### Белые воды

#####

#####

#####

### Книга первая
БЕРГАЛЫ

> Отцу моему Андрону Федоровичу, красному партизану, и матери Татьяне Александровне — посвящаю

### ПРОЛОГ

К вечеру они неожиданно набрели на ветхую развалюху — сарай, непонятно как оказавшийся в этой вымершей, обезлюдевшей степи, над которой словно бы пронесся, уничтожив все живое, губительный пожар, а после, чтоб скрыть его следы, прошел сильный ливень, вбил остатки жухлой, спаленной травы в глинистую размокшую землю.

Потеряв счет времени, эти четверо, затерянные в степи, голодные, мокрые, отчаявшиеся, видя себя уже на грани смерти, и наткнулись на брошенное неведомо когда и кем, разваленное саманное жилье; в помутившей сознание радости замерли, двое заплакали — беззвучно, ошалело, теряя последние силы, растапливая, размывая слезами остатки и без того уже призрачной воли…

Поезд с пленными красноармейцами в теплушках днем подолгу простаивал на станциях; «овечка», приземистый, слабосильный паровозик, окутываясь свистевшим отовсюду из него паром, дергал, толкал не очень длинный состав попусту, как думалось красноармейцам, потом все же набирал духу, вез дальше — куда, зачем? Колчаковская администрация проявила запоздалое рвение к исполнению международных правовых норм: собрала остатки пленных, по чистой случайности сразу не пущенных в расход, сформировала жиденький эшелон во исполнение воли «Его Превосходительства» о гуманном обращении с «заблудшими, подпавшими под злосчастную агитацию большевиков» людьми. Эшелон уходил «на восток государства Российского»… Ночью «овечку», не останавливая, пропускали на полустанках, и она резвей тащила эшелон в обложной дождливой тьме, — перестукивали, лязгали, скрипели старые, собранные по тупикам, пустовавшим депо теплушки; их швыряло на расхлябанном полотне из стороны в сторону, будто некантованный груз в трюме морского парохода, угодившего в крепчайший шторм.

Сбито, вповалку спали на трехъярусных нарах пленные. Должно быть, перевалило за полночь, когда Федор Макарычев, лежавший в углу, легонько, будто ненароком, толкнул локтем земляка, свинцовогорского бергала, горняка Петра Косачева. Они сошлись, сблизились на сборном пункте пленных и сговорились бежать, как только выпадет удача. Среди пленных прошел слух — будут куда-то переправлять, и они решили: случай подходящий, бежать из вагона, на ходу поезда. Косачев и обломил полотно ножовки, когда их пригоняли под конвоем ладить в теплушках нары, припрятал обломок. Выбрали место в теплушке на полу, в углу у стенки, — доски пола тут оказались щербатыми, трухлявыми.

Отозвался Косачев тотчас — тоже легким, чуть слышным толчком: мол, не сплю, жду. Чувствуя вихлявые покидывания теплушки, вслушиваясь в перестук колес, скрип рассохшихся досок, в храп спящих, неразборчивое лопотанье, короткие, как всплески, стоны, Федор Макарычев понял, что лучшего часа не выберешь, и опять тронул локтем земляка: начинай! И вскоре, уловив обостренным слухом прерывисто-шмелиный звук, невольно поежился: не громко ли, не откроется ли их умысел?

Они менялись: обломок ножовки переходил то к Макарычеву, то снова оказывался в руках у Косачева; старались работать осторожно, чтоб не разбудить спящих, не вызвать подозрения у охраны, — для конвойных в середине состава был прицеплен дряхлый «классный» вагон, часовые в башлыках маячили в тамбурах трех или четырех теплушек.

Торопились, взмокли, руки тряслись в ослабелости, горели, будто натертые горчицей, саднящей болью отзывались набитые на ладонях мозоли.

Первым в лаз отправился Петр Косачев. Федор Макарычев и не заметил, когда тот оторвался, — понял это по холодной струе воздуха, ворвавшейся через лаз, и заторопился: от сырого свежего воздуха люди проснутся, побег сорвется в одночасье. И, уже спустив ноги, чувствуя стыло-тягучую струю по ним, услыхал рядом прерывистый шепот: «С вами я… тоже… вместе…»

Догадываясь, что шепот принадлежал студенту Новосельцеву, со свежим шрамом во всю левую часть лица, Федор Макарычев, расцепив слабые, безвольные пальцы, скользнул в лаз. Его рвануло вниз, закрутило, он бился обо что-то твердое, каменно-прочное, — и все для него исчезло, смолкло в кромешной темноте…

Очнувшись, поначалу не понял, что с ним, где он. Вязкая, глухая тишина обволакивала, давила, он дышал не глубоко и, не размыкая еще век, ощущал лишь тонкий, словно от натянутой струны, звон в голове, сверлящую боль в правой ключице. Будто издалека наконец услышал голос Петра Косачева:

— Чё, очнулся? Ну, знать, живой! Самый раз, паря, к пиру поспел. Три осьмушки хлеба, а едоков четыре…

Федор с трудом приподнялся. Правую руку прострелило от ключицы до локтя острыми иглами; шинель, измазанная, с изодранной до бахромчатости полой, была волглой. День зачинался в ненастье, все заволокло реденькой мглой, водяная пыль плавала в воздухе, невесомо оседала на лицо, руки, одежду. Федор огляделся. Кроме Петра Косачева, мудрившего с осьмушкой хлеба, увидел еще двоих: студента, лежавшего навзничь в мокрой траве, устремив к мутному небу небритое узкое лицо, повернутое к Федору правой без шрама стороной; и другого — с рыхловатым, по-бабьи чистым и мягким лицом — его Федор приметил еще там, на сборном пункте. В расстегнутой шинели, мерлушковой старой шапке, он заматывал грязной тряпкой левую то ли раненую, то ли ушибленную ногу. В шевельнувшейся памяти Федора Макарычева возник прерывистый шепот студента в теплушке, а вот откуда взялся этот, с бабьим лицом, — кажись, по фамилии Струпин?.. Как он оказался тут — его они с Петром Косачевым видели раз-другой, не больше, не то что студента, история которого была им больше известна: будто под расстрелом тот побывал, упал, потеряв сознание, после офицер-белогвардеец ковырнул саблей лицо, проверяя — мертв ли, да подфартило Новосельцеву — рана оказалась не смертельной, выкарабкался.

Взглянув на Федора, Косачев сказал:

— Правду студент кажет: живуч ты, Федор. Хоть и не бергал, а все нашенский — с Беловодья!.. Тащили тебя на пару со студентом. Думка была: помяло, худо твое дело, ан вишь ты… Хлеб из твоего карману достали, — три осьмушки в наличности! Попируем, да еще и оставим: гадать да гадать, когда пробьемся, — степя кругом… Давай налетай!

И он, сбивая с ладоней хлебные крошки, похлопал рука об руку степенно, с видимым сознанием исполненного долга.

— Беловодье, говоришь, а что — оно? — спросил Струпин.

— Оно, вишь ли, оттого, должно, что вода белая да чистая в наших реках. С белков берут воду, с самой Белухи. А реки — они вишь какие — Уба, Ульба, Бухтарма…

— А Иртыш? Не к Беловодью? — откликнулся Новосельцев и взглянул на Косачева испытующе.

— Знамо, нет! Он течет от дунган, с китайской стороны. Не вольная река. Пароходчику Злоказову вся подлежала.

Что-то крутое, странно-жесткое мелькнуло в глазах Новосельцева, однако никто из них троих не приметил этого: занимало каждого другое — пайки хлеба, разложенные Косачевым на тряпице.

По квадратику землистого, непропеченно-глевкого хлеба, царапавшего рот и горло, проглотили быстро, нисколько не утолив голода. Петр Косачев, добровольно взявший на себя обязанности каптера, замотал оставшиеся две осьмушки в тряпицу, служившую ему полотенцем, спрятал за отворот шинели, поднялся, давая тем самым знак всем вставать.

Федор Макарычев расходился с трудом: болела нога, простреливало ключицу, слабость точно стекла вниз, к ногам, скопилась, он их ставил неуверенно, нетвердо. Поддерживая его, стараясь попасть в такт нешибким шагам Федора, Косачев уверял, что разгуляется, разойдется: «К полдню подгорну, гли, спляшешь, наподдашь». Рассказывал неспешно, как он-то сам «чисто из святой купели вынырнул», когда прогрохотал поезд, и он поднялся, пошел в темноте вслед красному уплывавшему огоньку фонаря на последнем вагоне, думая найти его, Макарычева. Нашел. Потом студент объявился. Потом вышкандыбал, что леший из преисподней, этот Струпин. Говорит: «Слышал, когда пилили… Хотел помочь, да боялся людей всполошить. Прыгнул, да вот незадача: голень зашиб зверски».

Косачев прервал свой рассказ, чтобы подставить плечо Федору, обхватить его половчей, и уж потом закончил:

— И то правда, забил голень, кажись, бедово! — И он кивнул назад. За ними брели Новосельцев и Струпин — этот отставал порядком и в рассупоненной, рваной шинели казался несуразной, нахохленной птицей.

Кругом была степь: даже в размыто-серой пелене, скрадывавшей горизонт, чудилось ее бесконечье, пугающая безбрежность; под ногами — тронутая осенней гнилью трава, колючая, проволочно-спутанная, захлестывавшая силками ноги. Мерещился как бы впитанный, стойко сохранявшийся землей противный запах гари, смолисто-едкий, беспокоил, вызывал легкое головокружение.

К середине первого дня сеяная морось сменилась в безветрии мелким нудным дождем, он сыпал мерно из свинцово-обложных туч, столь сбитых, что казалось, под землей уже никогда не проглянет солнце, не разорвет мрачную пелену.

К ночи, подступившей разом, словно пасмурный день, не дав проклюнуться вечеру, сомкнулся впрямую с ночью, они вымокли: сухой нитки не оставалось. За весь день они не набрели на жилье, не обнаружили даже признаков, что где-то близко мог быть стан, поселок, кочевье, — однообразная, ровная простиралась под дождем степь; не попадались ни сучья, ни корневища, из которых можно было бы разжечь костер, отогреть руки, просушиться. Пробовали собирать траву, палые будылья, но разжечь водянистую кучку всякий раз не удавалось: извели почти весь трут, хранившийся в кисете Петра Косачева. И тогда, тараща люто глаза, дрожа и срываясь на визг, студент Новосельцев крикнул:

— Хватит! Хва-ти-ит… Без огня останемся! Цигарку запалить будет нечем, — слышите?!

Никто из них не заметил этого срыва, не придал ему значения; Федор Макарычев всего подумал: с холоду сбился у человека голос, а Петр Косачев, тужившийся раздуть огонь в ворохе будыльев, поднявшись с жижисто-глинистой земли, сказал мирно и обычно:

— По уму сказано! Знать, считай так — идти, и все тут. А не то — погибель.

Безучастным оставался Струпин: не проронил ни звука, в сумерках возвышался смутной копешкой, перематывал ушибленную ногу.

Брели до утра. И уже не представляли, удаляются ли от железной дороги или подвигаются вдоль нее, а возможно, нечаянно повернули назад, плетутся к железнодорожному полотну, или, как нередко бывает с застигнутыми снежным бураном, утратили ориентировку, ощущение направления и, подвластные скрытой закономерности, совершают хождение по кругу? То и дело останавливались, поджидали отставших, терявшихся во мраке, — темнота была прочной, непроглядной: Петру Косачеву, бергалу, приходилось подобное встречать лишь под землей, в заброшенных рудничных штреках. Останавливаясь, он на ощупь скручивал цигарку, прячась под полой шинели, бил кресалом, закурив, задавливал коротким большим пальцем тлевшую вату, убирал кисет за пазуху, к голому телу. Затягивались по очереди, по два раза, держа цигарку в закрытых ладонях, с вожделением глядя на разгоравшийся угольно-красный огонек, чуть отеплявший закоченелые пальцы. Струпин, никогда не куривший, заходился кашлем, однако свои затяжки, словно в них была его судьба, не пропускал.

К концу второго дня на привале, размотав вздувшуюся, обтянутую барабанно-глянцевитой кожей, в синюшных разводьях ногу, он скорее для себя, но вслух изрек:

— Видно, кара божья… Сподобится выйти живым из геенны огненной, обет дам, постригусь.

— Из духовных, что ль? — спросил Петр Косачев.

— У батюшки сельский приход был, да присно преставился в год революции.

— А к красным пошто прибился?

— Не по пути со старой властью, — отозвался Струпин, кряхтя, затягивая тряпкой ногу. — Сестра соцдековка. Батюшку из-за нее держали в Печерских отдаленьях, как неугодного. А теперь вижу — хана нам, гибель верная…

— Чего разнюнился? Чего?! — взорвался Новосельцев, белея до изморози шрамом, раздувая злые ноздри тонкого носа. — Хана! Гибель!.. Пророк, — и без тебя тошно! Вот уж истина — церковники всегда являли слабость веры своей и духа.

— Ну, не скажите! — возразил Струпин, видно, задетый за живое, нахохлившийся. — Не скажите… Протопоп Аввакум, Фома Аквинский… Малая толика достойных имен!

— Этт, косачи на току! — спокойно проговорил Петр Косачев, отжимая набухлую буденовку с провалившимся шишаком, с пятном от матерчатой, когда-то красовавшейся звезды. — Сил — не воды в Ульбе! Утекут, не воротишь, — беречь надо. Выйдем к своим — токуйте!

Однако и к нему подступало тоскливое чувство безнадежности, заброшенности, стискивало сердце — сколько еще блукать по степи, утихнет ли морось, будет ли конец их беде, может, и впрямь их ждет погибель, нелепая, дурная, как ворожует это «духовное семя»?

К середине четвертого дня Струпин, обросший рыжеватой, взявшейся клочками бородой, исхудалый, с запавшими глазами, заляпанный глинисто-ржавыми ошметьями земли, уже не мог ступать на больную ногу — полз на четвереньках, сбив колени, исцарапав ладони. Ткнулся в палые будылья у края белесо-глянцевого такыра, заполненного жижей. Лежал, странно завалившись на бок, словно его одним махом подрубили на бегу.

Преодолев пятиметровую жижу такыра — обойти его было делом не легким: простираясь влево и вправо, он терялся в дождливо-туманной мгле, — Петр Косачев оглянулся назад, испытывая бесконечную усталость, тошнотный голод: оставшиеся две осьмушки хлеба они съели во второй и третий день; больше у них ничего не было, в кисете еще можно было наскрести цигарки на две табаку, но Петр кисет не доставал из-за пазухи, берег напоследок, на крайний случай, в точности сам не представляя, когда и каким он предстанет.

В тот привал, когда Струпин заговорил о «каре божьей», о «верной гибели», после перепалки между ним и Новосельцевым и примирительных слов Петра Косачева, не обошлось и без другой вспышки: проглотив жадно, в диковатости, будто боясь, что у него отнимут, вырвут из цепких пальцев квадратик хлеба, ту четвертинку осьмушки, Новосельцев, трясясь то ли от холода, то ли от обуявшего наваждения, сглатывая слюну, заканючил:

— Давайте! Давайте и последнюю осьмушку разделим, съедим… Подкрепим силы. Ну надо, же… Давайте!

— Ты, паря, однако, не суетись, день будет, — отсек негромко Федор Макарычев, кривясь от сверлящей боли в ключице. Он и сам держался из последних сил.

— День? Какой день?! — вскрикнул Новосельцев и съежился, втянув голову в плечи, — почуялось: зверек, готовый броситься.

Петр Косачев оказался тогда непреклонным — последнюю осьмушку спрятал и только утром на третий день разделил ее, сказал со вздохом: «Все, теперя — до свежего! С поду, горяченького поднесут…»

Никто не откликнулся на его горькую, полную иронии тираду.

Теперь же, глядя на завалившегося неловко Струпина, он, глуша тошноту, слабо позвал:

— Вставай!

Струпин приподнял голову — глаза дурно, ошалело блестели, по мокрой клочкастой бороде, по восковой коже стекал то ли пот, то ли слезы.

— Не могу… Не могу. Останусь! Больше сил нет.

Прочавкав нетвердыми шагами по жиже такыра, Косачев подошел к Струпину, молча нагнулся, подхватил его, подтягивая к коленям, потянул. Перебравшись через такыр, опустился с тяжелой ношей на землю, еле переводя дух.

Новосельцев сидел еще по ту сторону такыра, глядел невидяще перед собой — странно и безумно, чуть раскачивался, подобно живому будде. С утра четвертого дня он сдал: плелся, шатаясь, садился, подолгу не поднимался, начинал бормотать невнятное, сумбурное; шрам его, чистый, не тронутый остюками, мертвенно белел. Отдышавшись, Косачев поднялся, вернулся к студенту; достав кисет, наскреб табаку, поделил на две равные части, скрутил цигарку, зажег и, курнув лишь затем, чтобы цигарка взялась огнем, протянул Новосельцеву, заговорил, как с ребенком, ласково:

— Ты, на-от, курни! Дымком, паря, обдаст, согрет, дух подымет… Курни, курни!

Затягивался Новосельцев торопливо, пряча в трясущихся руках огонек. Косачев помог ему подняться, провел через грязь, усадил чуть дальше Струпина.

Потом они все же разделились: Косачев подтаскивал вперед на десять — пятнадцать шагов Струпина, отдыхал, снова принимался тащить. Федор Макарычев помогал Новосельцеву, — держась друг за друга, они мучительно продвигались вперед.

Пожалуй, они понимали, что судьба вершила над ними свой последний трагический акт, однако не знали — каждый в отдельности и все вместе, — что станет через очередные их гигантски-мучительные те десять — пятнадцать шагов, какие они еще одолеют, осилят, но они чувствовали катастрофическое, неизбежно-страшное приближение того взрыва: истерики, буйства, белой горячки — конца их как человеческих личностей, их существа. Все они обросли, до неприглядности оборвались, выбились из последних сил, были грязными, голодными, мокрыми, и все они — исключение не составлял даже Косачев, старший среди них, худой и поджарый, — уже вступили на незримую грань человеческих возможностей, на роковую грань, отделяющую разум от сумасшествия, бытие — от небытия.

Студент, стуча зубами, тихо повторял одно и то же:

— Только не оставляйте… Не бросайте меня с ним! — И косился опасливо на Струпина.

В какой-то из таких критических моментов он вдруг вскрикнул, рванулся вперед, но упал, сплевывая с губ грязь, забормотал:

— Вон, вон жилье! Жиль-е-о-о… Смотрите! Мы спасены, спасены!..

Саманный сарай-развалюха: верха, крыши не было, три сохранившиеся стенки оплыли от дождей, ветров, буйствовавших здесь, в степи; одна стена и вовсе рухнула, осыпалась; саманные кирпичи от времени превратились в бесформенную глинистую груду, осевшую и выглаженную; вокруг — будылья полегшей травы. Когда и зачем возводили этот сарай, почему, не достроив, забросили, оставили на медленную расправу времени, разрушительным дождям и ветрам?

Они добрались до сарая поодиночке: первым, рвясь, спотыкаясь, подступил Новосельцев и повалился, безумно обшарив горячечными глазами стены, пустоту сарая, зашептал потрескавшимися губами:

— Пусто! Развалины… пусто! Какая жестокость!.. Какая жестокость судьбы!

Собравшись здесь, выложив последние остатки сил, они вдруг ощутили: все, конец, идти некуда! Да и шага они не смогут сделать — тут им конец, тут принимать смерть! Так бывает, когда после долгих мытарств, утраченных надежд блеснет, забрезжит огонек, и человек, не сразу разгадав его призрачность, забыв соразмерить силы, рванется ему навстречу — и, выложившись до конца, обнаруживает иллюзорность огонька и в яви отчетливо слышит, как слабо тренькает, обрываясь, последняя струна жизни.

Федор Макарычев прилег, подмяв под себя будылья, ничего не видя, не слыша, что делалось вокруг, — гудело, терпко звенело в теле от слабости, размытой боли; Струпин, закрыв лицо руками, сидел, выставив колени, стертые, зиявшие кроваво-грязными ссадинами сквозь дыры в синих галифе. Косачев, приткнувшись на обломке стены, сломленный, ровно бы задремал с безвольно поникшей головой.

Один Новосельцев как-то нежданно ожил, — к нему вернулись невесть откуда силы, и он засуетился, уговаривал идти дальше; твердил:

— Нет, не может, не может, чтоб смерть!.. Чтоб так погибнуть! Пойду! Людей найду… Они спасут, спасут нас!..

Он говорил вроде бы разумно, но глаза полыхали лютостью, шрам жутко перекашивал небритое лицо — куржавело-белый. Сквозь прикрытые веки видел его Петр Косачев и думал не о своей теперь уже близкой погибели — думал: «Тиф! Сибирка приключилась?»

И вдруг из сырой саманной тени Федор Макарычев тихо прохрипел:

— Конники…

— Где? Где? — Новосельцев, давясь словами и одышкой, заторопился, встал на четвереньки, после с трудом приподнялся и, перебирая руками по щербато-шершавой стене, подвинулся к пролому.

Петр Косачев крикнул, как ему показалось, громко, резко:

— Назад, паря! Беляки могут!..

— Нет, нет, нет… — скороговоркой повторял Новосельцев и, шагнув в проем через обломки саманных кирпичей, освещенный серо-тусклым светом, сорвал с головы шлем, взмахнул им.

— Сюда! Сюда-ааа-ааа!..

