыхнула жаркая ружейная трескотня, и вскоре все слилось в один сплошной пачечный огонь. Судя по густой пыли, поднимаемой пулями в площади наступления врага, можно было с уверенностью сказать, что наш ружейный и пулеметный огонь был очень меток и, по-видимому, причинял огромные потери немцам. После небольшой заминки, противник бросился в решительную атаку. Я так и замер, с ужасом ожидая развязки.

Огонь наш достиг крайнего напряжения. «Не устоят… Ни за что не устоят наши…» – мелькало у меня. Я весь отдался картине развернувшегося передо мной боя, я забыл, где я и что со мной. Все мои мысли и мои чувства в этом моменте были там, впереди, с этими мужественными бойцами, и как мне хотелось сейчас сию же минуту броситься им на помощь. Прошла минута-другая в томительной неизвестности. Волнение и беспокойство все больше и больше охватывало меня. Но вот вижу колонны, точно волны во время отлива, отхлынули назад. На сердце сразу отлегло. Ура! О, радость! Атака отбита…

– Атака отбита!!! – не помня себя от радости, я полез вниз с дерева.

Бой затих. Перестали хлопать даже отдельные ружейные выстрелы. Деревушка N все еще дымилась; на ее месте виднелась лишь груда обуглившихся развалин, среди которых, как скелеты, уныло торчали остовы печей и труб. В знойном воздухе пахло гарью близкого пожарища. Слабый ветерок временами игриво пробегал по кустам, теребил густую листву березы и рябил блестящую поверхность речки. После напряженного оглушительного грома орудий наступившая тишина действовала как-то угнетающе. В этой неестественной тишине таились ужасы новой кровавой бури.

Разве можно было допустить, чтобы настойчивый враг после двух безуспешных атак оставил бы нас в покое в нашем отчаянном положении? Мы все хорошо понимали, что зловещая тишина обозначает лишь временную передышку противника и перегруппировку сил и что хитрый и надменный враг задумал, должно быть, какой-нибудь новый план нашего разгрома.

Уже солнце снижалось к западу. Жара спала. Тень от кустов и от «моей березы» стала продолговатее и резче. В небесах, на полях, на темно-зеленом очертании леса, что за речкой, – на всем, как тончайший эфир, разлился розоватый оттенок завершавшего свой дневной путь солнца – этого великого светила жизни и радости. И чем ниже склонялось оно к западу, тем отчетливее горел в небесах красно-огненный шар. Все тише и торжественнее становилось в природе. Но вдруг оглушительный орудийный залп дерзким диссонансом ворвался в тишину этого мирно угасавшего дня и тяжким эхом прокатился вокруг; почти тотчас загрохотало сразу множество разрывов гранат. Столб пыли и дыма впереди свидетельствовал о том, что залп пришелся как раз по нашему центральному участку, то есть по 2-му батальону вдоль шоссе. Мгновенно в моем мозгу промелькнула как молния мысль о том, что немцы решили сосредоточить огонь всех своих батарей по 2-му батальону и сделать там прорыв. Действительность показала, что я не ошибся в своем предположении. Вслед за первым залпом начался бешеный ураганный огонь противника по 2-му батальону и, главным образом, по району у шоссе. Между тем как против нашего и 3-го батальона не было артиллерийского огня.

Снова закипел жестокий бой. Но это уже был последний, отчаянный натиск врага, озлобленного неудачей первых двух атак. Немцы применили свой излюбленный метод борьбы: сосредоточить по одной точке огонь всей имеющейся в наличности артиллерии, сравнять там все с землей и затем в эту брешь бросить пехоту. Но это было еще не все. Боевой навык подсказывал мне, что хитрый и настойчивый враг разработал более верный и тонкий план. Не задумал ли он одновременно с натиском вдоль шоссе обойти нас с какого-нибудь фланга? Эта мысль, засевшая гвоздем в моем мозгу, не давала мне покоя. Все чаще и чаще вглядывался я в ту сторону, где на пригорке скрывался высланный мною дозор. Я даже приказал одному смышленому солдату влезть на березу и наблюдать за всем происходящим вокруг. Вскоре оказалось, что опасения мои были не напрасны. Ураганный огонь против 2-го батальона был еще в полном разгаре, когда вдруг с березы раздался взволнованный возглас наблюдателя:

– Ваше благородие! Наш дозор бегить сюда!..

Всмотревшись пристальнее в сторону нашего обнаженного правого фланга, наблюдатель воскликнул уже не своим от волнения голосом, который едва мы расслышали за громом орудий:

– Должно евонная цепа! Аккурат сюды направление держит!..

Мысли роем закружились в моей голове. Знакомая мне уже нервная дрожь как внешнее проявление напряженной внутренней борьбы в минуту смертельной опасности, как легкая зыбь перед бурей, пробежала по моему телу «Обходят!» – только и смог я сообразить. Каждая минута была дорога. Промедление было чревато губительными последствиями, так как противник, обойдя наш правый фланг, выходил в тыл всего расположения нашего полка. Необходимо было тотчас же, не дожидаясь ничьих распоряжений, принять быстрое решение соответственно создавшейся боевой обстановке. В этот самый момент зашуршало в кустах, и нашим глазам предстал солдатик из дозора с мокрым от пота, красным взволнованным лицом. Не переводя дыхания, он с сознанием полной серьезности принесенного им известия быстро проговорил, забыв даже прибавить обычное «ваше благородие»…

– Цепа идет!.. Уже недалече…

Этого было достаточно, чтобы решение мое само собой созрело:

– Цепь, за мной бегом! – крикнул я как можно громче. Мелькая между кустами, согнувшись, цепь устремилась бегом, строго соблюдая интервалы. Ах, какие молодцы были тогда наши русские солдаты! Это были настоящие рыцари под серой помятой шапчонкой с большой кокардой и в этой грязной от походов защитной одежде. Да, это были настоящие рыцари, верные своему долгу и совести, с простыми сердцами, не искушенными еще никакими идеями, вызывающими брожение духа и раздражающими неизменные животные инстинкты, таящиеся, увы, в каждом человеке. Прости мне, дорогой читатель, что в самом интересном месте своего рассказа, когда твое внимание было, быть может всецело поглощено картиной разыгравшегося боя, я уклонился в сторону и приковал твое внимание к другому предмету.

Я хотел только лишний раз обвеять перед тобой фимиамом теплой любви образ дореволюционного русского солдата, безропотно отдававшего свою жизнь за непонятное ему дело… И вы, наши русские потомки, если дойдут до вас эти строчки скромного и неизвестного вам летописца мировой войны, оцените и полюбите этих простых людей, которые, не мудрствуя лукаво, шли на верную смерть по одному лишь слову приказания… Это была не только дисциплина внешняя, но дисциплина духа.

Вдумайся хорошенько, дорогой читатель, какая непонятная сила толкала людей моей роты не отставать от меня и бежать навстречу страшному врагу, не зная даже его числа?! Что препятствовало им, если и не всем, то хоть известной части, под влиянием ужасов боя или остаться на месте, или разбежаться в тыл? Об этом предоставляю судить другим. Но ничего этого не случилось в описываемый момент боя. Достаточно было мне крикнуть: «Цепь, за мной бегом!» – все мои молодцы как один человек вскочили и бросились вперед, готовые вместе со мной умереть… Пусть же ваши безвестные имена, мои дорогие боевые товарищи, сохранятся в памяти будущих поколений России, как и многие подобные вам сотни тысяч солдат и рядовых офицеров русской армии, честно исполнивших свой долг перед Родиной в беспримерную мировую войну!

Итак, если помнит читатель, я прервал свой рассказ на том месте, где я бросился вперед со своею цепью, чтобы, сколько возможно, задержать обходную колонну противника. Между тем бой уже кипел по всему фронту! Гром орудий мешался с ружейной и пулеметной трескотней и, казалось, сама природа, озаренная сиянием тихого летнего заката, как бы в испуге замерла перед этими мощными звуками, порожденными человеческим безумием. Боевой вихрь, бушевавший в стороне от моей роты, в своем бешеном порыве захватил, наконец, и нас и бросил, как щепки, в пучину боя… В эту минуту человек чувствует себя таким маленьким, ничтожным и беспомощным. Его воля и разум напряженно работают, стараясь постичь происходящее, его нервы натягиваются, как струны, готовые вот-вот лопнуть.

Никогда так остро не чувствуется потребность жизни, как в боевом огне, в минуту смертельной опасности. Животный страх за жизнь обуревает душу Какую мучительную борьбу с самим собой переживает человек. Даже самый вид его лица указывает на то, как трудно дается ему эта каждая минута боя. Лицо его бледнеет, капли холодного пота выступают у него на лбу, на висках надуваются жилы, и глаза пугливо блуждают по сторонам. И только некоторые натуры с исключительно развитой силой воли могут сохранять душевное спокойствие в самый разгар кровопролитного боя.

В своей книге я часто касаюсь этой мысли, чтобы лишний раз напомнить тебе, дорогой читатель, о тех не только физических, но и душевных муках, которые порождает война, и чтобы ты проникся уважением к памяти этих людей – страстотерпцев, которые своею кровью и невыразимыми страданиями вершили страшный приговор судьбы…

Возвращаюсь к рассказу. Пробежав без передышки около полуверсты, я остановил цепь на небольшом пригорке, который у меня уже был заблаговременно намечен. Мы поспели вовремя. Неровные темные цепи противника, мелькая между кустарником, были уже недалеко. Моя рота при пулемете, расположившаяся цепью с колена в густой траве среди кустов, была совершенно скрыта от взоров врага. Немцы двигались быстро, будучи уверены по донесениям разведки в том, что наших частей здесь нет. Я стоял, спрятавшись за куст, ближе к правому флангу своей роты и с тайным злорадством наблюдал за надвигавшимися цепями врага. Я приказал не стрелять без команды.

Страшное возбуждение, охватившее меня перед тем, вдруг сменилось странным спокойствием, почти безразличием ко всему. Я знал только одно, что мне нужно ценой хотя бы нашей гибели задержать здесь противника. Мне дела не было до того, что творилось на других участках фронта. Увы, я и не подозревал, что жертва моя была запоздалая… Все ближе и ближе подходили цепи… Точно это были игрушечные солдатики, маленькие издали, но только живые…

– Восемь! – скомандовал я прицел.

– Восемь! – подхватили по цепи.

Щелкнули затворы и цепь замерла. «Пора!» – подумал я.

– Часто начинай!..

Треск ружейных выстрелов внезапно ударил в уши и поразил воображение. Часто и решительно застучал пулемет. С напряженным вниманием я следил за действием нашего огня. Ведь это было подлинное кровавое испытание моего глазомера. И странным может быть иногда человек! Я говорю здесь о себе. Все мои сложные душевные переживания боя вдруг куда-то исчезли, и на смену им явилось чувство какого-то дикого, кровожадного восторга. Точь-в-точь как бывает со школьником, запустившим камнем в птичку и убившим ее наповал. Прицел был взят мною настолько точно, что первая цепь как подкошенная легла под нашими выстрелами. Немцы на минуту дрогнули, но потом снова повели наступление, однако наш огонь не ослабевал ни на минуту и причинял огромные потери врагу, не давая возможности ему перейти в атаку. Однако немцы не так-то легко отказывались от раз поставленной цели. Они ясно видели всю беспомощность и безнадежность нашего положения, и наше отчаянное сопротивление вызывало у них тем большее озлобление и желание сломить наше упорство. Они бросили в бой резервы, и в кустах перед нами закипели живые человеческие цели. Еще жарче затрещали наши ружья. Затворы, засоренные беспрерывной стрельбой, отказывались работать, стволы накалились до такой степени, что деревянные ствольные накладки начали дымиться и сгибаться. Пулемет наш безостановочно работал, к счастью, не давая никаких задержек. Но, несмотря на все это, противник как девятый вал надвигался на нас. Все напряженнее становилось положение. Дыхание спирало у меня в груди, в висках стучали молотки, в ушах звенело от беспрерывной ружейной трескотни. Судорожная дрожь пробегала иногда по телу. Чувствовалось, что еще немного, и мы не устоим перед этим страшным натиском врага. Лишенные надежды на какую бы то ни было помощь извне и брошенные на произвол судьбы, в души наши стал закрадываться холодок отчаяния. Но в этот самый момент, когда гибель наша сама собой становилась очевидной и враг готов был уже броситься в атаку, вдруг правее нас из-за реки раздалось несколько дружных залпов, и затем жарко затрещали ружья.

Это вологодцы подоспели нам на помощь. Трудно передать словами то чувство радости, которое нас охватило. Его разве можно уподобить тому чувству, которое должен испытать приговоренный к расстрелу человек, стоящий уже под наведенными ружьями и неожиданно получивший прощение и свободу. От гибели к спасению! От смерти к жизни! Вот слова, значение коих может понять тот, кто не раз, а может быть, тысячу раз висел над черной бездной смерти…

Мои молодцы воспрянули духом. Настроение, близкое уже к панике, вдруг сменилось восторгами близкой победы, это ведь была страшная, азартная игра, где вместо денег расплачивались жизнями сотен и тысяч людей. Попав под наш убийственный перекрестный огонь, противник смешался и начал в беспорядке отступать. Возбуждению и радости моей не было границ. Я чувствовал себя настоящим героем. Между тем общая картина боя резко изменилась. Ураганный огонь германской артиллерии, бившей по второму батальону, сделал свое дело.

От наших окопов, расположенных по обе стороны от шоссе, не осталось и следа; все здесь было изрыто тяжелыми и легкими снарядами, и доблестные, немногочисленные защитники были или перебиты, или заживо засыпаны землей. Не встречая никакого сопротивления в этом месте, германская пехота колоннами вошла в образовавшийся прорыв. И если бы на правом фланге мне не удалось отбить наступление немцев, то весь наш полк, прорванный в центре и обойденный с фланга, неминуемо попал бы в плен. В горячке боя я не обратил внимания на то, что делалось в стороне от меня. Внезапный артиллерийский огонь противника, близкие разрывы и вой снарядов встревожили меня, и когда я оглянулся назад и посмотрел в бинокль, то застыл от досады, ужаса и отчаяния. Я невольно опустил бинокль. Наш полк беспорядочными разрозненными кучками, терявшимися за складками местности, в панике отступал. Немцы осыпали шрапнелями наш тыл. Белые облачка клубились то над дымившейся, еще догоравшей деревушкой, то с грохотом появлялись над нами, делая недолет, с могучим кряканьем рвались у шоссе тяжелые снаряды, и черные столбы дыма и торфяной земли на минуту взымались выше деревьев, доносился визг осколков…

Глубокий вздох сам собой вырвался у меня из груди. На сердце разлилась горькая тоска. Хотя по всему можно было ожидать такого конца, но видеть его в действительности было слишком тяжело. Оставаться дольше здесь не было уже никакого смысла. Надо было воспользоваться суматохой у противника и отступить. Я так и сделал. Гуськом я вывел роту из кустарника. Почти по горло в воде мы перешли речку вброд и вышли на болотистый лужок. Противник бросал наугад десятки шрапнелей по всей окружающей нас местности, гранаты с грохотом взрывались вблизи нас. Настроение наше было близкое к панике. Уже смеркалось, когда остатки нашего полка стянулись на шоссе в редком сосняке верстах в двух от сгоревшей деревушки. Стрельба утихла. Полковник Бойвид суетился и лично приводил в порядок усталых и деморализованных солдат. Все еще находились под впечатлением только что пережитого жестокого боя. Когда взбудораженные нервы у всех немного поуспокоились, полковник Бойвид приказал полку построиться в походную колонну. Толкаясь и бранясь друг с другом, измученные солдаты кое-как размещались рядами. Жалкий вид теперь имел наш полк. Более или менее не пострадал только наш первый батальон, от второго батальона почти ничего не осталось, а от третьего только половина, так как две роты попали в плен. Между батальонами разместились пулеметные двуколки с пулеметами. Противник был в непосредственной близости, и потому задерживаться нельзя было ни одной лишней минуты. Молча двинулась колонна по шоссе. Мерно тарахтели двуколки, им вторила глухая дробь шагов колонны, слышалось частое дыхание измученных людей, от которых несло потом и махоркой. В вечернем воздухе разливалась освежающая бодрящая прохлада. Где-то позади нас видно было, как между редкими сосенками вспыхивали и потухали ракеты. Это неприятельские разведчики после разгрома нашего полка шныряли по оставленному нами плацдарму.

Как ни мучительны были переживания боя, но человеческая природа брала свое. Когда миновала грозная опасность, ужасы боя как-то стали забываться, а печальная участь погибших и попавших в плен товарищей только еще более возбуждала приятное, эгоистическое сознание своей невредимости и возможности еще пожить на белом свете. Чувствовалось, что тело, уставшее только физически, было во всех своих частях еще здорово и полно неисчерпаемых молодых сил. Неизъяснимая самодовлеющая сила жизни по воле Творца, залечивающая чудесным образом самые страшные физические и душевные раны, начала таинственным образом действовать и в нас. Физическая усталость и тяготы дня были вскоре забыты, и на смену подавленного настроения у всех нас явилось бодрое и жизнерадостное расположение духа. Жизнь торжествовала свою победу…

Так закончился тяжелый арьергардный бой, стоивший нашему полку многих жизней солдат и офицеров.

Никому и в голову не приходило подумать, для кого и для чего нужны были эти жертвы, каждый лишь честно исполнял свой долг перед Родиной, и в результате этого героического самопожертвования каждого отдельного солдата и офицера получилось то, что наш полк в течение целого дня сдерживал натиск превосходных сил противника и тем дал возможность нашему корпусу выйти благополучно из отчаянного положения. Еще в пути ночью получили телефонограмму от командира корпуса следующего содержания: «Спасибо молодцам-архангелогородцам за славное дело. Ген. Драгомиров».

Было уже начало августа. К этому времени закончились тяжелые бои под Вильно, в результате которых Вильно было отдано врагу. На Северном фронте немцы прилагали неимоверные усилия, чтобы завладеть Ригой, но наши войска стойко удерживались на укрепленной линии в 40 верстах от Риги. Восточнее Риги наша позиция проходила по Двине, где происходили исторические бои под Икскюлем. Стоит сказать хоть несколько слов об этой героической защите, которая золотыми буквами будет вписана в историю русской армии. В то время как наши войска занимали позицию по правому берегу Двины, в единственной точке под Икскюлем было вынесено вперед на левый берег очень сильное предмостное укрепление, рассчитанное на дивизию. Это место под Икскюлем было чрезвычайно важным стратегическим пунктом: это был ключ ко всему рижскому плацдарму, так как здесь находились самые удобные переправы через Двину. С падением Икскюля создавалась угроза для всей укрепленной линии по Двине и для самой Риги. Желая сохранить переправы за собой, наше высшее командование отдало приказ защищать икскюльское предмостное укрепление до последней возможности. Легко представить себе моральное состояние этих героев – защитников Икскюля: впереди и с боков – страшный и жестокий враг, а сзади – Двина. Казалось, с первым же натиском немцев при поддержке их могучей артиллерии икскюльское предмостное укрепление падет, и вместе с ним погибнут и храбрые его защитники. Немцы, конечно, тотчас учли важное стратегическое значение Икскюля и, отбросив наши части за Двину, обрушились крупными силами на икскюльское укрепление после продолжительного ураганного огня. С большими потерями противник был отбит. С этого момента начинается целый ряд бешеных атак немцев на икскюльское укрепление. Перед нашими густыми проволочными заграждениями образовались горы неприятельских трупов. Но ничто не могло сломить стойкого сопротивления горстки храбрецов. Геройская защита Икскюля вызывала всеобщее удивление не только в рядах нашей армии, но также и у наших врагов. После многократных попыток немцев овладеть икскюльским укреплением, стоивших им огромных жертв, они отказались, в конце концов, от этого намерения и прекратили свои бесплодные атаки.

Пусть же память об этих героях – защитниках Икскюля – навсегда останется в памяти будущих поколений России!..

Не так блестяще было положение противника на нашем Юго-Западном фронте. Хотя Галиция и была нами очищена, но продвинуться в глубь плодородных губерний Украины им не удалось. Противник заметно выбивался из сил, и близок был момент полной остановки его победоносного наступления.

Сделав этот беглый очерк общего положения на нашем фронте к августу 1915 года, теперь могу продолжать свой рассказ.

После памятного, описанного выше арьергардного боя наша дивизия продолжала непрерывное отступление, не оказывая серьезного сопротивления германцам, и к середине августа мы заняли сильно укрепленную позицию впереди местечка Барановичи. Сама по себе от природы позиция была очень удобная. Она находилась в нескольких верстах от Барановичей и пролегала по возвышенному рубежу. Впереди у противника местность была оголенная и мало холмистая, без всяких удобных подступов. Здесь наше высшее командование предполагало положить предел наступлению врага. Но расчеты нашего командования не оправдались вследствие неожиданного прорыва неприятельской конницы левее нас, у Молодечно. Это был интересный боевой эпизод, достойный быть отмеченным в настоящей книге. Германский Генеральный штаб, опьяненный головокружительными успехами своих войск, в расчете на нашу слабость и растерянность задумал дерзкий план полного разгрома наших армий Западного фронта. Сосредоточив корпус кавалерии с многочисленной артиллерией в районе Молодечно, они решили молниеносным ударом напрямик в глубокий тыл захватить Минск – эту главную базу Западного фронта – и, создав панику в тылу нашей армии, защищающей Минск, поставить ее в катастрофическое положение. Немцы отлично знали, что под рукой у командующего нашей армией генерала Эверта нет крупных стратегических резервов, и германский кавалерийский корпус, прорвав нашу передовую линию, мог беспрепятственно двигаться до самого Минска. Неслыханно дерзкий план немцев удался бы вполне, если бы этому не помешала простая случайность. Без труда прорвав нашу передовую линию, германский кавалерийский корпус, уничтожая на своем пути наши тыловые учреждения и внося всюду ужас и панику, быстро продвигался по направлению к Минску. Среди нашего высшего командного состава царила полная растерянность, так как в тылу у нас действительно не было никаких резервов, и германская кавалерия могла там хозяйничать, как ей угодно.

Нужно сказать, что незадолго до этого прорыва Николай II, объезжая фронт, посетил N-скую пехотную дивизию, занимавшую позицию в двух переходах от места прорыва германского кавалерийского корпуса. В мирное время эта дивизия стояла в Двинске. На завтраке у начальника дивизии государь выразил командиру корпуса свое удивление, почему это N-ская дивизия не идет на защиту своего родного города. Эти слова Николая II были поняты командиром корпуса как пожелание государя отправить N-скую дивизию на защиту Двинска, который немцы пытались взять. На другой же день по отъезду Николая II был отдан секретный приказ о снятии с фронта N-ской дивизии и направлении ее к Двинску. Велика была радость солдат и офицеров, когда они узнали, что им предстоит эта передышка в тылу. Дивизия снялась с позиции и двинулась вдоль фронта, держа направление на восток.

В этот самый момент германская кавалерия сделала описанный выше прорыв, о котором части двинской дивизии, находившиеся в походе, еще ничего не знали. Дивизия двигалась по глубокому тылу, хотя и вдоль фронта, со слабыми мерами охранения, будучи уверена в своей безопасности. В первый же день похода после полудня двинчане были поражены доносившимися звуками близкой орудийной канонады, а вскоре на горизонте замаячили неприятельские разъезды. Двинчане просто не верили своим глазам, каким образом в таком глубоком тылу могли очутиться немцы.

Однако начальник дивизии не потерял головы. Сообразив, что в этом месте противник, должно быть, прорвал фронт, он тотчас приказал своей дивизии развернуться в боевой порядок, и нежданно-негаданно произошел замечательный встречный бой между нашей дивизией и спешившимися частями германского кавалерийского корпуса. Появление нашей пехоты было так же неожиданно для немцев, как и для двинчан встреча здесь, в тылу, с неприятельской конницей.

Быстро развернулась, как на параде, двинская дивизия и стройными цепями перешла в стремительное наступление. С обеих сторон загрохотала артиллерия. Закипел жаркий бой. Немцы упорно защищались, нанося нам чувствительные потери. Но доблестные двинчане продолжали свое наступление, и через три часа кровопролитного боя наголову разбили германский кавалерийский корпус, который, бросая орудия, раненых и обозы, поспешно начал отступать, преследуемый двинчанами. Некоторые части этого корпуса заметались в разные стороны и, боясь напороться на наши части, рассеялись по лесам. Видя безвыходность своего положения, немцы сдавались двинчанам по пути их движения цепями, сотнями. Таким образом, почти весь германский кавалерийский корпус был уничтожен со всеми обозами, парками и артиллерией, и лишь незначительная часть его успела прорваться к своим. А N-ская двинская дивизия вместо Двинска снова попала на фронт, заткнув собою брешь, сделанную прорывом германского кавалерийского корпуса. Тем не менее последствия этого прорыва, хотя и ликвидированного, немедленно сказались: наш корпус оставил укрепленную позицию перед Барановичами и отступил верст на 15, заняв новую позицию по реке Шаре. Таким образом, важная узловая станция перешла в руки врага. К этому времени противник уже настолько выдохся, что и не пытался более переходить в наступление, держась все время пассивно. Девятый вал могучего германского наступления, готовый было захлестнуть всю Россию, в конце концов, разбился о стойкость наших доблестных войск. Наступил давно жданный перелом боевых действий. На протяжении всего нашего огромного фронта наступление врага было окончательно остановлено. Оба противника, как два измученных и израненных гладиатора, стояли друг против друга с обнаженными мечами, на которых дымилась еще неостывшая кровь. Были раны, были страдания, но не было еще победителей, не было побежденных…

Так окончилось великое отступление 1915 года многострадальной русской армии. Теперь мы можем подвести итог этого грандиозного события, ставшего достоянием истории. Германский штаб генеральному наступлению на Россию, начавшемуся весной 1915 года, придавал решающее значение. Полный разгром России, следствием которого должен был быть сепаратный мир, открывал путь победы над Францией. Участь войны, по мнению великих авторитетов, должна была решиться на Западном фронте. После неудачи на Марне в 1914 году немцы хорошо поняли, что им никогда не удастся разбить Францию, имея против себя на востоке могучую русскую армию. Принудить Россию к миру и затем обрушиться на Францию – вот идея, осуществление которой сулило Германии выигрыш войны. Вот почему, не жалея снарядов и человеческих жизней, немцы повели по всему русскому фронту энергичное наступление. Все, начиная от Гинденбурга и кончая последним германским солдатом, сознавали всю важность этого нашествия на Россию, от успеха которого зависела участь войны. И надо отдать справедливость германской армии, она самоотверженно и искусно приступила к выполнению трудной задачи.

Но судьбе не угодно было дать в руки Германии полную и окончательную победу над Россией. Россия, правда, уступила врагу огромную территорию, но зато сохранила боеспособную армию, которая, будучи пополнена людьми и обновлена технически, являла собой для Германии такую же грозную силу, каковой она была и три месяца назад на Карпатах и в Западной Польше. Между тем блестящие победы Германии на русском фронте дались ей не даром. Они стоили ей огромных человеческих и материальных жертв, которые сильно ослабили германскую армию и надолго лишили ее наступательного порыва. Между тем союзники не зевали. Пока наша армия, истекая кровью, шаг за шагом отступала, они короткими, но чувствительными ударами на Западном французском фронте приковывали германские силы и в то же время в глубоком тылу лихорадочно готовились к будущему решительному натиску на Германию.

Приняв на себя удар Германии в 1915 году, Россия вторично принесла огромную жертву на пользу общесоюзного дела. Первый раз она спасла Францию в 1914 году, когда своим наступлением на Восточную Пруссию она оттянула германские силы от Марны и тем дала возможность Франции выиграть сражение на Марне, предрешившее участь мировой войны. Теперь, в 1915 году, повторилась та же картина: страшный удар, занесенный Германией над Россией, так же точно, как в 1914 году, обращенный на Францию, не достиг своей цели. Ни в первом, ни во втором случае Германии не удалось разбить наших армий до такой степени, чтобы привести их в состояние несопротивляемости. Вторая карта Германии, ва-банк брошенная на кровавое поле войны, была бита.

Зажатая в тиски Германия, как раненый лев в клетке, бросалась с одного фронта на другой. Победоносное наступление на Россию в 1915 году, подобное триумфальному шествию, сотни тысяч пленных, блестящие трофеи, огромные площади захваченной территории – все это производило на Германию и, можно сказать, на весь мир эффектное впечатление и сулило близкое окончание войны в пользу Германии.

Но вот утих гром побед, и германский орел, гордо паривший над простором русских полей, сам израненный, истекающий кровью, в изнеможении опустился на землю, не добив своей жертвы…

Страшный призрак грядущей гибели уже витал вокруг него…

Русская армия отступила, но не склонила своей головы перед мечом победителя.

Война еще не кончилась, она вступила лишь в новую фазу так называемой позиционной войны.

### Глава V
Война на русском фронте продолжается…

Шара, которой было суждено сыграть роль нашей последней оборонительной линии, была небольшая, но довольно глубокая речонка. Местами берега ее были довольно топки, местами – круты. Лесов вблизи нигде не было, и холмистая, оголенная местность с разбросанными кое-где серыми, бедными белорусскими деревушками являла собой довольно унылый вид. Наш полк занимал участок позиции в районе деревни Адаховщины. Чистенький белый господский дом, прятавшийся между деревьями небольшого парка, находился в полуверсте от передовой линии. Сама же деревня Адаховщина, расположенная перпендикулярно к Шаре, на противоположном ее берегу, несколько правее от господского дома, была сожжена вместе с церковью артиллерийским огнем противника.

Теперь от нее остались лишь остовы труб, груды почерневших развалин да три-четыре хатенки по одну и по другую сторону Шары, каким-то чудом уцелевшие. В этом месте передовые линии, наша и противника, сходились очень близко, между ними было не более 400 шагов. Правее и левее от Адаховщины позиции удалялись друг от друга. Приближавшаяся осенняя распутица окончательно парализовала наступательные действия врага, и обе стороны принялись лихорадочно укрепляться. Началась жизнь, очень похожая на ту, которая у нас была осенью 1914 года, когда мы занимали позицию по Дунайцу. Мы чередовались с 19-м Костромским полком: неделю – на позиции, а другую – на отдыхе в дивизионном резерве в деревне Подлесейки. После непрерывных боев и тяжелых переходов минувшего лета эта позиционная жизнь была для нас настоящим отдыхом. Единственный опасный участок, где чувствовалась война во всем ужасе, это был участок у сгоревшей деревни Адаховщины. Здесь благодаря близкому расстоянию между окопами опасно было даже высунуться за бруствер.

Редкие ружейные выстрелы резко щелкали, коротко «цыкали» пули. Время от времени тяжелые неприятельские мины с потрясающим громом, от которого вздрагивала земля и далеко разносилось эхо, рвались тут же, у наших окопов, делая саженные в диаметре воротки. Солдаты в страхе жались к стенкам окопов, ежечасно ожидая своей гибели. В таком нервном напряжении проходил день, и только вечером под покровом темноты наши окопы оживали. Да и то поверху опасно было ходить, так как немцы часто бросали ракеты и, заметив у нас какое-либо шевеление, тотчас открывали огонь из пулемета. И нужно откровенно сознаться, что никогда еще свист пуль или ружейные выстрелы не действовали так на мою психику, как в это время. Только теперь, спустя годы после начала войны, я почувствовал, до какой степени истрепались мои нервы. Каждая близко свистнувшая около уха пулька сильнее заставляла биться сердце и вызывала болезненное ощущение; воля ослабела, и инстинкт самосохранения наперекор разуму и воле стал давать себя чувствовать все сильнее и сильнее. Я с беспокойством и удивлением следил за собой.

Что-то новое, тревожное, протестующее закралось мне в душу и вносило в нее признаки разлада и беспокойства. Вид окопов, проволочных заграждений, солдат, ружей, пулеметов, раненых и убитых и вообще всего того, что носит страшное имя войны, стал вызывать во мне отвращение и какое-то внутреннее содрогание. Это не была трусость, но новое психологическое настроение, симптомы которого можно было заметить и у других моих боевых товарищей. Мы просто все устали и физически, и морально, и только твердая дисциплина и сознание долга удерживали нас на фронте. Еще два года отделяли нас от большевистского лозунга «Долой войну!». Но смутный протест против войны, зародыш этого соблазнительного лозунга уже ощущался в измученных сердцах бойцов. Война начинала производить на нас гнетущее впечатление. Особенно способствовала этому наступавшая осенняя распутица. Всюду липкая грязь, непрестанно моросивший мелкий дождик, сырой холодный ветер, унылые темные вечера – все это наводило на душу тоску.

Так хотелось бы вырваться отсюда, из этой обстановки, хоть на время, куда-нибудь в глубокий тыл, чтобы ничто там не напоминало бы войну.

Нужно сказать, что в это время, впервые за всю войну, начали по очереди увольнять офицеров и солдат в двухнедельный отпуск. Легко представить себе, с каким нетерпением я ожидал той счастливой минуты, когда мне представится возможность оставить это страшное, окровавленное место человеческого самоистребления и очутиться в родном уголке своей семьи в атмосфере мира, любви и ласки.

Но об этом речь еще впереди. Когда наш батальон при заступлении на позицию попадал в полковой резерв, это тоже было неплохо. Полковой резерв находился у деревни Адаховщины. Солдаты помещались в землянках, вырытых в парке, а офицеры – в комнатах господского дома, в которых сохранилась почти полная обстановка.

При желании немцы могли бы в несколько минут уничтожить артиллерийским огнем этот дом, но почему-то они его щадили, а это нам, конечно, было только на руку В длинные осенние вечера офицеры не только нашего батальона, но также офицеры с ближайших ротных участков собирались в гостиной с голубыми обоями с позолотой и, утопая в клубах табачного дыма, просиживали до глубокой ночи за преферансом или за «железкой». Весело потрескивал огонек в кафельной печке. А снаружи шумел и завывал в высоких липах с опадавшими пожелтевшими листьями осенний ветерок, да изредка доносился с передовой линии глухой, одинокий ружейный выстрел. Бррр, как неприятно сейчас на позиции и как хорошо, тепло и уютно было здесь! Но полный и настоящий отдых мы имели, когда сменялись с позиции и приходили в дивизионный резерв в деревне Подлесейки. Это была довольно большая, но бедная белорусская деревня, верстах в восьми от позиции, благодаря чему она была вне артиллерийского обстрела.

Солдаты частью размещались по избам, а частью – в больших землянках. Моя хатенка, состоявшая из жилой комнаты с огромной русской печью и с хлевом через сени, была почти на конце деревни.

Два оконца в одном простенке и одно – в другом слабо освещали бедную обстановку внутренности избы. Хозяев не было: напуганные близостью фронта, они куда-то бежали. Вместо них поселилась небольшая семья польских беженцев – отец, мать и девочка-подросток. Старший сын, по их словам, был убит при наступлении на Восточную Пруссию, а младшего недавно взяли на войну.

Старик, убитый горем, иногда часами молча сидел, согнувшись, уперев локти в колени и закрыв лицо ладонями рук.

Мрачные думы, как черные тучи, проносились в его поседевшей голове, и порой тяжелый вздох вырывался из его старческой груди. Тосковал ли он о своих сыновьях, вспоминал ли о покинутой бедной халупке?..

На мои расспросы он много не распространялся, а часто говорил: «Кепско, пане капитане, кепско, а ниц не зробишь, на вшистко воля Божья…»[47]

После этих слов он обыкновенно снова погружался в молчание и задумчиво потягивал свою трубочку, причем из уважения ко мне пускал дым в печь. Мать, еще не совсем старая женщина, хлопотала около своего скудного хозяйства.

На глазах ее часто можно было видеть слезы. Девочка дичилась и все время пряталась на печке, как запуганный зверек, с любопытством высовывая иногда оттуда свое миловидное личико.

Без грусти я не мог смотреть на эту несчастную семью, оторванную от своего родного угла и заброшенную судьбой в бедные Подлесейки.

Тоскливо и однообразно текли дни то на позиции, то на отдыхе в Подлесейках. Обе стороны держались пассивно, и только временами в разных частях фронта грозно проносились орудийные раскаты, точно могучее рыканье задремавшего льва.

Нам подвозили снарядов, и наши батареи оживленно обстреливали расположение противника.

Был уже конец сентября, когда однажды утром, счастливый и веселый, я возвращался из штаба полка с отпускным удостоверением в кармане. В это время наш полк стоял на отдыхе в Подлесейках. Прапорщик Муратов с чувством поздравил меня с отпуском, как будто я только что женился или выиграл 200 тысяч. Он был доволен еще и потому что после моего возвращения была его очередь ехать в отпуск. Настроение у меня было приподнятое. Я и верил, и не верил своему счастью. Целый год, полный тяжелых, кровавых испытаний, прошел с того момента, как я расстался со своей семьей. Сколько было пережито за это время, сколько раз смерть готова была поглотить меня вместе с тысячами других своих жертв! Как тяжек и тернист был этот страшный путь страданий и лишений, надежд и разочарований, пройденный за этот год по Галиции, Польше и Белоруссии!.. Промелькнули в воображении грозные картины войны, зарево пожарищ, кровопролитные бои, волна беженцев… Казалось, это был только кошмарный сон. Но все это осталось позади и по неисповедимому промыслу Божию, вершащему судьбу не только мира, но и каждого отдельного человека, я остался до сего времени цел и невредим. С того момента как у меня в кармане очутился отпускной билет, все мои мысли и чувства опередили действительность, я уже был вне этой надоевшей мне обстановки войны, ставшей мне далекой и враждебной, и даже сам милый и симпатичный прапорщик Муратов стал каким-то для меня чуждым. И только одна мысль, мысль о том, что всего только на две недельки я уезжаю в отпуск, а потом опять то же самое, та же картина войны со всеми ее ужасами, угнетала меня. И кто знает, может быть, по возвращении из отпуска мне еще непригляднее покажется эта обстановка и еще тяжелее будет к ней снова привыкать. «Эх, может быть, не пользоваться этим отпуском? Остаться тут до конца, убьют, так убьют, а вернусь домой, так уж совсем»…

Я осторожно попытался высказать эту мысль прапорщику Муратову. Тот только рассмеялся.

– Ну, вот еще что выдумали, один раз глупость сделали, помните, когда были ранены весной и не эвакуировались.

– Слов нет, очень хочется побывать дома, но стоит ли на каких-нибудь две недели ехать домой, обрадовать своих, а потом вернешься и тут тебя на следующий же день ухлопают?

Я чувствовал, что говорю чепуху Желание вырваться хоть на время из этой обстановки и повидаться с родными было у меня так сильно, что я, сам не зная почему, дразнил самого себя, играя своими чувствами. Мне пришли на память последние письма матери, где она пишет, что в июле месяце она с детьми, боясь наступления австрийцев на наш город, переехала в маленький городишко N.

В своих письмах мать умоляла меня приехать повидаться. Каждая строчка этих писем была орошена слезами и вырывалась из глубины материнского любящего сердца.

– Бросьте, Владимир Степанович, много раздумывать над этим, не смотрите так мрачно на вещи, боритесь за жизнь, не утрачивайте своего жизнерадостного настроения; эта проклятая война начинает и на вас, и на меня, и на всех нас действовать психически. Мы потеряли связь с внешним человеческим миром. Постоянные опасности, лишения и нервная напряженность сделали нас угрюмыми, нервными и озлобленными на всех, и все, наш организм истрепался. И если бы еще год нас не выпустили из окопов и не дали бы этих двухнедельных отпусков, то, вероятно, половина из нас стали бы полуненормальными. Нужно встряхнуться, освежиться, еще мы молоды! Собирайте свои манатки и катите, а после вас я. Эх, заживем тогда! – Прапорщик Муратов в восторге потер руки и закурил папиросу.

Конечно, он был тысячу раз прав, и я тотчас отбросил в сторону пришедшую мне в голову глупую мысль и весь отдался нетерпеливому ожиданию счастливой минуты отъезда. Это очень похоже было на то, как в ученические годы мы не могли дождаться конца последнего урока перед роспуском на каникулы. День казался мне вечностью. Как это часто бывает в подобных случаях, мне чудилось, что вот-вот что-нибудь помешает моему отъезду. То канонада на фронте стала как будто сильнее, то, казалось, чаще замелькали по Подлесейкам солдатские фигуры. Но на самом деле этот день, день отъезда, был такой же, как и все предыдущие дни. Дождик не падал, но было пасмурно и сыро. Почерневшие соломенные крыши изб Подлесеек были влажны. Посреди деревни на улице стояла непролазная грязь. Сырые, невзрачные окрестности с оголенными, мокрыми полями, с неясными контурами далеких лесов, с мутными пятнами населенных пунктов были задернуты легким туманом.

Время от времени на фронте бухали орудия, и при этом стекла моей избенки слабо вздрагивали. Не было решительно никаких тревожных признаков перемены положения на фронте, и опасения мои были напрасны.

Наконец, наступила и долгожданная минута отъезда. Уже вечерело, когда к дверям моей халупки подкатила подвода из нашего полкового обоза, назначенная отвезти меня на станцию Погорельцы, которая находилась от Подлесеек верстах в пяти. Франц вынес мой чемодан, а я тем временем, быстро надев свою старенькую боевую, пробитую пулями шинель и сердечно попрощавшись с прапорщиком Муратовым и с семьей беженцев и выйдя из избы, уселся на подводу. Прапорщик Муратов провожал меня, стоя на дворе у двери. В сенях, высовываясь в растворенную дверь с грустными лицами, вышли проводить меня наши жильцы.

Несколько в сторонке стоял мой молчаливый верный Франц.

– Счастливо и весело проведите отпуск! – проговорил прапорщик Муратов, как всегда, спокойно и приветливо. Но в его голосе прозвучала едва заметная нотка затаенной грусти.

По взгляду мы поняли друг друга. Я уезжал далеко от места войны, туда, где не будет уже слышно грома орудий, и я буду вне опасности, а прапорщик Муратов оставался здесь, на фронте…

Через несколько дней наш полк пойдет на позицию и, как знать, может быть, какая-нибудь шальная пуля сразит его и унесет с собой эту молодую, цветущую жизнь.

– Дай Бог и вам, Николай Васильевич, дождаться отпуска. Счастливо оставаться! До свидания, Франц!

– Счастливого пути, ваше благородие!

Я взял под козырек. Пара сытых лошадок тронули, шлепая по грязи. Когда мы выехали из деревни, я облегченно вздохнул. Дорога здесь была песчаная и крепкая, и лошади пошли рысью. Окрестности тонули в сумерках, и первые звездочки ракет на фронте нежно вспыхивали и потухали. Погорельцы была последняя станция перед Барановичами. Днем она нередко подвергалась нападению неприятельских аэропланов, сбрасывавших бомбы, и потому поезда ходили только ночью. Мой поезд шел в 6 часов вечера. Уже совсем стемнело, когда мы подъехали к станции. Колеса застучали по мостовой. Тускло и как-то боязливо мерцало несколько огней. Из тьмы вырисовывались контуры станционных построек, я разглядел, что некоторые из них представляли лишь груды обгорелых развалин. Это следы налетов германских аэропланов. И как бы угрожая новыми разрушениями, на фронте зловеще сверкнули в небе зарницы артиллерийской очереди и мягкими раскатами прокатились громы орудий, и снова все погрузилось в тишину и мрак.

Дав на чай своему кучеру, я взял чемоданчик и торопливо прошел на платформу Платформа была слабо освещена и почти пуста. Два-три служащих хлопотали около небольшого состава поезда, стоявшего у платформы, причем был всего один только вагон 3-го класса, а остальные пять-шесть вагонов товарные. В вагоне 3-го класса находилось всего только несколько офицеров. На одном из столиков у окна горела толстая свеча. Двое молодых офицеров с веселыми и счастливыми лицами, тоже, как видно, отпускные, сидели на лавках друг против друга. Как я заметил по погонам, это были офицеры 19-го Костромского полка нашей дивизии. Представившись, я сел около них и присоединился к разговору. Я тоже был на седьмом небе от счастья. Попав в вагон, я реально почувствовал себя в новой обстановке. И какое странное это было чувство! Я даже затрудняюсь его передать. Целый год я не видел ничего, кроме солдат, окопов да старых, грязных деревушек, постоянно находясь под вечным страхом смерти; целый год был оторван от той обыкновенной человеческой жизни, которую обыватель в тылу попросту не замечает, а иногда даже ею тяготится.

Человек, лишившись самых элементарных удобств жизни, вдруг начинает чувствовать их неизмеримую ценность. Так, например, заключенный, глядя в свое решетчатое оконце на город, думает: «Как бы хорошо было бы теперь погулять по улице на свободе». Голодный думает свое: «Ах, хоть бы теперь корочку черствого хлеба!»

Нечто похожее переживали и мы. Точно из тюрьмы или, лучше сказать, из когтей самой смерти мы вырвались на свободу. Все ласкало взор, все умиляло и радовало сердце: и полумрак вагона, и весело горевшая свеча, и вид сырой, грязной платформы. Ведь все это были частицы той, другой жизни, жизни вне фронта, к которой мы на короткое время возвращались из царства ужаса и смерти…

Легкий толчок возвестил нам, что паровоз уже прицеплен. Через несколько минут коротко и хрипло раздался свисток, и поезд тихо тронулся.

В 9 часов вечера мы прибыли в Минск. Вид большого губернского города – этой столицы Белоруссии показался нам настоящим Парижем. Несмотря на близость к фронту и частые налеты целых эскадрилий аэропланов, город был полон жизни. Здесь, кстати сказать, стоял и штаб нашего Западного фронта. Легкие автомобили и грузовики, обгоняя извозчиков и неуклюжие санитарные двуколки, сипло трубя на разные голоса, носились по залитым светом улицам. Тротуары были полны людьми, из которых добрая половина были военные. Чувствовалось, что здесь усиленно бьется пульс войны. Ведь Минск был главной базой всего нашего Западного фронта.

Взяв извозчика, мы поехали ужинать в первоклассный ресторан. Здесь блеск электричества, золоченые обои, белоснежные скатерти с изящными приборами, множество публики, среди которой можно было заметить немало хорошеньких женских лиц, веселая музыка – все это окончательно поразило наше воображение, точно мы никогда ничего подобного не видели. Так мы отвыкли от всего этого, и так непохож был этот мир радости, блеска и веселья на тот мир мрака, страдания, горя, лишений и слез, который мы оставили позади себя и от которого нас отделяли всего несколько часов езды поездом!

Но таких, как мы, офицеров с фронта в помятой от окопной жизни верхней одежде защитного цвета с потускневшими золотыми погонами здесь было много, и потому на нас никто не обращал ни малейшего внимания. Подошел, вежливо склонив голову набок, официант во фраке. Мы заказали ужин и, разумеется, с хорошей выпивкой. Настроение у нас было веселое и радостное. На сердце легко. Мы жили настоящей минутой, забыв о войне и о всех ее ужасах. Шум разговоров, музыка, хорошенькие сестры милосердия в черных косынках с белой каемочкой над бровями, звон посуды и вдобавок выпитое хорошее вино – все это кружило голову, опьяняло и так манило, безумно манило к жизни… Я взял забытую кем-то на нашем столике газету «Минский голос» и взглянул на последнюю страницу. Вся она была заполнена анонсами и объявлениями всевозможных увеселительных заведений и ресторанов. Театры, кинематографы, концерт-балы, всякие кабаре, гастроли каких-то светил и т. п. Промелькнуло все это перед моими глазами и что-то кольнуло, больно кольнуло меня в самое сердце… Здесь так веселятся, как, может быть, еще никогда не веселились, а мы там, в окопах, страдаем и плаваем в крови и грязи… Мгновенно вспомнилось симпатичное лицо моего убитого товарища Степнякова. Вспомнилось наше последнее свидание с ним весной в лесу в Галиции перед жарким боем. Он тогда только что вернулся из командировки, и, помню, рассказ его о том, что делалось у нас в тылу, произвел на меня удручающее впечатление. Теперь я и сам видел, что это правда. Сюда не доходят крики и стоны раненых, не слышно здесь грома орудий, разве налетят иногда аэропланы и сбросят бомбы. Ужасы войны перестали уже волновать людей тыла, чувства притупились, война для этих людей стала чем-то обыкновенным, одной из принадлежностей наших будней.