В онемелости они ждали свою судьбу. У них не было выбора, у них не было оружия, и они ждали: их сейчас постреляют; Петру Косачеву даже мерекнулось: как рябчиков. И все же, возможно, каждый из них подумал, что смерть от пули будет лучшим исходом.

Случилось же чудо: подскакавшие конники остановились неподалеку, сбросили из-за плеч карабины, взяли на изготовку, и один, видно командир, спешившись, держа буланую лошадь под уздцы, бойко крикнул:

— Ну, кто там? Выходи!

А они не могли выйти — от обессиленности, от обрушившейся радости: конники были в буденовках — красный разъезд.

Новосельцев, осев в проеме, тянул на нутряной, вередной ноте:

— Какие беляки?.. Какие? Свои, свои…

Забился головой о саманный угол; соскользнул в бурьян, принялся кататься, рычать. На него не обращали внимания: спятил человек от радости.

И в это время — они не заметили — там, на горизонте, позади всадников, дождевое набухлое небо, чуть дрогнув, лопнуло, разошлось, в глуби рыхлой толщи, светясь, открылась белесая, неяркая полоска.

### ГЛАВА ПЕРВАЯ

##### 1

Беловодье… Белые воды.

Не только тех древних, диких людей племени чудь, хотя и знавших земледелие, охоту, край этот изумлял, поражал, но и у нынешнего человека, которому доступны все самые дальние и тайные уголки земли, привычного ко всякому диву, знающего все «семь чудес света», — даже у него он вызывает нежданное удивленье, восторг.

В неизмеримо давние времена, в ходе тектонических катаклизмов, в странных, не подвластных разуму схлестках природных сил взломалась, перекорежилась тут земная кора, вздыбила в хаотическом нагроможденье горные кряжи. Вознесясь, они легли чудовищно-громадными каменными складками, будто некий великан ссыпал их с ладони, — возникли причудливые бесчисленные хребты, или белки́. Через их недоступные и непроходимые, вечно заснеженные, в наплывах мощных ледников гранитные глыбы, отделявшие края «черновых татар», белых калмыков, телесов, ханей, Джунгарию, путь был заказан, — только редкие смельчаки, да и то окольными, кружными тропами, отваживались ходить в басурманские погибельные места.

Пришедшие с равнины, возможно с Заволочья — трудной и горемычной земли, зажатой между Онегой и Двиной, древние чуди, не ведавшие такого дива, как горы, остановились перед ними, потрясенные и восхищенные, и, не зная, что позднее их потомки дадут этому памятнику буйства сил природы названье «горы», нарекли их, попервости испытывая перед ними священный трепет, даже панический страх, по-своему — «камень».

Три норовистые красавицы речки, пробивая кряжи, руша их, протачивая в граните узкие ложа-каньоны, сметая на своем пути все — глыбы-камни, лес, а то и зазевавшегося марала, стремят чистые, хрустально-белые воды и с ходу, без малого равнинного роздыха, вливают их в Иртыш, мешая в коловерти свои холодно-пенные струи, роднясь ими, растворяясь и полня живительными соками былинную реку, — будто лелеют и холят старца батюшку три проворные ласковые баловницы дочери.

И похожи они, как родные сестры, — норовом и повадками, и каждая по-своему хороша, пригожа. Самая долгая, полноводная, крутая да властная — Бухтарма — разбежалась от высокого, вздыбистого хребта на южной стороне «камня», пьет воду вечного ледника, что лег там многокилометровой неизбывной глыбой, — оттого нестерпимо холодна, прозрачна ее вода. Да, верно, гордыня обуяла самую смелую из сестер — вон куда достигла, какие горы на пути прошила, — не может разве рискнуть, отважиться и на другое? И рванулась Бухтарма одним рукавом своим к самому высокому — Катунскому — хребту, к его гордой королеве вершин, навеки увенчанной хрустально-сияющей короной, Белухе. Но, видно, мало одной отваги, — силенок недостало: не смогла она пробить гранитную твердь Белухи, отступилась, отползла тем притоком к безымянному озерку, припала губами к его целительной воде, пьет и доныне ломотно-обжигающую влагу. Может, оттого и взялась порча в ее характере, — стал он крутым, переменчивым, буйно-взрывчатым, несдержанно-ярящимся, оттого и низвергается Бухтарма водопадами, крутит грозные водовороты, рвет пороги.

С северной стороны «камень» охватывает, берет его в кольцо другая из сестер — Уба, а потом резко, в неукротимом порыве забирает она прямо в «камень» — врезалась, пробила самую узкую его теснину, будто кинжалом рассекла перемычку между Убинским и Тигирецким хребтами, заторопилась дальше — к верховьям Иванова белка и, словно в душевно-распахнутой устремленности, в радости от свершенного подвига, уже предвкушая скорую, желанную встречу с меньшей своей сестрицей Ульбой, разделилась на два равных рукава, на два протока, раскинула их широко, вольно, будто две руки, готовые для объятия: еще миг, еще последнее усилие — и обнимет, прижмет к сердцу тонкий светлый стан возлюбленной сестрицы. Но… не суждено этому случиться: словно бы в злой, демонической воле встал «камень» неприступной стеной, встречь, схватил в гневе Убу за нежные руки, сковал их, и в тех наручниках левая, что ближе к сердцу, рука потемнела, стала Черной Убой, и только правая, что уж совсем чуток не дотянулась до Иванова белка, осталась прежней — белой, чистой…

Хотя и занята своими заботами Бухтарма, хоть и отличается непостоянством характера, а все же и она, подступая к Иртышу, уже на изливе, одумалась, кинула на выручку сестры Убы одного из своих сыновей, смелого Тургусуна, туда, к Иванову белку, но не тут-то было: и его, горячего да ретивого, остановил, сковал всесильный «камень»: не дотянулась всего толики богатырская длань Тургусуна до тонких рук Убы, до хрупкого стана Ульбы. И смирилась Уба, покорилась судьбе: тише, покойнее, чем ее сестры, выносит она воды к отцу-батюшке Иртышу, будто тем поведывает, изливает ему свою боль и печаль.

Меньшая из сестер, Ульба, весела, резва, беспечна; кажется, не стремится она, подобно своим сестрам, к самоутверждению, к славе и будто нет у нее, на первый взгляд, иных забот, кроме легкого, бездумного бытия. Лишь одно не случайно в ее стати, да и оно, пожалуй, легко согласуется с ее характером: пригадала, выносит свои воды, пенные, игриво-веселые в том самом месте, где батюшка-Иртыш, все же одолев в жестокой схватке злые силы гор, вырывается из их каменного устья. Ласковая, шаловливая дочь-говоруха тут как тут: встречает усталого старца богатыря радостно, обвивает нежными струями его шею, лепечет беззаботно о том, как бежала, оступалась, — размаривает старца от медового лепета, суровый морщинистый лик разглаживается, расправляются богатырские плечи, закованные в берега-латы.

Однако не одну лишь эту маленькую хитрость, приглядевшись попристальней, можно усмотреть в поведении Ульбы: и в ее поступках обнаружатся порывы, достойные храбрых дел ее двух сестер, и она в своих простодушных забавах тоже устремляется к сестрам, и у нее возникали желанья дотянуться до них, слиться с ними не только в водах Иртыша, но и там, за «камнем», обрести их поддержку, окрепнуть в общении с ними. Испытывала она и сострадание к Убе, закованной «камнем», и в той же готовности, как ее сестра, раскинула навстречу ей две слабенькие ручонки: Громатуху и Тихую, раскинула по неразумению слишком вольно, и они повисли, одна — на Убинском хребте, другая — на седовласой, окаменелой гриве Иванова белка. И как ни гремит, ни буйствует Ульба по весне, в пору таяния снегов на хребтах, когда прибывают силы, наливаются полноводьем ее руки, не удается ей, однако, сорвать их, простереть вперед, дотянуться до рук Убы, до длани смелого своего племянника Тургусуна.

И все же в этом замкнувшем ее память, сделавшемся ее судьбой порыве, в стремлении укрепить и умножить силы Ульба пробила в межгорьях ложе для своей дочери, Малой Ульбы, и та щедро влила в материнскую белую кровь свою — голубую, приняв ее из горного, несказанной красоты Голубого озера; но, увы, кровь ее не поднялась вверх, к рукам матери Ульбы, — вливаясь, питает лишь ее низовья.

Веселится, резвится Ульба, играя дорогими каменьями, вымывая по берегам самородки золота, серебра, в беспечном неведении растворяя в своих водах несметные богатства руд, а приходит время, отзывается, всколыхивается память — и вновь буйствует, гремит, лютует Ульба, желая сдернуть с гребней каменных грив свои руки, протянуть их Убе и посланцу Бухтармы — Тургусуну…

Всех дочерей любит старый добрый Иртыш, а эту — особо.

Могучей, своевольной десницей расширял Российскую империю царь Петр: прорубил «окно в Европу», построив на Неве столицу, выдвинул вперед северные сторожевые крепости, «воевал Азов», продвигал казачьи остроги на восток, в глубь «Кучума царя бусурманских земель», на юге — к ханям, к границе их Цинской империи.

Казаки под водительством гвардии майора Ивана Лихарева двинулись и в верховья Иртыша. В стычках с джунгарами, в болезнях, косивших отряд, все же достигли устья гор, крутолобых, огнедышащих, откуда вырывался в пенном буйстве Иртыш, вскипая белой водой. Тут, у Змеиной горы, срубили деревянный острог, сторожевые вышки, редуты, а позднее поставили острог и на ровной, будто стол, излучине Нарыма, притока Иртыша: как на ладони открывается окрест невысокий, увалистый хребет. Отсюда, из острога, загодя обнаруживалось любое, самое малое движенье, а не токмо ошеломляющие, дерзостные набеги джунгар на мелких, гривастых и длиннохвостых лошаденках.

И однако казачьи разъезды побаивались, сторожились углубляться в манящие теснины буйных, норовистых рек, в неприступные, пугающие «белки» — пристанища «нечистых духов», с зарослями кислицы, ревеня на отрогах; в раздольную долину Ульбы, полыхавшую радужьем цветов; в безбрежные заростины «царского леса» — лиственницы, кедра, черемухи, где кишмя кишели птицы, красный зверь — соболь, горносталь…

Скрывались за «камнем» беглые каторжане: и разбойные, темные людишки, и те, кому за участие в бунтах, в погромах помещиков-иродов да за дерзостное вольнодумство грозила казнь, но кому удавалось бежать, упрятаться от притеснителей-захребетников. Жаловали сюда, за тысячи верст, и русские соболятники да охотники-горностальщики, рубили в тайге, в самых крепях ее, приземистые, неприметные избушки-заимки. Тайком — семьями, целыми общинами — селились в долинах, по берегам речек, совершив долгий и бедовый путь, раскольники, жестоко гонимые за «старую» веру, за несогласицу с «богомерзкой хулой», с никоновским «толком». Гуляли здесь, шныряли и вооруженные до зубов, по-лисьи хитрые, беспощадные, нипочем решавшие человечьи жизни купцы из сибирских татар, бойко торговали китайскими шелками, восточными сладостями, чаем индийским да цейлонским, скупали по дешевке самородное золото, пушнину — везли добытое в Индию, Хиву, Тибет, Тебриз, Багдад…

Все, кто обитал здесь, за «камнем», в горах, постоянно ли, навеки связав свою долю с этим краем иль только прорываясь сюда на время, наскоками, чтоб урвать, хапнуть немереный пай, прозывали это удивительное, сказочное приволье, лежавшее в трехречье — Убы, Ульбы, Бухтармы, — Беловодьем, вольным краем.

Молва о нем растекалась, подобно вешним ручейкам, и по ближним, и по дальним землям Руси. Соглядатаи, платные доносчики из охотников и купцов прожужжали уши Акинфию Демидову, уральскому заводчику из тульских кузнецов, родителю которого Петром Первым было даровано дворянство, о диковинных «золотых горах», о несметных подземных сокровищах, хранившихся в том «каменном» краю. И ретивый, падкий на богатство, загребущий и ухватистый Демидов двинул в Белые воды обоз с Урала — везли горные инструменты, припасы для разработки, поклажу смотрителей, мастеров-штейгеров. Позади обоза, под присмотром конных урядников, брели переход за переходом крестьяне-крепостные, собственность всесильного заводчика, будущие первые горнорабочие — бергайеры, или, как они после назовут себя, переиначив заморское слово к удобству русского произношения, — бергалы.

Прознала про золото, серебро, свинец и иные клады «каменной» земли русская царица Елизавета, чья казна таяла, пустела не по дням, а по часам из-за бунтов и войн, непотребного расточительства, алчности царской семьи и окружавших трон русских и чужеземных сановников. Императрица соблаговолила «взять под свою руку» демидовский горный промысел на Алтае, обратить его в государеву вотчину, передать промысел и все земли округи в ведение Кабинета ее императорского величества, который правил счет, умножал казну и личное имущество царской фамилии.

За доходное дело Кабинет принялся рьяно, рачительно, повел его активней и шире. Горная разведка, поисковые партии вторгались все глубже в «камень», в щели и распадки, поднимались верста за верстой все выше по благодатно-волшебной долине красавицы Ульбы. И вольготная, тихая, как казалось доселе, жизнь Беловодья порушилась, обернулась постоянной смутой для первых поселенцев. Бельмом, серьезной угрозой «интересам государства Российского» представлялась Кабинету «непотребная» алтайская вольница, и под его нажимом в 1761 году вышел царский указ: на земли по Убе, Ульбе, от Бухтармы до Телецкого озера на жительство переселялись две тысячи русских людей.

Из-за бездорожья, дикости и необжитости этих краев принудительное поселенье продвигалось туго, ограничивалось зачастую размещением лишь сибирских ссыльных, отправкой крестьян, неугодных помещикам, отдававшихся «в зачет рекрут».

Над Беловодьем сгущались недобрые тучи, и первые вольные поселенцы, подталкиваемые обстоятельствами, в страхе оставляя на обжитых местах рубленные из лиственницы пятистенки, бросая долбленые колоды-улья на «пастях», рассеивались, уходили дальше за «камень», забивались в «черные», дремучие, недоступные царской руке убинские и бухтарминские крепи.

Сопка, откосная и высокая, от подножья вверх поросла спутанно-цепким, пружинистым карагайником, красноватым, будто с зимы прихваченным морозцем да так и не отошедшим, не отбелившимся и в эту жаркую пору. На вершине сопки, скрывая ее, жались опасливо, в ожидании своей судьбы, древние, в обхват, лапчато-развесистые лиственницы, — они и впрямь доживали считанный срок: внизу, у подножья сопки, закладывался прииск. В стороне от Ивановых белков — казалось, до нее рукой подать, а на самом деле далеко — отчетливо возвышалась отлогим пиком Синюха, прозванная так казаками, оттого что всегда, если была открытой, не затянутой тучами или мутной белью, синела вверху светло, а ниже, как бы стекая по крутому скосу горы, синева густела, чернилась. И еще открыли секрет Синюхи работные люди — бергайеры: затянется чуть, заплывет хоть малой кисеей вершина — жди без оплошки: летом — беспогодицу, дождь, зимой — снежную кутерьму, буран.

Третий день Синюха казала на все четыре стороны свой незамутненный, открытый лик, и здесь, в горячей котловине, копилась духота, и ровно бы пуще — от ударов и звона кайл; и все же потягивало воздухом, но перегретым, обжигающим; потягивало стрик-лета к шалонику — юго-западным наплывом с жаркой Хивы.

Голые по пояс, усталые, почерневшие от зноя бергайеры пробивали шурф: кайла ударяли по породе увесисто, ритмично — искры взметывались узким веером, звенел металл, мелкой вздрожью отзывалась деревянная рукоять. Когда разгибались, переставали кайлить, «гребковый» выбирал наколотую породу, гребком очищал шурф до тверди. И снова принимались гахать кайлами, высекать искру, кропотливо вгрызаться в гранитно-прочную толщу сопки. Сбоку, саженях в десяти, другая бригада бергайеров прорезала «чудскую насыпь», каменно-твердую сопку, и там кайла били, удары, будто в кузне, перекликались в знойном мареве. На лакированных спинах, крутых, игравших живыми буграми плечах бывших белозерских крестьян каплями живицы-смолы взбухал пот, мешаясь с едкой до зуда пылью, стекал, оставляя грязные полосы.

В стане-времянке, под длинным навесом, крытым коробившейся берестой, на попонах, пустых сумах, камзолах, брошенных поверх лапника, забылись в одурьно-беспокойном сне казаки, сморенные после ночных разъездов и бдения на сторожевых вышках; прокидывались, бессвязно бормотали — донимали, жалили слепни; свободные казаки забавлялись: ловили слепней, вставив в зад веточку, пускали горемычных летать, довольно гоготали.

Рядом со станом, сваленные в кучу, лежали седла, сбруя, плотно набитые сумы — с провиантом, фуражом, котелками, кружками, треножьями. На настиле из толстых сучьев, устланных поверху ветками, на самой матерой, рослой лиственнице, что красовалась в числе других на сопке, дозорный казак озирал окрестные места — и котловину, и лысые сопки, и вздыбленный Иванов белок с тремя вершинами, косил на синюху, не наскочили бы, застигнув отряд врасплох, басурманы да разбойные людишки — балуют, исподтишка бьют людей государева Кабинета.

Возле офицерской небольшой палатки, сработанной на конус, шатерком, укрытой суконными попонами — от солнцепека да на случай дождя, — лежало с полдюжины длинных, с ручками ящиков, забитых колотыми «каменьями» — образцами руды разного колеру — и однородных, и с прожилками, со всяческими вкрапленьями, примутненьями. На складном кожаном стульчике, низко согнувшись к коленям, на которых лежала дощечка с бумагой, у ног — походная чернильница, сидел Филипп Риддер, невысокий, худощавый, в расстегнутом камзоле с черным бархатным воротником горного офицера, — заканчивал донесение на имя Качки, начальника Колывано-Воскресенских заводов. Обведя невидящим взглядом вокруг, он решительно дописал последнюю фразу: «Прииск отыскан мною в самый Троицын день майя 31 дня», расписался, вздохнул с облегчением и, недолго подождав, пока просохнут чернила, сложил рапорт вчетверо. Тотчас кликнул к себе маркшейдерского ученика Гобова, смышленого, расторопного, вручил рапорт, велел седлать коней.

Часом позже Гобов в сопровождении трех казаков взял от стана бойкой рысцой, и сухопарый, с непокрытой головой, со слежалыми русыми мягкими волосами Филипп Риддер вскинул вслед прощально рукой, глядя с надеждой на султанчики пыли, выметывавшейся из-под копыт. Гобов свернул к речке Тихой, после спустился по Ульбе, а там — на Колывань.

Жаркий день поднимался, уже восходя к своей середине.

Извлечения из «Писцовой книги».

> «Того, 1786 года, начата добыча руды 19-тью бергайерами под началом унтер-штейгера Кузнецова. Били шесть прорезов, три шурфа. Добыто за три месяца 13600 пуд. Местами, в оной породе с самородным листовым золотом, выходило на круг до 63 золотников серебра и 10,5 фунт свинца на пуд.

> Допрежь того, на речке Филипповке промыто на золото 20 тысяч пуд с чудской насыпи да верхних «золотых глин».

> «Об осени, с первыми приморозами, закончена казарма для жительства служителям, анбар для покладания провианта и припасов, — с лазом через потолок да с западнею. Поставлена кузня — для поделки кайл, гребков, проклепки инструментов да ковки лошадей…»

> «В оный, 1791 год, для наблюдения рудником приставлен гиттенфарвальтер Риддер. Усилием да тороватостью того Риддера работные люди побросали во множестве кайлы, кирки да ломы, переходили на шпуровую пробивку, взрывание забоев порохом.

> Оный Риддер положил начало разным протчим полезным сочинительствам, как-то вододействуемой водовыливательной машины, флютверка, колесных тачек, паромной переправы при впадении речки Луговой в Тихую.

> …Обоз сортовой руды весом 18428 пуд на плавильные печи в Колывань отправлен августа 23 дня».

Из рукописной и устной бергальской хроники:

…Когда в забоях, гезенках — вертикальных выработках — в сопровождении калмычонка, купленного на Семипалатинской таможне для прислуги, появлялся унтер-шихтмайстер Воротников, управитель рудника, бергайеры цепенели: ждали грозы. Покрикивая на семенившего за ним мальчика, он походя назначал наказание — даже не за провинности, нерадение — просто не понравился человек, не так поглядел: в карцер, битие батожьем, тростьми…

В первый год жестокого управительства Воротникова многие пытались бежать, но немногим удавалось уйти, редких скрывала тайга, а после «камень»: казачьи посты ловили беглецов, возвращали на рудник. С одной из партий служилых бежал и бергайер Федор Алсуфьев. Его поймали, недалеко успел скрыться — били тростьми, перевели в исправительную казарму, откуда в забой водили под конвоем, в гезенке приковывали цепью, отдыхать выпускали лишь ночью.

Почти год маялся, бедовал Алсуфьев от той кары, потом снова бежал. Ночью, когда вели его из гезенка в казарму, внезапно разразилась гроза, бесовски завертело все, обрушив в потемках лавину дождя; караульный солдат замешкался, укрывая ружье от хлынувшей стеной воды; Федор рванулся, стреканул в непроницаемый ливень, будто заяц-русак; позади шально вскрикнул караульный — курносый, безусый солдат: «Стой! Стой!..»