По всему было видно, что общество охладело к войне, и люди искали забвения в вихре наслаждений… Но ведь такова жизнь – эта непонятная и дивная загадка, полная всяких противоречий, где одним в удел достаются счастье, здоровье, радости, а другим – слезы, страдания, смерть…

Но почему мы, только мы одни, точно приговоренные, должны на себе нести этот тяжкий крест войны? Не довольно ли с нас? Или мало нас полегло на полях битвы? Или мало мы изранены? Или недостаточно мы повалялись в грязи окопов, съедаемые вшами? Почему, например, вон тот красномордый упитанный тип в серой шинели, с красным крестиком вместо кокарды, должно быть, какой-нибудь уполномоченный Красного Креста, почему бы и его не отправить на позицию, а его место занял бы какой-нибудь прапор, отдувающийся на фронте с самого начала войны? А сколько таких разных уполномоченных, комендантов, начальников транспортов, хлебопекарен, всяких заведующих складами, лазаретами и т. п., и т. п. офицеров и чиновников, обслуживают тыл, предоставив удовольствие отсиживаться в окопах, умирать, получать раны и болезни и переносить все ужасы войны нашему русскому темному мужичку и горсти фронтовых офицеров. Всюду и везде, начиная от царского двора и кончая какой-нибудь ротной кухней, была протекция. Но нельзя же вам, господа шкурники, бесконечно пользоваться благами жизни за счет нашей крови и страданий!..

Так назревала уже к началу второго года войны в душах измученных бойцов глухая ненависть к тылу и неудержимая тяга домой.

– Что вы, поручик, так задумались? Бросьте, ей-богу, бросьте, – обратился ко мне один из моих спутников прапорщик К., симпатичный, здоровый мужчина, побывавший со своим полком на Карпатах. – Вы, кажется, глядя на эту тыловую сволочь, подумали то же, что и я. Ну их к черту! Давайте лучше выпьем по рюмочке.

Я заметил, что прапорщик К. был уже под хмельком. Мы чокнулись. Подпоручик Б., другой мой спутник, был занят, как видно, другими мыслями, особенно с того момента, как за соседний с нами столик уселась и потребовала ужин хорошенькая сестра милосердия. Подпоручик, пощипывая усики, бросал в ее сторону нежные взгляды, сгорая от нетерпения познакомиться с хорошенькой сестрой, которая, казалось, не очень-то благосклонно отвечала на взгляды молодого подпоручика.

Однако случайно (впрочем, не ручаюсь, может быть, и не случайно) упавшая на пол салфетка сестрички решила дело. Подпоручик мигом подскочил и, галантно раскланиваясь, вежливо положил салфетку на стол. Слово за слово, завязалось знакомство, и через минуту Б. уже сидел против хорошенькой сестры и весело с ней болтал, забыв все на свете.

Через полчаса они встали. Подпоручик Б. заплатил за себя и за сестру и со счастливой улыбкой, кивнув нам головой, пошел со своей новой знакомой к выходу из зала. С тех пор я его больше не видел. Около 12 часов ночи мы с прапорщиком К. тоже вышли из ресторана и, взяв извозчика, велели везти нас в хорошую гостиницу. После узких сырых землянок в окопах и неприглядных деревенских изб, которые мы занимали во время отдыха в резерве, хорошо меблированная комната, где мы теперь остановились, показалась нам настоящим раем. С неописуемым наслаждением я и прапорщик К. улеглись в теплые мягкие кровати с белоснежными простынями.

– Ах, хорошо, черт возьми, жить на свете! – не удержался прапорщик К., закуривая папиросу. – Только зачем эта проклятая война? Кому она нужна? Натравили народы один на другой, миллионы убитых, раненых, сотни тысяч осиротелых семейств, опустошенные и сожженные местечки и села… Все это хорошо выходит по рассказам и описаниям. Но в действительности, ого-го! Забудешь и про патриотизм, и про пангерманизм, и про всякие такие отвлеченности, когда тут около тебя охнет шестидюймовый реализм!..

Я засмеялся удачному выражению.

– Да и я чувствую, что у меня переменились взгляды на войну. Завеса спала с моих глаз. Только теперь, испытав на себе все ужасы войны, я понял, насколько она отвратительна, какое это величайшее зло и в то же время как неизмеримо прекрасна жизнь!..

– Да, да, это правда. И заметьте, поручик, все, побывавшие на фронте, становятся ярыми противниками войны, вообще всякой войны, не только этой, а в тылу наша интеллигенция, попрятавшаяся по тепленьким углам, воинствует. Лучше всего и проще всего выявляет свое отношение к войне наш простой мужичок. Всякую войну, это страшное бедствие, по его мнению, выдумало начальство, и ее не прикроешь никакими фиговыми листочками, и только суровая дисциплина и веками сложившаяся и вошедшая в плоть и кровь привычка повиноваться воле начальства гонит нашего простолюдина почти на верную смерть, ожидающую его на войне.

– Конечно, с этим нельзя не согласиться. Но есть нечто в этом вопросе об идеологии войны, что отличает наше отношение к ней от отношения мужика, – проговорил я.

– Что же именно?

– Мы с вами испытали на себе все прелести войны, были ранены и проклинаем эту человеческую бойню, но я уверен, что вы согласились бы еще в десять раз больше перенести, чем бросить фронт и оставить свою Родину на растерзание врагам. Значит, хотя война и страшное зло, но если уж эта беда стряслась над нами, то предоставим после нас будущим поколениям разными способами предотвращать этот ужас, но теперь, пока не умолкли говорить орудия, мы должны или победить, или умереть… Разве не правда?

– Да, разумеется. Но это другой вопрос…

– А возьмите наших солдат… Их можно назвать героями, потому что при нашей отсталости в техническом отношении они совершали чудеса храбрости и самоотвержения, но я голову даю на отсечение, что при малейшей возможности, едва только ослабела бы власть, они все побросали бы фронт и пошли бы по домам, а там пусть хоть пол-России немцы аннексируют…

– Да уж, после стольких принесенных жертв было бы стыдно и позорно проиграть войну.

Побеседовав еще на эту тему, мы начали понемногу умолкать, каждый отдаваясь своим мечтам и мыслям. Потушили электричество, и вскоре, убаюканные сладкими грезами, мы крепко заснули.

На следующий день утром, напившись и расплатившись за номер, мы поехали на вокзал, чтобы поспеть к одиннадцатичасовому поезду. Зал 1-го и 2-го классов был полон военными, между которыми мелькали сестры в своих черных косынках с белой каемочкой впереди. Только что пришел санитарный поезд. Тяжело раненных выносили на носилках и грузили на санитарные автомобили.

Сдержанные стоны коснулись моего слуха. Мне живо вспомнился фронт со всеми своими мрачными, полными ужаса картинками и стало как-то неприятно на душе. Я даже старался не смотреть на раненых. Но в то же время я ясно почувствовал, что завидую этим несчастным страдальцам. Ведь они теперь надолго, а некоторые, может быть, навсегда попадут в тыл…

Носильщик внес наши вещи в офицерский вагон и, поблагодарив за щедрую награду, ушел. Мы заняли два места в купе, я – верхнее, а – прапорщик К. нижнее. Офицеров ехало много, кто в отпуск, кто в командировку У всех на лицах можно было прочесть хорошее, счастливое настроение. О, как непохоже выражение этих лиц теперь на то, которое бывает у людей, когда им приходится заступать на позицию! У меня у самого в душе пели райские птицы, и я только из приличия сохранял хладнокровный вид, тем более что Владимир с мечами и бантом уже украшал мою грудь. Но улыбка сама просилась на уста. Я стоял у окна и, не отрываясь, смотрел на вокзальную сутолоку. Вспомнился мне почему-то прапорщик Муратов – этот честный русский интеллигент. Что-то он там поделывает? Сидит себе, вероятно, сейчас в Подлесейках и пишет письмо своей невесте. Он часто ей пишет… Через два дня будут сменять костромичей… А там на позиции… брр!.. «Дань-дань-дань!..» – торопливо ударил звонок. Суматоха на платформе увеличилась. Где-то впереди глухо свистнул паровоз, и поезд мягко тронулся. «Ах, как хорошо! Боже, как чудно!..» Поезд увеличивал ход. Чуть-чуть вздрагивал наш пульмановский вагон. В несколько секунд остались позади вокзал и платформа с пестрой толпой. Отчетливо стучали колеса по стрелкам, и вагон поезда сильнее раскачивался. Тяжелым серым массивом со множеством сгрудившихся домов, с большим златоглавым собором, с высокими башнями костелов виднелся в окно Минск. Но вот еще минута-другая, проезжаем предместьем: жалкие деревянные домишки, грязные улички. Наконец, промелькнули последние постройки предместья Минска, и перед нами открылась знакомая уже нам унылая картина Белоруссии с бедными деревушками, с низкими болотистыми местами, поросшими кустарником, с голыми рыжеватыми глинистыми полями. Кое-где встречался мрачный ельник. Белый дым от паровоза низко стлался по земле, напоминая собой облака удушливого газа, от которого, впрочем, Бог пока миловал.

Я настолько был пропитан духом войны, что даже теперь, проезжая по этим вполне мирным полям, я как-то бессознательно оценивал взглядом местность с точки зрения ее обороноспособности. Мне это теперь было совершенно неинтересно, но как-то само лезло в голову. «Вот с этого бугорка отличный обстрел… Линию окопов вон там следовало бы провести у того леска… Тогда бы это моховое болото все было бы под перекрестным огнем… Но как по нему наступать?» И в моем воображении сама собой рисуется картина, как моя рота наступает по этому самому болоту… Трещит неприятельский пулемет… Укрыться негде… Кувыркаются убитые, раненые… Людская кровь смешивается с мутной болотной жижей… Я перевожу взгляд на ветряную мельницу. «А это ведь отличный наблюдательный пункт…» – опять назойливо лезут в голову мысли. Я гоню их прочь, но мне вспоминается, что точь-в-точь такая мельница ведь у нас в Адаховщине, у немцев, на этом опасном участке. И почему ее наши до сих пор не сожгли артиллерийским огнем?.. Мысли мои перескакивают на близкую встречу со своей семьей. Но, странно, я как-то не отдаю еще себе в этом ясного отчета, я не чувствую этого остро. Должно быть, отвык… Сильные впечатления войны в течение целого года заслонили собой прошлую мирную жизнь, где теперь, как в тумане, мелькают дорогие моему сердцу лица…

Вошли в купе прапорщик К. и другие два офицера, утопая в облаках синеватого табачного дыма и спокойно о чем-то разговаривая. У меня не было желания вмешиваться в разговор, и я, забравшись на верхнюю полку и подложив под голову шинель, с наслаждением вытянулся и отдался своим тихим думам. Монотонно и глухо стучали колеса: «Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та»… Чуть заметно вздрагивая и временами легонько покачиваясь, плавно, но быстро нес меня, точно летел по воздуху, пульмановский вагон. Под эти вздрагивания и шум колес как-то особенно приятно и уютно было лежать на мягкой, пружинной полке. Так все это действовало убаюкивающе и успокаивающе, на душе становилось безмятежно тихо и хорошо, ах, так хорошо!..

Веки сами собой в сладкой истоме слипались, и, казалось, будто я еще совсем маленький, и любящая рука матери тихонько покачивает мою колыбельку… Ах, как хорошо забыться от всех этих ужасов и переживаний и хоть на мгновение почувствовать себя беззаботным ребенком, для которого жизнь – это цветущий благоухающий сад, залитый лучами радостного, благодатного солнца, где он как мотылек перепархивает с цветка на цветок. О, если бы и в самом деле жизнь была бы таким цветущим садом, а мы все были бы похожи на детей!..

Было уже около часу ночи, когда поезд, замедляя ход, подходил к небольшой станции, близ которой был расположен городишко N, где временно приютилась моя семья, которую также унесла с собой волна беженцев с Украины, напуганных приближением театра военных действий.

Я вышел на тускло освещенную площадку вагона с чемоданчиком в руках и, открыв дверь наружу, с трепетно бьющимся сердцем всматривался вдаль. Но только непроглядная темень ночи лезла в глаза. Моросил мелкий дождик. Мелькнуло несколько белых и зеленых станционных огней. С шумом заработал тормоз Вестингауза, и поезд, шипя и пыхтя, подкатил к станции. Я торопливо выскочил на платформу. На платформе при тусклом свете двух фонарей я увидел единственную человеческую фигуру, закутанную в платок. Да, это была она, моя дорогая мама, которую я любил искренно и глубоко, так как мое юное сердце еще не знало иной любви…

Я тоже был единственный пассажир, который слез на этой станции. Мать тотчас меня заметила и со слезами радости бросилась мне в объятия… Не стану далее описывать эту трогательную сцену встречи с матерью и потом с моими милыми сестренками, которые терпеливо, несмотря на поздний час ночи, ожидали меня одни в комнате, где пока они жили с мамой. Мое появление в кругу своей родной семьи было похоже на то, как будто я явился с того света. Радости нашей не было границ. Мои сестренки осыпали меня поцелуями, жались ко мне и ласкались как котята. Мать улыбалась счастливой доброй улыбкой. Казалось, ангел мира и любви слетел к нам с неба в нашу небольшую, загроможденную вещами комнату. Только тот, кто пробыл год на фронте в непрерывных боях и лишениях и потом очутился в лоне своей семьи, только тот может понять эти неповторимые минуты блаженства…

Немалого труда стоило мне уговорить мать вернуться обратно домой в наш родной город. Я уверял ее, что наступление врага окончательно остановлено и что нашему городу не угрожает никакой опасности. К неописуемой радости моих милых сестренок начались сборы в обратный путь. Да и сама мать моя была, кажется, этому очень рада. Через несколько дней поезд уже мчал нас на юг, и утром на вторые сутки после отъезда из N-ска мы прибыли в Житомир. Здесь все было мне так хорошо знакомо: и вокзал из крупного серого камня с большими окнами, закругленными наверху, и мощеные улицы, по которым мы проезжали. А вот выглянул из сада и наш белый домик с красной крышей. При виде этого родного гнездышка сердце мое радостно забилось, но в то же время безотчетная грусть, как легкое облачко, скользнула где-то глубоко в душе. Воспоминания прошлого нахлынули на меня. Вспомнилось мне, как я уезжал на войну, как раненого меня привезли сюда с фронта, потом опять я уехал на фронт, и думалось, что никогда уже более мне не вернуться сюда.

Но вот прошел этот страшный год, и я, каким-то чудом уцелев, снова вижу этот милый уголок, и, как знать, может быть, это уже в последний раз…

Ведь скоро-скоро, через какую-нибудь неделю, мне опять надо ехать на фронт. «Ах, лучше бы не брал отпуска, сидел бы себе в своих Подлесейках или в Адаховщине!..» – с горечью подумал я. Но новая волна радости и счастливого сознания, что ты дома, захлестнула собой эту минутную вспышку грусти, и я, махнув рукой на прошлое и не задумываясь о будущем, жил и наслаждался настоящим.

Был чудный осенний день. Здесь чувствовалась уже Украина с ее ясным, голубым небом, с ослепительным солнцем, с легким хорошим воздухом, которым так приятно дышать. Отпустили извозчика и вошли в палисадник. Желтые опавшие листья шуршали под ногами. Наша небольшая черная собака, смесь дворняжки с сеттером, первоначально встретила нас злым лаем, вероятно, не узнав своих хозяев.

– Тузик! Тузик! Милый славный Тузик! Не узнал? На! На! Тузик!.. – ласково говорили сестренки.

Тузик перестал лаять, точно что-то припоминая, пристально взглянул на нас и вдруг со всех ног с громким лаем бросился описывать перед нами круги, низко припадая к земле, выражая тем свой неописуемый собачий восторг. Тузик нас узнал. С радостным повизгиванием он затем поочередно кидался на нас и лизал руки, а младшей сестренке Наточке он даже, улучив удобную минуту, лизнул прямо в лицо и этим вызвал наш всеобщий хохот. Я потрепал по шее добрую собачку В дверях нас встретила наша прислуга Маша, уже немолодая женщина. Всплеснув руками, она бросилась нам навстречу.

– Батюшки-светы! Барыня! Детки мои милые! И барин тут!.. Да как же это вы приехали и меня, дуру, не предупредили! А где же вещи?

– На вокзале остались, – проговорила мать. – Ну, Машенька, самоварчик нам поскорее… Мы, ведь, с дороги. Ах, слава богу, что дома!

– Сейчас, моя дорогая барыня.

Маша скрылась в кухонных дверях; сестренки щебетали около меня, как птички, рассказывая мне разные домашние новости. Через полчаса Маша внесла самовар в столовую, и вся наша семья уселась за столиком, над которым по-прежнему висела большая бронзовая лампа с белым колпаком.

Так было всем нам хорошо и уютно в эту минуту!..

Быстро, как волшебный сон, промелькнули эти несколько дней пребывания в родном уголке, и, трогательно простившись со своей семьей, я снова отправился на фронт. Насколько легко и радостно было на душе, когда я, покидая фронт уезжал в двухнедельный отпуск, настолько теперь, приближаясь к этому самому фронту, я испытывал невеселые чувства. И чем ближе к фронту, тем на душе становилось все пасмурнее, все тоскливее. Вот все чаще и чаще стали попадаться санитарные поезда с ранеными, эшелоны с войсками, платформы, груженные орудиями, двуколками, горами фуража, накрытого брезентами.

На вторые сутки утром я прибыл в Минск, откуда товарный поезд из трех товарных вагонов повез меня и других возвращавшихся в свои части солдат и офицеров.

До конечной станции Погорельцы было всего четыре часа езды. Наполовину пустой вагон наш тяжело громыхал и вздрагивал, напоминая собой огромный пустой ящик, который везут по ухабистой мостовой. Пассажиры были только военные – несколько офицеров и человек десять солдат. Одни лежали на полу на шинелях и дремали под качку вагона, другие, стоя, курили, перебрасываясь изредка короткими фразами. Некоторые, в том числе и я, задумчиво смотрели в отодвинутую широкую дверь вагона, как в раскрытые настежь ворота, на плывшую мимо нас невзрачную картину природы Минского края. День был серый, туманный. Мокрые, оголенные, холмистые поля сменились болотистым кустарником. Вслед за кустарником выросла плотная стена густого елового леса. Вековые толстые ели, как сказочные великаны, раскинули свои мохнатые густые ветви, которые цепляясь и перепутываясь друг с другом, делали лес мрачным и таинственным. Облака белого дыма от паровоза низко стлались по земле, временами заслоняя собой темную стену мрачно-задумчивого леса. Но вот лес кончился, и снова открылась холмистая серая даль. Проехали небольшой полустанок, где наш поезд простоял всего несколько минут, и, наконец, добрались до станции Замирье. Здесь была база нашей армии, судя по огромным складам фуража, продовольствия и огнестрельных припасов, которые образовали целый городок около станционных построек. Замирье было посредине пути между Минском и Погорельцами. Здесь уже чувствовался фронт. Встречались воронки от аэропланных бомб. Всюду около складов были землянки. Оттуда отчетливо доносилась сильная канонада. И эти знакомые, грозные звуки приковывали к себе, и глубоко отзывались в душе, и будили какое-то особое приподнятое настроение, которое появляется только на фронте. По-видимому, где-то в районе Погорелец шло наступление с чьей-нибудь стороны. «Неужели прямо в бой?!» Мысль об этом обдавала меня холодом. Еще так свежи были воспоминания об оставленном доме и близких…

На Замирье тоже заметно было оживление, сновали санитары, военные чиновники, проходили вооруженные команды. Комендант станции, высокий плотный офицер, часто появлялся на платформе, делая какие-то распоряжения. На все наши расспросы никто не мог сказать нам, что делается на фронте. Предполагали, что где-то там идет бой, но это мы и сами не хуже их понимали.

После получасовой стоянки наш поезд, состоявший теперь только из паровоза и одного вагона, так как два других оставили в Замирье, медленно тронулся дальше. Сквозь стук колес все сильнее доносилась канонада. Все ближе и ближе подходила последняя черта… Громыхал и раскачивался во все стороны почти пустой вагон, нас было всего несколько человек, пыхтел и сопел близкий паровоз, стучали колеса, и в такт им стучало как-то неспокойно сердце…

Близость фронта действовала угнетающе. Все молчали, погруженные каждый в свои думы. Точно мы были какие-то обреченные… Прошел час, другой; поезд замедлил ход и осторожно, точно крадучись, без свистков стал подходить к Погорельцам.

Мелькнули две-три полуразрушенные знакомые постройки, около них зияло несколько свежих воронок от бомб. Безлюдно и тихо все было кругом, точно чувствовалось здесь дыхание смерти. Вагон наш беззвучно остановился. В дверях показался в красной засаленной шапке начальник полустанка. Перекинувшись несколькими словами с машинистом, он снова скрылся за дверью. За окном сидел, согнувшись над аппаратом, телеграфист. Я выпрыгнул из вагона на платформу с небольшим саквояжем в руках и по грязной дороге отправился пешком в сторону Подлесеек, где, уезжая в отпуск, я оставил свой полк.

Канонада несколько левее участка нашей дивизии начала заметно ослабевать и вскоре совсем стихла. Слышались только в разных частях фронта отдельные удары орудий, то короткие и глухие, то грозные и раскатистые, но это было в порядке вещей…

В Подлесейки я пришел в счастливое время. Оказалось, что наш полк накануне только что прибыл с позиции на отдых. Подлесейки стали нам тем самым, что был для нас Повензов в Галиции. После грязной, напряженной окопной жизни, полной всяких опасностей и неожиданностей, Подлесейки были для нас обетованным местом. Здесь мы могли сходить в баню, переменить завшивелое белье. Здесь можно было спокойно спать, не боясь неожиданного налета противника. Здесь не надо было ходить согнувшись из опасения, что какая-нибудь шальная пуля зацепит тебя и отправит на тот свет. Словом, здесь мы вкушали все приятности тыловой жизни. После поездки в отпуск в голове еще были свежи впечатления от шумного Минска с блестящей разношерстной толпой, с мощеными улицами, с чистенькими тротуарами, с огромными витринами магазинов. И теперь, когда я пришел в Подлесейки, эта небольшая деревушка показалась мне такой серенькой, грязненькой и невзрачной, и обитатели ее тоже такие же серенькие, по большей части солдаты, копошились около своих землянок и ветхих халупок.

Но, несмотря на всю эту непривлекательность, чувствовалось что-то близкое и дорогое сердцу в этой серой и неприглядной картине. Здесь, с этой точкой никогда ранее неизвестных мне Подлесеек, теперь связана моя жизнь и жизнь моих боевых товарищей. Здесь находит свое временное пристанище наша полковая семья, с которой волею судьбы мне приходилось делить все невзгоды, лишения и опасности войны. По дороге к своей халупке на краю деревни, которую я постоянно занимал, когда наш полк стоял в резерве в Подлесейках, мне встречались солдаты моей роты.

Они приветливо мне улыбались без малейшей тени недоброжелательства или злобы и на мои слова «Здорово, молодец!» останавливались и почтительно отвечали: «Здравия желаю, ваше благородие!»

При виде этих знакомых, мужественных, загорелых лиц, обвеянных пороховыми газами, на душе становилось светлее и спокойнее. Здесь с этими людьми я не чувствовал себя одиноким…

Я вошел в избу в тот самый момент, как прапорщик Муратов сидел у стола и, углубившись в чтение книги, попыхивал папироской. Старик-поляк по обыкновению сидел на скамеечке у печки и, низко наклонив голову, в глубокой задумчивости курил свою коротенькую трубку. Больше никого в избе не было. Увидев меня, старик вынул изо рта трубку, встал и с сияющей улыбкой, низко кланяясь, приветствовал меня по-польски:

– С пшияздем, пане капитане! С пшияздем, муй дроги пане![48]

Я поблагодарил старика за радушную встречу и подал ему руку.

– Вы? Какими судьбами? Я ожидал вас только завтра, – воскликнул прапорщик Муратов, торопливо вскакивая из-за стола и подходя ко мне. Он крепко сжал мне руку, и мы поцеловались. Лицо его выражало неподдельную радость.