Накрыли его в следующем году во время облавы в заброшенной заимке. Предстал Алсуфьев перед военным судом, разбирательство, как и приговор, были краткими: «Должен быть гонен шпицрутен через тысячу человек один раз».

Строй солдат беспощаден: тысячу раз гибкие тонкие прутья, взвиваясь, со свистом опускались на вздувшуюся, кровоточившую голую спину Федора Алсуфьева, — его уже волочили, а удары сыпались, отдаваясь в мозгу, в памороклой голове.

За побег в следующем, 1807 году Алсуфьев гонен шпицрутен через тысячу человек три раза. Дважды его в тот день откачивали на кошме, обливая водой, приводили в чувство, однако экзекуцию все же довершили, исполнив приговор суда, вынесенный именем императора Александра I.

После экзекуции Федора Алсуфьева отвели в пустующий штрек, приковали цепью к стойке. Уходя, стража завалила вход породой. Команду линейных солдат на прииске вскоре сменила другая, староста исправительной казармы сбежал. Об Алсуфьеве забыли…

1828 год. Бергайер из рекрутского набора Максим Перелыгин после нескольких побегов и телесных побоев заключен в исправительную казарму, предупрежден: «Буде понеже уличен в новом беге — быть сослану в каторгу». Риддерская исправительная казарма — не лучше каторги, и Перелыгин бежал в «камень». Его поймали, избили батожьем, выбрили полголовы, затаврили каленым железом лоб и щеки, забили в колодки, отправили этапом в Нерчинский завод.

…В 1932 году, во время пробивки разреза Северной штольни, после отпалки обуренного забоя нежданно открылся заваленный породой штрек, пройденный, как выяснилось после, более века назад бергайерами в Чудскую насыпь. Углубившись в него, освещая карбидками тесную, искривленную проходку, бригада горнорабочих вскоре молча столпилась в тупичке: с трухлявой, истлевшей деревянной стойки свешивались поржавелые цепи, рядом белели кости, чуть поодаль — череп, жиденькая горсточка волос; в свете карбидок взблеснула малахитовой, густой зеленью крупная медная монета царской чеканки.

По записям в «Писцовой книге», по чертежам рудницких проходок историки сделали заключение: то были останки бергайера Федора Алсуфьева.

##### 2

К воскресенью, на которое было назначено новоселье и созваны гости — осмотреть новые хоромины, в какие въехали стахановцы — рабочие свинцового завода, — в семье Макарычевых готовились как к большому торжеству, раздольному празднику. Федор Пантелеевич на неделе сгонял к Каменному ручью, «настебал» ведерко харьюзов. Теперь часть их — малость подсоленные, прихваченные душком — вялилась в тенетке сарая. Другие — покрупней, отборные — лежали в погребке на кусках льда, — настынув, изойдя шершавым инеем по веретенным бокам, харьюзы ждали своего череда: Матрена Власьевна отправит их на сковородку, изжарит по-своему, с приправами, со сметанным соусом. Пойдут они и в пирог, — от жирной, янтарной рыбы, от лаврового листа, от разваренных в рыбьем соку крупиц саго, припасенного «тока для пирога», будет он сочный, духовитый, с хрусткой, пропитанной жиром исподней корочкой.

И жарить харьюзов и гоношить пирог — это должно затеваться с утра воскресенья, в самый день торжества, чтоб к приходу гостей все подавалось, ставилось на столы свежим, теплым, чтобы вызывало восторг, хвалу хозяйке. Матрена Власьевна ревниво берегла среди друзей и знакомых свою репутацию доброй искусницы.

Конечно, как во всяком большом торжестве с настоящим бергальским размахом, одной хозяйке никак не осилить всей хлопотной подготовки, — по традиции, в маетную суету включались ближайшие соседи: в эти два дня, предшествовавшие воскресенью, в доме Макарычевых не закрывались двери — приходили и уходили женщины, несли посуду, разные припасы, из сокровенных утаек доставались ваниль, корица, черный перец-горошек. Матрена Власьевна с добровольными своими помощницами носились то в погреб, то в сараюшку — замораживали подслащенное молоко в глиняных широких чашках, готовили курник, рубили и осмаливали гусей; целая бригада товарок теснилась за столом в прихожей — лепили аккуратные ушки-пельмени, складывали рядами на железные листы и тут, за столом, за работой, ровно бы лишь пробуя, подлаживая голоса друг к другу перед главным событием, где уж дадут волю, отомкнут душу, пели тихо, растроганно, на бередившей угасливенке:

Ах, ты зачем, зачем, рябинушка,
Долго так, ах, ты долго не цвела?..
Ах, да поздно зацвела,
Ах, не выцветши, нельзя тебя, рябинушку,
Нельзя заломать.
Ах, да не вызнавши, мне нельзя,
Нельзя, ах, мне девушку, ах, да красную,
Ой, мне нельзя замуж взять…

После ночной смены Федору Пантелеевичу отоспаться не удалось — по воскресному утру в дом набилось еще больше женщин: к полуденью заявятся гости, и он не сетовал, даже до странности был добродушно настроен. В кроткой осветленности на душе, что испытывал в это утро, он, надев рубаху, отглаженную, пахнувшую свежей преснотой, взирал с рассеянной улыбкой на суету женщин, раскрасневшихся, ладно управлявшихся возле плиты, расставлявших на большой, крытый скатертью стол разную снедь, — в возбуждающих приливах посасывало в желудке. Федору Пантелеевичу вместе с тем приходили в голову добрые думы о друзьях, о товарищах по работе, с которыми вскорости — промелькнут часы — встретится тут, в застолье. Пожалуй, и начальство заводское будет — директор Ненашев, начальник ватержакетного цеха Цапин, обещался заглянуть и Куропавин, секретарь горкома.

Вспомнилось Федору Пантелеевичу: когда вручали ключи от новых домов и они, девять «именинников», сидели в президиуме собрания, Куропавин вслед за заводским начальством жал всем руки, Федору Пантелеевичу сказал, лучась теплом, растроганностью: «Поздравляю, Федор Пантелеевич! Заслуженно! Вы у нас — маяк, и семья ваша — рабочие да воины. Живите! На новоселье, если не возражаете, загляну».

Федор Пантелеевич тогда, под настроенье, и ляпнул, будто кто его с поводка спустил, взбрехнул весело, даже с вызовом:

— А чего же? За божницу доброе дело дурак откладывает! Через воскресенье и будем рады, приветим, товарищ секретарь.

В зале после его слов раскатным прибоем прошелестело оживление, сорвались хлопки, кто-то выкрикнул:

— Этт по-нашенски, по-бергальски!

— Какое воскресенье — двадцать второго? — уточнил Куропавин, тоже поддавшись общему приподнятому настроению, еще не схлынувшему, не угасшему в рафинировочном цехе завода, какой на живую нитку приспособили для собранья, расставив скамейки, табуретки, стулья.

— Оно самое!

— Загляну. Непременно!

Теперь, думая об этом прилюдном обещании Куропавина «заглянуть», Федор Пантелеевич испытывал приятное, ненароком подступавшее жжение: не баран чихнул, коли сам секретарь нагрянет, — знать, и он, Макарычев, не седьмая спица в колеснице: свинец-то его руками делается! И выходит, башковит секретарь, коли понимает в том толк! Но тут же и осаживал себя — ломал, ровно хворостину какую, дыбившуюся гордыню, окатывал, будто студеной водой из бадейки: «Охолонь! Для форсу прилюдно сказанул, — поди раз плюнуть. Сапог пимам — не товарищ…»

Вскользь, крапивно ожигала думка о сыне Андрее: заглянет ли — тоже еще бабка надвое сказала! Вышла промеж них ссора-заваруха еще весной, тогда и съехал сын в холостяцкую комнату, сказал, что давно обещали как парторгу комбината. С тех пор Андрей глаз не казал перед Федором Пантелеевичем — наведывался, залетал накоротке, ровно метляк на свет, пригадывая, когда его, отца, не было дома. И выходит, родней-то были, да-хлеб-соль не водили.

В то, что промеж Кости и Андрея, родных братьев, встанет стена, неодолимая, прочная, будто ее отлили из свинца, что она незримо рассечет их макарычевский корень и, хочешь не хочешь, разведет две семьи, охладит и их, двух дружков — Федора Макарычева и Петра Косачева, которых повязали время и дороги гражданской войны, — во все это не верил попервости Федор Пантелеевич, а точнее, не хотел верить, отмахивался, как от зудившей мухи.

«Обойдется, — думал он раньше об Андрее, — что уж теперь-то? Считай, упорхнула тетерка. Катерина — жена брательника кровного. Побесишься, парень, — угомонишься». К тому же, хоть втайне и гордился он Андреем, ставил его куда как выше Кости — первенца, хоть и сознавал: молодой, а вон как люди подняли, на самую, считай, верхнюю ступеньку в комбинате, парторг, — все же в глубине души, в дальних ее закоулках, хранил затаенное опасение, каким не мог поделиться даже с женой, Матреной Власьевной. Была, как он думал, у Андрея слабинка, неприметная, скрытая для других, но он-то, Федор Пантелеевич, улавливал ее отцовским чутьем. Вроде и хватало у Андрея настойчивости, упорства в делах, — Федор Пантелеевич в степенной горделивости не раз слышал о сыне, что, мол, «с толком парень, далеко пошагает!». Однако не раз в размышленьях о нем ледяно холодила душу мысль: «Ох, чем выше поднимешься, больнее и сверзишься!» Не было у Федора Пантелеевича, что называется, в руках ясных оснований, не мог он в точности сказать — откуда такое сидело в нем к сыну. Вот разве одно: невмочь Андрею одолеть в себе притягательную силу Катерины, — значит, слаб!..

Катерина… Федору Пантелеевичу иногда приходило на память далекое: странная, невытравимая в нем жила тяга — хотелось, чтоб принесла Матрена Власьевна в дом дочку, неженку, ласковое, хрупкое существо, а вот не получалось, — приносила сына за сыном, будто так от природы, первозданности заложено! И Федор Пантелеевич, когда, случалось, приезжал к Косачевым, в охотку баловал, тетешкал их дочь Катю. И та, ладненькая, живая, липла к нему, не отступалась, и он размягченно думал вслух: «Гляди-ка, Катьша, подрастешь да поднимешься, что тесто на дрожжах, — так в самый раз и невестушкой нам сташь, а? Не откажешь, не отворотишь в чужу сторону?»

Вот и стала невесткой, Костиной женой. Не отворотила в чужую сторону. Но иной раз к Федору Пантелеевичу подступала, гнетом давила нуда: пошло с той поры все наперекосяк в их семье — не сломать незримую стену, вставшую между сыновьями. И Катьша, тетешенная, гретая им у сердца, выходит, стала всему причиной. В такие минуты с переворачивавшей душу тоской думал он: уж лучше бы отвернула она в чужую сторону, легла бы кому другому сердцем — чтоб ни Косте, ни Андрею… Чтоб ни тому, ни другому. От этой нуды замыкался Федор Пантелеевич, седел, — белизна, перекинулась, вступила и в жесткие густые брови.

И все же он с необъяснимой верой, возникающей скорее не от реального представления, а порождаемой чутьем, знал, что хоть Катерина всему в том причина, однако не она повинна в беде их, макарычевской, семьи. И на долю секунды у него не просачивалась мысль, что дает она вольно иль невольно повод Андрею к надежде, что водит, как о том судачили злые языки в околотке, обоих братьев за нос. «Эх, Андрей, Андрей, — думал он горько, — защемило, видать, тебя, будто мульдой! Неужто не найдешь сил, не выкарабкаешься? Не понимаешь, что позором не токо себя, всех в окружку — Макарычевых, Косачевых — покрываешь?»

Все же в душе у него поначалу теплился светлячок надежды — авось время остудит, Андрей женится, — эвон сколько девок да молодиц, а не то отыщет еще какой выход, может, догадается, уедет, коли невмоготу. Однако время проходило, Андрей ровно бы и не задумывался ни о чем, ровно бы нравилось ему его житье-бытье: и не женился, и Катьшу не оставлял в покое. Забывался, затихал до срока Федор Пантелеевич, жил будто в полузабытьи, отгораживаясь мысленной переборкой от своей беды, но этих непрочных заслонов, этой видимой покойности доставало лишь до срока: вливалась в уши Федору Пантелеевичу очередная молва-слушок, взмучивала покой, взрывала хлюпкие в душе заслоны, и он калился, будто расплавленный, скопивший жарынь веркблей, свинец-сырец, еще не вызволенный из ватержакета. Догадывалась Матрена Власьевна всякий раз, что вязалось это у него с сыном Андреем, и теперь в такие дни она ночами, подтянув до подбородка ватное, своей стежки одеяло, остуженно просила: «Не трожь уж, Пантелеич, не казнись. Ломоть отрезан. Вырос. Своя голова кака-никака. Еще, смотри, уладица». И шептала что-то неразборчиво: не то устало, в безнадежности продолжала про себя свои доказательства, не то вершила незамысловатую молитву.

А слушки те стали больше выспевать, будто грибы поганки, зачастили почему-то в этот год — последний год действительной службы Кости. И Федор Пантелеевич в тревожности чувствовал, что защитительные заслонки прорывались теперь все чаще, сбивались без труда. Он терял душевное равновесие: «Что уж в прятки играть — дым без огня разве бывает?» Однако все же крепился, при встречах с сыном отмалчивался, супился: авось вправду уладится, вот только возвернется с действительной Костя, — недолго осталось, осенью и срок. И, верно, так бы и потянулось, доплелось бы все до того уже недалекого срока, на какой возлагал немалую надежду Федор Пантелеевич, да, как говорят, человек предполагает, а бог располагает: удар пришелся оттуда, откуда он не ожидал, — от дружка Садыка Тулекпаева.

Смену они отстояли у ватержакета; последняя мульда с веркблеем плыла по монорельсу в открытый проем «весовой». Садык острым концом шуровки подал омятую в пальцах глиняную пробку в белое гудящее пламя, извергавшееся из невидимого «глаза» бебикессона, безошибочно коротким движением вправил пробку; пламя с шипением, в неудовольствии свернулось, струйки веркблея, еще скользившие до того по желобу, сплошь покрытому чешуйчатой окалиной, как бы отсеклись, остатки свинца-сырца, прихваченные воздухом, охлаждаясь, твердели в желобе шерхлой настылью; ртутный ее цвет, моментально истекая, затягивал настыль синью, менявшей на глазах свои оттенки.

Садык отложил длинную шуровку на железное ограждение горновой площадки, и Федор Пантелеевич, сбросив прокаленные голицы, по привычке прихлопнул ими, давая знак товарищам, что смена окончена. Шагнув на гулкие, железом отзывавшиеся ступени, начал спускаться с площадки: внизу уже толпилась в ожидании другая смена.

Молчаливым и смурым казался Садык Тулекпаев, по безбровому смолено-смуглому лицу скользили мгновенные, летучие тени — признак того, что горновой не в духе и что причины, видно, немаловажные; отмалчивался он всю смену, будто прикусил язык, безмолвствовал и в бытовке, пока переодевались, скидывали спецовки, огрубелые, ломко хрустевшие. Все это не скрылось от Федора Пантелеевича, и, когда вышли за проходную, поотстали точно по молчаливому уговору от вереницы людей, потянувшихся со смены, Федор Пантелеевич, окинув взглядом непросохшую дорогу от заводских ворот, угасавший в сумеречи горизонт, — должно быть, к непогоде, срывавшейся в эти дни то дождем, то ветром, — перевел взгляд на непроницаемое, ставшее даже исчерна-темным лицо Садыка, верно, оттененное светлой рубашкой.

— Ты, Садык, нонче в молчанку, что ль, играешь? Иль что приключилось, а мне невдомек?

— Ай, шайтан, шайтан! — дернулся Садык, будто его невидимо подсекли на ходу, зашагал нервно, заговорил с сильным акцентом, чернея еще больше от прилившей к лицу крови: — Ты, Пёдар, слепой? Шайтан твой глаз портил, повязку вязал?

В раздражении глаза у самого Садыка обратились в узкие просечины, а лицо взялось пятнами. Федора Пантелеевича насмешила неподдельная задиристость товарища: редко такое приключалось с Садыком, знать, что-то и вправду важное и непростое стряслось. А что? По работе, что ль, промашку дал, коль «правая рука» гневится, петухом наскакивает? Но, кажись, в делах и по этой смене, и вчера, и всю неделю вершилось нормально, без сучка-задоринки, свинец плавили, план давали.

— Не пойму, Садык, за что костеришь? — усмехнулся Федор Пантелеевич. — Говори, что тако стряслось? Какая слепота — выкладывай!

— Ай, Пёдар, Пёдар! — покачал тот в укоризне головой, однако голос его звучал мягче, — оттого, наверное, что Садык сознавал: скажет далеко не самое приятное. — Об Андрее говорю, Пёдар. Совсем пропал человек. Большой человек… Пачиму не оставлял Катрину покой? Пачиму, а? — Он помолчал, видя, как вмиг забрякло узкое лицо Федора Пантелеевича.

Не ждал Федор Пантелеевич, что Садык заговорит об их макарычевской беде, — выпала она из его думок в эти дни начисто, оттого нежданное напоминание иглой кольнуло в сердце, перехватило дыханье. «Ну, подкинул кореш пилюлю!.. Подкинул? Почище, чем готовишь ты, Федор, сам на лисиц зимой, — там стрихнин запаиваешь в жировую оболочку, здесь без приманки получил…»

— Обеденный перерыв ходил партком… Не знаю, хто такой?.. — Садык пожал плечами. — Инструктор не инструктор из Усть-Меднокаменска телефон говорил. В горком, Куропавину говорил. Телега, говорит, есть, товарищ Куропавин, в обкоме на Макарычева Андрей Пёдрыч, — защищать не надо. Бытовая путаниц товарищ Макарычев есть, недостойный большевик Макарычев… — Он помолчал опять и с мрачным нажимом заключил: — Уходил Садык плохой. Совсем плохой!

Федор Пантелеевич слушал Садыка Тулекпаева, весь как бы корежась в подымавшейся откуда-то изнутри жгучей ярости; что-то там словно бы прорвалось, освободило путь, и ждавшие часа буйство, бешеная крутость, накатив, запульсировали в висках, распирая голову.

— Нечего тебе, Садык, ответить… Нечего! Поня-а-ал?! — И на взрыве захлебнулся, ощутив в голове опрокидывающую темень, сжимаясь, чтоб устоять на ногах.

Влево от дороги, огибая голую, рыже-каменистую, неприветливою в предвечерье сопку Свинцовую, уходила, юлясь в черневших карагачевых зарослях, тропка, — она срезала путь к дому, и Федор Пантелеевич во вмиг вызревшем решении свернул на нее, осклизаясь на глинистой наплыви, зашагал, не обращая внимания на хлестко стегавшие по ногам ветки кустарника.

В тесном дворике старого деревянного дома, принадлежащего заводу, в котором Макарычевы жили с тех пор, как снялись в тридцатом году из Нарымского и переехали сюда, в Свинцовогорск, и из которого теперь, к лету, готовились переехать в новенький дом на отстроенной заводом улице для рабочих-стахановцев, Федор Пантелеевич наткнулся на жену. Матрена Власьевна с поленьями колотых березовых дров, наваленных на грудь до подбородка, шла от сарая к сенцам, — весна чинилась сырая, холодная, и дома́ протапливали. Увидев мужа, она, верно тронутая предчувствием, остановилась: Федор Пантелеевич был бледен, страшен — гневно дрожали бескровные губы, подкуренные, с рыжинкой усы колюче топорщились, остылый взгляд налитых кровью глаз, казалось, ничего не различал. Она видела его таким отрешенно-диким, пожалуй, второй раз в жизни, первый — тогда, в двадцать девятом, когда вернулся из Бурановки, узнав о «партийной чистке»: «Все, мать, выкинули из рядов, не партиец! По инструкции, вишь ли, — как уклонившегося от чистки!..»

— Что с тобой? Батюшка-светы… — зачастила она, думая, уж не приключилась какая беда на заводе, — всяко было, помнила она, и как враги, шут их взял, уркартовцы, прости господи, фабрику агломерационную подожгли.

— Дома? Нету? — не останавливаясь, хрипло спросил Федор Пантелеевич.

— Да что ты, что? Или Гошка что, варнак, натворил?

Матрена Власьевна дрожмя дрожала, в обессиленности еле удерживая охапку дров, разумом раскидывая, что произошло.

— Нет! Постарше варнак! Партейный, шишка на́большая, а родителям хоть со сраму бежи! Ответить должон!

Он рванулся по ступеням к темневшему проему распахнутых сенец, на ходу сграбастав приткнутое в углу увесистое коромысло. Матрена Власьевна, враз поняв возможное — Андрей в доме, как на грех, заявился позднее обычного, — расцепила руки, поленья с грохотом полетели на землю, метнулась к сенцам.

— Федор…

Почти разом услышала скрип двери и увидела: из сенец в слабое освещение шагнул Андрей в расстегнутой рубашке, с полотенцем через плечо, — верно, только умылся, надо лбом, крутым, влажным, ссыпавшиеся мокрые сосульки волос. Остановившись, заслонив собой проем, весь открытый и высокий, застегивал манжету на левом рукаве, был спокоен и даже, как почудилось Федору Пантелеевичу, улыбнулся.