– Какой там завтра! По-настоящему мне уже вчера надо было явиться в полк; еще, чего доброго, влетит от командира… Впрочем, головы не снимут за один день опоздания, так не хотелось расставаться с домом…

– Еще бы! Ну, Владимир Степанович, распоясывайтесь да рассказывайте, как и что там у нас в матушке-Россее. Ведь вы как с того света…

Я снял и повесил на гвоздь свою потасканную солдатскую шинель с потускневшими офицерскими погонами, пояс с наганом и, вытащив из чемоданчика кое-какую закуску и бутылку портвейна, поставил на стол. Предложил, конечно, и старику попробовать вина. Тот сначала вежливо отказывался, но потом не устоял против соблазна и выпил полстакана, даже крякнув от удовольствия.

Мы с прапорщиком Муратовым уселись друг против друга. Я налил себе и ему по полному стакану портвейна. Мы чокнулись, обменявшись взаимным искренним приветствием. Хорошее вино быстро дало себя почувствовать, и сама собой полилась задушевная дружеская беседа, а на фронте глухо отдавались в избе редкие орудийные выстрелы, от которых только слабо вздрагивали стекла в трех маленьких окнах нашей избенки.

Все, что мне удалось слышать и видеть за свое короткое пребывание в отпуску, я передал прапорщику Муратову Что делалось тогда в высших правительственных и придворных сферах, этого, конечно, знать мы не могли, но, даже вскользь наблюдая жизнь нашего глубокого тыла и обывательские настроения, можно было констатировать грустный факт, что жертвенный высокий патриотический порыв, вызванный войной, давно уже прошел, и на смену ему явились мелочные, шкурные интересы. Поблекли и начали забываться лозунги великой войны, все глубже и шире разверзалась пропасть между фронтом и тылом. Война стала чем-то чуждым, отвратительным, страшным и ненужным…

Считалась высшей мерой наказания для провинившихся военнослужащих ссылка их на фронт. Человек соглашался на какую угодно каторжную и унизительную работу, лишь бы ему быть в тылу. В то время как наша армия без снарядов, часто без патронов, истекая кровью, горами своих трупов едва удерживала страшный напор врага, в это самое время в тылу устраивались бесчисленные вакханалии, безумные оргии, всплывали возмутительные панамы, и, в довершение всего этого как черные змеи ползли отовсюду слухи об измене высшего командного состава и даже самой императрицы, о гнусных происках царского любимца простого, неотесанного мужика Распутина…

Словом, это было все то, что прапорщик Муратов и сам мог слышать и наблюдать при своей недавней поездке в командировку, но только теперь картина казалась мне еще мрачнее и безнадежнее.

– Если и дальше так будет продолжаться, то Россия погибла! – закончил я с горечью.

– Н-н-да, – процедил сквозь зубы прапорщик Муратов, отпив глоток вина, – дело выходит теперь очень просто: кто сумеет устроиться в тылу, тот молодец, а кто проливает на фронте кровь, тот дурак. Из героев попали прямо в дураки! Ловко, нечего сказать!

А впрочем, черт ее побери, всю эту тыловую сволочь, пусть бесится за нашей спиной и на нашей крови, лишь бы только эта безобразная и возмутительная картина тыла не повлияла на армию в отрицательном смысле. Лишь бы все эти Распутины, Мясоедовы, спекулянты и шкурники не подорвали ее духа, ее веры в Россию, в победу… Пока армия будет цела, Россия не погибнет!

– А что у вас тут, Николай Васильевич, было? Все утро слышалась сильная канонада; где-нибудь немцы пытались наступать, что ли?

Прапорщик Муратов с досадой махнул рукой.

– Какой там черт немцы! И у нас тут на фронте в боевом отношении делается иногда черт знает, что такое, так бы и дал, кажется, в морду тому ослу в генеральских погонах, который задумал взять с налету Барановичи, желая блеснуть этим перед каким-то там приехавшим в штаб корпуса французским уполномоченным генералом.

– Как так? Ничего не понимаю…

– Разве вы не знаете этой гнусной истории?

– Нет, решительно ничего не знаю.

– Да, это прегнусная история, состряпанная нашим Генеральным штабом. И таких историй, где жизнями рядовых офицеров и солдат играют как пешками и бросают их целыми тысячами в огонь смерти, на верную гибель, без всякой основательной причины, в угоду каким-нибудь честолюбивым замыслам нашего генералитета, таких историй в эту войну можно наблюдать очень много. Благодаря этому неудивительно, что живая сила нашей армии, ее лучший элемент, быстро тает… Вы посмотрите, какие теперь приходят пополнения! То старики, то молодежь, которая поддается панике при первых же разорвавшихся снарядах. Простите, Владимир Степанович, я несколько отвлекся в сторону, но меня так возмущают такие истории, что прямо не могу спокойно об этом говорить.

Представьте, на днях в штаб нашего корпуса прибыл в качестве делегата какой-то там французский генерал, и вот, извольте радоваться, командир нашего корпуса, желая блеснуть перед французом своими стратегическими способностями, отдал приказ соседней с нами сорок второй дивизии на рассвете сегодняшнего дня перейти в наступление, сбить германцев с укрепленной линии и взять Барановичи.

Подумайте, какая спекуляция на крови своих подчиненных! Какой абсурд! Взять Барановичи одной дивизией, усталой, измученной тяжелым отходом от Карпат, с половинным составом людей, в то время как целая наша армия не могла удержать за собой этого важного стратегического пункта.

Ведь это безумие, которому нет названия… К тому же немцы уже успели достаточно укрепиться, и взять штурмом их укрепленную позицию без всякой артиллерийской подготовки, без резервов – это мог сделать только наш, русский солдат. Само собой разумеется, что это наступление заранее было уже обречено на неудачу; это прекрасно знал и сам командир корпуса, и последний рядовой сорок второй дивизии, обреченной на гибель.

Итак, во исполнение приказа командира корпуса сорок вторая дивизия на рассвете перешла в наступление. Ах, какие все-таки наши солдаты герои! Удар был так неожидан и стремителен, что германцы растерялись. В мгновение ока была захвачена первая линия, за ней – вторая и третья.

Тысячи пленных, сотни пулеметов попали в наши руки. Путь на Барановичи оказался открытым. Части сорок второй дивизии, воодушевленные успехом, не поддерживаемые резервами, потому что их совсем и не было, не имея никакой связи с нашими соседними частями и даже друг с другом, продолжали в хаотическом беспорядке свое стремительное наступление на Барановичи. Командир корпуса сам не ожидал такого эффекта и от восторга совершенно потерял голову. Казалось бы, чего тебе еще нужно? Тысячи пленных, пулеметы, взяты три линии окопов… Кажется, довольно было, чтобы показать французскому генералу действия нашей отдельной боевой единицы. Приказал бы занять исходное положение. Так нет же, подавай ему Барановичи и никаких гвоздей!

– Ну, и дальше? – нетерпеливо перебил я.

– А дальше, как и следовало ожидать, тяжелая, кровавая развязка… Немцы, конечно, не зевали; они выслали из Барановичей навстречу разрозненной сорок второй дивизии свою свежую дивизию и повели стройное, как на параде, контрнаступление, охватывая части сорок второй дивизии с обоих флангов. В результате части сорок второй дивизии окончательно смешались и начали в панике отступать, оставляя на поле сражения тысячи раненых и убитых. Почти вся она была таким образом уничтожена, и жалкие остатки ее едва успели спастись в прежних окопах лишь благодаря энергичной поддержке нашей артиллерии.

Эх, мерзавцы, мерзавцы! Сами же роют могилу своей Родине.

На глазах у прапорщика Муратова блестели слезы…

Так наступила зима 1915–1916 годов. Боевые действия замерли, и война приняла позиционный характер. Белый снежный саван покрыл землю; пятнами отчетливо выделялись разбросанные деревушки, чернели на горизонте неясные контуры лесов. Наши и германские окопы едва можно было отличить из-под снега и то только благодаря неровной линии проволочных заграждений, которые темной змейкой ползли вправо и влево. Все было мертво и безлюдно вокруг, и только кое-где струившийся над окопами дымок свидетельствовал о том, что где-то там, под этим холодным, снежным покровом есть люди, есть жизнь, странная, тяжелая окопная жизнь.

Не стану останавливаться на ней, она хорошо известна читателю. Днем мертвящую тишину нарушал с чьей-нибудь стороны редкий ружейный выстрел, да временами проносился гром артиллерийской очереди.

Никто не смел показаться на поверхности окопа, так как на белом фоне снега отчетливо выделялась человеческая фигура, и меткая пуля, взвизгнув в воздухе, впивалась в свою жертву Ночью наш прожектор, стоявший где-то за Адаховщиной, до самого рассвета, то потухая, то зажигаясь, медленно водил своим глазом, и яркий световой сноп, совсем узенький у самого прожектора, расширялся к концу и скользил по поверхности земли, ярко освещая все встречающиеся по пути предметы. Временами вся местность далеко вокруг освещалась германскими ракетами, которые высоко взвивались вверх и падали вниз красивыми, яркими звездами. Вся наша жизнь протекала на пространстве между окопами и Подлесейками. Заступления на позицию чередовались с отдыхом в Подлесейках, которые после холодных, узких окопов с нависшей над ними постоянной опасностью казались нам настоящим раем. Немцы нас ничем не тревожили и преспокойно себе зимовали в своих хорошо оборудованных, сильно укрепленных окопах.

Эта наступившая с обеих сторон полная пассивность, по мнению нашего начальника дивизии генерала Ткачевского, воображавшего из себя большого стратега, гасила боевой дух его, как он выражался, «стальной дивизии». Поэтому он время от времени отдавал приказ какому-либо полку своей дивизии, стоявшему на позиции, произвести боевую разведку ротой с непременным условием добыть пленных.

Можно себе представить всю безрассудность и жестокость подобного рода приказов! Как на потеху, ночью бросались две сотни несчастных, обреченных людей на колючую неприятельскую проволоку… На каких-нибудь полчаса на фронте происходило столь желаемое генералом Ткачевским «боевое оживление», трещали германские пулеметы, одна за другой взвивались ракеты, рвались ручные гранаты, грохотала очередями артиллерия… Но вот кровавое представление кончено… Все утихло. Остатки разведывательной роты рассеиваются, и деморализованные, озлобленные на начальство солдаты скрываются в свои окопы, а вблизи неприятельских заграждений остаются несколько наших убитых и десятка два тяжелораненых, которых подбирали потом германские санитары.

Часто вопли этих несчастных жертв доносились до нас, и сердце наше обливалось кровью…

О, если бы мог слышать эти вопли сам генерал Ткачевский – этот пустоголовый честолюбец, которого, кстати сказать, мы никогда не видели в окопах! Да, господа русские генералы, нельзя было так безрассудно и жестоко швырять человеческими жизнями, когда этого совершенно не требовала боевая обстановка, как это делали вы в минувшую мировую войну!

Германцы шутя отбивали эти смелые вылазки с нашей стороны. Но, в конце концов, как надоедливая муха, мы вывели их из терпения, и они однажды решили нам отомстить. На позиции стоял 19-й Костромской полк нашей дивизии. На правом его фланге наша главная укрепленная линия отходила коленом назад, так как в этом месте река Шара делала крутой изгиб. Для наблюдения за противником на ночь вперед на небольшую возвышенность, находившуюся как раз против разрушенной деревни Якимовичи, выставлялась сторожевая застава из одного взвода. Место расположения заставы было совершенно не укреплено и от нашей передовой линии находилось на довольно значительном расстоянии. Существовала только телефонная связь с той ротой, от которой застава выставлялась. Таким образом, над заставой висела постоянная смертельная опасность быть в одну прекрасную ночь уничтоженной противником.

Так оно и случилось. Немцы до поры до времени оставляли в покое заставу, но не выпускали ее из виду и готовили костромичам неожиданный сюрприз. В роковую для себя ночь люди заставы привыкли к тому, что здесь немцы не тревожат, в полной уверенности, что и на этот раз все сойдет благополучно, беспечно завалились себе спать в своих землянках, положившись на бдительность выставленного караула и часовых, а какой-то там прапорщик, начальник заставы, умудрился даже раздеться и лечь спать как ни в чем не бывало в одном белье, потому что ему, видите ли, было жарко в землянке.

Ночь была туманная и темная. Немцы в количестве полуроты незаметно подкрались и без выстрела бросились на нашу заставу. Поднялась невероятная суматоха, крики, беспорядочная стрельба. Сонные солдаты, разбуженные криками и стрельбой, обезумев от ужаса, выскакивали из землянок и тут же закалывались германцами или уводились в плен. Сам герой этой непростительной халатности – прапорщик едва успел убежать в одном белье.

По всей нашей линии поднялась тревога. Затрещали пулеметы, открыла огонь артиллерия. Словом, поднялась такая суматоха, что получилось впечатление настоящего наступления. Из штаба дивизии непрестанно звонили и спрашивали, в чем дело. А горсточка немцев, наделавшая столько шума, преспокойно убралась себе восвояси, и стрельба вскоре затихла. От заставы же осталось только десять человек, остальные двадцать были или заколоты, или уведены в плен.

Бедный прапорщик, перепуганный чуть не до смерти случившимся, едва не попал под суд.

Укрепившись как следует на Восточном русском фронте, германцы решили, что если им и не удалось совершенно уничтожить русскую армию, то во всяком случае она надолго обезврежена. В силу этого соображения германский Генеральный штаб начал усиленную переброску войск на Западный фронт с тем, чтобы нанести решительный удар Франции. В результате начались ожесточенные и упорные бои у Вердена – этого ключа к Парижу. Французы, сознавая, что решается, быть может, участь всей войны, а вместе с ней и Франции, защищались с отчаянным мужеством. Немцы напрягали все усилия, чтобы взять Верден. Из рук в руки переходили отдельные форты крепости. Лучшие германские полки полегли на подступах к этой твердыне Франции. Вильгельм отдал приказ взять Верден во что бы то ни стало. Весь мир с замиранием сердца следил за этой мертвой схваткой двух злейших врагов. Франция изнемогала… Силы ее иссякали, между тем как германцы бросали на Верден все новые и новые свежие части, снятые с русского фронта.

Приближалась трагическая развязка… Франция обратилась к России с мольбой о поддержке. И вот опять русская армия, еще сама не оправившись от только что пережитого разгрома, донельзя измученная и обессиленная, решила протянуть братскую руку помощи своей погибающей союзнице. Совершенно неожиданно для немцев на нашем Северном фронте в ночь под Рождество, несмотря на страшную метель, латышские стрелковые части, одетые в белые халаты, вдруг перешли в стремительное наступление на Митаву и, взяв с налету все три сильно укрепленные линии германских окопов, прорвали фронт и продвинулись в глубину почти на сорок верст. Одновременно с этим в других частях нашего громадного фронта произошли грозные демонстрации. Произошло чудо: получилось впечатление, что русская армия, которую немцы уже считали парализованной и неспособной на долгое время к активности, вдруг ожила и переходит в общее наступление. Германский штаб забил тревогу. Переброска войск с Восточного фронта на Западный была приостановлена, огромные силы германской армии оставались прикованными к русскому фронту, и самим германцам пришлось потратить немало усилий, чтобы ликвидировать опасный литовский прорыв, который грозил свести на нет все достижения немцев весенней и летней кампании 1915 года. Таким образом, благодаря своевременной самоотверженной помощи русской армии Верден удержался и еще раз, вторично за эту войну, Франция была спасена Россией.

Боевые операции под Верденом затихли, а вместе с ними окончилось напряженное состояние и на нашем фронте, и обычная позиционная жизнь пошла своим чередом. Так томительно-однообразно текли месяцы зимней кампании. Монотонная ненормальная жизнь, отсутствие свежих впечатлений начали вызывать болезненное душевное состояние, нечто вроде какого-то отупления. Я чувствовал, что начинаю задыхаться в этой отравленной атмосфере войны. Закаленное в лишениях тело было здорово и крепко, как железо, но в душе нарастал какой-то мучительный психологический процесс.

Одни и те же лица, одна и та же обстановка действовали раздражающе. И Подлесейки, и Адаховщина, и окопы, и самая война вызывали физическое отвращение и смутное, неосознанное еще и затаенное озлобление против тех, кто вызвал эту кровавую бойню.

Этот постепенно созревавший душевный перелом был следствием утомления войной. Нервы у всех истрепались. Тяжелые неудачи на фронте, измена, смещение Верховного главнокомандующего Николая Николаевича, неурядица в тылу, усиление пагубного влияния Распутина, уговаривавшего со своими приспешниками царя Николая II заключить с Германией сепаратный мир, – все это возмущало душу, колебало веру в победу и создавало в армии опасные настроения.

Но, по-видимому, патриотические течения брали еще пока верх. Сам Николай II стал во главе армии, а начальником Генерального штаба был назначен престарелый, но умный генерал Алексеев. Россия готовилась к решительной летней кампании.

Так прошла зима 1916 года. Повеяло весной. Снег начал быстро сгонять. Вместе с благодатным веянием весны в наши души точно влилась свежая, бодрящая струя. Явились новые настроения, рисовались радужные перспективы, особенно в связи с упорно циркулировавшими слухами о том, что скоро предстоит царский смотр и что после смотра наш корпус отойдет в стратегический резерв. Это уже было так хорошо, что мы отказывались верить такому счастью.

Попасть в стратегический резерв означало то, что нас должны были увести верст за сорок от фронта и расположить вблизи какой-нибудь железнодорожной станции, где нам предстояло пробыть месяца два.

Конечно, мы все хорошо понимали, что перемещение в стратегический резерв такой крупной боевой единицы, как корпус, указывало на то, что затевалась нашим командованием какая-то серьезная операция, но какое нам было до нее дело? Что там будет когда-то! А пока судьба дарует нам возможность мирно и спокойно прожить в глубоком тылу целых два месяца.

Ах, какое это счастье!

Слухи нас не обманули. Однажды в конце марта, когда снег уже совсем сошел, наш полк получил приказ привести в порядок обмундирование и снаряжение и выступить из Подлесеек. Аналогичный приказ получил также и 18-й Вологодский полк нашей дивизии, костромичи и галичане оставались на позиции. Выступили на рассвете и, пройдя верст 15, остановились неподалеку от какого-то небольшого именьица, где, судя по телефонным столбам, помещался штаб нашего корпуса.

Вскоре подошли и вологодцы. У всех, разумеется, было повышенное настроение. Ждали царя с нетерпением и, можно сказать, с воодушевлением.

Как-никак это посещение царем прифронтовой полосы было для нас целым событием. Нас выстроили спиной к фронту и перпендикулярно дороге, причем на правом фланге стал наш полк с оркестром. Все три батальона выстроились в одну линию с пулеметной командой и командой разведчиков на левом фланге. Еще левее стали вологодцы. Не прошло и часа после нашего прибытия, как наш командир полка полковник Бойвид засуетился и скомандовал «Полк, смирно!». Из имения рысью выехала группа всадников. Это был начальник нашей дивизии генерал Ткачевский вместе с командиром корпуса в сопровождении своих адъютантов, начальников штаба и конных ординарцев позади.

Поравнявшись с фронтом нашего полка, все они осадили лошадей и поехали вдоль фронта шагом. Командир корпуса поочередно здоровался с каждым батальоном в отдельности. Это был тот самый честолюбивый генерал, который хотел отличиться перед французским делегатом взятием Барановичей и загубил целую дивизию. Я смотрел на него в упор с ненавистью и презрением.

Прождали еще часа два. Погода стояла пасмурная и сырая, чуть-чуть моросил мелкий дождик. На фронте временами глухо громыхало. Наконец, по дороге из-за пригорка показалось несколько крытых, блестящих автомобилей. На мгновение всколыхнулась эта сплошная, однообразная масса людей в серых шинелях, и торопливо бросили курить и разговаривать.

Раздалась команда «Смирно!», и все застыло. Музыка заиграла полковой встречный марш. Николай II, одетый в обыкновенную походную офицерскую форму, вышел из автомобиля и в сопровождении командующего нашей армии генерала Леша, героя Русско-японской войны, и прочей своей свиты начал обходить фронт нашего полка, здороваясь по очереди с каждым батальоном отдельно. Николай II иногда останавливался около какого-нибудь заслуженного солдата, увешанного медалями и Георгиевскими крестами, и ласково расспрашивал героя о совершенных им подвигах.

Со времени производства нас в офицеры 12 июля 1914 года я больше не видел царя и потому теперь с напряженным любопытством вглядывался в его лицо. Оно мне показалось усталым и пожелтевшим. Но добрые глаза смотрели по-прежнему спокойно, ласково и приветливо.

Обойдя фронт нашего и Вологодского полка, царь вышел на середину против фронта и, чуть-чуть возвысив голос, сказал небольшую речь, в которой поблагодарил нас за боевые труды и подвиги в борьбе с упорным врагом и выразил надежду, что мы и до конца останемся верными сынами своей Родины. Царь сделал нам под козырек и неторопливой походкой направился к своему автомобилю.

В ответ грянуло могучее «ура». Музыка заиграла «Боже, царя храни!». Николай II сел в автомобиль и уехал со своей свитой, а громкое «ура» еще долго неслось ему вслед…

Это был отголосок того национального подъема и воодушевления, которыми был охвачен русский народ в первые дни войны. Но увы! Моменты, подобные описанному, моменты душевного подъема и готовности отдать свою жизнь за Родину были уже редки, они были похожи на далекую зарницу, блеснувшую во мраке наступавшей для России беспросветной ночи…

Было начало апреля, когда наш корпус получил давно жданный приказ сняться с позиции и отойти в стратегический резерв. Вместо него заступила на фронт часть другого корпуса. От места расположения нашего корпуса потянулись сначала обозы, артиллерийские парки, легкие и тяжелые батареи, а потом уже пехотные колонны. Все это очень напоминало какое-то большое отступление, и жители в тревоге спрашивали нас, что это значит, неужели вслед за нами идут немцы? После растаявшего снега и выпадавших весенних дождей на дорогах стояла местами непролазная грязь.

Нагруженные обозы и орудия увязали в грязи, лошади выбивались из сил. Солдаты подходивших пехотных частей с веселыми прибаутками и шуточками вытаскивали руками увязнувшие орудия и повозки. У всех было хорошее настроение; все радовались, точно вырвались из какого-то пекла. Все дальше и дальше мы отходили от фронта, глуше доносилась канонада, на душе становилось спокойнее и легче.

Окопы, визг шальной пули, сухой треск пулемета, гром взрывающихся снарядов, яркие звезды ракет, ночные тревоги, напряженность нервов, скучные стоянки в Подлесейках, словом, вся эта собачья окопная жизнь, остались далеко позади, а впереди нас ожидал отдых и покой глубокого тыла в обаянии распускающейся весны и наступающего Светлого праздника.

На третий день нашего походного движения в обеденное время наш полк прибыл на место своего назначения и расположился по квартирам в двух верстах от железнодорожной станции. Орудийная канонада сюда едва доносилась, но свежие воронки около станционных построек, выбитые стекла свидетельствовали о том, что неприятельские аэропланы делали сюда иногда свои налеты.

С этого времени началась наша новая, счастливая жизнь. Земля просыхала. Погода становилась все теплее. Солнышко ласково пригревало пробуждающуюся природу. В ясные, солнечные дни высоко в небесной лазури кружился иногда германский аэроплан, как коршун, зоркий взгляд которого уже заметил наше пребывание в этом районе. Наша противоаэропланная батарея засыпала германского хищника десятками шрапнелей, пока не прогоняла его. В такие дни я нередко приказывал конюху оседлать моего Каштана и ездил кататься верхом в ближайшие окрестности. Свежий, одуряющий весенний запах молодых побегов и еще влажной земли будил молодые силы и звал к жизни и счастью…

В самой деревне, где был расположен наш полк, особенно под вечер, царило всегда оживление. В разных ее концах гремели веселые солдатские песни, слышались задорные звуки гармоники.

Офицеры собирались друг у друга и проводили время за преферансом, делясь всякими новостями и слухами.

Наступила и Пасха. В Страстную ночь были все особенно возбуждены. Ждали Светлого Христова Воскресения с каким-то особым приподнятым настроением. Душу наполняло чувство удовлетворенности и благодарности Творцу за то, что можно было вдали от фронта спокойно и торжественно встретить Светлый праздник.

На мгновение пронеслись в воображении воспоминания о минувшей Пасхе на позиции у Радлова, всколыхнулись и другие дорогие воспоминания о покинутой семье, о родном крае, где протекали наши лучшие годы…

Измученные и телом, и душой, мы еще верили в жизнь, верили в Воскресение… И когда в сколоченной из досок, разукрашенной еловыми ветками нашей полковой церкви, битком набитой солдатами, впервые раздалось «Христос Воскресе», то суровые солдатские лица озарились светом радости и благоговения; на глазах у многих блестели слезы… После заутрени офицеры одной дружной полковой семьей собрались разговеться в офицерском клубе. Заведующий клубом, толстый и солидный прапорщик, сделал все возможное, чтобы встретить праздник достойным образом. Действительно, пасхальный стол был на славу Всевозможные вина, наливки, водка, разнообразные закуски, пасхи и куличи красовались на столе. Мы были искренне тронуты такой заботливостью хозяина нашего клуба и долго качали его на «ура».

Произносили друг за друга тосты, качали полковника Бойвида, не забыли отдать честь вставанием и павшим в боях товарищам. Лишь на рассвете под сильным хмельком все разошлись по своим квартирам.

После тяжелого поражения наших армий летом 1915 года и отхода их в глубь страны, германцы были уверены в том, что Россия уже не в состоянии будет оправиться от полученного удара, тем более что немцы прекрасно были осведомлены о внутреннем положении России. Они хорошо знали, что русский народ, истомленный войной, жаждет мира, а в правительственных сферах у подножия царского трона шла ожесточенная борьба за мир. Хитрый Вильгельм решил, что наступил подходящий момент для переговоров, и предложил Николаю II заключить выгодный для России сепаратный мир, причем даже Дарданеллы – этот камень преткновения для всех великих держав – обещал сделать открытыми для России. Но сколь ни соблазнительны были эти условия, Николай II не решился изменить союзникам и принять этот позорный мир, и в ответ на унизительное предложение Вильгельма Россия сама начала готовиться к решительному удару.

Великая, но технически отсталая страна напрягала свои последние силы в борьбе с жестоким и упорным врагом. Пробил последний час для России; лето 1916 года должно было решить участь всей войны, а вместе с ней и нашей дорогой Родины.

Это была последняя ставка. Все это чувствовали. И даже разлагавшийся, трусливый тыл окреп, и зашевелился, и начал организовываться. И в нем нашлись сильные патриотические течения, нашлись энергичные люди, которые подняли свой голос за Россию. Мобилизовалась промышленность, жертвовались огромные суммы на войну. Более чем когда-либо упрочились дружба и связь с союзниками, которые в спешном порядке в огромном количестве начали доставлять нам вооружение и боевые припасы, особенно же снаряды. Истощенная и наполовину уничтоженная русская армия конца 1915 года теперь уже, то есть к лету 1916 года, снова пополнилась людьми и снаряжением и представляла собой уже грозную силу, готовую вот-вот вступить в решительный бой с врагом.

Германцы с тревогой следили за этим возрождением русской армии, за этими грандиозными приготовлениями. Теперь Гинденбург думал не о том, как бы окончательно уничтожить нашу армию и принудить Россию к миру, а о том, чтобы удержать за собой все эти огромные захваченные пространства Польши и Прибалтийского края. Германский Генеральный штаб, опасаясь решительного наступления с нашей стороны, держал на Восточном фронте огромные силы, а германские оборонительные линии были превращены в настоящую крепость с железобетонными сооружениями с лисьими норами[49], с целыми полями минных и проволочных заграждений, с многочисленными противоштурмовыми батареями легкого калибра и всеми новейшими оборонительными приспособлениями современной техники.

Уверенность немцев в неприступности своих позиций была так велика, что тут же, около окопов они устраивали огороды, местами проводили электрическое освещение, а офицерские землянки превращали в настоящие комфортабельно обставленные подземные квартиры.

Но, несмотря на все это, наше Верховное командование решило в нескольких местах попытаться прорвать германский фронт. Первый удар был нанесен противнику в Галиции на нашем Юго-Западном фронте, и гром победы знаменитого Брусиловского прорыва прокатился по России, вызывая восторг русских людей и удивление врага. В первые же дни майского прорыва наши части глубоко продвинулись в тыл австро-германского расположения, захватывая десятки тысяч пленных и множество орудий и пулеметов. Удар был так неожидан и стремителен, что германское командование растерялось, и австро-германцы, преследуемые нашими частями, продолжали в панике безостановочно отступать.

Таким образом, Галиция снова стала ареной жестоких, кровопролитных боев. Тем временем как успешно развивалось наше наступление в Галиции, на нашем Западном фронте тоже начались приготовления к решительному бою. Уже начиная с июня месяца можно было заметить признаки готовящегося наступления.

В наш полк прибыло многочисленное хорошо обученное пополнение, увеличившее полк чуть ли не в два раза, так что даже был сформирован четвертый батальон.

Недалеко от места расположения полка саперными частями была устроена сильно укрепленная полоса с тремя линиями окопов, и мы ежедневно обучались наступлению волнами и взятию укрепленной полосы таким же точно способом, как это делали германцы в своем генеральном наступлении 1915 года, то есть прорвавши в каком-нибудь участке фронт и бросив туда значительные силы, вели в дальнейшем волнообразное наступление.

Нашим войскам, привыкшим к полевой войне, где маневрирование играет первостепенную роль, очень трудно было освоиться с этим новым фазисом современной войны, который выдвинула сама жизнь.

Никому раньше и в голову не приходило, что тысячеверстный фронт превратится в настоящую крепость, которую надо будет долбить орудиями всех калибров, начиная от трехдюймовых и кончая двенадцатидюймовыми. Вот почему не только солдаты и рядовые офицеры, но и высший командный состав имел очень слабое представление об этих пресловутых прорывах. Наш Генеральный штаб старался скопировать их у немцев, но нужно сознаться, что все наши попытки в этом роде в мелком масштабе и более крупном, как, например, у озера Нароч у Митавы, кончались неудачей, и исключение составляет лишь знаменитый Брусиловский прорыв, увенчавшийся полным успехом. Но при этом следует заметить, что там мы имели дело с остатками австрийской армии, не отличающейся стойкостью. Совсем не то с германцами. Их изумительная выдержка в бою, замечательная гибкость маневрирования, всецело зависящая от искусства командного состава, и полная согласованность действий пехоты и артиллерии давали им в руку победу. Но вернемся к прерванному рассказу. Положение наше с каждым днем становилось все более нервным и напряженным. Подготовка к наступлению начала принимать лихорадочный характер. Неприятельская воздушная разведка усилила свою деятельность. Целые эскадрильи германских аэропланов появлялись над нашим расположением и бомбардировали станцию и прилегающие к ней деревни, где квартировали части нашей дивизии. Наши противоаэропланные батареи энергично их обстреливали.

Бывали случаи, когда подбитый германский аэроплан, наклонившись боком, камнем летел вниз, вызывая у нас ликование, и разбивался где-нибудь в районе нашего расположения. Но на другой день, обыкновенно рано утром, снова высоко в небе назойливо гремели моторы воздушных пиратов, зловеще шипя пели в воздухе сбрасываемые бомбы, тяжко ухали их разрывы, потрясая всю окрестность. Некоторые бомбы причиняли нам немалый вред, разбивая поездные составы, разрушая и зажигая огромные склады боевых и продовольственных припасов и каждый день унося десятки человеческих жертв, убивая лошадей в обозах и в артиллерии. Одна шальная бомба угодила как-то раз в самую середину возвращавшейся с работы роты нашего полка. После страшного взрыва, окутавшего несчастную роту облаком черно-бурого дыма, от нее не осталось и половины… Одним словом, наш «стратегический резерв» в глубоком тылу стал напоминать настоящий фронт. Жизни нашей ежедневно начала грозить смертельная опасность от воздушного врага, от которого у нас не было никакой защиты. Дни нашего покоя и отдыха, казалось, были сочтены, и война со всеми своими ужасами, громом, страданием и кровью снова явилась перед нами грозным призраком, тревожа и устрашая нас, точно призывая нас вновь на свой отвратительный кровавый пир… Прощайте дни покоя, дни бодрости и веры в обаянии радостной, нежной весны 1916 года!

В сердце еще звучат отголоски торжествующего гимна, пробуждающейся жизни, маня молодые силы в прелестные, светлые дали. Прощайте! Как сказочный, чудный сон, вы остались позади… Уже горизонт заволокла тяжелая свинцовая туча, померкло солнце жизни… Уже чудятся далекие раскаты грома… Уже чувствуется дыхание страшной грозы… Довольно, Родина зовет нас исполнить свой последний долг… День и ночь один за другим через нашу станцию проходили составы с орудиями, боевыми и продовольственными припасами и воинские эшелоны. Наконец, настала и наша очередь.

В конце июня наш полк с наступлением сумерек погрузился в вагоны и по эшелону был переброшен к фронту, где тоже чувствовалась какая-то нервность. Теплая июньская ночь была во всей своей красе. На небе тихо мерцали мириады звезд, точно светлые огненные очи бесчисленных незримых духов, как бы с удивлением взиравших с величественной небесной выси на нашу беспокойную маленькую планету. Душный, неподвижный воздух был напоен ароматными ночными испарениями дремавшей природы… На фронте время от времени неспокойно бухали орудия, на мгновение мелькали вспышки их выстрелов. Часто светились ракеты. Жутко и тоскливо становилось на душе при виде этой столь хорошо знакомой нам картины, таившей в себе столько непередаваемых ужасов. На конечной перед фронтом станции наш полк быстро выгрузился из вагонов и двинулся походным порядком вправо от железной дороги, параллельно фронту. Мы шли между двух стен высокой наливавшейся ржи. Вскоре все чаще и чаще начали встречаться хорошо замаскированные тяжелые батареи. Это указывало на то, что мы уже попали во фронтовую полосу. Пройдя верст около семи, мы втянулись в большой лес, который уже кишел пехотой. Все наши передвижения делались ночью и тщательно скрывались от противника, потому и в лесу не было заметно ни одного костра. Отсюда до окопов, вероятно, было не более трех верст, так как хорошо можно было различить раздельные удары по четыре подряд наших легких батарей и протяжное, нежное шуршание снарядов. Вся эта быстро развернувшаяся перед нами боевая обстановка как-то наэлектризовывала нас всех и помимо нашей воли и сознания втягивала нас все больше и больше в свой страшный водоворот событий, разворачивавшихся перед нами с неумолимой быстротой, и мы чувствовали себя ничтожными, микроскопическими песчинками перед этой грозной, нависшей над нами, подавляющей непонятной силой, готовой нас раздавить. Все это страшное, непонятное, неотвратимое и вопиющее заключается в одном только слове – война. И, как знать, настанет ли когда-нибудь на земле такое счастливое время, когда войны уже не будет, когда она станет лишь ужасным достоянием прошлого… Но страшная действительность гнала прочь всякие философские размышления, не давала сосредоточиться. Туманное отдаленное будущее человечества мало приковывало внимание, интересовало настоящее, бурное и нестройное, как волны разбушевавшегося океана, интересовала судьба народов, бросившихся в безумный кровавый вихрь войны, интересовал и самый исход ее, и измученная душа, усмирив свои эгоистические порывы к жизни, к личному счастью, жаждала победы и окончания этой безумной человеческой бойни. Здесь, прежде чем перейти к изложению дальнейшего, уместно будет набросать общую картину создавшегося стратегического положения. Успешное развитие нашего стремительного наступления на Юго-Западном фронте сильно беспокоило германский Генеральный штаб. Дальнейшее продвижение наших войск и захват галицийского плацдарма создавали серьезную угрозу правому флангу германских армий, занявших Польшу и Прибалтийский край. Немцам нужна была экстренная помощь для спасения своего положения в Галиции. В разных участках фронта они начали снимать свои боевые единицы и перебрасывать их на Юго-Западный фронт. Пользуясь тем, что внимание германцев было отвлечено операциями в Галиции, наше высшее командование решило нанести главный удар на нашем Западном фронте в районе местечка Барановичи – этого важного стратегического пункта, то есть приблизительно в центре всего Восточно-русского фронта. Падение Барановичей могло иметь для германцев самые тяжелые последствия, с ним неминуемо должен быть связан отход германской армии по всему фронту. Оставление такой сильно укрепленной полосы и вынос боевых операция на огромные плацдармы Польши и Прибалтийского края, где уже требовались громадные силы, было, конечно, не в интересах германцев. Это хорошо учитывало германское командование, и потому в Барановичах оно держало в стратегическом резерве один из лучших баварских корпусов. Командующий нашим Западным фронтом генерал Эверт выбрал место для прорыва в районе так называемого Фердинандова носа. Как известно, у болгарского царя Фердинанда был большой, несколько крючковатый нос. Германская укрепленная линия, вдававшаяся в наше расположение глубоким клином, несколько напоминала по форме нос болгарского царя. Выбор генерала Эверта нужно признать очень неудачным. Правда, прорыв в этом месте представлял хорошие стратегические возможности, и удобнее всего с этой стороны можно было взять Барановичи, но немцы, зная слабость и крупные недостатки этого участка фронта, укрепили его до такой степени, что можно было считать это место неприступным. Это был настоящий форт. На небольшом участке приблизительно верст в пять генерал Эверт сосредоточил несколько корпусов и массу артиллерии. Батареи, почти одна около другой, были расположены рядами параллельно фронту. В первых рядах находились легкие трехдюймовые батареи, за ними – мортирные, дальше – шестидюймовые гаубичные, а еще дальше – даже две двенадцатидюймовые батареи.

Готовилось что-то грандиозное, небывалое на нашем фронте. Горы снарядов, огромное количество артиллерии, пополнения, хорошо обмундированные и хорошо обученные пехотные части – все, казалось, предвещало победу. Воодушевление наше с каждой минутой росло.

Ночью наша дивизия вышла из леса и заступила на передовую линию, влившись в части, занимавшие окопы. После двухмесячного стояния в глубоком тылу в стратегическом резерве жутко было снова очутиться в окопах. Визг шальной пули, вспышка ракеты, внезапный звук ружейного выстрела – все это страшно нервировало и заставляло учащенно биться сердце. Реальная близость опасности вызывала такое сильное психическое напряжение, что на лбу появились капли холодного пота, а в глазах мутилось. На рассвете, едва сверкнули первые лучи восходящего солнца, воздух потряс оглушительный залп всех орудий, от которого вздрогнула земля. Густое облако пыли и дыма от разрывов поднялось над неприятельской линией. С этого момента начался ураганный огонь наших батарей. Картина была страшная и захватывающая. Кровь стыла в жилах. Гул орудий превратился в один сплошной неописуемый гром, неотразимо и ужасающе действуя на воображение, вой и шум сверливших воздух сотен снарядов вызывал внутри какой-то нервный зуд. Человеческого голоса нельзя было различить, земля стонала и ходила под ногами, осыпались выступы окопов… В ушах звенело, в висках стучали молотки, казалось, голова должна была лопнуть от этого невероятного грома, ноги подкашивались, рассудок помрачался, отказываясь реагировать на этот хаос могучих звуков орудийных залпов, парализовалась воля… Словом, это было что-то невообразимое, это был какой-то кромешный ад. Но то, что делалось в стороне неприятельских окопов, представляло собой страшную, но в то же время захватывающую эффектную картину. Там творилось нечто невероятное, подобное извержению вулкана. «Фердинандов нос» весь потонул в облаках черного дыма, пыли и комьев земли… В дыму сверкали молнии разрывов… Летели кверху балки разбитых блиндажей, колья проволочных заграждений… Ужасающая сила артиллерийского огня сметала все на своем пути. В мгновение ока был точно скошен небольшой лесок позади окопов противника. Казалось, все будет разбито в пух и прах. И как-то не верилось, чтобы в том аду, в этой разбушевавшейся грозной стихии ужаса, разрушения и смерти могла уцелеть хоть одна человеческая душа. Ураганный огонь то ослабевал, то разгорался с новой силой, продолжаясь весь день и весь вечер. В жарком июньском воздухе, накаленном еще больше трением тысяч снарядов и сотрясенном непрерывной канонадой, чувствовалась сильная испарина, как перед грозой. И действительно, ночью разразилась страшная гроза, но, несмотря на нее, ураганный огонь наших батарей продолжался. Получилась неописуемая жуткая картина, при виде которой человек со слабыми нервами мог бы лишиться рассудка. Небесная стихия, точно выражая гнев Божий, разыгралась во всей своей силе, словно соперничая с ураганным огнем – этой настоящей стихией ада.

Наступила мгновенная темнота, так что в двух шагах нельзя было различить предмета, и только мгновениями ослепляли глаза стрелы молний и вспышки орудийных выстрелов. Страшные порывы ветра с проливным дождем ревели и свистели вокруг, едва позволяя удержаться на ногах. Небо и земля стонали от могучих близких раскатов грома и непрерывной орудийной канонады. К утру гроза стихла, но ураганный огонь наших батарей продолжался и к полудню достиг своего крайнего напряжения. Как электрический ток пронеслось по окопам: «Приготовиться к атаке». Солдаты сбились в кучки, тупо с вспотевшими, красными от волнения лицами смотря по сторонам и ожидая только приказания броситься вперед. Вдруг, точно по мановению волшебного жезла, огонь наших батарей прекратился и потом с новой страшной силой был направлен по тылу противника. До этого момента германская артиллерия почти не отвечала. Раздалась команда: «В атаку!», и едва наши цепи густыми волнами выскочили из окопов, как германские батареи, которые мы считали уничтоженными, вдруг откуда ни возьмись открыли по нам бешеный огонь. Сотни гранат впивались в живую массу людей, с грохотом рвались, вырывая десятки человеческих жизней и внося ужас и расстройство в наши ряды, а вверху низко над землей лопались шрапнели, засыпая нас тысячами своих пуль… Потери наши росли с каждой минутой. Произошло даже временное замешательство. Часть солдат, поддавшись панике, попрыгала обратно в окопы. Но в этот момент на поверхности окопа неожиданно появилась фигура нашего командира полка полковника Бойвида. Без фуражки, с наганом в руке, с бледным, взволнованным лицом, с безумным взглядом он был неузнаваем, этот всегда спокойный и не особенно решительный человек.

– Вперед, мерзавцы, трусы! Приказываю, вперед! – кричал он с пеной у рта, угрожающе размахивая наганом. И его голос едва был слышен среди рева орудий, грохота рвущихся снарядов и визга осколков.

Обезумевшие от ужаса люди, бессознательно подчиняясь чужой воле, теснясь друг к другу, снова выскочили из окопов. Взорвалась близко граната, обдало всех пороховыми газами и землей… На месте осталось несколько убитых… Вот другой, третий ударил в самый окоп. После пороховые газы, треск, крики, гром орудий все смешалось в одном хаосе ужаса и смерти, но людские волны наших цепей, увлекаемые боевой стихией, нестройными, разрозненными кучками, усеивая поле сражения трупами убитых и ранеными, устремлялись вперед и вперед.

– Ура! – чуть слышно донеслось среди рева орудий.

Мы ворвались в первую линию германских окопов. Вся сеть проволочных заграждений была совершенно разрушена нашими снарядами, а окопы сровнены с землей. Все было изрыто воронками. Немцы, искавшие спасения от нашего ураганного огня, прятались в своих глубоких блиндажах – лисьих норах. Но большая часть этих блиндажей оказалась разрушена и засыпана обломками и землей, заживо похоронив под собой защитников первой германской линии окопов. И только из одной лисьей норы выскочили с десяток немцев, подняв руки вверх, но тут же были заколоты нашими рассвирепевшими солдатами. Повинуясь стихийному боевому порыву, разгоряченные и возбужденные, были точно в каком-то чаду, одним волевым инстинктом прошли мы первую линию германских окопов и ворвались во вторую, не встречая сопротивления германцев. Это подняло наш дух. Вторая линия тоже оказалась совершенно разрушенной. Представившееся нам зрелище заставило нас содрогнуться. В разных позах застыли наполовину засыпанные землей, страшно изуродованные, окровавленные трупы, имевшие ужасный вид. У кого была оторвана голова или снесено полтуловища, у кого разворочена грудная клетка и концы ребер безобразно вылезли из окровавленного мяса. У некоторых торчали из земли только ноги, у кого виднелась только рука. Но много было и совершенно засыпанных землей, и только винтовки, торчавшие из земли, свидетельствовали о несчастных жертвах. Все здесь: и развороченная воронками земля, и спутанная с вырванными кольями проволока, и расщепленные бревна, и изуродованные окоченевшие трупы – все было неподвижно и мертво и являло страшную картину смерти и разрушения. Из нескольких уцелевших лисьих нор выскочили без винтовок немцы и подняли руки вверх. Лица их были перекошены от ужаса. Их забрали в плен. Вторая линия германских окопов была взята. Бой достигал своего кульминационного пункта. Воодушевление наше росло. В стороне противника чувствовалась уже какая-то растерянность. Огонь германской артиллерии стал разбросанный и неуверенный. Далеко в тылу у германцев поднялись высокие черные столбы дыма пожаров. Это немцы, готовясь к общему отступлению, сжигали свои огромные склады. Наступление наше начало принимать стихийный, хаотический характер. Части наших наступавших полков перемешались друг с другом, связи ни с кем никакой не было, ни от кого не получалось никаких распоряжений, точно мы были брошены на произвол судьбы. Свежая волна наших подкреплений могла бы окрылить нашу энергию, и наша победа была бы обеспечена. Но по какому-то странному, роковому стечению обстоятельств генерал Эверт, или вследствие военной бездарности и близорукости, или тайно симпатизируя немцам, Бог весть, умышленно или неумышленно задержал и не бросил в бой крупных резервов. Предоставленные самим себе наши наступающие части, воодушевленные успехом, нестройными, разрозненными кучками, согнувшись, с ружьями наперевес, с красными, вспотевшими, возбужденными лицами ринулись дальше. Но не успели мы пробежать и нескольких сотен шагов, как немцы встретили нас пулеметным огнем из третьей линии, а германская артиллерия открыла по нам бешеный огонь. Снова мы были подхвачены каким-то адским вихрем ужаса и смерти. Оглушительно рвались вокруг нас гранаты, лопались, шипели и выли шрапнели, пронзительно взвизгивали пули трещавших в упор нам пулеметов. Окутанные дымом и пылью, мы теряли друг друга из вида. А страшное поле смерти устилалось все новыми и новыми трупами наших убитых и множества раненых. Ряды наших заметно редели. Сердце замирало, жуть забирала все сильнее и сильнее. Не хватало сил бороться с этим ужасом. Но третья линия германских окопов была совсем близко. Мы знали, что это была последняя преграда противника, со взятием которой открывался путь на Барановичи. Еще бы одно только последнее героическое усилие! И русский солдат еще раз показал, на какие нечеловеческие подвиги он способен. Воодушевленные личным примером офицеров, остатки наших наступавших колонн пошли в атаку и с криком «ура» ворвались в германские окопы, забрасывая их бомбами и поднимая на штыки отчаянно защищавшихся германцев, а остатки их в панике бежали. Третья линия была взята. Победа была в наших руках. Расстроенные, разрозненные и измученные физически и душевно, мы переводили дух в занятых германских окопах, но в эту самую минуту глазам нашим представилась картина, от которой мурашки побежали по спине и дыхание сперло в зобу. Со стороны Барановичей густыми цепями стройно наступал баварский корпус, блестя на солнце штыками. В наших рядах началась суматоха. Солдаты заволновались и открыли по немцам беспорядочный огонь. Раздавались площадная брань и крики:

– Поддержку!!! Поддержку!!! Давайте нам поддержку!