— Я здесь, отец!

— Горазд — здесь! И по чужим постелям поспеваешь шастать! — Все внутри Федора Пантелеевича клокотало, а спокойствие сына бесило, мутило сознание.

— Не понимаю, отец…

— Не понимаешь?! — взревел Федор Пантелеевич, теряя внутреннее равновесие, и в помрачении взмахнул коромыслом, не отдавая отчета, что вершит страшное, непоправимое.

Матрена Власьевна кинулась под его руку, опередила на долю секунды: в одном мгновении слилась и ломотная боль в плече, и сухой треск коромысла о дверной косяк, и стук обломков, упавших на ступени сенец. Преодолевая боль, не думая о ней, она, встав между ними, маленькая, жалкая, с трясущимися губами, оглядываясь, лопотала:

— Что на людях-то, Федя?! Сраму нажить… В доме хоть бы…

— Нет, мама, я тут отвечу. Если о Катерине, то, отец, дело мое… Не могу, значит, по-другому. И о постели — не было такого, отец! А как дальше выйдет — не знаю.

— Катерина — жёнка Кости… — сорванным голосом отозвался Федор Пантелеевич.

— С ним и разберемся. Он же не пощадил меня, а тоже — брат! Знал, что моя невеста, считай, а сманил… И ты, отец, знал. Так что кисель сами будем расхлебывать!

Он вошел в дом, всего минуту не был виден, показался вновь уже в куртке, на ходу натянул кепку, сойдя по ступенькам, рукой дотронулся до плеча матери, точно извиняясь, пошел по проложенным по грязи зыбким плахам к калитке, обернулся:

— Я, мать, забыл сказать, комнату получил на Вокзальной. Так что там буду. Барахло какое — после заскочу.

С протяжкой взвизгнула на петлях закрывшаяся за ним калитка.

Предзастольное оживленье заметно набирало темп. Федор Пантелеевич отмечал, что не только Матрена Власьевна, разгоряченная, вскрасневшаяся, в креповой кофточке, сшитой еще к Майским праздникам, бледно-розовой, личившей ей, теперь надетой по случаю новоселья, бойчей и поворотистей всех управлялась у плиты, носилась по просторным комнатам, то и дело, что-то припоминая, лазила в шкафы, поднимала окованную крышку сундука. Но и товарки ее, помощницы, поддавшись настрою, тоже ладили все на вспыле, проворней. Лишь изредка взлетала кем-нибудь зачатая песня и, не подхваченная, сразу же пригасала, сникала.

Федор Пантелеевич знал товарок жены, мастериц, умевших на славу готовить бергальские застолья, — многие тут были с новой заводской улицы, помогали по закону взаимовыручки. Видел он среди них и смуглую, черноглазую, оживленно-нарядную Бибигуль, жену Садыка Тулекпаева, тоже переехавшего в новый дом — насупротив по улице. Что ж, они, Макарычевы, открывают праздничные новоселья, — после них застолья станут перекатываться, кочевать из дома в дом. Через неделю, в очередное воскресенье, собирают Тулекпаевы: будто боясь, что его обойдут, опередят, Садык уже объявил вчера это свое решение товарищам по ватержакетному цеху.

Всплывший у Федора Пантелеевича невольно вопрос — явится ли Андрей к застолью, вызвавший вновь в памяти тот его непростительный срыв, теперь оставил знакомую боль под сердцем, — ей рассасываться долго. Вспоминая, сжимался в страхе Федор Пантелеевич: ведь мог тогда в аккурат угодить по голове, не опереди его на самый чуток Матрена Власьевна! И вопрос, занозой застрявший в мозгу, бередил Федора Пантелеевича вовсе не оттого, что гости, друзья-знакомые станут недоумевать, любопытничать — что да почему. Во всем случившемся крылось для Федора Пантелеевича гораздо большее: затихла, прилеглась ли у сына обида, простил он хоть в малости роковую отцову вспышку?

И в то же время в душе отзывалась горделивая, подмывающая струнка: норовисто поступил Андрей, — в том их, макарычевский, корень да характер оказывал себя — непримиримый, резкий. Он зримей, ершистей являлся у Андрея, меженнего сына, да вот у Гошки, последыша, тоже уже сейчас выказывавшего норов. Отзывалась эта струнка у Федора Пантелеевича, уравновешивая его душевную неустойку и, однако, мешая и размывая благоразумные доводы в пользу сына, — что уж, прав будет, коли не покажется, — вихрево врывалось другое, обидно-горючее: гордыню-то перед отцом держать не след, нет, не сле-ее-е-ед!..

Больнее всего Федору Пантелеевичу было от тех слов Андрея: «И ты, отец, знал». Знал, да не знал. Вернее, поздно узнал про то, что вышло у Кости с Катериной: соблазнил, сбил с толку девку. Прознал Федор Пантелеевич о том, когда Косачевы, друзья, тревогу забили. Благо, что свадьбу сыграли, вражды да позору на голову не взяли, а теперь уж что — семья какая-никакая, законно все, ладом, — и где та вина, где?.. А расхлебывать кисель придется, ох придется!..

Он подумал почему-то с облегчением о том, что Васьша, третий сын, на действительную призывался на полгода позже Кости, а выходило по его письмам — возвернуться должны сыновья, кажись, в одновременье — этой осенью. Знать, и верно — пускай все само и вершится-правится! Васьша — выпадок из макарычевского гнезда: свято-рассудителен, что протоиерей какой, а далеко не пошел — хилый, слабый с мальства, кладовщиком при вокзале до службы пристроился. Тихоня, прости господи, кошку, пичугу не обидит, слепня-воденя не пристукнет, таракана не придавит.

Все же пусть и в облегчение все это пришло Федору Пантелеевичу, но осадок от всего припомнившегося, ощущение какой-то обиды, несправедливости остались. Не придет Андрей, выкажет перед отцом гордыню — от гостей такое не скроешь, шила в мешке не упрячешь… Саднящее чувство шевельнулось в груди, и Федор Пантелеевич подумал: впрямь ему лучше выйти во двор, — все равно тут, в накалившейся домашней суматохе, он не помощник, только мешает. Матрена Власьевна уж натыкалась на него, понукала незлобно, раза два отсылала на подворье. Даже в неожиданном осветлении представил двор — новенькие, блестевшие желтизной, дощатые сараюшки, еще не окрашенный реденький штакетник, толстые, круглястые стены дома из лиственницы, щекотные запахи свежего дерева, живицы, плавившейся натеками на июньском солнце.

Шагнув за порожек в сенцы — женщины дверь не прикрывали, то и дело шастали по разной надобности, — Федор Пантелеевич зажмурился: наружная дверь как раз в этот момент распахнулась, обдало режущим глаза светом. Федор Пантелеевич поначалу не увидел, кто ворвался, — именно ворвался шумно в сенцы, и неустоявшийся голос Гошки будто пригвоздил его ноги к полу:

— Война, батя, слышь!

Федор Пантелеевич, стараясь протолкнуть ревенно-вяжущую сухость, разом стянувшую все во рту, выдохнул:

— Что? Что?.. Белены перебрал?

— Не перебрал! Война, говорю… Включай радио, батя, сам узнаешь!

Приемник «Рекорд», поблескивая деревянно-лакированной оправой, стоял в горнице на этажерке, — его Федору Пантелеевичу вручили на прошлые Октябрьские праздники: премия за стахановский труд. И Федор Пантелеевич после этих слов Гошки, белый, будто его свежая рубаха, думая, может, все же ошибка, парень что-то спутал, кинулся на огрузнелых ногах мимо всполошившихся, но еще ничего не понимавших женщин в горницу, обогнул праздничный стол. Пальцы дрожали, пока включал, подстраивал свистевший, взвизгивавший приемник, и вдруг вплыл голос, громоподобно заполнил, раздвинул комнату. Федор Пантелеевич, не сознавая, что надо убавить громкость, в напряженной скованности вслушался в этот голос с природной мягкой картавинкой.

— …Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами..

После этих слов что-то отсечно клацнуло в приемнике, будто он выключился, все умолкло. Секунду длилась пугающая тишина, после из лакированного ящика громыхнуло бравурно-торжественным маршем, и Гошка, стоявший рядом с отцом, крутнул эбонитовую ручку, выключил приемник.

Федор Пантелеевич, чуя спиной — позади сгрудились женщины, с усилием обернулся; товарки Матрены Власьевны запрудили проем в горницу; лица их — почудилось — враз осунулись, казались пепельно-серыми, растерянно-недоуменные глаза вперились в Федора Пантелеевича. Круглоликая, с короткой стрижкой рыжих волос, Глаша Машкова, жена Анфиса Машкова, ойкнула в тишине, и это послужило сигналом: все задвигались, стали причитать, заохали. Матрена Власьевна, уставясь невидяще, морща мягкий нос, кривя губы, произнесла упалым голосом:

— Что ж, Федя? Война? Они ж там, кровинушки, сынки-и-и! — И тихонько взвыла. Что-то тоскливо-жуткое, нестерпимое ворвалось в горницу, зависло в воздухе над столом, заставленным яствами, и тотчас в горнице все померкло, будто втекли, разлились сумерки. Матрену Власьевну увели, усадили в передней, она скулила, всхлипывала, а Федор Пантелеевич в изнеможении, будто после изнурительной работы, опустился возле стола на табуретку, тупо смотрел на тарелки, блюда со студнем, пирогами, мясом и слышал и не слышал, что происходило в доме, — в голове царапало, рвало: «Война!.. Война-а!..»

Он знал цену войне по той, гражданской, знал, что подступы к ней уже были — и на Китайско-Восточной железной дороге, и на Халхин-Голе, и на финской. Считал, что быть ей рано или поздно все одно, но что вот так подкараулит, подсечет — не думал не гадал. Не знал он и другого: начиналась она не на дни, не на месяцы — на долгие, тяжкие годы, в которые хлебнут лиха не только они, Макарычевы, — хлебнут полным ковшом, каждый по-своему, все люди…

Он поднялся с табуретки, возвышаясь над готовым — в закусках, разносольях — столом, с глухой твердостью сказал:

— Все, бабы, спасибо! Вот как оно поворачивается, — не до гулянок-пиров… Война!

И опять подсел к приемнику, крутил, отыскивая хоть еще какие-то новые сообщения об этом завладевшем сознанием событии. Может, гляди, оплошка, ошибка, — гляди да опровергнут… Но через каждый час, верно, в записи, передавали выступление Молотова, и Федор Пантелеевич слушал неотрывно, повторяя про себя каждое слово:

— …Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города…

А когда в промежутках снова бушевали марши, Федор Пантелеевич отстраивался, искал разговорную речь. Отлепился он от приемника поздно вечером — встал, молча и тяжко ушел на подворье.

### ГЛАВА ВТОРАЯ

Военная страда в конце лета и осенью складывалась отчаянно. Казалось, злой рок подстерег и властвовал неумолимо, разгульно: наши войска с тяжелыми боями откатывались — пылили по всем дорогам на восток, теряя обозы, оставляя в кюветах подбитые пушки, изрешеченные осколками, прошитые пулеметами с «мессершмиттов» полуторки и трехтонки. Случалось, в скоротечных отходных схватках трупы не успевали убрать, в каленой жаре они разлагались, смердели.

Тошнотное зловонье, перемешанное с пороховой и толовой гарью, преследовало Костю Макарычева, угнетало. Верно, еще с непривычки, в обрушившейся трагической новизне всего происходящего вокруг он постоянно, ежечасно чувствовал острую тошноту, подавить которую был не в силах. Привычный к легкому, даже поверхностному взгляду на жизнь — он по характеру выделялся из общей сути Макарычевых, прочных, основательных, серьезных, — Костя считал, в минуты затишья или привалов мыслями обращаясь к дому, к далекому Свинцовогорску, что им там легче, чем ему, осознать, понять происходящее — даже самому младшему, Гошке, не говоря уже об отце или Андрее. Бросив под голову наземь пропыленную скатку, тощий вещмешок (в нем перемена портянок, россыпью и в обоймах — винтовочные патроны для СВТ), лежа с гудящими, налитыми ногами на квелой желтой траве, просто на голой земле, медленно отходя от марш-броска или очередной перестрелки, он думал со щемящей горечью, подступавшей к сердцу, что и Кате, жене его, тоже, поди, проще разобраться во всем происходящем: не тут они все, не в пекле, не в аду кромешном, а там, как теперь называют, в глубоком тылу.

Смутно представляя, как такое получилось, что немец теснит, прет по всему фронту, а фронт, говорят, протянулся от самого аж севера, от Кольской земли, до Черного будто моря, — он, Костя, от природы лихой, фартовый, кому, сдавалось, все трын-трава, в эти дни отступления стал сам не свой: мрачный, раздражительный, испытывал неосознанное, давящее ощущение нависшей беды. И ощущение это возникло не только из общей гнетущей обстановки — отступали и отступали, теряли технику, гибли люди, товарищи, не могли задержать, остановить немца, — до странной осязаемости он чувствовал: беде быть не вообще, а с ним, с Костей Макарычевым…

И не узнавали его товарищи по потрепанной, теперь уже малочисленной роте, да и «хромка» его осталась на ротной повозке среди другого имущества, и повозка, и ротная кухня, верно, давно у немцев. С того дня, когда они на взгорушках перед безымянной речушкой, в новеньких одернованных окопах ждали немцев со стороны дымного, в зыбистом мареве тракта, прошло недели две, — Костя потерял точный счет. Его тогда с тремя товарищами, у кого были винтовки СВТ, и два расчета «станкачей» командир роты Шиварев выдвинул вроде бы в «секрет» — в кустарники, к деревянному мосту через ту речку: прорвутся вражеские автоматчики, мотоциклисты — отсечь их и «всем бенефис делать». Толком не понимал Костя этого «бенефиса», но Шиварев словцо любил, употреблял в разных ситуациях, по разному поводу, с вариациями в голосе, и в общем-то красноармейцы всякий раз чутьем угадывали, что вложено в слово конкретно. В этом же случае, произнеся с жесткой интонацией «всем бенефис делать», капитан резко рубанул воздух костистой ладонью, и они, инструктируемые, сосредоточившись в ложку, скрытом за пыльным тальником, поняли без дальнейшего разъяснения: стоять до последнего, биться насмерть.

Помнил Костя: перед принятием присяги в тот майский день на плацу им вручали в торжественной обстановке оружие; играл чеканные бодрые марши полковой оркестр, слепящими бликами вспыхивали надраенные трубы, и они, хотя и прошедшие уже курс молодого бойца, выходили из строя скованные, путались, неумело поворачивались. Старшина выкликнул: «Красноармеец Макарычев!» — и Костя тоже стушевался, вышел, будто связанный по рукам и ногам ременными вожжами. Ротный допытывался коротко, как рубил: «Сибиряк? С Рудного Алтая? Охотник? Дайте ему самозарядную — по мишеням, не по архарам стрелять».

А через месяц на стрельбище, когда Костя, опростав полмагазина своей новенькой винтовки, снял все до единой движущиеся мишени, хотя и порядком, с непривычки, набил плечо. Шиварев похвалил: «Молодец, алтаец! Так держать!»

Все это отодвинулось в памяти, казалось, так было давно — и проводы в Свинцовогорске, исступленное Катино прощанье, и после — уютный одноэтажный городок на западе Смоленщины, и мирные стрельбы по мишеням, строевые тренировки на плацу, выезды в летние лагеря, занятия, ученья, пунктуальные точные «отбои» и «подъемы». И выпадал ему этой осенью срок — конец службы, возвращение домой. И вот она, осень, а где то возвращение? Где?..

В «секрете» за ночь не сомкнули глаз, отрыв и замаскировав лишь к рассвету окопы — да и то не на полную глубину, рассчитывая с наступлением темноты довершить работу. Но они лишь неполный день просидели в ячейках, томясь, изнывая в неведении, однако к вечеру, на исходе дня, немцы выбросили в тылу батальона десант. Сначала налетели горбатые двухмоторные «хейнкели», кружили картинно над всхолмиями, поросшими кустарником, изрезанными ломаной змейкой мелких окопов, занятых батальоном, визжали, рвались бомбы, — из «секрета», на расстоянии, взрывы, чудилось, вызревали изнутри, а после лопались. Земля встряхивалась, не успевала в судороге затихнуть — ее вздергивал новый взрыв, а то внакладку сразу несколько. Всю эту картину жестокого налета на позицию батальона Костя Макарычев увидел позднее: он целый день не прикорнул, обихаживал окоп, сыроватый, отдававший землистым духом, отрыл нишу, приладил в ней патроны, гранаты и, сморенный усталостью, задремал, откинувшись на шинельную скатку, приставленную к стенке тесного окопа. Очнулся, когда началась бомбежка. Там, на всхолмиях, была уже сплошная пылевая завеса, встала клубящейся, рыже-багровой стеной в небо, и Костя, в испуге сгоняя дрему, с вяжущей преснотой во рту подумал: «Побьют батальон, побьют как есть, гады!»

И, точно подслушав эту мысль, из соседнего окопчика выставился белобрысый, без пилотки, тамбовчанин Кутушкин, второгодок. Они мало знали друг друга, потому что в роту Кутушкина перевели по весне из полкового хозвзвода, да и были не только в разных отделениях, но и в разных взводах, а вот в охранение попали вместе: у Кутушкина тоже самозарядная винтовка, и стрелял он так же отменно, ничем не уступая Косте, и ротный капитан Шиварев, как и Костю, хвалил его, ставил частенько в пример. Был он моложе Макарычева, но выглядел старше, возможно, потому, что был ростом невысок, крепок, словно комель дерева, разросшегося на юру, и казался по-мужски основательным, рассудительным. Он и ночью справился с окопом раньше Кости, к рассвету, по утренней свежести, уже похрапывал ровно, безмятежно, накрывшись шинелью с головой.

Выставившись из окопа, Кутушкин приложил козырьком над глазами ладонь правой увесистой руки. В роте знали, что он за плугом ходил и в молотобойцах отстукал у себя на Тамбовщине, — и Косте невольно пришло: «Верно, немалый приварок выйдет, если тамбовчанин звезданет кулачиной! Вот бы напарник-то, когда лава на лаву сходятся свинцовогорские…» Мысль эту перебил спокойный голос Кутушкина:

— Слышь, Макарыч, побьют батальон-то! Нет, надоть того, поесть чего-либо… Того гляди, сюда швырять немец почнет — попрощаться не успеешь, продуктишки, добро останется!

В роте многие называли Костю так — «Макарыч», как бы выражая тем уважение весельчаку, гармонисту, бесшабашному товарищу.

Будто суслик, Кутушкин быстро убрал свою белобрысую голову, склонясь в окопе. Костя как-то не принял всерьез слова тамбовчанина, — с прежним вяжущим ощущением на языке он не отрывал тоскливого и горького взгляда от очевидной напасти, обрушившейся на батальон, на товарищей, которых там, в возникшем нежданном аду, метало без разбора жестокое лихо. А когда все же оглянулся назад, к окопу Кутушкина, на который падала от кустов длинная тень, ахнул: тамбовчанин спокойно и сосредоточенно уминал краюху хлеба с салом. И хлеб и сало они получили утром и должны были по приказу ротного хранить как НЗ — неприкосновенный запас. Ротный, прежде чем старшина раздал по взводам тяжелые, будто кирпичи, буханки хлеба и желтоватые ломти сала в крупных кристаллах соли, объявил: «Получите паек — это НЗ. Приказ: до особого распоряжения не прикасаться. А жить — святым духом и надеяться на хозотделение!»

И Костя знал, что приказ соблюден, — никто не притронулся к пайкам, лежащим у каждого в вещмешке, хотя за целый день не только горячего, но и вообще никакой еды им не доставили. Из роты о еде помалкивали, будто воды в рот набрали, однако звонить оттуда звонили по полевому телефону много раз, требуя доклада о готовности окопов, информацию о наблюдениях, предлагая усилить воздушную маскировку, укрепить противотанковую оборону. А окопы, они так и оставались окопами, и «усиливать», «укреплять» их было попросту нечем. Однако младший лейтенант Чайка, их командир взвода, пришедший в роту с полмесяца назад, прямо из училища, как сказал ротный, с бала на войну, в коверкотовой гимнастерке, теперь потемневшей от пота, в ремнях, перепоясавших детскую талию и узкие плечи, с кобурой и свистком в чехольчике на левой портупее, командовал из своего окопа с петушиной, деланной строжестью — и усилить наблюдение за воздухом, и в который раз проверить противотанковые гранаты… Чайка, и верно, по-детски хрупок, ростом тоже не вышел, и лишь угластое лицо, резко рубленный нос и острые, упрятанные под навислые надбровья глаза выдавали упрямство характера, склонность «закусывать удила», проявлять командирскую волю. Но и до смешного становился он обычным парнем, простой ровней их, красноармейцев, когда просил у бойцов махры, сворачивал неумело цигарку, кашлял до слез, притоптывая сапогами, а после волчком закручивался на одной ноге, чихал, отплевывался. Сказывалась у «младшого», как они звали комвзвода про себя, интеллигентность происхождения: отец у Чайки был крупным инженером в Донбассе.