Но, увы! Этот голос был жалким воплем обреченных на гибель людей. Высунувшись из окопа, я взглянул назад, и сердце мое замерло. Я понял, что мы действительно погибли. Мы остались одни… Впереди наступали германцы, а позади нас было лишь пустынное мертвое поле, изборожденное бесчисленными воронками и усеянное трупами убитых… Так и осталось крикнуть в этот предательский тыл: «Будьте прокляты все вы, которые загнали нас сюда без всякой поддержки, и своей нераспорядительностью, тупостью, трусостью и бездарностью не сумели удержать победу в своих руках и обрекли нас на верную гибель!» Между тем германские цепи как грозная лавина быстро подвигались к нам; артиллерия противника открыла страшный огонь по своей третьей линии, где мы засели, и в довершение ужаса наша артиллерия, не имея с нами никакой связи, в уверенности, что третья линия еще не взята, в свою очередь, тоже стала нас громить. Наступила трагическая минута. Раздались отчаянные крики, брань и проклятия обезумевших от ужаса солдат. Положение стало невыносимым. Нас громила спереди германская артиллерия, а сзади – наша. Началось неописуемое смятение. Еще каких-нибудь полчаса тому назад эти безвестные герои своей грудью через море ужаса и крови прокладывали путь к славе и чести России, теперь же эти люди, беспомощные и жалкие, в панике искали спасения от отовсюду наступающей на нас смерти… Началось беспорядочное, трагическое отступление. Бежали по остаткам ходов сообщений, на мгновение падали в воронки, снова бежали с дикими выпученными от ужаса глазами, не слушаясь никаких команд, запутываясь в проволоке. А германские снаряды со страшным воем резали воздух и добивали остатки наших отступавших частей. Люди гибли как мухи… Передовые германские цепи бросились в контратаку, и в короткое время весь Фердинандов нос, то есть все то пространство, которое было захвачено нами ценой таких огромных жертв и нечеловеческих усилий, снова перешло в руки торжествующего врага. Едва дыша от изнеможения, усталый и разбитый, с чувством безграничной горечи, отчаяния, досады, злобы и уныния, то припадая к земле, то снова перебегая и перескакивая из одной воронки в другую, достигал я уже наших проволочных заграждений с горсточкой каких-то незнакомых мне солдат разных полков. Но едва я приподнялся, чтобы пробежать еще несколько шагов, как вдруг страшный мгновенный свист и шум неприятельского снаряда поразил мой слух, в ту же секунду перед глазами мелькнула белая молния… Что-то черное взвилось над землей… оглушительный треск… и в то же мгновение я почувствовал, как что-то с невероятной силой рвануло меня за кисть правой руки и ударило в грудь и в голову… В глазах потемнело, и я свалился на дно воронки, из которой хотел выскочить, и с той самой секунды душа моя точно погрузилась в холодный мрак могилы, куда уже не проникал яркий блеск июньского дня, куда не доносились грохот, крики и стоны боя и где не чувствовались собственные страдания… Я стоял уже у врат потустороннего мира, и чудилось, что светлый ангел мира и любви с кроткой лучезарной улыбкой на устах скорбно смотрел на эту новую жертву человеческой ненависти, злобы и безумия… Тяжело раненный, я лишился сознания…

Неудача прорыва под Барановичами имела решающее значение для всего дальнейшего хода войны. Это была последняя ставка императорской России в борьбе с Германией. Действия на Юго-Западном фронте должны были носить только демонстративный характер, главный же удар был намечен под Барановичами.

Долгие месяцы Россия лихорадочно готовилась к этому решительному бою, накапливая живые и материальные силы. Утомленный войной и разочарованный неудачами 1915 года русский народ потерял веру в династию, в своих вождей и в славу и мощь своей великой Родины. Царский трон пошатнулся. И нужна была крупная победа, нужно было совершенно изгнать неприятеля из пределов отечества и тем поднять народный дух, зажечь в сердцах русских людей угасшие патриотические чувства, вернуть им веру в Россию, воодушевить ее истинных сынов на новые подвиги и рассеять все более и более нараставшее в массах революционное настроение. Но, к несчастью для России, план нашего главного командования не удался. Демонстрация на нашем Юго-Западном фронте, имевшая второстепенное значение, имела блестящий успех, между тем как главный удар под Барановичами был сведен на ноль. Я не берусь здесь сказать, что послужило причиной этой роковой неудачи, бездарность командующего Западным фронтом генерала Эверта, измена или просто неприспособленность нашей армии делать прорывы и развивать их в дальнейшее наступление. Пусть решит это беспристрастная история. Итак, на всем протяжении Северо-Западного и Западного фронтов наши армии уже не проявляли больше никакой активности, и только в Галиции наше наступление успешно продолжалось, встречая, однако, упорное сопротивление австро-германцев, которые успели стянуть свежие подкрепления. Значительным фактором стратегической обстановки Восточно-русского фронта 1916 года было выступление Румынии на стороне России. Если признать этот шаг Румынии как результат искусной политики дипломатии Четверного согласия, то в стратегическом отношении это выступление Румынии имело для России, скорее, отрицательное значение. Слабо подготовленная в боевом отношении румынская армия вскоре же после временного успеха начала терпеть настолько тяжелые поражения, что русское главное командование, опасаясь полного разгрома Румынии и угрозы левому флангу наших войск, действующих в Буковине, нашло нужным в спешном порядке перебросить в Румынию целую армию, и только благодаря этому Румыния была спасена от полного разгрома. Такова в общих чертах была стратегическая обстановка на нашем русском фронте к концу 1916 года. Теперь перейду к рассказу о самом себе.

После моего тяжелого ранения, описанного в предыдущей главе, я лишь на другой день пришел в себя в дивизионном лазарете. Я был весь забинтован белой марлей и представлял собой какую-то куклу. Грудь, голова и правая рука горели у меня, как в огне, и я испытывал нечеловеческие муки. Часто я впадал в бессознательное состояние, перед глазами прыгали какие-то странные яркие круги, которые то суживались, то вдруг расплывались. Мне вдруг казалось, что я лечу куда-то вниз, вниз… Как в тумане мелькала тогда передо мною тень сестры милосердия. Низко склонившись надо мной, она что-то делала… Я лежал с закрытыми глазами, бледный, осунувшийся, и трудно было определить, жив я или мертв. Иногда в бреду я часто упоминал фамилию прапорщика Муратова, звал его по имени и отчеству. Каким-то образом прапорщик Муратов, чудом уцелевший во время боя у Фердинандова носа, разузнал, что я нахожусь пока в дивизионном лазарете, приехал меня навестить. Я был настолько слаб, что старший врач лазарета ни за что не хотел допустить его ко мне, но, в конце концов, разрешил свидание, но не более как на пять минут. Глаза мои были полузакрыты, я лежал неподвижно на спине, прикрытый, подобно савану, простыней, как настоящий покойник. Сестра подвела прапорщика Муратова к моей койке и слабо кивнула в мою сторону головой. При виде прапорщика Муратова глаза мои от удивления открылись, и пересохшие воспаленные губы скривились в радостную ласковую улыбку

– Вы… вы… живы?.. – чуть слышно прошептал я. От волнения я не мог говорить.

– Владимир Степанович, не говорите, вам нельзя.

– Скажите… как я здесь… что потом…

Прапорщик Муратов пододвинул свою табуретку поближе к моему изголовью и тихо без всякой рисовки сказал:

– Когда разорвалась эта граната, я был близко от вас, я видел, как вы упали в воронку, и мы вместе с вашим вестовым Ермолаевым потащили вас в окоп, но бедняга не успел сделать и двадцати шагов, как был убит осколком в голову… Царство ему небесное! Хороший был паренек, умру, говорит, а своего ротного не брошу. Так, кое-как и дотащил вас до наших окопов. Надо было спешить вас вынести, так как немцы шли по пятам и бросились в атаку на наши окопы, но атака была отбита, и они отступили обратно на свою линию. Ну, слава богу, что вы живы, а я думал…

В знак благодарности я слабо пожал ему руку своей здоровой левой рукой.

– Спасибо… дорогой Николай Васильевич…

Дальше я не мог говорить. Слезы потекли у меня по лицу… В глазах снова запрыгали яркие фантастические узоры. Тело охватил озноб… Я впал в забытье… Сестра в испуге подбежала ко мне и схватила за пульс.

– Идите, ради бога, – строго сказала она прапорщику Муратову. – Его жизнь висит на волоске, ему волноваться нельзя.

В тот же вечер с санитарным поездом я был эвакуирован в тыл.

Здесь я опускаю долгие месяцы лечения от ран сначала в минском лазарете, а потом в Москве, в клинике одного известного профессора-хирурга, перенесенную тяжелую операцию в груди, эвакуацию по моей просьбе в один из госпиталей моего родного города Житомира, трогательную встречу со своей семьей и продолжительный отпуск для поправления здоровья. Все это достаточно уже известно любезному читателю из предыдущих описаний моей книги, и потому останавливаться на этом не стану, а перейду к изложению дальнейшего.

Революция 1917 года застала меня уже на ногах. И хотя доктор предписал мне как можно больше покоя, но невозможно было оставаться безучастным зрителем при виде всех этих толп народа с красными флагами, с плакатами, шествующих по улицам нашего города под звуки «Марсельезы». Волна всеобщего ликования и воодушевления, прокатившаяся по России в первые дни революции, коснулась и меня. Проснулись лучшие и благороднейшие порывы молодой души. Воскресли надежды на славное будущее России. Казалось, что теперь, когда сам русский народ взял власть, можно было думать, что дни Германии сочтены. Она будет разбита, и Россия в ореоле славы и победы возвратится к внутреннему строительству на основе провозглашенных великих лозунгов свободы.

Но, увы! Этот мираж скоро начал рассеиваться. Все наглее и наглее в революционном вихре стали проявлять себя и царить над умами какие-то темные силы. Бросались в массы зажигательные лозунги, вызывая в толпе черни кровожадные, ненавистнические, низменные инстинкты. Казалось, сам сатана вышел из преисподней и сеял всюду злобу и ненависть… Страсти разгорались… Преступные элементы безнаказанно развивали свою низкую, преступную работу. Народ превращался в зверя, вырвавшегося из клетки… Наступало царство хаоса, наступала для России темная, беспросветная ночь…

Была весна 1917 года. Я уже совершенно поправился от своих тяжелых ран, и только бледность лица и появившаяся одышка еще свидетельствовали о перенесенных недавно муках. Первое время по выздоровлении я производил впечатление какого-то выходца с того света. Но мало-помалу организм мой окреп, молодые силы стали брать верх. Но внутри самого себя я чувствовал словно какое-то превращение. Прошла уже юношеская восторженность, пылкая любовь к жизни. И сама жизнь уже не представлялась мне светлым, радостным праздником. Душа была отравлена ядом пережитых ужасов и мук, и на мир Божий я уже смотрел совсем не теми глазами, как будто я пережил какую-то глубокую душевную драму. Война со всеми ее ужасами, страданиями и кровью, не из книг или рассказов, а в своей непередаваемой, страшной действительности поразила мое юношеское воображение и надломила мою измученную душу оставив на ней неизгладимый отпечаток. И с глаз моих точно спала какая-то пелена. Я понял, что мир утопает в море зла и что первейшим и важнейшим злом мира является война. Я чувствовал, что состарился душой, несмотря на свой 21 год. Жизнь точно померкла для меня. Окруженный вниманием и заботами моей семьи, наслаждаясь отдыхом и всеми прелестями тихой жизни вдали от фронта, я все же в глубине души чувствовал неудовлетворенность. Да, мне было хорошо, но… чего-то не хватало. Какой-то маленький неугомонный червячок сосал мое сердце. Меня тянуло на фронт, тянуло неудержимо, точно манила к себе опять эта черная бездна ужаса и смерти. Да, мне хорошо жить дома. Как я мечтал, сидя в окопах, о такой жизни. Это мне казалось недосягаемым счастьем. И вот теперь, когда мечта моя осуществилась, и я мог бы совершенно никогда уже не попасть на фронт, теперь я все чаще и чаще стал подумывать о возвращении в полк. Мысль о том, что еще война не кончена и что где-то в окопах сотни тысяч русских людей несут свой тяжкий крест, не давала мне покоя и часто делала меня задумчивым и загадочно-молчаливым. Жизнь в тылу, охваченном нескрываемым шкурничеством и революционным безумием, стала для меня противна, и в душе моей созрело твердое решение уехать на фронт, которое я пока что умышленно старался скрыть от своих домашних. Я писал прапорщику Муратову о своих настроениях, но каждый раз получал ответ не делать этой последней глупости, тем более что жертва эта совершенно напрасная и война бесповоротно проиграна. Фронт разваливается, и Россию ожидают неисчислимые беды… От таких писем сердце мое ныло в безграничной тоске, и еще сильнее было желание отдать свою жизнь за Родину в эту тяжелую для нее минуту… Мать с тревогой наблюдала за переменой, происходившей во мне. Своим материнским инстинктом она угадывала, что в моей душе назревало что-то новое, неотвратимое, бесконечно тяжелое для ее доброго, любящего материнского сердца, и, точно боясь выпустить из рук свое сокровище, стала со мной еще ласковее, еще нежнее… При малейшем намеке с моей стороны о том, что война еще продолжается, а я вот тут сижу, она зажимала мне рот рукой, прятала мою голову себе на грудь и со слезами на глазах осыпала меня поцелуями.

– Не говори так, с тебя довольно… Твоя совесть должна быть совершенно покойна… Ты едва выжил от своих тяжелых ран и опять хочешь туда…

Дальше обыкновенно мать не могла продолжать разговор. Слезы душили ее.

– Мамочка! А Россия? Ты видишь, что делается кругом.

– Дитя мое, один Россию не спасешь!..

Положение мое становилось невыносимым. Размеренная, тихая и спокойная жизнь в родном уголке, которая в окопах представлялась мне верхом блаженства, теперь тяготила и не удовлетворяла меня. В минуту, когда решалась судьба России, я не мог наслаждаться покоем и счастьем своей личной жизни. Я чувствовал неполноту и преждевременность этого счастья. Душа, закаленная в борьбе и страданиях, была готова на новые жертвы, на новые подвиги, и невидимый, таинственный голос властно звал туда, на поля ужаса и смерти, где истощенная, измученная войной наша армия напрягала свои последние усилия в борьбе с грозным врагом.

И я все-таки уехал… Уехал в самый разгар чудной украинской весны, когда так чиста была небесная лазурь, так ласково улыбалось солнышко, когда сады кругом, точно невеста в белом наряде, цвели и благоухали и когда жизнь рождала в душе сладкую истому желаний и молодых грез и манила в свои светлые, дивные сны… Но боже мой! Какие картины, одна безотраднее другой, предстали мне уже на пути к фронту. Разложение тыла уже шло полным ходом. Казалось, Россия попала в водоворот каких-то диких, необузданных страстей. Всюду царил хаос. Вооруженная чернь, одетая в солдатскую форму, почувствовала свою силу и начинала держать себя все разнузданнее, все более вызывающе. Власти теряли голову. К офицерам, тем самым, которые бок о бок с ними лили свою кровь, теперь эта серая масса относилась непочтительно, враждебно и с нескрываемой ненавистью. Для меня все это было так ново и совершенно непонятно. Чуть не на каждой станции гудели и шумели солдатские митинги, где только и слышалось: «Долой войну! Мир без аннексии и контрибуции!» Пассажирские поезда были переполнены солдатней, сидели даже на крышах вагонов. А сами вагоны были загажены до невозможности, стекла разбиты, обивка диванов вагонов 1-го и 2-го классов была срезана или изодрана. Все купе, все проходы и площадки – все было занято этой серой разнузданной массой, не признававшей никаких билетов и никаких властей. И все это матюгалось, чертыхалось, грызло и сплевывало семечки с хамским, вызывающем видом. Все это были по большей части дезертиры, бежавшие с фронта и никем не преследуемые. Я приходил в ужас от всего виденного. Сердце мое обливалось кровью при мысли о том, что будет дальше. Я и представить себе это не мог. Я только чувствовал, что моя несчастная Россия стремительно падает в какую-то страшную черную бездну. И хотелось только одного: поскорее попасть на фронт, потому что там не могло, там не должно было быть так… Там, перед лицом смерти не могло быть этой ненависти между офицерами и солдатами, там сохранились еще честные, русские люди, верные своему долгу перед Родиной. Пусть тыл заражен и разлагается. Но фронт еще крепок. Я верил в это, потому поскорее попасть бы туда… Наконец, на третьи сутки после отъезда из Житомира моего чуткого слуха коснулись глухие, бархатистые переливы отдаленной канонады. Сердце мое сжалось. Какие разнообразные чувства вызывал этот несмолкаемый ни днем, ни ночью гром войны! Что-то торжественно-мрачное окутывало душу… Повеяло опять этим холодным ужасом смерти… Знакомые картины прифронтовой жизни проносились мимо окна моего почти пустого теперь вагона 3-го класса. На рассвете проехали большую станцию Лиду, всю исковерканную неприятельскими бомбами и почти вымершую. Это была последняя большая станция перед Барановичами, но только от Минска, по другой ветке. Из писем прапорщика Муратова я знал, что после боев у Фердинандова носа наша дивизия заняла позицию тоже по реке Шаре, но несколько левее Ддаховщины, у местечка Ляховичи. На первом полустанке от Лиды наш поезд остановился. Дальше поезда не шли. Франц взял мои вещи, и мы вылезли из вагона. Небольшое каменное здание полустанка было почти разрушено неприятельскими аэропланами, которые почти ежедневно делали сюда свои налеты. На фронте, казалось, было неспокойно. Бухали орудия то редко, то часто, и между этими громами особенно внушительно и раскатисто крякали разрывы тяжелых снарядов. Я с Францем вышел на ту сторону полустанка, где столпились в кучу несколько подвод. Я остановился и рассеянно смотрел на них в нерешительности, не зная, что предпринять. Какова же была моя радость, когда у одного из подводчиков я заметил на погонах «17», номер нашего полка. Я готов был броситься на шею этому бородатому дяде с погонами нашего полка, точно я встретил родного и близкого мне человека. Я поспешно подошел к нему.

– Здравствуй, молодец! Ты семнадцатого полка?

Старый солдат покосился на мои погоны и неторопливо взял под козырек.

– Точно так, ваше благородие!

– Теперь, брат, нет «ваших благородий», – с усмешкой заметил я.

– Э-эх, ваше благородие… – и бородач безнадежно махнул рукой. – Пропала Россия… одним словом сказать, пропала…

– Чего там бормочешь, старый дурак! – оборвал простодушного бородача другой молодой подводчик не нашего полка, видимо, из фабричных, недружелюбно метнув в мою сторону глазами. – Не понимаешь ты не бельмеса, на то революция, старый, проклятый режим, значит, долой, таперича наша власть.

Разговор этот произвел на меня неприятное впечатление. Я понял, что и здесь, на фронте, начало уже сказываться разлагающее влияние революции. Но это были только цветочки, а ягодки были еще впереди. Оказалось, что подводы приехали из разных войсковых частей к поезду за почтой. Это было мне на руку. Я попросил добродушного бородача довезти меня до обоза 2-го разряда, на что тот охотно согласился. Нагрузив свою подводу почтовыми посылками и захватив письма, бородач пригласил меня сесть рядом. Франц прицепился где-то сзади, мы тронулись и вскоре очутились среди тихо волнующихся ржаных полей. Беззаботно пели жаворонки, купаясь в лучах теплого весеннего солнышка. Мелькали белокрылые бабочки. Высоко-высоко под мелкими облачками черными точками резвились ласточки. И каким-то грубым диссонансом врывалась с фронта редкая, но несмолкаемая орудийная канонада в эту мирную жизнь расцветающей, ликующей природы. Всю дорогу симпатичный бородач охотно отвечал на все мои расспросы и не скрывал своего неприязненного отношения к революции. По его мнению, народ просто одурел, это было какое-то наваждение и что добра от этого не будет. Из обоза 2-го разряда мне дали другую подводу, которая должна была доставить меня в местечко Ляховичи, где в это время на отдыхе стоял наш полк. Около четырех часов дня мы уже въезжали в Ляховичи. Но от этого небольшого местечка оставались теперь одни груды почерневших развалин. Зимой 1916 года оно было разрушено и сожжено артиллерийским огнем противника. Только каким-то чудом уцелела большая белая церковь с зелеными куполами. Она представляла собой хорошую цель для германских батарей. Вся земля вокруг церкви была изрыта воронками от тяжелых снарядов, некоторые из них разорвались около самой стены церкви, выбив все стекла и исковеркав осколками штукатурку, но, к счастью, в самую церковь не попал ни один снаряд. Во время обстрела Ляховичей, который начался ночью и продолжался все утро следующего дня, население в ужасе с воплями и криками начало разбегаться, кто куда знал, бросая на произвол судьбы свое имущество. В течение нескольких часов ураганного огня местечко было превращено в груды горящих развалин. Уцелели только окраины, где было больше садиков и где дома были реже. Теперь некоторые бедные семьи вернулись на свои пепелища и из полуобгоревшего материала строили маленькие будочки и землянки, где и ютились до поры до времени. С грустью я смотрел на эти развалины, на эти уцелевшие, кое-где одиноко торчавшие трубы. Вот где уже начиналась настоящая война со всеми ее ужасами и бедствиями. На фронте гремело. Изредка прострочит пулемет. Все это было мне так хорошо знакомо, но в то же время от всего этого в душе поднимались какие-то неприятные чувства, которые как змеи подползали к самому моему горлу. Могучие орудийные громы вызывали во мне ощущение какой-то робости, даже инстинктивного страха. Теперь, после перенесенного тяжелого ранения, эти бархатистые протяжно-раскатистые звуки приобрели для меня совершенно особое, казалось, мне одному только понятное значение умопомрачающего ужаса и сверхчеловеческого страдания. О, эти страшные громы, опять я к вам приближаюсь!.. Опять мое жалкое, израненное, едва окрепшее тело станет мишенью для этих страшных стальных чудовищ, потрясающих небо и землю своим оглушительным, могучим ревом. И что-то вроде раскаяния шевельнулось в глубине души. Ведь так было хорошо там, дома, у родного очага…

Итак, я снова очутился на фронте. Но это был уже не тот фронт, который я оставил летом 1916 года. Правда, так же громыхали орудия, так же сухо трещали пулеметы, так же рассыпались бисером ружейные выстрелы, те же окопы, словом, все то же, но были уже другие лица и другие настроения. Из старых офицеров и солдат почти никого не оставалось. Большая часть их погибла или попала в плен у Фердинандова носа, многие эвакуировались в тыл и больше не вернулись в полк. Командир полка полковник Бойвид был произведен в генералы и получил где-то дивизию. Вместо него был теперь полковник Крыков, бывший командир 3-го батальона нашего полка, старый кадровый офицер, молодой и сдержанный в обращении со всеми. Адъютант был все тот же симпатичный уже не прапорщик, а поручик Колчанинов. В нашем 1-м батальоне осталось кроме тоже уже не прапорщика, а поручика Муратова всего только два-три старых знакомых офицера. Но больше всего меня поразила перемена в солдатах. В большинстве случаев это была зеленая, безусая молодежь, распущенная и недисциплинированная, не нюхавшая еще пороху, трусливая, не желавшая воевать и развращенная революционными свободами. Казалось, это была лишь жалкая тень великой и могучей русской армии. Группами и по одиночке они слонялись без всякого дела по Ляховичам, не отдавали чести офицерам, демонстративно не уступали дорогу, нагло смотря прямо в глаза. Собирались толпами около единственной в Ляховичах еврейской лавчонки, грозя ее разгромить, или собирались на летучие митинги, где решали вопрос выступать ли на позицию для смены костромичей или нет. По прибытии в Ляховичи я нашел поручика Муратова в доме ксендза. Этот дом, благодаря тому, что был на окраине местечка и вдобавок еще окруженный садом, уцелел от ураганного огня немцев. Хотя несколько воронок в саду указывали на то, что и сюда залетали снаряды. Мы встретились с поручиком Муратовым, точно мы были два родных, любящих друг друга брата. У обоих блестели на глазах слезы радости.

С первого взгляда я успел заметить, что на мужественном загорелом лице поручика Муратова легли какие-то новые складки, свидетельствовавшие о затаенной грусти и чрезмерном физическом и нравственном переутомлении.

– И зачем вы приехали, Владимир Степанович? – было первым вопросом, и в его голосе чувствовалось столько неподдельной горечи.

– А что?

– Да ведь все равно война проиграна… Разве с этой сволочью, с этими нашими «товарищами» можно продолжать войну? Они вот уже три дня как галдят и митингуют о том, выступать ли на позицию или нет. Вот посмотрите, что еще получится, они, наверное, откажутся выступать. На работы по укреплению позиции тоже отказываются ходить. Пробовал сначала уговаривать, какой там, ничего и слышать не хотят про войну; подавай им мир во что бы то ни стало и какой угодно, а не то, мол, все равно бросим фронт… А при виде этих братаний с немцами я прямо выхожу из себя. Сколько раз я хватался в таких случаях за пулемет, чтобы открыть по немцам огонь, но «товарищи», одураченные лицемерием врага, грубо отталкивали меня прикладами от пулемета и однажды чуть не подняли меня на штыки.