Должно быть, той минуты, пока Костя с растерянностью, даже с ужасом смотрел на тамбовчанина Кутушкина, спокойно расправлявшегося с НЗ, казалось, нимало не обращая внимания на нещадную бомбежку батальона, — этой минуты оказалось достаточно, чтобы обстановка резко изменилась. Костя почувствовал это тотчас, и желание, возникшее было у него, приструнить Кутушкина угасло вмиг, и он опять повернулся в окопе и тут-то увидел за гребнем клубящейся темно-серой стены, скрывавшей сумрачно-неприветливый лесной массив, в гаревой высокой заволочи, затянувшей небо, белые комки, — они вспыхивали, словно бы высеиваясь из чего-то невидимого. Секундой позже Костя разглядел горбатые, похожие на громадных рыб силуэты самолетов — они ходили кругами в дымном небе, и он понял: немцы выбрасывали на батальон десант, — комочки падали, засасывались в заволочи.

Что ж, до них, красноармейцев, уже доходили разговоры, что «немец баловался десантами»: где чуть затор, тотчас — десант, а то выбросят диверсантов, переодетых в форму бойцов и командиров Красной Армии. Все это они уже слышали, и все это усугубляло чувство подавленности. Что-то не ладилось, не клеилось — не могли они остановить немца. Тем более не получалось никак по формуле: «Бить врага на его же территории». Словно бы прочная, нерушимая крепость, какой казались еще совсем недавно и уклад, и вся их жизнь, вдруг, к полному недоумению и растерянности, не выдерживала, там и сям проламывалась, рушилась… Однако и недоумение, и даже растерянность — это как бы шло вторым планом, а первым, главным, все определявшим — каждый шаг, поступок не только его, Кости, и этого вот тамбовчанина Кутушкина, но и всех товарищей, — были боль и злость, не умерявшиеся, не приглушавшиеся в бесконечно долгом отходе, в коротких привалах, когда, сбросив скатку, вещмешок с гремящим котелком, валились тут же, где заставала команда, — на обочине, в жесткой, пыльной придорожной траве, в переспелой полегшей ржи, — впадали в неспокойную дрему. Боль, злость копились, как опара в деже, — к немцу, настырно, без роздыху гнавшему их, и к чему-то, не имевшему точного определения, — возможно, к судьбам, что ли, какие складывались для них, бойцов Красной Армии, даже для всей страны… Такое приходило Косте в его размышлениях, когда он приглядывался к товарищам, слушая их невеселые переговоры, — не было той прежней беззаботности, смачной шутки, заковыристого анекдота. Если случалось, кто-то и пошутит, выходило вроде бы не к месту, и шутка, словно в воду брошенная спичка, гасла.

Белые комочки поредели, вспышки их угасали, и последнее, что увидел Костя вместе с усилившимися там, на позициях батальона, ружейной пальбой, пулеметным стрекотаньем, — пепельно-розовый огромный купол высоко вспух над самым центром заволочи, солнце в какой-то непостижимой и неуместной игре беспокойно высветило тучу, ее главный клуб, похожий на купол фантастического замка. И в это время из дальнего, за Кутушкиным, окопа высунулся замполитрука Сивцов, зычно крикнул:

— Отходить!.. Сосредоточение — лесок за деревней Зимино! — и махнул рукой в сторону кустов.

Деревеньку, притулившуюся к речке, всего в десяток домиков с потемнелыми соломенными крышами, они проходили накануне вечером. А после — в километре, может, в двух и заняли оборону без отдыха после марша. За деревенькой, за широкой полосой переспелой, полегшей ржи, Костя отметил тогда чистый и просторный окоем леса, уходивший за горизонт, — верно, о нем и говорил замполитрука.

Он принялся рассовывать обоймы патронов по карманам, спрятал в вещмешок две пахнувшие краской ручные гранаты и, перекинув ногу на подбыгавший глинистый брустверок, отметил: впереди, уже далеко, тамбовчанин Кутушкин, согнувшись, проворно юлил между кустов. Вещмешок будто горб вздулся на его спине.

Проблукав всю ночь по лесу, лишь перед утром они наткнулись на остатки своего батальона. Бойцы лежали на опушке леса, скошенные смертельной усталостью, — на плащ-палатках, на шинелях, обняв винтовки, карабины, ручные «дегтяревы». Костя, как и другие его товарищи, еле держался на ногах, однако и в изнеможении заметил: половина бойцов раненые, — в жидкой россвети белели окровавленные повязки.

Костя чувствовал, что недолго еще мог бы продержаться, не наткнись они на свой батальон. Меняясь, по очереди тянули они «станкач», три противотанковых ружья, два «дегтярева», продирались сквозь чащу, сквозь заросли ольхового подлеска. Мытарства их усугублялись еще тем, что немцы всю ночь кидали осветительные бомбы и ракеты, — от их желтого неверного света в лесу не только не становилось видней, напротив, все тотчас изменялось и искажалось — мешало ориентироваться. А угасал их рассеянный свет — мрак разом сжимался до кромешной черноты, и бойцы останавливались, пока глаза, пообвыкнув, начинали хоть что-то различать впереди. Удивлял тамбовчанин Кутушкин: безропотно брался помогать всем — тащил пулеметы, противотанковые ружья, — вроде бы он совсем не устал, не выдохся, как другие. Его ровное посапывание Костя даже старался уловить, слышать постоянно, оно словно бы успокаивало, укрепляло силы, и Косте до странности хотелось, чтоб этот малознакомый ему боец был рядом с ним: что-то несуетливое, уверенное исходило от него, будто все ему не в диковинку, так — привычное дело. Даже ужаснувший было Костю поступок, когда Кутушкин в бомбежку сосредоточенно поедал НЗ, теперь не казался противоестественным, в нем виделись именно эти особенности тамбовчанина — его мужицкая сметка.

Уверенно и неторопко Кутушкин выбрал место у толстого комля сосны, в сторонке от спящих бойцов, стонавших и вскрикивавших раненых, расстелил плащ-палатку, а поверх — шинель, снял кирзовые сапоги, поставил их у изголовья, расправил на голенищах для просушки портянки, пристроил рядом СВТ и лишь после улегся. Костя Макарычев, будто загипнотизированный, все повторив за Кутушкиным, лег рядом.

Когда он проснулся, солнце высоко поднялось над лесом, жгуты его золотых лучей косо натянулись между стволами деревьев, редкая дымка стелилась над землей, укрытой плотным ковром листьев, хвои, валежником. В первый миг из-за непривычной лесной тишины, покойности ему подумалось: стой, да ведь нет никакой войны, нет той беды, нет того бесконечного с боями отступления!.. Это он с товарищами по работе, со свинцовиками, как бывало, отправился за кислицей, заночевал в Вороньей балке! И даже, быть может, оглядевшись, тотчас неподалеку увидит и ее, Катьшу… Сжалось, защемило сердце, и он, чтобы отринуть непрошено явившееся, рывком поднялся с разостланной, присыпанной хвоей шинели, сразу, в один миг осознав, где он, что произошло вчера, этой ночью, что происходило во все горькие, тягостные дни отхода.

Временный лагерь давно уже пришел в движенье: бойцы ходили, переговаривались, звякали пустые котелки, иные чистили оружие, развязав вещмешки, разбирали немудрящее солдатское хозяйство, отряхивали от хвои и земляных крошек шинели, мастерили сообща скатки, развешивали по сучьям гимнастерки, а то, оставшись по пояс голыми, сушили нательные рубахи. Костя отметил, что тогда, на рассвете, не ошибся: раненые бойцы составляли добрую половину — многие были в бинтах, доносились и стоны, — вероятно, где-то в глубине леса, скрытой дымно-молочной сизью, отдельно располагались тяжелораненые. Над всем в лесу как бы расплавилась, поглотив все, вязкая сосредоточенность, и Косте открылось, что все эти люди, еще вчера оказавшиеся в передряге, под бомбежкой, в схватке с десантом, быть может, чудом вырвались из лап смерти и теперь жили теми событиями, теми жесточайшими испытаниями и чувствами, какие выпали на их долю.

Кутушкин сидел по пояс голый, босой, в хлопчатобумажных шароварах, нижние завязки аккуратно обхватывали ноги у щиколотки. Его вывернутая наизнанку гимнастерка висела в изголовье, на сломанном суку, — солнце лучами как раз в точности, будто дробовой заряд, влепилось в нее, потную, заскорузлую. И Костя еще раз подивился хозяйственности и приспособленности Кутушкина. Вслед за тем, уже окончательно сминая в теле сонливость, увидел, что Кутушкин был поглощен непривычным занятием: пристально рассматривал швы исподней рубахи, проворно сводил ногти больших пальцев, слышалось внятное потрескивание… Он, выходит, «искался». Тотчас вскользь всплыло: в Свинцовогорске существовал обычай среди замужних женщин — высыплют они в погожий день на завалинку, в тенечек, посудачить, обменяться немудрящими новостями, распустят по-русалочьи волосы, «ищутся», сноровисто перебирают роговыми гребнями в корнях волос.

— А, встал! — проговорил Кутушкин, повернул в сторону Кости вихрастую, с торчащим хохолком голову. — Ночевали-почивали, во сне водочку пивали?

— Какая водочка!.. Воды бы испить, в горле — будто в мульде после слитого свинца.

— Это что — мульда?

— Чугунная посудина. Расплавленный свинец в нее льют.

— Ишь ты, не по-нашему все!

— С немцев все шло у нас в Беловодье. Раньше-то, при царях, их приглашали уму-разуму учить русского мужика, а теперь — они без приглашеньев…

— Знамо! Посади за стол, а уж ноги и сами на стол, — сказал Кутушкин и поднялся, повесил исподнюю рубаху рядком с гимнастеркой.

Обуваясь, Костя спросил, нет ли поблизости воды.

— Бочажина! Можа, дождевая или родничок, — ответил тот, с ленцой отмахнув рукой назад, за ствол сосны. — Вон, в низинке! Ополоснешься и попьешь.

Оставив шинель, вещмешок на земле, не прибрав их, Костя тронулся за сосну, угадывая за сплошным подлеском различимую прореженность, там, наверное, и была низинка, о которой говорил тамбовчанин; вновь с приливом ревности подумал о его сметливости и тут же, казалось, в малологичной связи вспомнил, что недели две назад, в последний день его кратковременных обязанностей связного командира роты, Шиварев сказал:

— Вот что, боец Макарычев, народу стало с гулькин нос, каждый на учете… Вы — отменный стрелок, нечего вам в связных. Возьму Путинцева — толку от такого стрелка как от козла молока. Пусть уж в связных.

Словно бы Костина мысль о командире роты передалась тому: Костя отошел всего с десяток шагов к бочажине, как вздрогнул, услышав зычный голос:

— Не жечь костры! Прекратить! Затушить немедленно!

Кое-где, в двух-трех местах, среди леса уже потянулись вверх жиденькие дымки. Шиварев быстро шел по лагерю, и Костя увидел, что ротный ранен: правая рука его висела на бинтовой, загрязненной и излохматившейся перевязи. Рана скорее пустячная, и Костя в согласии сказал про себя: «Прав комроты, авиацию не ровен час накличут!»

Не дойдя до поляны с бочажиной, хотя уже видел ее, представил — сейчас умоется, ополоснет грудь, спину, — Костя снова услышал энергичное шиваревское «воздух!», и тотчас разноголосицей полетело, будоража лагерь:

— Воздух!.. Воздух!..

— Рассредоточиться! — командовал Шиварев. — Пулеметчикам и петеэровцам приготовиться к отражению самолетов!

Лагерь охватила суета, будто ненароком копнули, пошевелили муравейник: одни бежали, подчиняясь команде «рассредоточиться», другие метались с винтовками, противотанковыми ружьями, не зная в точности, что делать: раненый, с перебинтованной головой боец, в гимнастерке без ремня, бросился сначала в одну сторону, туда, где был Костя, таща волоком шинель и мешок, потом вдруг, будто на него набросили невидимый аркан, остановился тараща глаза, после рванул обратно. Костя, сбитый с толку неразберихой, в недоумении остановился, с тоской подумав, что не удастся хотя бы напиться, и тут, в суматохе и гаме, явственно услышал знакомый давящий звук, — он нарастал, усиливался. «Немецкие самолеты… Бомбардировщики!..»

Кинувшись назад, Костя в несколько шагов очутился возле сосны, где оставил свои солдатские пожитки. Кутушкин оказался одетым — когда только успел? — вещи его собраны, он сворачивал в узел его, Кости, шинель и плащ-палатку.

— Воздух воздухом, а вещички негоже кидать! — назидательно встретил он Макарычева.

Невозмутимость тамбовчанина взбесила Костю.

— К черту вещи! — крикнул он. — Диски давай!

И ринулся к «дегтяреву», прислоненному к стволу старой, в корявых трещинах сосны, — то ли пулемет в панике забыли, то ли он был бесхозным. Только бы там очутились в диске патроны, только бы… Впопыхах, еще за кронами деревьев не видя самолетов, но чувствуя их совсем близкий гул, заставлявший съежиться всем нутром, Костя рванул пулемет за ствол у дульного раструба, метнулся к поляне, на которую две минуты тому шел, чтоб умыться, и снова крикнул Кутушкину:

— Диски!.. Диски давай!

В следующую секунду словно бы уже где-то сзади возник тонкий свист, нарастал, обвально усиливаясь, будто зацепив и беспощадно выдирая какой-то нерв внутри у Кости. Бежать было трудно, подкашивались ноги, чудилось — свист вот-вот настигнет, полоснет по спине огненным кнутом, рассечет надвое. Затрещали беспорядочно винтовочные выстрелы, прошила первая гулкая очередь пулемета, — бил станковый, но звуки поглотил неимоверно вмиг выросший свист, рванул огромной силы удар, дернуло землю под ногами, тугая волна качнула воздух. Последующие взрывы сливались, воздух вибрировал — стальная пластина под ударами молота.

Оглянувшись на бегу, он увидел: там, метрах в двухстах, откуда, как ему казалось, он слышал совсем недавно стоны, все было в черном, чудовищно-вспученном месиве.

Костя добежал до поляны, поросшей травой, тронутой уже желтизной, блеснула лужица воды, еще совсем недавно такая желанная, а слева увидел надломленное на уровне глаз, поваленное дерево; вершина его при падении в двух местах перешиблась, ветви с посохшими, будто подпаленными иглами валялись в стороне. Казалось, сам случай уготовил здесь стойку для пулемета, и Костя быстро приткнул тяжелый граненый казенник на сломе дерева — пулемет удобно лег в ложбинку.

Ему просто везло, как разгоряченно, во вспыле представлял он себе, потому что, успев приладить пулемет, клацнуть затвором и дослать из диска патрон, как тройка самолетов выплыла над лесом у дальнего конца поляны. Прильнув щекой к прикладу, Костя вынес вверх ствол пулемета, нажал спусковой крючок. Не слыша выстрелов в наплывшем и все поглотившем гуле, он чувствовал только размеренно-частые толчки, отдававшиеся в плече. Самолеты приближались, гигантски вырастали, точно бы набирая высоту. Он уже видел черные их кресты на распластанных крыльях, сейчас они пройдут над головой, — и Костя, задирая ствол пулемета, давил без роздыху закостенелым пальцем спусковой крючок.

В тот самый миг, когда он с ужасом подумал, что самолеты пройдут, что он так им ничего и не сделал и они опять там, позади, сбросят бомбы на мечущихся по лесу людей, в Костином сознании одновременно отпечаталось: Кутушкин, выскочив на поляну, кособоко, открыто бежал к нему, обвешанный через плечи узлами, в руках — диски, а из чрева последнего самолета высыпались конусные предметы — уступом полетели к земле, под левым двигателем блеснул язык пламени, выметнулся дымный шлейф, уплотнялся на глазах, и самолет, клюнув носом, пошел вниз к лесу…

Свиста бомб Костя не слышал. Он не знал еще той простой закономерности, что «свистящая бомба — не твоя». Разломивший голову слепящий свет, будто от расплавленного свинца, хлынувшего в аварийно пробитую летку, и страшной силы удар оказались внезапными, — Костю отшвырнуло, точно песчинку, от сломленного дерева, и темнота сомкнулась над ним.

### ГЛАВА ТРЕТЬЯ

##### 1

Привокзальный пустырь с угольным дымом, который наносило от паровоза, стоявшего под парами в голове наскоро приспособленных для перевозки людей теплушек, был запружен до отказа — больше женщинами, детьми: из Свинцовогорска и ближайших деревень отправляли первый эшелон мобилизованных. Сгрудились в беспорядке у переезда подводы — десятка два, лошади распряжены, вздергивали мордами, упрятанными в торбы с овсом, отхлестывали хвостами — отгоняли слепней и мух. Возле шлагбаума, перекрывшего переезд, стояли три стареньких пыльных полуторки, — верно, на этих повозках и машинах доставили мобилизованных из деревень. В плотной толпе пересекались, мешались голоса, где-то вспиликивала на тоскливой ноте гармошка, зачиналась песня и обрывалась — ее относило ветром: день был хотя и солнечным, но ветреным и оттого знобким не по-летнему. В толпе, живой, подвижной, приметны очажки, а то и островки: собирались семьями и покрупнее — поселками, деревнями. Стягивались вокруг мобилизованных — тех легко было признать по заплечным котомкам, по самодельным фанерным чемоданам.

Когда приехал секретарь горкома Куропавин, в центре запруженного пустыря уже стоял грузовик с откинутыми бортами. Куропавина и проводили к нему, помогли взобраться наверх. За ним на площадку кузова набилось разного начальства, — он уже и не помнил, кто тут оказался.

Низенький взмыленный военком, майор Устюжин, засуетился, нырнул в толпу и будто канул там, но тотчас перекатом поплыло:

— Всем командам строиться! Стро-и-иться!

С трудом команды построились. Скулили, причитали бабы, нелегко отрывались и мужики от жен, детей, и военком, с застывшими кустиками бровей, наконец нервно-высоким голосом кинул над толпой протяжное: «Сми-ии-рно-о!» Пустырь притих. Устю-жин доложил Куропавину по форме:

— Товарищ первый секретарь горкома партии, команды мобилизованных для отправки на областной сборный пункт построены!

И Куропавин, точно бы повинуясь неведомому строгому зову, торжественно-суровой тишине, тотчас с командой и докладом военкома воцарившейся на пустыре, шагнул к краю кузова полуторки, машинально застегивая на все пуговицы светлый коверкотовый макинтош, невольно подтянулся.

— Товарищи! Сегодня мы провожаем наших рабочих, колхозников, призванных в ряды Красной Армии, призванных по суровой и крайней необходимости, по военной нужде. Да, война, навязанная нашему народу фашистами, отрывает их от нас с вами, от мирного труда, от простых и естественных человеческих забот, от семей и детей, призывает их выполнить долг перед Родиной, защитить ее!..

Произнеся эти первые фразы, Куропавин почувствовал облегчение, — будто отступило то, что мучило, тяготило. Чувство это возникло у него после разговора с первым секретарем обкома Белогостевым — разговора, состоявшегося перед самым отъездом сюда, на митинг. Куропавин пожаловался, заговорил было о трудностях на комбинате, с какими уже столкнулись в связи с мобилизацией. «Ищи новые рычаги, — отсек Белогостев, — поднимай роль соревнования. Не проливай слезы, мобилизация — не прихоть обкома, делай, что война диктует!» Что ж, получил щелчок — поделом! Все ведь это аксиомы, истины, лежащие на поверхности, — сам бы мог догадаться. Но… Белогостев, Белогостев!.. А что бы ты хотел? Каких слов ждал — мягких, добрых, изысканных, прикрашенных да предупредительных? Чтоб тебе и директору комбината Кунанбаеву выражали соболезнование по поводу того, что многие участки оголяются, «под ружье», на фронт призываются опытные специалисты и что пока на комбинате идет все через пень колоду? «Пока… Значит, надеешься, что изменится к лучшему? А разве без веры, убеждения ты жил? Вот и давай настраивайся сам и людей настраивай!»

И он заговорил дальше именно о трудностях, тех обычных сложностях и заботах, какие с неизбежностью возникали с их уходом, с их призывом; об удвоенной и утроенной силе, с которой придется работать, жить только помыслами о войне, чтоб по-большевистски ответить на коварный удар врага… «Спасибо, считай, Белогостеву, а то поди знай, как бы сказал!..»

Начальник станции в форменной красной фуражке поглядывал на карманные часы: надо было закрывать митинг, и Куропавин с волнением, подкатившим к горлу, сказал:

— Громите, бейте немецко-фашистских захватчиков, бейте по-русски, по-рабочему, не посрамите чести свинцовогорцев! А мы тут будем делать все, что война диктует, будем днем и ночью трудиться, чтоб ее, ненавистную, постылую советским людям, быстрее одолеть!

И сделал знак военкому — мол, командуйте. Вслед за тем услышал: «А вот путем прошу порешить!» — и, повернувшись, сбоку увидел: раскалывая толпу, к грузовику протискивалась полная, в ярком красном джемпере женщина, тянула за руку высокого тощего мужика, — тот еле справлялся с грузным самодельным чемоданом. В сбившемся на затылок платке, подступив к откинутому борту грузовика, женщина певуче и высоко сказала в толпу:

— Вот, люди добрые! Как товарищ комиссар дал отказ, — она покрутила головой с растрепавшейся на ветру прической, отыскивая, верно, военкома, — значится, прошу миром и порешить: должен мой муж пойти в Красную нашу Армию, на фронт — али нет? За юбку держаться по этой самой льготе али проклятых фашистов бить?

Толпа загудела в одобрении, оживилась. Посыпались реплики:

— Давай-давай его сюда, Анику-воина!