Потрясенный и взволнованный, я слушал в глубокой задумчивости поручика Муратова, и сердце мое болезненно сжималось от тайного предчувствия чего-то недоброго и страшного, что должно было постигнуть этого честного молодого русского офицера. Словно какая-то тень чего-то неизбежного и рокового уже легла на красивые черты его мужественного загорелого лица. Я хорошо видел, что поручик Муратов многое не договаривал. С первых его слов я понял, что между ним и разнузданной солдатской массой лежит глубокая пропасть, в которую разъяренная чернь могла сбросить его ежеминутно. Я успел заметить, что как в тылу, так точно и на фронте командный состав утратил свое прежнее значение; напротив того, офицеры, те самые офицеры, которые в течение трех тяжелых лет войны бок о бок с солдатами подставляли свою грудь под пули врага, теперь они, эти офицеры, сделались предметом ненависти, насмешек и издевательств со стороны темной солдатской массы. Всем теперь распоряжались ротные и полковые комитеты, но солдаты мало считались и с этими органами революционной власти, так как они чувствовали на своей стороне грубую силу. Вследствие этого нового революционного порядка авторитет командного состава был подорван. Дисциплина в армии пала, и когда-то могучая многомиллионная русская армия, окруженная ореолом побед в Восточной Пруссии и в Галиции в первые дни войны, быстро теперь разлагалась и превращалась в митингующую трусливую банду, для которой было уже чуждо и непонятно все то, ради чего Россия взялась за оружие в роковые июльские дни 1914 года. И в самом деле, какое представление имела эта серая солдатская масса о нарушенных правах Сербии – нашей младшей сестры, о нарушении Германией нейтралитета Бельгии, о противозаконности употребления ядовитых газов, о разбойных нападениях германских подводных лодок, об идеи уничтожения германского империализма и милитаризма и т. д., и т. д. Вне всякого сомнения, что и русская дореволюционная армия также мало понимала все это, но она верила своим вождям и была воспитана в духе верности долгу. Рядовой офицер и русский солдат, не задумываясь, клали свою жизнь на алтарь Отечества. Так сложили свои головы на полях сражений миллионы лучших русских людей, великое множество по несколько раз раненых и искалеченных вышли из строя, и вот теперь, в эту последнюю решительную минуту войны, когда решалась судьба не только России, но и всего мира, в армию попали отбросы общества с низменными, зверскими инстинктами, укротить которые могла только сильная власть. Можно ли было ожидать от этой озверелой грубой и некультурной массы какого-либо высокого жертвенного порыва? «Товарищи» думали не о победе над врагами, а о том, как бы спасти свою жалкую шкуру Да, поручик Муратов был прав. Все было кончено. Россия была на краю гибели и позора…

Оставалось всего несколько дней до выступления на позиции. Брожение в полку все усиливалось. Беспрерывно заседали полковой и ротные комитеты. Солдаты устраивали летучие митинги. Пылкие ораторы, прикрываясь революционными лозунгами, в действительности подлые трусы и предатели Родины, уговаривали солдат не идти на позицию и попутно ругали офицеров и всех тех, кто натравливал трудящиеся массы на «братскую» Германию.

– Нам не нужна эта бойня, – выкрикивали эти жалкие герои революции. – Она нужна только буржуям, чтобы набивать свои карманы, а господам генералам, чтобы через наши трупы увешивать себя крестами да звездами… Ему-то золотой на шею, а тебе, брат, деревянный… А што стоит самый армеец? Такой самый человек, как и мы все. Так быть, товарищи, нам нужно во что бы то ни стало окончить войну. Мы не пойдем на позиции, другие не пойдут, еще найдутся, которые заодно с нами бросили оружие, и пойдем по домам делить помещицкую землю. А то нашли дураков, мы тут кормим в окопах вшей, а там будут за нас делать! К чертовой матери эту войну и всех буржуев. Да здравствует мир без аннексий и контрибуций!!!

На подобного рода речи толпа солдат откликалась сочувственно. Раздавались возгласы:

– Правильно, правильно!

Молчали только оставшиеся еще в полку старшие солдаты. С презрением и с негодованием они прислушивались к этим продолжительным речам и укоризненно качали головами. В их памяти были еще свежи воспоминания собственных подвигов, о которых свидетельствовали Георгиевские кресты, украшавшие их грудь; в ушах еще звенели отзвуки минувших побед, и дух могучей русской армии еще витал над ними. Какими жалкими и ничтожными трусами представлялись им эти по большей части юные крикуны, не нюхавшие пороху и призывавшие теперь сложить оружие перед врагом. Старые солдаты чувствовали себя одинокими и непонятыми в этой разбушевавшейся народной стихии, и если кто-нибудь из них пытался воздействовать на сознание этой черни, то ему не давали говорить, осыпали бранью, свистками и угрозами. Больше всех чувствовал себя растерянным председатель полкового комитета солдат Митин. Низкого роста, с симпатичным, смуглым безусым лицом, со спокойными, уверенными манерами, он производил приятное впечатление. Несмотря на свою простоту и малограмотность, он был способен на здравую оценку вещей. Его можно было отнести к числу сознательных, и потому не удивительно, что он не только не сочувствовал демагогическим выходкам крикунов и дезертирским настроениям солдатской толпы, но даже, напротив, порицал все это и, сколько мог, уговаривал солдат идти на позицию. Правда, и по его мнению, войну надо было поскорее как-нибудь кончить, но ведь нельзя же было взять себе просто и бросить фронт. Это он понимал. Но таких сознательных, как Митин, в полку было мало, офицерам же даже и рта нельзя было разинуть, чтобы приказать выступать на позицию, и потому, несмотря на то что полковой и ротные комитеты вынесли окончательную резолюцию о необходимости выступления на позицию, солдаты устроили общее собрание и, в свою очередь, вынесли резолюцию об отказе выступить на позицию. Слух об отказе нашего полка выступить на позицию успел дойти до костромичей, которых они должны были сменить. Те тоже заволновались и постановили уйти с позиции, не дожидаясь смены. Создавалось критическое положение. Участок целого полка мог быть обнажен, и немцы, конечно, не преминут воспользоваться этим случаем, и тогда последствия этой измены были бы ужасны. Утром в назначенный день выступления на позицию Митин пришел в штаб полка с бледным, растерянным лицом и передал полковнику Крыкову, что полк отказывается выступать на позицию и что костромичи уйдут с позиции. Это сообщение как громом поразило полковника Крыкова. Первое мгновение он не мог от волнения выговорить ни слова и только нервно барабанил по столу пальцами. В мгновение ока полковнику Крыкову, этому испытанному боевому офицеру, представился весь ужас создавшегося положения. Наконец, он опомнился, лицо приняло решительное выражение. С шумом встав из-за стола, он быстро прошел в соседнюю комнату и приказал телефонисту вызвать начальника дивизии.

Митин остался сидеть неподвижно. Неподалеку, низко склонившись над столом, сидел с нахмуренным, взволнованным лицом поручик Колчанинов и что-то быстро писал. На мгновение воцарилось тяжелое молчание. В раскрытые настежь окна вливался теплый весенний воздух. На фронте грозно погромыхивали орудия. Загудел деловито телефон. Штаб дивизии ответил. Начальник дивизии генерал Ткачевский был у телефона.

– Ваше превосходительство! Полк отказывается выступать на позицию… Костромичи угрожают бросить окопы, если мы их не сменим. Вы понимаете, какие это может иметь последствия…

Начальник дивизии был ошеломлен этим известием. В трубке слышался его неспокойный голос. Он допускал всякие революционные возможности, но это… Это была просто подлая измена. Повесив трубку, полковник Крыков с каменным выражением на лице вернулся и сел на прежнее место, презрительно поглядывая на Митина, который чувствовал себя очень неловко и вскоре удалился. Между тем в штабе дивизии и в штабе корпуса поднялась суматоха. Отказ костромичей удерживать позицию в случае, если их не сменят, создавал угрозу стратегическому положению всего корпуса. Поэтому командир корпуса и начальник нашей дивизии в согласии с дивизионным и корпусным комитетами решили принять экстренные меры для того, чтобы заставить наш взбунтовавшийся полк выступить на позицию. Был отдан приказ N-скому казачьему полку, стоявшему в корпусном резерве, немедленно в спешном порядке двинуться к Ляховичам и оцепить место расположения нашего полка. Одновременно с прибытием казачьего полка двум батареям приказано было сняться с позиции и стать на видном месте против непослушного полка.

Действительно, около 5 часов пополудни появились первые казачьи разъезды, а вслед за ними вскоре показались, поднимая по дороге пыль, и удалые казачьи сотни. При приближении к Ляховичам казаки приняли боевой порядок и рассыпались в цепи. В это время две наши батареи, ставшие на виду Ляховичей, дали залп вверх. Высоко в воздухе разорвались шрапнели. Неожиданное появление казаков и внушительный орудийный залп вызывали у бунтовщиков настоящую панику. Они забегали и засуетились, точно потревоженное гнездо ос. Собирались большими и маленькими группами и митинговали. Но теперь уже раздавались другие речи. Голос совести и благоразумия стал торжествовать. Реальная сила, противопоставленная малодушным трусам, возымела свое действие. Курьер из штаба дивизии передал митингующей солдатской черни ультиматум, что им дается час на размышление. Если по прошествии этого времени они не изъявят готовности выступить на позицию, то по ним будет открыт огонь. Но не прошло и полчаса, как в штаб полка явилась делегация и объявила полковнику Крыкову, что полк готов выступить на позицию…

Полковник Крыков облегченно вздохнул, точно гора свалилась с плеч. С наступлением сумерек мы без всяких инцидентов сменили костромичей. С непривычки я не мог заснуть всю ночь. После продолжительного пребывания в глубоком тылу мне страшно было вновь очутиться в этой грозной обстановке войны, где я потерял столько здоровья, сил и энергии. То учащавшиеся, то замиравшие звуки ружейных выстрелов наших и неприятельских секретов, короткое, прерывчатое постукивание пулеметов, вспышки ракет, от которых в нашем блиндаже становилось светло как днем, – все это настраивало душу на какой-то особый лад; оно и ужасало, и отталкивало от себя, и в то же время притягивало к себе и подавляло своей грандиозностью и непостижимостью, как могучее выражение каких-то непреложных высших законов, направлявших судьбы человечества через страдания и кровь сотен тысяч людей… И сам я чувствовал себя ничтожной песчинкой в этом все еще бушующем урагане смерти… Мгновениями я забывался в полудремоте, то вдруг мне чудилось, что стрельба как будто участилась, немцы наступают… вот они уже у наших проволочных заграждений… Воображение разыгрывалось, я с сильно бьющимся сердцем выскакивал из блиндажа, но тревога моя оказывалась напрасной. Тихая теплая майская ночь наложила на все полупрозрачные, легкие тени. Немцы изредка бросали ракеты и не думали наступать. «Проклятые нервы!» – упрекал я сам себя, возвращаясь в блиндаж, где мирно похрапывал поручик Муратов. Бедняга и не чувствовал, что это была последняя ночь в его жизни. Утром я хорошенько осмотрелся кругом. Противник был на той стороне реки Шары совсем близко, не больше чем шагах в шестистах, а местами даже ближе, так что проволочные заграждения немцев доходили чуть не до самой реки. Вся местность вокруг наших окопов и самые окопы были изрыты снарядами. Молодые деревца, росшие у окопов, были изуродованы осколками и пулями, но молодые побеги и зеленые листочки на кое-где уцелевших веточках упорно тянулись к жизни и свету. День был ясный и хороший. На нашем участке стрельбы никакой не было. Я обошел позицию и уже возвращался к своему блиндажу, когда вдруг внимание мое было внезапно остановлено следующим странным фактом: из германских окопов высунулся до пояса какой-то немец и начал размахивать белым платком; немного поодаль от него в этом месте, где германские окопы ближе всего сходились с нашими, немцы выставили большой плакат, на котором по-русски было написано: «Долой войну! Да здравствует мир!» Наши «товарищи» повылезали из своих землянок и высовывались из окопов, тоже отвечали белыми платками. Немцев стало показываться все больше и больше. Как с их стороны, так точно среди наших «товарищей» с каждой минутой росла уверенность в том, что стрелять ни те, ни другие не будут. Многие немцы и наши повылезали на бруствер окопов. Нашлись даже такие смельчаки немцы, которые спустились к самым проволочным заграждениям, махали руками и что-то кричали.

Вскоре наши и германские окопы были сплошь покрыты любопытными. Это была одна из обычных картин братания на фронте, о котором я только читал в газетах. Но когда я увидел в действительности эту жуткую картину, когда так очевидно было дьявольское лицемерие врага, я был потрясен. Бессильная злоба к немцам, стыд за своих обманутых солдат, за честь русской армии, за всю Россию, осознание переживаемого позора и близкого торжества ненавистного врага – все смешалось в душе… Ах, будь проклят этот миг позора! Во сколько раз счастливее были мои павшие в боях товарищи, которым не довелось видеть эту гнусную картину предательства своей Родины. Несчастные, жалкие люди! Вы не видите, как коварный враг вас обманывает, как потом, обезоружив вас соблазнительной хитрой пропагандой, он будет топтать вас своим тяжелым немецким сапогом и будет смеяться над вашей же глупостью. Несчастные! Своими же руками вы хороните ту, которая вскормила и вспоила вас на просторе родных полей!.. В глазах у меня потемнело. Руки и ноги дрожали от стыда и бессильной злобы. Я не знал, что предпринять.

– Братцы, что вы делаете?! Опомнитесь! Немцы вас обманывают, не верьте им! – в исступлении закричал я.

Но никто не обратил ни малейшего внимания на мои слова. Ближайшие ко мне солдаты обернулись и только молча усмехнулись, а братание продолжалось своим чередом. И таким беспомощным и одиноким показался мне мой голос среди этой явно обманутой солдатской массы. Но вдруг произошло никем неожиданное потрясающее обстоятельство. Поручик Муратов при виде этой позорной картины братания, вне себя от ярости, не отдавая себе отчета в том, что делает, бросился к первому попавшемуся пулемету и открыл по немцам меткий огонь. В минуту несколько их десятков было скошено как трава. Можно себе представить, что произошло после того. Немцы в панике с угрожающими криками попрятались в свои окопы, а наши солдаты, как озверелые, кто окопом, кто поверху окопов бросились в ту сторону, где затрещал наш пулемет. Площадная брань, крики негодования раздавались в воздухе.

– Кто смел? Негодяй!.. Убить подлеца!.. Где он?! На штыки его! – гоготала озверевшая толпа.

Сердце мое захолонуло. Волосы поднялись дыбом. Я был как в каком-то кошмаре. Что-то стихийное, отвратительное поднималось вокруг меня. Предчувствуя плохой конец, я в числе первых бросился вперед, чтобы спасти поручика Муратова. Но, увы, было уже поздно… В глазах мелькнула прислоненная к стенке окопа фигура поручика Муратова с бледным, но спокойным лицом, с растрепанными волосами, без фуражки, точно герой, приготовившийся принять мучительную смерть.

И не успел я раскрыть рот, как несколько солдат с красными, разъяренными разбойничьими лицами подскочили и вонзили штыки прямо в грудь поручика Муратова и сбросили его на дно окопа…

– Сволочи!.. Убийцы! Каторжане! За что вы загубили невинную душу?! – исступленно вскрикнул я и бросился с рыданиями к холодному трупу своего дорогого боевого товарища, честного и хорошего русского офицера, которого судьба хранила невредимым в течение трех бранных лет только для того, чтобы за несколько месяцев до рокового конца войны пасть ему от руки своих же братьев – русских. Вечная память тебе, честный русский герой и мой верный помощник и спутник в боевых трудах!

– И ты тоже хочешь, проклятый золотопогонник?! – послышался надо мной грубый окрик, и удар приклада по голове на минуту лишил меня сознания.

Между тем немцы, придя в себя от паники, охватившей их после того, как поручик Муратов открыл по ним огонь, не замедлили нам отомстить. Тотчас по участку нашей роты они открыли ураганный огонь, который не прекращался в течение двух часов. Было много убитых и раненых. По странной случайности в числе первых оказались убитыми и те четыре солдата, которые закололи штыками поручика Муратова. Вечером я приказал похоронить его отдельно вблизи нашего блиндажа, где еще так недавно он мирно спал в эту последнюю в своей жизни ночь.

Тем временем «великая и бескровная» революция все углублялась и углублялась. Печальные события, имевшие место в нашем полку, с которыми мне пришлось столкнуться с первых же дней по возвращении на фронт, были лишь отражением того, что делалось уже по всей России. Низменные, кровожадные инстинкты черни ничем нельзя было удержать. Временное правительство, возглавляемое Родзянко, было бессильно предотвратить катастрофу. Революция 1917 года, долженствовавшая возвести Россию на вершину победы и славы, напротив того, делалась теперь причиной ее гибели и позора. Единственная личность, с которой еще кое-как массы считались – это сменивший Родзянко Керенский. Я не буду здесь подробно останавливаться на этой крупной личности, сыгравшей такую фатальную роль в судьбах России, так как это достаточно всем известно. В первые моменты разбушевавшейся революционной стихии это был единственный человек, который бесстрашно бросался в мутно-кровавые волны революции и своими зажигательными, почти истерическими речами сумел на первых порах сдерживать темные массы и не допускал торжества анархии. Этого человека с бритым, каким-то нерусским лицом, в английском френче, в кепке можно было видеть всюду, с жаром говорящим и отчаянно жестикулирующим руками. В обеих столицах, в больших городах, в прифронтовой полосе и на фронте он как птица носился из одного места в другое и всегда появлялся там, где требовалось его присутствие. Керенский всюду, где только мог, призывал всех к исполнению своего гражданского и революционного долга. Вскоре он сделался кумиром толпы. Его фотографические карточки сделались принадлежностью чуть ли не каждого солдата. Здесь о Керенском уместно будет сказать, что при всех своих недостатках и ошибках в бытность свою премьером великая его заслуга перед Россией и перед союзниками состоит в том, что он не заключил сепаратного мира с Германией, и благодаря ему Россия еще почти целый год держала Восточный фронт и тем дала возможность союзникам подготовиться к последнему победоносному наступлению 1918 года. Между тем Германия зорко наблюдала за всеми событиями, происходящими в России. 1915 и 1916 годы показали Германии, что силой оружия ей не побороть Россию, и потому Германия решила пустить в ход последнее средство – разложить русскую армию. В этом русская революция была ей на руку. Избиения офицеров, братание, отказ исполнять боевые приказы, восстание в тылу – все это, имевшее место в нашей армии, как нельзя лучше согласовалось с планами германского Генерального штаба, убеждавшегося все более и более в правильности и исполнимости принятого решения: разложение русской армии шло полным ходом. Но германскому Генеральному штабу не нравилось только то, что разложение это шло недостаточно быстро. Несмотря на упадок дисциплины, бунты и всякого рода эксцессы, русская армия была все еще настолько сильна, что одним ударом с ней не покончишь, да и сама Германия была уже на исходе своих сил. Но больше всего вызывала раздражение и недовольство Вильгельма деятельность Керенского. Все более и более подпадая влиянию союзников, Керенский еще более, чем правительство Николая II, не был склонен заключить сепаратный мир с Германией, и взлелеянная мечта о скорой ликвидации Восточного фронта для Германии, таким образом, становилась химерой. Германия решила во что бы то ни стало поставить во главе России такое правительство, которое согласно было бы заключить немедленно сепаратный мир на каких угодно условиях. Таким правительством могло быть только большевистское, и потому перед Германией стояла на очереди задача распространить в России большевизм. Для этой цели Германия в запломбированном вагоне переправила в Россию Ленина и некоторых других видных большевистских деятелей. Заразная бацилла была заброшена в умы восставшего русского народа, и теперь оставалось только ждать результатов. Но ждать пришлось недолго…

Между тем Керенский делал свое дело. Убедившись окончательно в необходимости продолжения войны и видя, что Германия сама выбивается из сил и что поражение ее неминуемо, Керенский решил повести наступательную войну. Трудно сказать, чем в действительности руководствовался этот бывший присяжный поверенный, вознесенный революционной стихией на самую вершину власти, честолюбивыми ли замыслами, выступал ли он решительным борцом за демократические идеи против германского империализма и абсолютизма, или, оберегая завоевания революции, ему в то же время были дороги идеалы России… Как бы там ни было, Керенский готовился к решительному наступлению. Это наступление известно теперь в истории под названием «наступления Керенского». К тому времени благодаря усиленной помощи союзников русская армия в техническом отношении была снабжена так, как еще никогда прежде. На всех прифронтовых станциях были навалены горы снарядов. Появились масса новых тяжелых и легких батарей и бесчисленное количество пулеметов. Наши авиационные отряды, пополненные новыми, усовершенствованными аэропланами, прибывшими из Франции и из Англии, начали развивать небывалую деятельность, особенно способствовал этому командированный на русский фронт отряд французских летчиков. На своих маленьких аппаратах-истребителях эти смелые летчики делали буквально чудеса. Тяжеловесные, неуклюжие германские аэропланы первое время пытались вступать в бой с истребителями, но почти всегда бывали сбиты и камнем летели вниз. После таких неоднократных воздушных поражений германские аэропланы при виде французского истребителя обыкновенно благородно ретировались, но зато подвергали его жестокому обстрелу. Но попасть в такой маленький аппарат, летающий где-то в заоблачных высотах, было, конечно, очень трудно. Таким образом, с технической стороны наша армия была в блестящем положении, но дух ее был не тот. Это была уже совсем не та армия, которая в 1914 и 1915 годах встретила грудью могучего врага. О, если бы той армии дали бы все эти горы снарядов и всю эту массу артиллерии и пулеметов! Давно уже Германия была бы сокрушена. Но лучшие солдаты и офицеры этой армии полегли на полях сражений или выбыли из строя, и теперь их места занял какой-то сброд безусой необстрелянной молодежи, распропагандированной революционными идеями, или такими, которые всякими правдами и неправдами всю войну прятались по тылам, боясь даже одного только слова «фронт». Учитывая слабость Германии и полагаясь на превосходство технических и живых сил нашей армии, Керенский делал все, чтобы поднять боевое настроение в армии. Он переезжал с одного участка фронта на другой, произносил пламенные речи, в которых убеждал солдат в том, что Германия совершенно уже обессилена и что достаточно одного только решительного натиска, чтобы окончательно ее сломить. Солдаты на митингах с жаром обсуждали вопрос о предстоящем наступлении. Более сознательные и самоотверженные стояли за то, что наступать надо, но большинство не было, конечно, склонно подставлять свой лоб под пули врага. Это будет, по мнению таких господ, только на руку буржуям и капиталистам. Наша дивизия также отказалась наступать. Наступление предполагалось повести одновременно на Северном, Западном и Юго-Западном фронтах. Для этого выбрали точки для прорывов, сосредоточили там массу артиллерии, навалили горы снарядов и знаменитое «наступление Керенского» началось… Несколько суток подряд наша артиллерия страшным ураганным огнем уничтожала укрепления противника и действительно на пространстве двух-трех квадратных верст в районе прорыва смела все и смешала небо с землей… Первые цепи нашей пехоты с воодушевлением бросились вперед и без потерь, не встретив сопротивления со стороны противника, прошли три совершенно разрушенные линии неприятельских окопов. Только пройдя несколько верст, наши передовые части начали встречать разрозненно организованное сопротивление растерявшегося противника. Энергичная поддержка резервов с нашей стороны решила бы участь боя и наступление увенчалось бы полным успехом.

Но, увы, этого не случилось… В то время как наши ударные части, несмотря на свою малочисленность, стремительным натиском сразу же прорвали фронт, наши огромные резервы, оставшиеся позади нашей укрепленной линии, митинговали под гром орудий и никак не могли сговориться поддержать или не поддержать наступление. Некоторые полки готовы были броситься на помощь своим смелым товарищам, умолявшим поддержать их, так как немцы в панике отступают, другие полки отказывались… Между тем противник, заметив, что у нас делается что-то неладное, быстро оправился и сам перешел в наступление. Остатки наших лучших, сохранивших еще боеспособность частей, неся потери, едва успели отступить обратно в свои окопы, проклиная и ругая те полки, которые так подло предали их в руки врага… Какой позор! Такова, приблизительно, была картина на всех участках «наступления Керенского», окончившегося, как и следовало ожидать, полной неудачей.