— Он тя бьет али ты его? Не иначе…

— Хо! Гляди, такая-то почище медведя-шатуна разделат!

Сухощавый мужик в расстегнутом пиджаке, приплюснутой кепке только глуповато ухмылялся.

У Куропавина окончательно растопилась, спала напряженность, и, видя возбужденное распаренно-полное лицо женщины, живо спросил:

— Фамилия-то как?

— Антипин он, стало быть.

— Причина-то в чем? Комиссар почему против? — Куропавин возвысил голос над бродившим гулом толпы, еще не угасшими репликами.

— Льгота, вишь ли… Детей вона! А чё ему дети? Бражку-от, дома сидючи, хлестать… Пушшай повоюет!

Люди вокруг Антипина расступились, и Куропавин приметил, что возле мужика, держась за чемодан и полу отцовского пиджака, жалось трое босоногих мальцов, белобрысых, настороженных.

— Товарищ Антипин, выходит, пьешь? — спросил Куропавин.

— Ну! Известно…

— А на фронт — как?

— Ну! Можна…

Подступивший к борту военком сказал:

— По мобинструкции таким льгота, товарищ Куропавин.

Расслышал или не расслышал Куропавин майора Устюжина — секунду колебался, чувствуя выжидание толпы, мельком отметил изломившиеся брови на высоком лбу жены Антипина, рассеянно-неверную улыбку его самого и, взмахнув рукой, в прежней живости сказал:

— Включите в команду! — И тут же добавил: — Митинг окончен, товарищи!

Толпа загудела, качнулась, хлынула к путям, на которых пыхтел со свистом закопченный паровоз, к распахнутым настежь теплушкам. Ударил медью откуда-то взявшийся оркестр, рассыпая марш «По долинам и по взгорьям». Антипина потянула мужа к строю мобилизованных, — там разноголосо перехлестывались команды.

Куропавин пододвинул с угла стола обычную школьную тетрадку, пометил: «Поинтересоваться Антипиной», а ниже жирно, твердо написал: «Женщины и подростки. Поворот — везде и решительно». В конце вывел три восклицательных знака. Откинулся на спинку стула, желая расслабиться, прикрыл веки, отозвавшиеся ломкой болью.

Хотя время было и не поздним, в кабинете загустела сумеречь, не назойливо обволакивала. Постепенно, в столь редко выпадавшем одиночестве, в непривычной тишине мысли его, исподволь, обретая незримую пока опору, вернули к тому, что бередило его, секретаря горкома, в эти военные месяцы особо.

Особо и настойчиво.

Для него, партийного работника, вставшего на эту стезю давно, прошедшего школу продотрядов, верховодившего в губкоме комсомола, «потершегося» на разных партийных постах, конечно же не было вопроса: отвечает ли партия перед Народом, перед Историей за все, что происходит в стране. Он давал на этот вопрос однозначный, не вызывавший у него и толики сомнения ответ: отвечает за все. В малом и большом. В существенном и несущественном.

Какие же должны быть у такой партии неизбывные, титанические силы! Думая об этом, в воображении лишь отдаленно приближаясь к широте и глубине задач, он, лишенный идеалистического фантазерства, пустого мечтательства, невольно замирал, пытаясь представить себе эти неисчерпаемые силы.

Да, он отвечал на тот вопрос однозначно, и в строгое представление о той общей партийной ответственности неразъединимо укладывалось и представление о своей роли — лишь частице, лишь всего-навсего составляющей, и он боялся даже мысленно преувеличить свои возможности, критически и строго относясь ко всем своим делам, своим поступкам. И, однако, когда-то ему пришло в голову сравнение, показавшееся почти точным: он — диполь, который в электрическом поле ориентируется, настраивается единственным образом.

Единственным и определенным.

Нет, Куропавин вовсе не впадал в притворную самокритичность, в ложное умаление своей роли и своих дел, не испытывал склонности к самоуничижению, которое всегда, как бы тонко ни скрывалось, все же с неизбежностью обнаруживается, — он лишь с возрастом, с опытом выработал умение, свой «магический кристалл», который, как сдавалось, облегчал ему возможность ориентироваться в сложной партийной деятельности.

Размышляя над партийной ответственностью за все, он пытался понять, взвешивая и стократ выверяя на мысленных весах вывод, что всем делам все же не раздашь ровно «по серьгам». Отыскивая разумные и объективные «отвесы» в партийной работе, он постепенно утвердился, как ему казалось, в непреложной для себя истине. Были жестокие и трудные времена, когда партия видела главное — хозяйственную деятельность: в непосильных сложностях поднимала на ноги страну, крепила экономику; когда «колосс на глиняных ногах», как называли тогда недруги нашу страну, взрастал немалыми ее усилиями, обретая не по дням, а по часам иную стать — не глиняную, а звенящую и крепчайшую — стальную.

То было правомерным, оправданным и — неизбежным: не сделав первого шага, не сделаешь и второго.

Однако в тех неубывающих, грандиозных и всеохватных делах партии, как он думал, должны происходить постепенные трансформации в методах ее работы: свои усилия она все больше будет перенацеливать на воспитание людей, народа, на глубокую, быть может, коренную перестройку идущих от самой природы человеческих свойств и качеств, смелее передавая рычаги и приводы хозяйственного, экономического управления исполнительной власти, обретавшей в этих делах в эту же самую пору зрелый, непререкаемый опыт. Именно в этой перестройке ему виделся тот самый второй шаг.

И все же, сознавая, что может быть уличен в своеобразной маниловщине, идеалистической беспочвенности, он готов был всегда, в любую минуту парировать подобное обвинение, он вовсе ведь не имел в виду формальное перераспределение точек приложения сил и ни в коей мере не исключал общего руководства партии в сфере экономической, хозяйственной, — конечно же единую, магистральную политику по-прежнему будет предопределять партия, а значит, контролировать все реалии ее исполнения, но… без мелочной опеки, занудливого администрирования: власть есть власть, ей и карты в руки.

А сейчас — война. Главное — выстоять перед жестоким, сильным врагом, победить. Она, победа, придет, — завоюем ее! И сколько же тогда откроется у партии возможностей и сил, мечталось ему, какой распахнется озаренный и беспредельный простор для совершенствования человека, очищения его от пороков и скверны, веками, будто донный ил, наслаивавшихся, въедавшихся во все поры его! Это и будет торжество того «второго шага».

Впрочем, Куропавин не только «болел» этой болью, не только жил в мечтаньях о том времени, когда открыто, в повседневности обнаружится эта линия, — он просто не уважал бы себя за пустые мечтанья, за бездеятельность, — в те предвоенные годы на свой страх и риск, с осторожностью, стал неприметно перегружать часть работы на исполком, на его отделы и управления, «замыкать» на них решение хозяйственных вопросов и с радостью отмечал: пусть с оглядкой, но к этому начали привыкать — осмелели, брались за дела охотнее.

Однажды Куропавину позвонил первый секретарь обкома Белогостев, утяжеленным, словно протекшим сквозь ртуть, голосом спросил:

— Ты что это перекладываешь решение по перестройке третьей аглофабрики на исполком? С каких это пор горком устраняется от дел? Вроде бы не прачечную построить или канализацию починить-отремонтировать…

— Пусть исполком правит, — на то и власть! Чего опекать? — Куропавин попробовал приоткрыть чуточку «завесу». — Общее решение горкома в делах с аглофабрикой исполкому известно, так что…

— Что-то ново, не пойму! Это что же, сознательное самоустранение горкома от руководящей партийной роли? Или боязнь ответственности? — Белогостев помолчал, и его молчание предвещало мало хорошего: Куропавин это знал. — Ты вот что, дорогой секретарь, — процедил наконец тот, — самодеятельность брось. С тебя же все спросим. Будь!

Сейчас, точно бы ввинченная вихревым напором, память увела в далекое: судьба давно столкнула его с Белогостевым.

Товарищи по губкому комсомола провожали Михаила Куропавина в Москву, в Свердловский Комуниверситет. Прошел он по строгим анкетным данным без сучка и задоринки: соцпроисхождение — из рабочих, участник гражданской войны, был продотрядчиком, партиец — и это есть: первый секретарь губкома комсомола.

Пронюхали комсомольцы: на станции оказался готовый к отправке в Москву классный вагон — чуть ли не царской фамилии принадлежал в свое время, — стоял, отремонтированный, будто новехонький, зеркально-синий, слепили никелевые набалдашники поручней. Вот и поедет в нем на учебу Михаил Куропавин!

И шумные напутствия товарищей, и свежее, словно продутое майское утро, и Москва, магнитом тянувшая, — все это приятно кружило голову Куропавину. Стоял на подножке вагона в гимнастерке, с наганом в кобуре, позади проводника. Все его «движимое и недвижимое» — потертый чемоданчик, шинель; в чемодане — обмылок, полотенце, пара бязевого белья, три тощих брошюрки. Все собрала Галя. Оставлял их с Павлушкой дома. В накладном кармане гимнастерки — вызов в Комуниверситет и мандат от начальника отделения дороги: поручается сопроводить вагон в Москву, железнодорожным властям — не чинить в пути препятствий. А в ушах нет-нет и отзывались слова «бати» — секретаря губкома партии, старого подпольщика: «Учись, Михаил! Наше партийное дело за такими, как ты, — большую школу прошел. Не плошай!»

Утром другого дня очнулся от непривычного ощущения тишины: вагон стоял. Вскакивая с лавки, одним движеньем оправляя гимнастерку, нащупал наган в кобуре, ткнулся лбом в прохладное стекло, мысленно воскликнул: «Мать честная, в тупике!» Кинулся к проводнику.

— Сызрань… — пояснил тот в ответ на вопросы Куропавина. — Отцепили, в тупике вот…

Все в нем клокотало, и он бросился к выходу. Сгибаясь, нырял под вагоны, отстучав сапогами по черным смоляным шпалам, выбежал на пустынный в утренней рани перрон, к обшарпанному вокзальчику.

Начальник станции — в форме, в фуражке с красным верхом, лицо синюшное, болезненное — не поднял головы от стола, когда Куропавин вошел в тесный кабинетик.

— На каком основании отцепили вагон?

— А я не обязан отчитываться, — отозвался тот. — Отцепили, значит, надо…

— А я вам приказываю прицепить вагон!

— Нет тут вашей власти — другая губерния.

— Приказываю! — повторил Куропавин.

Тонкие губы начальника станции задергались, он качнулся к телефону на стене, повертел визгливую ручку:

— Товарищ Калистратов, прошу, — тут у меня хулиганство. Человек с оружием…

И словно бы через секунду явился плотный, крупный человек, одышливое дыхание его Куропавин, казалось, уловил сначала затылком, назвался: начальник линейного отделения милиции. Куропавин повторил свое требование — прицепить вагон к ближайшему поезду. И ровно бы соскочила какая-то невидимая защелка у блюстителя порядка: выхватив свой наган, он строго сказал:

— А ну!.. В каталажке посидишь, поймешь!

— Арестовать? Меня?! — захлебнулся Куропавин и тоже кинул руку к кобуре. — Уберите наган — хуже будет!

Сказано это было столь решительно, что тот понял: это не просто угроза — в маленьких, спрятанных глазах ворохнулось беспокойство, и он нехотя сунул наган в кобуру.

— Свяжите по селектору с начальником отделения дороги, — сказал Куропавин.

…Вагон прицепили к скорому поезду из Ташкента, — он вот-вот должен был отойти. И Куропавин, стоя в тамбуре, глядел на людей с чемоданчиками, свертками — их было человек десять, — приближавшихся к вагону. Чуть поотстав, по гравийной насыпи шел невысокий коренастый мужчина — новенький кремовый костюм, узенький в горошек галстук, в левой руке — желтый портфель, шляпа… «Нэпман! Жарко, видно, недорезанному буржую!»

Куропавин спросил:

— Кто такие?

— Делегаты на съезд профсоюзов, — ответили из толпы. — В Москву нам…

— Садитесь. Возьму. А вот того — нет!

Люди молча, смущенно поднимались в вагон, а человек с портфелем постоял, потом, повернувшись, пошел назад. Он был уже далеко, когда последний пассажир, в косоворотке и картузе, проходя мимо Куропавина, сказал:

— А зря вы так обошлись с товарищем.

— С каким товарищем? Нэпманом?

— Это ж Демьян Бедный, поэт…

Закупорило горло: «Мать честная! Пролетарского поэта в буржуи определил! Как?.. Как поправиться?..»

Поезд шел ходко, оставляя стрелки станции; говорливо постукивали колеса, отдувался впереди паровоз, упрямо втягивая состав в полумрак, сгустившийся перед стеной леса.

…В Москве вагон сдал честь честью, явился в Комуниверситет, в приемную комиссию, предъявил документы. И тогда человек в строгом френче с отложным воротником вдруг сказал: «Вам предложено явиться в ЦК, к секретарю…»

К секретарю ЦК? Зачем бы это?

Чуть скуластое лицо секретаря ЦК с аккуратно подстриженными черными усиками было спокойно, и спокойно, словно бы даже безучастно смотрели глаза сквозь стеклышки пенсне, зеркальные, с точечками света. И Куропавин, войдя в кабинет с тревогой — как-никак секретарь ЦК, по портретам только и знал, — молчал; возможно, хозяин кабинета уловил трудноскованное состояние Куропавина.

— Садитесь, — указал он на стул возле длинного, крытого зеленым сукном стола. — Как доехали? Без происшествий?

— Хорошо доехал! Происшествий никаких, товарищ секретарь, — осмелев, ответил Куропавин.

— А конфликт с начальником станции и начальником местного отделения милиции?

— Пустяки, товарищ секретарь…

— Ну расскажите!

Куропавин рассказал обо всем, происшедшем в то утро, стараясь изложить историю покороче, опуская, как ему казалось, мелкие, несущественные детали. В кабинете с широкими окнами, сборчатыми шелковыми шторами по бокам, спускавшимися словно застывшие волны к самому полу, было просторно и как-то открыто, обнаженно, что, верно, определялось не только строгостью, простотой обстановки, но и поведением хозяина, — тот почти минуту после выжидательно молчал, точно бы тем самым немо понуждал: «Продолжайте, говорите, слушаю вас». Губы прямой линией сомкнулись под тщательно подстриженными усами; бугристо раздавшийся по бокам лоб отливал матово-пергаментно. Строгой почудилась и низкая прическа, больше подчеркивавшая значительность лба, и Куропавину от всего этого запоздало открывшегося сделалось неловко: вот расхрабрился перед таким человеком, — и он замкнуто притих.

— А с Демьяном Бедным? — спокойно спросил хозяин кабинета.

— Тут виноват, промашка, — подавленно ответил Куропавин. — Но ведь в костюме, портфель, галстук… Чистый нэпман, буржуй!..

Скользнувшая улыбка осветила лицо секретаря ЦК, и он впервые окинул взглядом сидевшего перед ним совсем еще молодого человека.

— Ну что ж, идите, вызовут вас.

В общем отделе Куропавину выдали талоны — в общежитие на Басманную, в столовую на трехразовое питание.

Строгий, неразговорчивый инструктор во френче, лишь после этого подняв лицо, пощипал нижнюю губу, сдержанно проговорил, прищурив серые глаза:

— Чудите, товарищ Куропавин…

— Нет! Какие же чудачества? — Куропавин попрощался и вышел.

Закрыв за собой высокую дверь, прочел табличку под стеклом: «Тов. Белогостев А. И.» Усмехнулся рассеянно: «Ишь ты, Белогостев!»

Через неделю, в очередной раз взглянув утром на четвертую полосу «Правды», в верхний ее угол, пробежал привычно список вызываемых в ЦК. Обнаружил и свою фамилию — предлагалось прибыть в «орграспред». Значит, осечка, — не учиться тебе, Михаил Куропавин, в Комуниверситете.

Трясясь в душном, рассохшемся и скрипучем вагоне местного поезда, Куропавин вез в чемоданчике личное дело — пакет за пятью сургучными печатями: предъявит во Владимирском укоме партии. Сидел перед горевшей, распространявшей одуряюще-сладковатый угарный дух стеариновой свечой — одной из двух, что предусмотрительно вручили в кремлевской базе. Там же по талону отвалили целое богатство: кусок сала — толстого, розового, батон колбасы, буханку ситного хлеба и — совсем уж смешно — фунтов пять грецких орехов.

В те промежутки, когда сладковато-удушливая волна от свечи отбивалась гулявшим в вагоне ветерком, умерялся скрип, ему слышался негромкий, но твердоватый голос заворграспредотделом: «Учиться пока не придется, есть другое… Не все ладится на местах с разъяснением новой экономической политики партии. Есть трудности. Даже некоторые члены партии не понимают эту политику. ЦК решил направить опытные кадры в сельские губернии, уезды».

«Да, Михаил Куропавин, погорел ты, дал осечку на нэпманстве, — под мерные, как в зыбке, покачивания вагона думал он, — а теперь вот сам давай же и разъясняй…»

Секретарь Владимирского губкома партии Охримов, приняв его сразу и разорвав пакет, стал читать вложенную поверх дела записку, — сначала дрогнуло землистое лицо, после как-то живо заходили рыжеватые брови на морщинистом лбу, грохнул коротким открытым смехом:

— Н-да, творите вы…

— Веселое?.. — не удержался Куропавин.

— Веселое! — качнул тот головой на длинной жилистой шее и взглянул с искристыми, не улетучивающимися бесиками в умных глазах доброжелательно и тепло. — Сейчас знать не надо. После когда-нибудь!

Погруженный в воспоминания, Куропавин откинулся на спинку стула, радуясь редкой по нынешним военным временам свободной минуте: не трезвонили телефоны, не забит кабинет людьми, собранными на совещание, летучку, инструктаж, не входили сотрудники с докладами, за получением разъяснений, не толпились в приемной посетители с рудников, аглофабрики, свинцового завода, из городских предприятий и организаций, пригородных совхозов и колхозов. И в какой-то миг ему даже померещилось: да нет, время же не военное, а прежнее — мирное…

Время, когда «чудил».

Что ж, выходит, и вправду — чудил!.. Белогостеву не откажешь в меткости — в яблочко, как говорится, попал. А время и его, будто сивку крутые горки, поумотало: не тот уже Белогостев — посеклись, поредели волосы, стали пегими, будто взялись местами жиденькой ржавчиной; потучнел, разрыхлился телом, коверкотовый китель с отложным воротником уже не скрывает и сдобно-шанежную растечность плеч, и округло бугрившийся живот; черты лица тоже обмякли, растеклись; на короткой сметанно-чистой шее голову было трудно повернуть, и Белогостев при нужде разворачивался в плавной державности всем корпусом. А вот серые глаза как бы в противоречии с возрастом нежданно набрали цвет, налились синью, той спокойной ровностью, за которой таится властность, — миг, и они знобеют, синё леденеют… И та же привычка осталась: волнуется, горячится Белогостев — и тогда непременно подергивает, пощипывает губы собранными в щепоть припухло-подушчатыми пальцами.

Везло Белогостеву: работал он в аппарате не шумно, покойно, поднялся до завсектором промышленного отдела, были уже наметки — взойдет Белогостев еще на ступеньку: светила ему перспектива стать одним из замов в том же промышленном отделе — по цветной металлургии. Такое казалось делом решенным, оставались формальности, простое утверждение, и товарищи по работе относились к Белогостеву даже с какой-то приметной подчеркнутостью; он это отмечал, втайне сам готовился, «вживался» потихоньку в новую роль: как поведет себя вскоре с каждым, на кого обопрется, с кем можно водить дружбу, а с кем — оставаться лишь в деловых отношениях… Если бы, случись, понудить Белогостева, заставить признаться откровенно — по душе ли ему та работа, которой отдал многие годы, он бы не ответил бодрячком, этаким оптимистом-молодцом, что, мол, да, рад и счастлив: его представления о своем месте и роли были сложней, и в годы великой ломки он считал свою судьбу уж не такой бездольной и жалкой — пусть не на ступеньке верхней, пусть не в коренниках ходил, а все ж — верх, маковка, как-никак отсюда видней…

Но вышло так, что уготовила судьба ему неожиданный поворот — такое не чем иным, как громом средь ясного неба, а то и ударом из-за угла, не назовешь: Белогостева вдруг решительно повернули — секретарем обкома в Усть-Меднокаменск.

Тогда осенью в Москву, по вызову, уехал прежний секретарь обкома Митрофанов, да так и не вернулся больше в город. Всяко говорили: что получил-де секретное назначение, что послали как не справившегося с работой на Север директором леспромхоза, а кое-кто утверждал и другое.

А месяц спустя в Усть-Меднокаменске и объявился Белогостев. Созвали пленум обкома, кооптировали Белогостева в бюро, избрали первым секретарем. Что ж, в Усть-Меднокаменске он бывал и раньше, как работник промотдела, руководитель сектора цветной металлургии, наезжал обычно не один — с группой в два-три человека, с контрольными, а то и проверочными функциями, с делами области, как мог представить их себе с высоты прежней своей служебной вышки, был знаком, — по крайней мере, не новичок, не угодил с корабля на чужой, случайный бал.

Встречались они — Куропавин и Белогостев — в те короткие наезды Белогостева из Москвы всего раза два: сам Куропавин оказался здесь, в области, раньше Белогостева ненамного — и полного не набиралось года. Но все же еще осталась в памяти одна их встреча, тоже случившаяся в Москве, тоже в ЦК: тогда Куропавина, уже секретаря Свинцовогорского горкома, вызывали по планам «Большого Рудного Алтая». Завсектором промотдела Белогостев, улучив момент — шли по коридору к секретарю ЦК, верно, желая внести толику доверительности, — серые, как бы свежеомытые глаза его засветились, — с веселыми нотками в веско-осанистом голосе спросил:

— Больше-то, товарищ Куропавин, не чудишь?

— Как же! — коротко, прокуренно рокотнул Куропавин и, стараясь тоже все свести к шутке, кивнул на папку, которую держал Белогостев, — в ней лежали справки, расчеты-выкладки, схемы по «Большому Рудному Алтаю». — А это разве не чудачество! Битому, знаете, неймется.

— Ну, это зря, — построжел и до низкой басистости снижая голос проговорил Белогостев. — Государственное дело… Опошлить можно все! Не советую.

И замкнулся. По ковровой дорожке коридора хоть и приглушенно, но отрубисто печатались его шаги.

На другой день после пленума обкома, на котором Белогостева кооптировали в бюро и избрали секретарем обкома, он позвонил Куропавину в Свинцовогорск, сказал, что желает видеть, просит захватить с собой материалы по «Большому Рудному Алтаю».

— Главное, всю проволочку-переписку, всю волокиту по Рудному.

Время было уже послеобеденное, дорога до Усть-Меднокаменска не ближняя — сто двадцать километров, и, прикинув, что на старенькой, дряхлой «эмке» не обернуться, подумав, что, верно, Белогостев планирует встречу на завтрашний день, — иначе и не может быть, — Куропавин все же уточнил:

— Быть завтра, с утра? В обкоме?

— Да не-ет, — словно в слабом разочаровании протянул тот. — Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Давай прямо сейчас. Не в обком — время позднее, в обкомовскую гостиницу. Квартиры-то пока нет. Посидим спокойно, разберемся. Да ты-то не возражаешь? Готов на такой подвиг? Конечно, секретарю обкома надо бы самому явиться на место, понять, посмотреть… Но это еще будет! Понимаешь, есть нужда пока по бумагам разобраться да из первых, Михаил, рук узнать.

Последняя фраза показалась неожиданно мягкой, добросердечной, голос Белогостева потеплел, в нем прорезались нотки искренности, простоты, а уж обращение по имени и вовсе всплеснуло к сердцу Куропавина горячительный бурун, воспринялось призывом сделать шаг навстречу.

И он сделал этот шаг. Он собрался быстро, и вскоре «эмка», выехав из Свинцовогорска, натруженно проползла за Тишинкой по серпантину горы Козлушки, спустилась в долину, побежала по проселку, вьюжа позади желтую глинистую пыль, свивая ее в плотные жгуты. Успокаивающей предвечерней прохладой наливалась просторная пойма Ульбы, усеянная валунами, с белесо-галечными пересохшими рукавами, поросшая плотными охапками тальника, раскидистыми купами ветел, ольхи, смольно-зелеными, будто инородные заплаты, островками елей; и везде — зримые следы буйного половодья: наметы камней, вывороченных пней, корневищ, сучьев, целых лесин, ошкуренных, омытых, оттертых песком и галечником, высушенных солнцем, — все медово, глянцево блестело. Справа к дороге подступали почти вплотную скалы — замшелые, лобастые, ржаво-огненные, нависали грозно, угрюмо, — стискивалось непрошено сердце.

В гостинице в просторном номере Белогостев встретил радушно, в непритворной радости. И одет он был достаточно просто, хотя, как сразу оценил Куропавин, полуофициально: поверх белой рубашки с распахнутым воротом — домашняя коричневая куртка, однако брюки от костюма, отутюженные, со стрелками, черные туфли.

Пили чай вприкуску, тонкие стаканы в блестящих хромированных подстаканниках обжигали губы. Чай разливала полноватая, черноволосая, стриженная «под комсомолку», затянутая в шелковый халат жена Белогостева. Неторопливо, величаво уплывала за штору, прикрывавшую дверь в соседнюю комнату, — оставался развеянный запах каких-то духов.

Придавливая пухлыми пальцами листы, Белогостев читал привезенное «дело», перелистывал страницы, вновь возвращался к каким-то местам, видно, что-то уточнял. И Куропавин, прихлебывая изредка чай, посматривал на округлое всхолмие, вздымавшееся от затылка Белогостева над воротником рубашки, думал почему-то о том, что трудно, маетно будет ему тут после аппаратной, размеренной службы. И в ненароком пришедшей жалости, готовности быть полезным старался, заглядывая в листы, пояснить, прокомментировать — знал досконально, чуть ли не наизусть все собранные в «деле» материалы. Но Белогостев, не поднимая головы, не вникая в комментарии Куропавина, лишь изредка ронял односложно: «да, да». В конце, пришлепнув ладонью бумаги, поднял тяжеловатую, коротко стриженную голову и, попросив оставить все на день-другой, напружисто уставился на Куропавина.

— А Митрофанов на этом сломал себе шею… — И, возможно, сочтя это недостаточным, помолчав, кивнул куда-то через плечо, обтянутое байковой курткой: — Там определили: преступная бездеятельность. Так что…

И не договорил, точно убоявшись вслух произнести то, что думал. Весть же, с такой определенностью сообщенная о прежнем секретаре обкома, захолодила Куропавина, и у него непроизвольно, само собой, слетело с языка:

— Выходит, арестован…

Не ответив, Белогостев с усилием отринул от стола полное тело, и сразу глаза и выражение лица его скрылись в реденькой тени от настольной лампы, и он басовито, с натянутой игривостью сказал за штору, отделявшую вторую комнату:

— Веруня, ты нам организуй чего-либо посерьезнее чая!..

##### 2

С трудом пересиливая эти давние, но сейчас так свежо возникавшие воспоминания, Куропавин поудобнее устроился на стуле, взглянул на лежавшую перед ним раскрытую папку. Тусклый свет настольной лампы иногда как бы смигивал, пригасал: вероятно, на аглофабрике или свинцовом заводе подключали мощный потребитель энергии, и «Ульбинка» никла, будто живое существо под непосильным грузом, но после все же выправлялась — желтое световое пятно на папке оттаивало, ровнело. И сквозь как бы еще не отступившую отторженность, вызванную воспоминаниями, Куропавину утяжеленно пришло: «Вот тоже и в этой старушке «Ульбинке» загвоздка — не тянет, силенок маловато. Маракуешь, планы строишь — новую печь поставить на свинцовом заводе, а электроэнергию где занимать? У соседей? Нету таких. Хорошее дело комбинатовцы затеяли, — Андрей Макарычев, парторг, тут застрельщик: проверить резервы, но этим не обойдешься. Не-ет!..»

Вслед за тем подумал, что надо позвонить в обком, Белогостеву, переговорить о том, что неотложно нужно: выходить в высокие инстанции с предложением расширить свинцовый завод, увеличить мощь «Ульбинки», расконсервировать, продолжить проходку шахты «Новая». Война, интересы Родины, как он думал, диктовали такое решение как необходимость, как крайнюю потребность.

Он был далек от того, чтобы видеть в себе исключительную личность, обладающую прозорливостью, особым даром предугадывать, предвидеть движение событий, — скажи ему кто-нибудь об этом, назови его провидцем, он бы, Михаил Куропавин, посмеялся: «Обычный, обычный человек, чего уж медом губы мазать!» Однако и тогда, в тридцать восьмом, он смело и решительно предложил коррективы к плану «Большого Алтая», рассчитанному на три пятилетки, и отстаивал их непримиримо, получая щелчки по носу, и стоял на своем: и с «Ульбинкой», и с шахтой «Новой», и со свинцовым заводом…

Пододвинув решительно папку к себе, он открыл ее — телеграммы, письма, заявления, объяснительные записки. Стал вчитываться…

> «…Просим срочно сообщить, какие паспорта необходимы для приема снарядов военпредом тчк Каких конкретно материалов зпт инструментов не хватает выполнения спецзадания октябре-ноябре тчк Выполнение специзделий и сдачу их военпредставительству телеграфируйте ежедневно…»

Ну, понятно, — надо адресовать директору комбината Кунанбаеву — «для исполнения». Сделал в тетрадке пометку на самых первых страницах, где значились дела первоочередные и те, которые подлежали личному контролю: «Съездить завтра на механическую базу комбината, вникнуть в дела цеха, — не только снаряды, изготовление мин должны начать».

> «…По поступившим в ЦК КП(б)К сведениям, в Свинцовогорске находится известный художник-орденоносец, профессор Захватов, который в настоящее время работает барабанщиком в оркестре и сильно нуждается материально. Считаем совершенно недопустимым подобное положение. Поручаем Вам выяснить причины столь неправильного использования тов. Захватова на работе. Примите необходимые меры к созданию условий для его творческой работы как художника.

> О принятых мерах сообщите ЦК КП(б)К».

Куропавин грустно усмехнулся: профессор — и барабанщик в оркестре! Как же такое случилось? Как проглядели? Записал в тетрадку:

> «Найти и пригласить профессора Захватова для беседы. Заслушать горисполком, как вообще размещают и трудоустраивают эвакуированных».

> «Докладная записка о заготовке верхушек клубней картофеля… Задание по заготовке верхушек картофеля доведено до всех организаций, потребляющих картофель в общественное питание. Намечено провести (через школы и уличные комитеты) разъяснение среди городского населения о срезе и сборе верхушек…»

Что ж, дело: по одежке протягиваем ножки! Картошку из овощехранилищ вывезли — кормить армию, даже семенной фонд изъяли. Вот и придется по весне сажать верхушки, или «глазки», как их в народе именуют…

> «Справка к постановлению обкома КП(б)К о вывозе зерна из колхозов и совхозов. Такого количества — 28 автомашин, требуемых на основании решения обкома, в горорганизациях Свинцовогорска в наличии не имеется. Есть всего 7 машин, из них ходовых — 4…»

«Эх, машины, машины! — с тоской думал он. — Не машины — слезы».

Перед глазами очередная бумага — эта ему на подпись, адресована самому Белогостеву:

> «Согласно спущенным нарядам мы должны поставить для формируемой национальной дивизии 1000 штук котелков. Заготовка котелков сделана, необходима отделка, для чего требуется сернокислый никель, глауберова соль и олово, без чего мы не в состоянии выполнить наряд…»

«Н-да, надо подписывать, — тут у тебя нет другого выхода».

> «Докладываю, что наряд по призыву, — читал Куропавин следующую записку, — в воздушно-десантные войска Красной Армии выполняется. При этом ставлю в известность, что, поскольку требуемого контингента (к тому же особых физических данных) на общем учете горвоенкомата недостает, отбор производится из числа ранее бронировавшихся рабочих основных предприятий — рудников, свинцового завода, обогатительных фабрик, заводоуправления.

> > Военный комиссар майор У с т ю ж и н».

Вот тебе и на! Куропавин перечитал записку горвоенкома. Представил его литую фигуру, привычку супить, сводить брови. «Ну вот, значит, самых молодых, здоровых берут…» И, словно лишь теперь открыв разительное, веское доказательство, которого у него раньше, в том разговоре с секретарем обкома, не было, он, взвинчиваясь, мысленно заспорил с Белогостевым: «Вот что происходит — ножницы, да и только!»

И замолк, поняв всю наивность разговора «для себя», вздохнул, снова подумав, что надо звонить Белогостеву. Снял трубку и, когда телефонистка ответила, попросил соединить с Усть-Меднокаменском, с обкомом партии.

Вязкий голос ответил, знакомо растягивая короткое словцо «да», прокатывая его, будто по роликам:

— Куропавин… Кстати, кстати! Только ушел от меня Терехов. В промотделе беспокоятся: план не вытянешь за этот месяц. Смотри! Преступной халатностью квалифицируют. Сам-то чувствуешь? Или еще жареный петух не клюнул?

— Не знаю, что докладывал Терехов и о чем беспокоятся в промотделе обкома, — крепясь, сказал Куропавин. — И это не разговор, не метод работы…

— Но-но! Не понравилось — назвали «преступной халатностью»? Хотел, чтоб подушки подстилали? Деликатней?

— Не в формулировках дело. Есть объективные причины, в них надо разбираться — и Терехову, и промотделу. И помогать тоже надо, — сейчас переходный период от мирных дней к военным. Нам убавили поставку дефицитных материалов, реагентов для обогатительных фабрик. Цианидов на пятьдесят процентов, хромпика — на семьдесят пять, активированного угля наполовину, крезол совсем не поставляется — заменяем маслом Ашанского завода. Сами осваиваем литье футеровки для машин «саймонсов». И опять же квалифицированные кадры рабочих… Вот лежит свежая докладная горвоенкома: в воздушно-десантные войска из бронированных набирают.

Все это, не думая, слушает ли его Белогостев, Куропавин выложил на одном дыхании, словно бы единственное упрямое желание руководило им: скажу, выговорюсь, а там ладно уж, как получится! В трубке нетерпеливые покашливания — грозное, неотвратимое знамение. Закончил на спаде:

— Так что не надо стоять в стороне, не надо уподобляться американским наблюдателям… — Хотел добавить: «Терехову и промотделу», но не успел: возможно, вышла заминка, пауза перед этими словами, и Белогостев хрипнул в трубке — мембрана звякнула.

— Вся, что ли, исповедь? — перебил Белогостев. — Договоримся: ты не заблудший прихожанин, а я не поп, чтоб выслушивать твои душещипательные исповеди, вот так! Вижу, мы еще не поняли, что такое война! Психологию надо ломать, прежде всего у нас, партийных работников, и у людей, у народа. «Все для фронта, все для победы» — главный лозунг, но есть и другой: «Меньше просить у государства, больше давать государству». Вот вокруг этого и надо вести всю партийную, всю оргработу. Так-то! А это правильно, — ищите резервы, возможности, обходитесь местными силами. Выкладываться надо, мобилизовывать… Не на подушках спать. Что можем мы — посмотрим. Давай! — И, словно упреждая, чтобы Куропавин не положил трубку, повысил голос: — Стой! А план по свинцу, цинку, короче по всему, выложить до килограмма!

Странное, даже несообразное состояние, не вязавшееся со всем разговором, жестким, малоприятным, испытывал Куропавин: бездумно, со смешинкой слушал и воспринимал он Белогостева. И сам подспудно сознавал эту несообразность, и вызвано такое его состояние было тоже неожиданным, — почему, по какой причине вспомнился тот случай и сейчас лез, путая восприятие, мешая сосредоточиться?

В то воскресное утро двадцать второго июня он с трудом вырвался на утреннюю зорьку к Верхним Ключам — поудить хариусов; они поехали втроем, еще были Кунанбаев и начальник районного отделения милиции Прошин. «Эмку» оставили далеко и к Ключам пришли пешком, продираясь увалисто-каменным ложком, заросшим ежевикой, кустарником; и кто они такие — трое в рыбацком непритязательном одеянии, — признать было невозможно. На Ключах обнаружили мужика в старом рыжем малахае; непривычно вытянутое, темно-морщинистое лицо обветрено, шелушилось; колючие мелкие глаза из-под бровей смотрели неприязненно, отталкивающе; рот был все время открыт, как бы в оскале, и в обрамлении узких, тоже шорхлых губ, в провале рта — редкие, точно пеньки, зубы; двумя такими пеньками-зубами мужик зажимал окурок цигарки, щурился от едкого дыма. Куропавин спросил его: «Как дела?» «Ишшо не родила», — нелюдимо кинул он, глядя на удилище, на бурливую, перекипавшую в каменных валунах, искрившуюся в косых лучах восходящего солнца Ульбу. Они тут же забыли о мужике — пусть себе занимается своим делом, но когда стали ладить удочки, кто-то, кажется Прошин, поинтересовался, сколько будем ловить, и мужик, хотя и не к нему это относилось, подал скрипучий голос: «Лови, пока не посинешь!»

Они тогда подались выше, может, даже из-за этого нахохлившегося, неприветливого, будто старый, немощный коршун, мужика.

События в тот день захлестнули, завязали всё «морским узлом», прискакал посыльный — война! — и та пустяковая, случайная встреча на рыбалке выветрилась, а вот надо же — когда проклюнулась, оказала себя! Теперь эти ответы: «Ишшо не родила», «Лови, пока не посинешь!» — почему-то вертелись на языке Куропавина, и его до бесовского наваждения подмывало произнести их вслух, сказать с шутливостью в трубку.

— Ты чего молчишь-то? — снова торкнул голос Белогостева. — Партийный билет в кармане?

— Пока в кармане, — спокойно ответил в трубку Куропавин, разом осознав, что разговор окончен: говорить об «Ульбинке», о плавильной печи на свинцовом заводе, о шахте «Новая» — ни к чему…

Что ж, он не сахарный, не растает, да и закалки ему не занимать: не такое видел и сам умел, когда надо, без «обкладывания подушками» разговаривать. Однако в этом случае оказался неподготовленным: думал, что Белогостев выслушает его, нет, не его прорвавшиеся жалобы, а планы, замыслы — по свинцовому заводу, шахте, «УльбаГЭС». Поднималось раздражение против себя: «Белогостев умело оттягивает, не доводит до прямого разговора — гонит зайца дальше, а ты по пустякам поддаешься, выдержки не хватает… Так и запиши».

Телефонный звонок показался столь неуместным, ненужным в сплавленной тишине, что Куропавин невольно вздрогнул.

Директора комбината Кунанбаева он признал по первым словам: голос у него негромкий, с чуть приметной напевностью. Он вообще не повышал голоса, не наливал его мало-мальски «металлом», даже в самых сложных ситуациях. Куропавину по душе такая его черта. Впрочем, нравилось не только это: Кунанбаев в делах проявлял себя вдумчивым, рассудительным, неспешным, но и настойчивым, и целеустремленности было предостаточно. Приметил его Куропавин в год своего приезда сюда, в Свинцовогорск, знал и его биографию неплохо, зачинавшуюся в этих же краях, неподалеку.

Родной аул Кунанбаева Аблакетка лепился саманными слепыми дувалами у самого подножия горы, гранитно-голой, лишайчатой, летом дышавшей нестерпимым зноем, кишевшей змеями-медянками, ящерицами; в зарослях карагача прятались куропатки-каменки, в россвети на отвесных скалистых уступах застывали, будто изваянья, горные козлы. В двадцатом году, когда свежие ветры достигли и сюда, к горам, аульчане изгнали своего бая — вынесли решение на сходке. Аблай покинул аул поутру, навьючив свое добро на верблюдов и лошадей, зло тряся жидкой сивой бородой, на гортанном срыве кричал, что еще вернется, однако аул праздновал — от мала до велика; только и слышалось ликующее: «Аблай кетты! Аблай кетты!» — «Аблай ушел! Аблай ушел!»

В первую административную перепись, какую проводила новая, Советская власть, аул так и включили во все книги — Аблакетка.

В год смерти Ленина, лишь только пришла в Аблакетку весна, освободилась от снега Змеиная гора — лишь в расселинах снег еще лежал буртами соли-сырца, — ушел из аула Кумаш Кунанбаев, перекинув через плечо сумку-коржын, набитую снедью: сушеным мясом, лепешками, сырами — куртом, еримчиком. До лысой сопки, откуда открывался вид на Усть-Меднокаменск, зажатый излучиной Иртыша, провожала его аульская босоногая ребятня; дольше всего, будто эскорт, рассыпавшийся по солончаковой степи, бежали за ним псы-овчарки, чуявшие, казалось, что уходил он надолго. Постриженный наголо, в лисьем малахае, ватнике, ичигах, рослый паренек выглядел старше своих четырнадцати лет. Стоя на сопке, смотрел он в тысячеверстную даль — где она, та Москва? Не знал, каким тернистым окажется его путь, — лишь на третий месяц, обворованный, голодный, отдав на какой-то станции за кусок хлеба пустую и ненужную шерстяную сумку, добрался он до Москвы и угодил в ночлежку на Хитровом рынке. Но… не было бы счастья, да несчастье помогло: в одной из облав задержали и его, доставили вместе с другими в Чрезвычайную комиссию, терпеливо, подробно расспрашивали. Он же, глядя затравленным зверьком, полыхая запалыми черными глазами, повторял: «Кызык, кызык моя… Аблакетка моя…»

Все же нашли человека, который вдруг заговорил по-казахски, и Кумаш, не веря своим ушам, бросился к нему как к родному: «Кызык бар, кызык бар?» Но тот оказался русским, жившим долго в экспедициях на Риддере, он-то и понял, чего хотел худой, голодный и босой казашонок из безвестной Аблакетки: учиться. Его отвезли в трудколонию, где он постиг школьную грамоту, профессию токаря, а после, уже с металлического завода, направили токаря Кумаша Кунанбаева на рабфак, потом — в горный институт…

В трудные годы появился инженер Кунанбаев в Свинцовогорске и прошел все ступени — от мастера участка на Кречетовском руднике до главного инженера — ошеломляюще стремительно — за полтора года. В год «большой беды» — обвалов на Соколинском руднике — Кунанбаева назначили начальником этого рудника. Толково и решительно повел дело молодой инженер: восстановили разрушенные горизонты — «вылечили» рудник. А позднее, когда Куропавина вызвали в Москву вместе с директором комбината Бухановым и того освободили «как не справившегося с руководством важнейшим в цветной металлургии комбинатом», бюро горкома и предложило на этот пост Кунанбаева.