Неудача этого знаменитого наступления имела очень тяжелые последствия. У противника открылись глаза. Он ясно увидел, что перед ним уже не могучая, организованная, дисциплинированная русская армия, представлявшая собой еще так недавно грозную, непобедимую силу, а ее разлагающийся труп и что теперь уже не Германия, а Россия накануне полного разгрома. Быстро и без труда ликвидировав «прорыв Керенского» на Галицийском фронте, австро-германцы сами перешли в решительное наступление, и «славные» революционные войска Керенского обратились в паническое бегство. Тщетно отдельные небольшие пехотные части, верные своему долгу, совместно с кавалерией и артиллерией старались сдержать натиск врага. Зачастую одна или две наши батареи, находясь в арьергарде без поддержки пехоты, прикрывали в течение нескольких часов отступление наших обозов и беспорядочных толп убегающих «товарищей». Ничто не могло удержать этого бешенного бегства охваченных паникой людей, ни личное присутствие их кумира – Керенского, ни его истерические выкрики, ни угрозы… Некоторое более или менее серьезное сопротивление революционная армия оказала австро-германцам под Тарнополем, но и здесь это сопротивление было вскоре сломлено, несмотря на огромное превосходство наших сил перед неприятельскими. И после того уже началось не отступление, но настоящее бесстыдное, позорное бегство… Огромные склады, горы снарядов, масса орудий всяких калибров и тысячи пулеметов, аэропланные базы, броневики – все это без жалости бросалось и попадало в руки ликующего врага. Таким образом, весь Брусиловский прорыв, удививший весь мир и стоивший таких огромных жертв, в короткое время был ликвидирован, и наша армия была отброшена к своей государственной границе. Движение противника по ее пятам было настоящим триумфальным шествием. Но вдруг неожиданно для себя здесь, на рубеже России враг встретил такое упорное сопротивление революционной армии, что, несмотря на все отчаянные попытки его продвинуться в глубь России, это ему нигде не удавалось. В русском солдате проснулся тот могучий дух, который пугал Германию и сломить который ей не удавалось вот уже третий год. Наступление по всему Галицийскому фронту было окончательно остановлено. Враг понял, что как ни больна тяжело русская армия, но все же она способна еще на сопротивление. Но, увы, это была ее последняя агония…

Большевизм и в армии, и особенно в тылу пускал все глубже и глубже корни. Большевистская пропаганда Ленина, засевшего со своим штабом в Смольном, все более и более разжигала массы. Призыв к немедленному миру с Германией какой угодно ценой был выражением первейшего и затаеннейшего желания темных масс, уставших от тягот войны и желавших только одного – как бы поскорее попасть домой, а там пусть хоть пол-России отдают немцам. Массы поняли, что Керенский им не даст мира и что мир может дать только Ленин… Вот почему симпатии темных народных масс все более и более стали склоняться на сторону Ленина. Большевики почувствовали твердую почву под ногами, действия их стали увереннее и смелее. Теперь они уже открыто стали мечтать о захвате власти и с этой целью бросили в толпу лозунг «Вся власть Советам!». Положение Петрограда, откуда начал распространяться по всей России большевизм, становилось все более и более угрожающим, и Временное правительство во главе с Керенским висело на волоске. В первых числах июля 1917 года в Петрограде вспыхнуло большевистское восстание. Но на этот раз большевики не рассчитали своих сил. Их лозунги, бросавшие Россию в омут позора и гибели, пугали и отталкивали здоровые элементы страны, потому в распоряжении Временного правительства еще были верные войсковые части, которые после кровопролитных столкновений с большевиками все же подавили восстание.

Несмотря на то что июльское восстание большевиков в Петрограде было подавлено, большевизм все-таки продолжал свою разрушительную работу в тылу и на фронте. У Керенского не хватало мужества энергичными и даже, быть может, жестокими мерами уничтожить в корне большевизм. В этом его роковая ошибка, повлекшая за собой неисчислимые бедствия для России. Стало для всех очевидно, что Керенский, достигнув вершины власти, ведет Россию к гибели. Высший командный состав указывал Керенскому на всю пагубность его политики и что спасение России в полном и скорейшем уничтожении большевизма. Особенно настаивал на этом доблестный генерал Корнилов, горячий патриот и непримиримый враг большевизма. Своими воззваниями и строгими приказами генерал Корнилов заметно поднял дисциплину на фронте. Это была сильная личность, в которую расшатанная армия начинала верить. В лице генерала Корнилова и подчиненных ему войск Керенский нашел твердую опору и если бы он до конца шел с ним рука об руку, то, как знать, может быть, они были бы свидетелями не позорного Брестского мира и кошмарной гражданской войны, а небывалой славы и величия России. Но Бог судил иначе. Генерал Корнилов во главе надежных войск предпринял поход на Петроград для уничтожения большевизма. Керенский, в начале сочувствовавший этой идее, потом вдруг в последнюю минуту, когда Корнилов был уже под Петроградом, испугался возможности контрреволюционного переворота и не допустил Корнилова в Петроград. Своими же силами он уже не мог предотвратить назревавшего большевистского переворота. Тем временем на нашем Северном фронте разыгрались крупные события. Пользуясь смутой, германское главное командование в расчете на слабую боеспособность нашей революционной армии предприняло решительное наступление с явным намерением овладеть Петроградом. Но сопротивление наших войск оказалось более серьезным, чем это ожидали немцы. Особенно стойко сражались латышские стрелковые части, которые самоотверженно защищали каждую пядь своей родной земли. Германцы несли тяжелые потери. Правда, Рига была взята. Немцы продолжали свое наступление. Однако далеко вглубь продвинуться к Петрограду им не удалось, и на всем огромном Восточно-русском фронте боевые действия затихли. Вместо них все чаще и чаще происходили братания наших «товарищей» с противником. Так наступила мрачная осень 1917 года. Дисциплина в армии совершенно пала. Солдаты со смехом отказывались ходить на окопные работы, нехотя выступали на позицию, обленились и обнаглели до последней степени. Окопы принимали жалкий, запущенный вид. Предвидя катастрофу и будучи не в силах ее предотвратить, офицерский состав под разными благовидными предлогами начал покидать ряды армии. Офицеры, уезжавшие в командировку, больше не возвращались на фронт. Те же из них, которые еще задерживались в частях, благодаря содействию полковых врачей проходили через комиссию, врачи выдумывали им какую-нибудь болезнь с трудным латинским названием и эвакуировали в тыл. К концу сентября в нашем полку, не считая нескольких молодых прапоров, из старых офицеров оставались только командир полка полковник Крыков, адъютант поручик Колчанинов и я. К этому времени я командовал 1-м батальоном. Революционные власти спохватились, заметив бегство офицерского состава, но было уже поздно.

Наступили серые, унылые октябрьские дни. Непрерывно моросил мелкий дождик. Всюду была непролазная грязь. И на душе было так же серо и неприглядно, как и в природе. Хотя война с Германией официально еще продолжалась, но на фронте ружейной и пулеметной стрельбы уже не раздавалось. Иногда, как будто только ради приличия, германская артиллерия открывала слабый огонь по нашим окопам. Но когда молчали неприятельские батареи, то можно было смело ходить открыто на передовой линии, не боясь того, что тебя возьмет на мушку какой-нибудь немец. С грустью и с горечью на душе я ходил иногда по этим почти опустевшим теперь, запущенным окопам. Теперь они казались мне раскрытой холодной могилой, которую выкопал сам для себя русский народ… Но еще печальнее становилось на душе, когда взгляд мой останавливался на этих разбросанных то там, то сям у передовой линии, кое-как сколоченных из жердочек крестах на могилках павших воинов…

И слезы подступали к горлу… И невольно тянулась рука снять шапку и склонить голову в раздумье перед этими святыми могилками… Ах, зачем, зачем тогда были эти миллионы жертв?.. Все было напрасно. Простите нас вы, павшие герои, что не сумели мы, подобно вам, до последнего своего дыхания постоять за честь своей Родины. Вечная вам память!..

Как я уже сказал, боевые действия на нашем Западном фронте совершенно затихли. Наша армия агонизировала. В глазах немцев она уже не представляла почти никакой силы, и нанести ей чувствительный удар, казалось, не составляло большого труда. А это необходимо было сделать, чтобы произвести впечатление на Временное правительство, которое все еще конвульсивно цеплялось за власть. С этой целью германское главное командование решило предпринять наступление на Минск по прямому направлению вдоль железнодорожной линии Барановичи – Минск. Взятие Минска – этой главнейшей базы нашего Западного фронта – тяжело отразилось бы на всем нашем фронте. Каково было наше удивление, когда однажды мы услышали правее себя отдаленный ураганный огонь, который продолжался несколько часов подряд. Настроение наше сделалось тревожное и выжидательное. Мы ожидали, что и на нашем участке немцы перейдут в наступление. Но все обошлось благополучно. Через несколько дней мы узнали, что немцы действительно после сильной артиллерийской подготовки прорвали наш фронт на минском направлении, но контратакой наших войск были отброшены на прежние свои позиции, к великому изумлению самого врага, не ожидавшего такого отпора от нашей утратившей дисциплину и боеспособность армии. Это была последняя славная страничка нашей армии. В ней запечатлелся тот высокий воинским дух, который до последней минуты, пока не умолкли совсем громы орудий, еще жил в рядах нашей измученной армии. Этим крупным боевым эпизодом заканчивается великая роль России в мировой войне. А дальше?.. Дальше измученная, израненная, обессиленная и вдобавок тяжко заболевшая большевизмом Россия выбыла из строя… Меч выпал из ее когда-то могучих рук, но выпал лишь после того, как тяжко ранил на смерть своего ненавистного врага, на борьбу с которым поднялся весь мир… «В этой войне, – сказал Гинденбург, – выдержит только тот, у кого крепче окажутся нервы». Россия не выдержала… Так же точно, как ровно через год то же случилось и с самой Германией. Во второй половине октября 1917 года Временное правительство пало, и власть перешла к большевикам. Первым делом большевистской власти было прекратить боевые действия с Германией, и действительно, вскоре после захвата власти большевиками с Германией было заключено перемирие. К тому времени первый легкий снежок уже запорошил землю. Окрестность оделась в белый саван. На фронте стояла утомительная, удручающая душу тишина. Все: и тот белый снежный саван, и эта печальная тишина – словно говорило о чьей-то смерти… Да, национальная русская армия умерла после трех лет тяжелых, кровавых испытаний. Но навсегда ли? Как знать?!..

В описываемое время наш фронт уже представлял собою картину полного разложения. С офицеров и солдат сняли погоны и всякие военные отличия. Введено было выборное начало. Тотчас после заключения перемирия командир полка полковник Крыков уехал из полка, и вместо него выбрали какого-то молодого прапорщика-студента первого курса с голубыми задумчивыми глазами и шелковистыми белокурыми волосами, которые небрежными вьющимися прядями спускались ему на лоб. Прапорщик Ломжев был убежденный большевик. Попав в командиры полка, он старался держать себя с достоинством. Он был молчалив и замкнут, говорил спокойным голосом, медленно, но самоуверенно, точно он чувствовал, что за ним стоит могучая революционная сила, перед которой все должны трепетать. От всей его личности веяло чем-то таинственным и недоговоренным. Своей молчаливостью и непроницаемостью он как будто хотел подчеркнуть всю глубину и грандиозность совершившегося переворота. Мир теперь будет заново перестроен, и он, Ломжев, будет в числе этих новых людей. Иногда во время разговора с ним я пристально всматривался в его ясно-голубые глаза, стараясь заглянуть в его душу и прочесть его сокровеннейшие мысли. «Неужели, – думалось мне, – этот интеллигентный человек с таким симпатичным русским лицом не видит той пропасти, в которую толкает Россию большевизм? Неужели ему ничуть не дорога Россия? Или он только надел на себя маску и в глубине души презирает и ненавидит этих предателей Родины?» Но Ломжев оставался непроницаемым, и ни единым словом или каким-нибудь намеком он не выдал своих истинных убеждений. Иногда на его молодом безусом лице появится загадочная улыбка, и вежливо он отведет разговор от щекотливой темы. Помощником командира полка был известный уже читателю Митин – простодушный и мягкий человек, который очень хорошо умел уговаривать несознательных «товарищей». Но самым интересным большевистским типом у нас был председатель революционного трибунала солдат Шеврунов. И по духу, и по внешнему виду это был настоящий большевик. На вид он, право, походил на беглого каторжанина. Правый глаз косил направо, лоб низкий, лицо красное, немолодое, со щетинистыми усами, с гнилыми кривыми зубами. Все лицо его выражало безграничную тупость. В руках этого безграмотного, грубого человека была огромная власть. По одному только его слову мог быть немедленно расстрелян любой офицер или солдат нашего полка. Однако, несмотря на свою грубую преступную внешность, в душе Шеврунова жили человеческие чувства, руки его не обагрились невинной человеческой кровью. Его чуть ли не в глаза называли дураком, но он как-то не обижался. Впрочем, иногда в минуту раздражения он со страшной силой ударял по столу своим здоровым кулачищем. Лицо его багровело, глаза наливались кровью. В эту минуту он был страшен. «Что-о?! Да ты знаешь, кто я!!! Расстреляю как собаку!..» Но обыкновенно такие грозные вспышки гнева быстро проходили, особенно если на столе появлялась бутылка водки.

В описываемый момент на фронте и в тылу была уже полная разруха. Транспорт расстроился. Подвоз жизненных припасов почти прекратился, и на фронте стал ощущаться голод. На передовой линии теперь каждый день происходило братание с немцами и играла то наша полковая музыка, то германская. Немцы с видом победителей снисходительно выслушивали «Интернационал» и для виду даже тихонько подпевали, а я при виде этой позорной картины готов был провалиться сквозь землю от стыда, досады и бессильной злобы. Я не выходил из своих окопов и с убитым видом издали разглядывал немцев. Да, это были они, типичные немцы, как мне показалось, тощи, в своих бескозырках, точно поварских шапках, на некоторых были большие очки с роговыми ободами. Приезжали посмотреть «побежденных» даже штабные германские офицеры, толстые, неуклюжие немцы в фуражках с красными околышами и с сигарами во рту. Но все-таки как их было мало, таких немцев, против нас! Буквально горсточка, да и у тех был такой истощенный, усталый вид. Было очевидно, что если бы еще немного мы продержались, то война была бы выиграна. Сами немцы говорили, что Германия могла выдержать не более чем три-четыре месяца, так как ей грозил голод и силы ее совершенно иссякли; назревала революция, и другого выхода ей не оставалось, как просить мира. Но неожиданно обстоятельства изменились в пользу Германии. План германского Генерального штаба блестяще удался: произошел, наконец, большевистский переворот, и великая, когда-то могучая Россия без боя сложила оружие перед врагом, который сам готов уже был просить мира. Но судьба России, ее честь, ее национальные идеалы нисколько не интересовали новое большевистское правительство.

По словам Ленина, Россия – только этап по пути к мировой революции. Теперь большевикам надо было как можно скорее заключить мир с Германией и распустить солдат по домам. Началась подготовка к мирным переговорам и одновременно ускоренная демобилизация армии. Украинцы нашего полка выделились в особый батальон и, несмотря на угрозы большевистского начальства, самовольно ушли с фронта и расположились в семи верстах около станции железной дороги. Против них был послан батальон нашего полка при двух орудиях и с десятью пулеметами. Украинцы тоже выставили пулеметы и ждали только первого выстрела «москалей», но, к счастью, ни одна сторона не решилась первой пролить братскую кровь… Ночью украинцы незаметно погрузились в вагоны, и к утру их больше не было. Это прискорбное событие, хотя и обошедшееся без пролития крови, было все же грозным предвестником будущей братской бойни, залившей кровью всю Россию…

Итак, демобилизация шла полным ходом, один срок следовал за другим. Оружие и боевые припасы свозились в особые склады, как будто нарочно приготовленные для немцев. Наша армия таяла не по дням, а по часам, и несчастная Россия становилась все больше и больше беззащитной перед лицом грозного врага. В ротах оставалось по 15–20 человек, артиллерия почти вся уже была снята с фронта. О сопротивлении неприятелю уже не могло быть и речи.

Как-то незадолго перед Рождеством наш полк стоял в резерве. Все было тихо. Вдруг около полуночи я вскочил, разбуженный частой ружейной и пулеметной стрельбой на фронте. Накинув шинель, я выскочил на двор и с удивлением прислушивался к ружейным залпам и пулеметной трескотне. Ракеты одна за другой взлетали вдоль фронта. «Что бы это значило? Уж не наступают ли немцы?» – с тревогой подумал я. Кое-где и в тылу у нас раздавались ружейные залпы. Это меня совсем озадачило. В это время и в нашей деревушке начали хлопать разрозненные ружейные выстрелы и до моего слуха донеслись чьи-то неистовые крики:

– Мир!!! Мир! Товарищи, ура! Мир!..

Я все понял. Сердце мое упало… В эту минуту я точно похоронил на войне что-то близкое и родное мне… А вы, несчастные! Вы, темные, обманутые русские люди! Чему вы радуетесь? Собственному позору? Собственной гибели?..

Слезы душили меня, а на душе стало пусто и безнадежно тоскливо. Война кончилась…

##### ______________________________________

Был заключен унизительный для России Брест-Литовский мир, но настолько похабный, что даже Троцкий не решался его подписать. Тогда Вильгельм, чтобы принудить Троцкого подписать, отдал приказ своим войскам перейти в общее наступление по всем русскому фронту.

Это случилось совершенно неожиданно утром в один из январских дней 1918 года. Остатки нашей армии без всякого сопротивления бросили окопы и врассыпную, без оглядки, группами и в одиночку кинулись в глубь России, преследуемые врагом, и разбредались по домам…

Так унизительно кончилась для России мировая трагедия. Троцкий принужден был подписать позорный мир, а я вместе с моим верным Францем два месяца пешком пробирался проселочными дорогами, стараясь не попасть в плен к немцам. Но на границе Украины нам преградила путь тронувшаяся широкая речка. Ничего не оставалось другого, как добровольно отдаться в руки врага. На одной станции я, скрепя сердце, подошел к германскому коменданту, взял под козырек и сказал по-немецки:

– Я украинский офицер, будьте любезны, разрешите мне проехать на родину.

– О, ja, ukrainisch officer! Bitte, bitte!..[50] – последовал вежливый ответ.

Немедленно я получил пропуск через мост и в тот же день с германским эшелоном прибыл в свой родной город Житомир, откуда с такими пылкими надеждами и горячей верой в Россию выступил с полком на фронт почти четыре года тому назад…

### Заключение

Прошло уже много лет с тех пор, как умолк последний гром мировой войны, и теперь можно спокойно оглянуться на прошлое и подвести ему итог. Тяжело и больно становится русскому сердцу при воспоминании об этих неисчислимых жертвах и позорном мире, когда уже близка была победа…

Да, Россия проиграла войну. Но жертва ее была не напрасна. Она принесла эту жертву за других, за «униженных и оскорбленных», за благо и счастье малых народов. Такова уж историческая миссия России… Пусть же всем нам, истинно русским людям, будет в утешение хоть то, что Россия своей героической борьбой в течение трех лет способствовала разгрому Германии, которая в своем тщеславном безумии попрала все Божеские и человеческие законы. Почти весь мир ополчился против нее…

Помимо экономических причин, толкнувших государства на борьбу с зазнавшейся Германией, была также и известная идея, которая теперь, к сожалению, уже начинает изглаживаться из памяти народов. Вспомним нападение на маленькую Бельгию, бессмысленную бомбардировку Реймского собора, удушливые газы, разрывные пули, потопление подводной лодки «Лузитания» и русского судна для раненых «Португал» и др. Все это были жестокие, ничем не оправдываемые способы ведения войны, примененные впервые Германией для достижения победы. «Ведь победителей не судят».

Этот неслыханный варваризм вопиял к небу… Все культурное человечество содрогнулось от этих адских средств войны. Но зло не остается безнаказанным. «Мне отмщение и Ад воздам», – говорится в Священном Писании, и Предвечный Судья свершил свой высший суд: этим же самым и даже еще более жестоким оружием Германия была побеждена… Страшный зверь был укрощен… Вздохнули свободно малые народы и образовали свои независимые государства под защитой Лиги Наций.

Слава вам, доблестные союзники! Слава и тебе, великая и многострадальная Россия за то, что и ты внесла свою огромную долю в великое дело обновления мира…

### Примечания

### 1

Имеется в виду Первая Балканская война октября 1912 – мая 1913 г. между Сербией, Черногорией, Болгарией и Грецией с одной стороны и Османской империей с другой. (Примеч. ред.)

(обратно)

### 2

Кавелахтские высоты, наряду с Дудергофскими, – один из ориентиров в Красном Селе, где проходили масштабные маневры, находились летние лагеря гвардии и военных училищ. (Примеч. ред.)

(обратно)

### 3

Мой двоюродный брат. (Здесь и далее, если не указано иное, примеч. авт.)

(обратно)

### 4

Увесистая конусообразная головка.

(обратно)

### 5

Сараи.

(обратно)

### 6

Кнутом.

(обратно)

### 7

Так в рукописи. (Примеч. ред.)

(обратно)

### 8

Пулемет системы Максима.

(обратно)

### 9

Так в рукописи. (Примеч. ред.)

(обратно)

### 10

Пулемет.

(обратно)

### 11

По несколько вместе.

(обратно)

### 12

На войне, как на войне (фр.).

(обратно)

### 13

Ну возьми.

(обратно)

### 14

Хаты.

(обратно)

### 15

Лататы (здесь) – убегать (прост.). (Примеч. ред.)

(обратно)

### 16

Деревушками.

(обратно)

### 17

Линия полета снаряда.

(обратно)

### 18

Лента – 230 патронов.

(обратно)

### 19

В виде буквы «П».

(обратно)

### 20

Приветственный марш.

(обратно)

### 21

Снаряд 4½ дм в диаметре.

(обратно)

### 22

Осмотр.

(обратно)

### 23

Общий план.

(обратно)

### 24

По-украински – прячется.

(обратно)

### 25

Австрийцы носили серые кепи.

(обратно)

### 26

Махрой» (от слова «махорка») называли солдат.

(обратно)

### 27

Солдаты, посланные вперед для разузнания дороги.

(обратно)

### 28

Азбука точек и тире, употребляемая на телеграфе.

(обратно)

### 29

Стык – место в окопах, где соприкасаются друг с другом дивизии, корпуса или армии.

(обратно)

### 30

Сводка – краткое сообщение о боевых действиях.

(обратно)

### 31

Форсировать – перейти.

(обратно)

### 32

Выражение, употребляемое между военной молодежью.

(обратно)

### 33

Широкий выступ окопа вовнутрь для защиты от бокового огня.

(обратно)

### 34

Напрасно радуетесь. Перемышль случайно попал в ваши руки. Через два месяца он снова будет наш (нем.).

(обратно)

### 35

Тщедушный, невзрачный человек; замухрышка. (Примеч. ред.)

(обратно)

### 36

Недвижный воздушный шар в виде толстой колбасы.

(обратно)

### 37

42-сантиметровая мортира.

(обратно)

### 38

Пошел.

(обратно)

### 39

Кучи деревьев с заостренными ветвями, положенные вершинами вперед.

(обратно)

### 40

Приготовились к стрельбе.

(обратно)

### 41

Застрельщики – это несколько человек от роты, которые уходят последними, поддерживая в то же время редкий огонь.

(обратно)

### 42

Скатанная шинель.

(обратно)

### 43

Незанятый войсками участок.

(обратно)

### 44

Осмотр.

(обратно)

### 45

Усы с вертикально вверх закрученными концами, как у Вильгельма II. (Примеч. ред.)

(обратно)

### 46

Разведка.

(обратно)

### 47

Плохо, господин капитан, плохо, но ничего не поделаешь, на все воля Божья (польск.).

(обратно)

### 48

С приездом, господин капитан! С приездом, мой дорогой господин (польск.).

(обратно)

### 49

Глубокий блиндаж.

(обратно)

### 50

О да, украинский офицер! Прошу, прошу! (нем.)

(обратно)

### Оглавление

- От издательства
- Предисловие автора
- Глава I Первый бой
- Глава II Под Краковом
- Глава III На Дунайце
- Глава IV Великий отход
- Глава V Война на русском фронте продолжается…
- Заключение

  Взято из Флибусты, flibusta.net