Сейчас Куропавин обрадовался успокаивающему, плавно-мягкому голосу директора комбината, хотя с первых слов понял, что не отрадную, а, напротив, неприятную весть сообщает Кунанбаев в столь поздний час: на топливном складе на исходе кокс, есть опасность, что «закозлят», встанут ватержакеты на Свинцовом.

— Надеялись, эшелоны с коксом придут по графику из Кузбасса. Бомбим руководство дороги телеграммами, ответ один — перегрузка военными эшелонами, — пояснил он потухшим голосом и замолк, словно ожидая осуждения.

— Загвоздка в отделении дороги? Составы с коксом не пропускает?

— Да, ссылаются на перегрузку, — подтвердил Кунанбаев. — Фронтовое, мол, задание. У нас будто не фронтовое!

«Фронтовое задание. Фронтовое… — вдруг осенило Куропавина догадкой. Слова эти ровно бы прилипли в сознании, он их невольно несколько раз повторил. — Постой, постой! — заработала мысль. — Фронтовое задание… Не просто план, что давно известно, привычно, а вот — фронтовое задание! Да — официально вручать! Принародно. Бригадам, участкам, цехам. А то и руднику, аглофабрике, свинцовому заводу? Ого! Обдумать, обсудить!»

И опять быстрая пометка в той «личной» тетрадке.

Всего короткие секунды прошли, пока промелькнули эти мысли у Куропавина, но ему показалось — долго молчит, долго не отвечает директору комбината.

— Вот что… — пересиливая себя, сказал он. — Надо держаться. По сусекам, как говорится, скребите да метите. А с дорогой свяжусь сейчас.

— Скребем, метем, Михаил Васильевич, — сусеки пустые!

— Ну давай, давай! — в нетерпении вырвалось у Куропавина.

Он попросил телефонистку связать его с отделением дороги, показалось даже, что и трубку еще не положил на рычаг, как дверь в кабинет вдруг открылась, и Андрей Макарычев, приглаживая на ходу волосы, выпалил:

— Беда, Михаил Васильевич! Хоть в петлю полезай…

Глядя на молодого парторга, — видно было, что тот взбудоражен, — Куропавин усмехнулся про себя: в самый раз охладить.

— В петлю-то зачем? — спросил он, делая вид, что ищет что-то в папке. — С коксом, что ль?

— Знаете? — Андрей Макарычев пододвинул стул, сел, дышал неровно, видно, не шел — летел.

— Сейчас вот с отделением дороги свяжут. Сколько продержатся ватержакеты?

— Не знаю. Уже обычный уголь добавляют в засыпку…

— Спали, не били в колокола-то? В святцы, что ль, забыли заглянуть — поди, подсказали бы, что кокс кончается!

— Три дня телеграммами обмениваемся. Как в Лиге Наций!

Зазвонил телефон, и Куропавин поднял трубку. По сиплому, прокуренному голосу, как бы чуть заикающемуся, узнал начальника отделения дороги Труфанова, нескладного, с крупными желтыми зубами, не выпускавшего и на секунду папиросу изо рта, обычно одетого в коверкотовую форму, шитую просторно, мешковато сидевшую на нем. Куропавин без обиняков выложил: кокса на комбинате ни грамма, свинцовый завод на грани остановки.

— Да знаю, знаю! — сипя, взвился тот. — Твои уже засыпали, не телеграммы — град! Нет, нет, понимаешь? А что делать-то? Что?.. — В распаленности, импульсивности он словно бы натыкался на невидимую стенку, отскакивал, опять налетал: — Нет, нет! Ты пойми — заданье, фронт! Голову на плаху? Эшелоны — войска, техника — дорогу забили… К Джигартаняну проскочил состав, а к вам… Нет, ты загляни сюда! Сам в диспетчерской сижу…

— А вот завод встанет, свинец для фронта не дадим, — прервал его Куропавин. — Это как? Вина за срыв полностью будет на дороге. Даю срочную телеграмму не вам, товарищ Труфанов, а в ЦК.

Голос начальника отделения дороги взлетел до визга, казалось, Труфанову вдруг сыпанули каленых углей в штаны, — теперь был слышен даже Макарычеву:

— Нет, нет! Ты погоди! Погоди! Колесо, значит, катишь! Колесо? А я уже без тебя под ним, оно по ногам… По ногам! А там, гляди, и к голове, чик — и нету! Нет, нет, ты давай! Все едино, все!

Куропавину хотя и стало жалко Труфанова, тому и в самом деле, должно быть, приходилось туго, но он не мог сказать ничего в утешение, потому что знал: беда надвигалась на них реальная, неотвратимая.

— Я все сказал: посылаю телеграмму в ЦК, товарищ Труфанов.

И положил трубку. И тут же острым прочерком сверкнула в памяти фраза Труфанова, на которую поначалу не обратил внимания: к Джигартаняну проскочил состав!.. Теперь же она высветилась отчетливо.

Джигартанян, управляющий базой пароходства… Коренастый, на чуть кривоватых ногах, ходит по-утиному, переваливаясь с боку на бок, но быстрый, порывистый. База его хотя и находилась в Усть-Меднокаменске, к ней тянулась ветка со станции Заслон, однако подчинялась Иртышскому пароходству, и Джигартанян любил козырнуть своей независимостью от «областного начальства». Куропавину уже приходилось сталкиваться с ним: как-то зимой, из-за заносов, дорога с перебоями поставляла уголь, и Куропавин обратился к Джигартаняну с просьбой выручить — дать несколько вагонов угля взаймы. «Слюшай, — ответил тот, нахохлившись, — вы люди большие, дела большие: свинец, золото, полиметалл… Джигартанян — человек маленький, не замечают Джигартаняна — есть-нет! — Он покрутил короткопалой рукой в воздухе. — Гости звать — нету Джигартанян. Понимаешь? А Джигартанян — человек государственный: водный артерия служит, пароходство служит…»

Озорно блеснув глазами, чем вызвал недоумение Макарычева, Куропавин вновь снял трубку, попросил связать его с Усть-Меднокаменском, разыскать на квартире Джигартаняна, кивнув Макарычеву:

— Есть тут у одного человека кокс…

— У кого?

— Сейчас поймешь! — ответил Куропавин и, прикрыв ладонью трубку, добавил: — Придется пойти на одну операцию… — И — уже в трубку: — А-а, товарищ Джигартанян? Здравствуйте! Звоню-то чего? Ты прав, товарищ Джигартанян, плохие мы люди, до сих пор не познакомились, давайте исправим положение. Театр к нам эвакуировался, начинает спектакли. Завтра открытие. Классным вагоном доставим тебя сюда и обратно. Примем почетного гостя как следует…

В трубке — сдержанный смешок.

— И от товарища Джигартаняна ничего? Совсем?

— Ничего! Просто — решили ближе познакомиться. Справедливо будет. Согласен, товарищ Джигартанян?

— Театр — это можна, гость — можна…

— Завтра воскресенье. Вот с утра и давай. Наш товарищ будет у тебя. Договорились? До встречи, значит. — Куропавин положил трубку, лицо разгладилось, жарок возбуждения проступил на обтянутых скулах, губы подрагивали, тянулись в веселой игре. Сказал: — Что ж, подвигайся-ка, парторг, ближе. Отчудим, не привыкать! В Усть-Меднокаменске есть товарищ Джигартанян, перевалочной базой пароходства правит. Ба-а-а-льшой любитель культуры! Все просится в гости, театр, видишь ли, любит. Так вот, слушай задание!..

И Куропавин прихлопнул ладонями по столу, — легким звоном отозвалось дерево.

### ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

##### 1

Попервости он не понял, что очнулся лишь спустя сутки после той бомбежки, не знал, что «юнкерс», прошитый очередью его «дегтярева», рухнул, протянув всего километра два над лесом, и взорвался, ткнувшись в землю. Накатный гул взрыва отозвался в лесу, но Костя Макарычев, отброшенный страшным ударом, его уже не слышал. Последнее, что он видел, — полоснуло рядом кроваво-красное пламя, и вслед за тем — кромешная темнота…

Было до странности тихо, безжизненно, словно все вымерло. Костя лежал лицом вниз, и глаза его видели впереди, над землей, возможно, всего на несколько метров. Еще не отдавая себе отчета, что с ним и где он, пошевелил руками и ногами, пытаясь приподнять голову, но тело было чужим, непослушным. Все же он увидел перед собой пучок высокой травы, показалось, осоки, — сахарно-белый иней пушисто убелил узкие листья, и вместе со слабым, отдаленно возникшим выводом — заморозок! — серебристый налет увидел и дальше — на сучьях, палых листьях, усеявших землю, и ощутил острую, до помутнения жажду… Пить, пить!

Он застонал, хотя и не услышал собственного стона. Пересиливая помутнение, еле подтянул к себе куст травы, пригнул его ко рту, припав запекшимися губами, жадно слизывал холодивший иней, — стаивая, он лишь увлажнял воспаленный язык.

Быстро устал, хотя прохлада и влага все же взбодрили его: словно бы какие-то живительные, еле ощутимые токи растеклись по жилам — щекотно и терпко. Отдохнув и опять уткнувшись в согнутый пучок травы, Костя Макарычев вновь слизывал иней, заметно чувствуя силу, как бы откуда-то, из неведомых тайников, возвращавшуюся к нему мало-помалу и копившуюся в нем. Повернулся, ощущая мелкие биения и беспомощность ослабленных мускулов в ногах, попытался подняться, встать; он даже полувстал, опираясь на руки, но — как только оторвал руки от подмерзлой земли, попробовал удержаться на ногах — осел на бок.

Перевернулся на спину и, лежа, попытался вспомнить все, что приключилось с ним. И вчерашний бивачный лагерь остатков батальона, налет немецких бомбардировщиков, стрельбу по ним из ручного «дегтярева», Кутушкина с узлами, с двумя дисками в руках… Он только не мог восстановить в памяти, что произошло потом — и с ним, и с Кутушкиным.

Приподнялся, сел, отдыхая; силясь, разулся и, растерев ледяные стопы, перемотал портянки, потихоньку стал подтягиваться к елочке, которую приметил метрах в двух позади себя, — две-три ветки ее были обрублены осколками. Перебирая руками по гнувшемуся стволу, поднялся на ноги и, удерживая равновесие, оглядел пустой, оголившийся за одну ночь лес.

Постояв, полуосмысленно соображая, что где-то тут был лагерь батальона, вернее, его остатков, Костя побрел, нетвердо ступая в жухлых листьях, прошел несколько шагов и наткнулся на каску. Она тоже была заиндевелой с одного боку, на расстегнутом тренчике различил свои инициалы, выведенные химическим карандашом: «К. Ф. М.». Поднял каску, обтер рукой иней и, надев ее, побрел дальше.

Наконец, среди мелколесья, обнаружил место, где был последний привал батальона; он блуждал в тупости, плохо сознавая, что здесь произошло, разглядывал то брошенную портянку, то иззмеившуюся обмотку, ботинок, окровавленный бинт, примятый лапник, валявшиеся котелок, каску… Глубокие черные воронки, залитые по дну водой; вывороченные березки и осинки, придавленные, а то и вовсе заваленные землей. Пустынно и тревожно. Дыханье забивало рвотным духом. Обойдя очередной завал, Костя оказался возле трех росших рядом елей — ветви их сплелись в одну крону, — и взгляд его наткнулся на свежий земляной холм, насыпанный ровно, аккуратно. Ствол крайней ели был стесан снизу, и кто-то неровно, печатными буквами вывел химическим карандашом на изжелта-белой древесине:

> «Кривошеин Н. И., Симаков З. П., Афонин П. М., Кротов И. В. …»

Читал Костя, шевеля синими, сохлыми губами, слабо сознавая, что это его товарищи, бойцы, которых он знал по кадровой службе, а теперь, выходит, их нет, зарыли тут. Кротов и Симаков из их роты, даже из третьего взвода, которым командовал новичок, младший лейтенант Чайка, вместо лейтенанта Санина — тому в первом же бою осколок снаряда ровно секачом отхватил кисть левой руки.

На стесе ствола значилось фамилий десять, — предпоследней была его: «Макарычев К. Ф.». Не сообразив, что это значило, не придавая значения, Костя снова поплелся, обходя брошенный лагерь, и вскоре вышел к знакомой поляне и не узнал ее: она была вся взрыта, три или четыре воронки, рваные, будто гигантские язвы, вспухли на ней; взрывами повалило несколько деревьев, другие — искромсало, посекло; не было того надломленного дерева, в слом которого Костя и пристроил «ручник», — зияла, топорщась глыбистыми, вывороченными краями, самая большая воронка. И Костя вдруг во внезапном осветлении, оглянувшись и не видя за деревьями могильного холмика, понял: его тоже посчитали погибшим, заваленным, погребенным этим взрывом… И впервые за все время, пока он обходил покинутый лагерь, он осознанно подумал: где батальон, где Кутушкин и что ему, Косте Макарычеву, кого посчитали убитым, теперь делать? И впервые же эта глухость, пустота леса вдруг испугали его, и он готов был бежать сам не зная куда — только подальше, только бы уйти от этого места! Но внутренний голос настойчиво подтолкнул: «Нет, ты сначала обойди поляну, обойди!»

И он побрел по краю поляны, обходя островки густого, с жиденькими метелками тростника, цепляясь за никлую траву, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. И не заметил бы ничего, и прошел бы дальше, если б с самого края поляны, по ту сторону тростника, не взлетела, стрекоча, сорока — черно-белое хвостатое тело ее вихлясто промелькнуло к лесу. Подумав, что сороки попусту не гоношатся, Костя свернул к тростнику и, раздвинув его, увидел лежащего ничком, неуклюже раскинув руки, человека: под каской — рыжеватые волосы, знакомая подсеченка на затылке… Тамбовчанин Кутушкин!

Чувствуя, что некрепкие ноги подломятся, Костя, торопясь, переступил по кочкам, опустился на колени, попробовал повернуть к себе исцарапанное, в запекшейся крови лицо тамбовчанина и вдруг разобрал чуть слышное:

— Пи-ить…

— Сейчас, сейчас! Погодь, друг…

Радуясь, что Кутушкин жив, что он теперь не одинок, не задумываясь, как все дальше выйдет, Костя шагнул сквозь тростник, на ходу сдергивая каску, помышляя об одном: зачерпнет воды из лужи, напоит Кутушкина.

На четвертые сутки, к рассвету, они набрели на поляну, и в сбитом, холодном тумане, истощенные, голодные, залегли на окрайке, у куста волчьей ягоды. Сколько ни вглядывался Костя, а в парной предроссвети ничего не различал. Кутушкин же, вжавшись с другой стороны куста в притрушенную прелью землю, вскоре шепотом сообщил:

— Вон, супротив, стожок сена видать небольшенький! Переднюем, посушимся. В стожке-то благодать!

Косте Макарычеву не хотелось говорить. Да и вообще за эти четверо суток они говорили мало. Передвигались только вечером да в утренние часы, пока не рассветало, не занимался очередной квелый день: после первого заморозка погода устоялась мокрая, пасмурная, пепельной беспросветью обметало небо. Днем же отыскивали место, старались забиться в чащобу, отлеживались. И передвигались они не шибко, особенно в первые два дня: у Кутушкина оказалось касательное ранение в голову — осколок скользнул за ухом, «пропахав» до кости, — голова от боли раскалывалась. Второй осколок прошил мякоть левой голени, и Кутушкин больше сидел закрыв глаза, цепенея от головной боли. Он был терпеливым — не стонал, не жаловался, шагал прихрамывая, опираясь на палку: к концу первого дня нога вспухла, вскраснелась. Костя нарвал листьев подорожника на заброшенном лесном проселке, который они пересекли к вечеру, и на привале примотал листья к ране на голове бойца, напихал их и в сквозную дыру в ноге, орудуя шомполом СВТ, которую они нашли неподалеку от того места, где Костя обнаружил тамбовчанина. К утру Кутушкин ожил, в детском удивлении и умилении смотрел на приспалую ногу, качал головой: «Прямь лекарь, и вся недолга!» Курносый, широковатый нос его смешно, в довольстве морщился. Снова он задумывался, напряженно прислушиваясь к приглушенному в сыром воздухе отдаленному перекатному гулу боя, мечтал:

— Вот к своим-то б! К младшому Чайке, капитану Шивареву, — к своим бы…

Первые дни Костя сам через силу плелся, — верно, как он считал, печенку зашибло, когда отбросило взрывом. Привалы делали, когда набредали на низкорослые, с дымчато-сизыми листьями заросли черники и голубики, набрасывались на ягоды, ели с жадностью, набивали до тошноты животы, отлеживались.

Костя сказал как-то:

— Что уж тут, калеки оба! Когда так-то добредем? И где те свои, где?

Размышляя над происшедшим там, на последнем привале батальона, кажется, понимал, как все вышло: они с Кутушкиным дальше всех оказались от лагеря в тот налет, и, верно, потом, когда снимали лагерь, хоронили убитых, до них с Кутушкиным попросту поиски не дошли, а то и проще — кто-нибудь видел, как сыпались бомбы на поляне, посчитал и их убитыми, погребенными под земляными навалами. Не понимал Костя Макарычев лишь одного: его фамилия там, у захоронения в лесу, значилась на стесе дерева, а вот фамилии тамбовчанина не было. Числили в живых? Или просчитались при перекличке?

На одном из привалов Костя Макарычев и сказал, о чем думал, как вышло тогда. Равнодушно выслушал Кутушкин, не теряя попусту время, он обихаживал, перематывал рану на ноге и будто даже пропустил сказанное мимо ушей, а завязав заскорузлый грязный бинт, попробовав — ладно ли держится, отозвался:

— А мне в этой заварушке погибать никак нельзя. Не с руки, вишь ли. Да и погодь: одолеем все, переборем…

«Не с руки так не с руки!» — едко подумал Костя Макарычев: спокойствие, непонятная уверенность тамбовчанина начинали раздражать его, заводить с полоборота, но он промолчал.

Отлежавшись малость под кустом, обошли поляну по краю и оказались возле стожка. Сено было «нонешнее» — так определил Кутушкин, — еще не улежалое, и вскоре они выгребли у основания стожка нишу, забрались в пыльную теплынь и, сморенные усталостью, пьянящим, прелым духом травы, уснули.

Проснулся Костя Макарычев в какой-то душевной непрочности, томности, — должно быть, от духовитого сенного настоя, — и, однако, ощутил: сил, крепости прибавилось. За все эти дни блужданий по лесам, черепашьего, горького и упорного движения к своим, на далекую канонаду боя, что было для них надеждой, светлячком — наши там воюют, бьются, быть может, задержали фашиста, остановили, — они впервые выспались, отдохнули. Отошло и за душу бравшее разочарование: они не приближались, как им того хотелось, к желанной передовой, в иной час создавалось ощущение — наоборот, она отодвигалась, удалялась от них. Кутушкин — у кого слух был потоньше, чем у алтайского бурундука, — случалось, изрекал, кряхтя в неудовольствии: «Ить, опять подале отошло… Жмет, треклятый!»

Покосившись — проснулся ли тамбовчанин, Костя увидел: тот лежал рядом с открытыми глазами, не мигая смотрел из ниши вверх в рыхлое небо. Лицо спокойное, умиротворенное; темноватые и редкие брови теперь меньше нависали на глаза, и они показались не такими уж маленькими, пуговичными, какими представлялись раньше. Да и широковатый, ноздрястый нос сейчас не так был резко очерчен, оттого какая-то грубоватость, открывавшаяся обычно в лице Кутушкина, смягчилась, на нем слабенько проступала мечтательность, и тамбовчанин казался расслабленным и размягченным.

— Звезды, поди, считашь? А то будто у бабы под боком отогрелся? — усмехнулся Костя, желая подзадорить, уколоть Кутушкина. — И война уж не война…

— Этт верна, — отозвался тот, не меняя ни позы, ни просветленности в лице, — о ней думаю, о женке своей…

— Думай не думай, паря, а говорят, баба — што коромысло: и косо в ей, и криво, и на два конца.

Словно бы не расслышав сказанное, а вернее, не приняв сказанное Костей, может, оттого, что настрой Кутушкина был таким, что душой «слышал» только себя, он в прежней тональности проговорил:

— Она у меня, Любаша-то, плоха и верно — горбатенька…

— Чего ж ты на такой-то? По любви?

— Как сказать? Жалостливый всю жизнь был, а жалость и любовь — это, почитай, одно на одно. — Кутушкин улыбнулся какому-то воспоминанию, осияли глаза под косыми веками. — Добрая она, Любаша! Уж такая, што другой навроде и нет А доброту, коли нет ее, так и за золото не купишь.

И замолчал, будто пришедшее ему видение не исчезло, стояло перед ним, и он в тихой радости не только не отгонял это видение — удерживал его, наслаждался неспешно.

В ворохнувшейся зависти Костя с нарочитой небрежностью сказал:

— А у меня баба баская!.. Даже с брательником из-за нее нелады!

— С брательником?

— С младшим, Андреем… Большая шишка. Перед самой войной, по весне, получил известие — парторгом комбината назначен. Свинцовогорск на нашем Беловодье — всему голова, а комбинат в городе вроде ступицы в колесе — вся опора. Вот и считай, кто есть брательник мой Андрей…

— Што ж за края такие? — спросил Кутушкин. — Беловодье… Вот ты ранее сказывал — горы у вас, леса, буйные речки каменья с человечий рост ворочают… У нас речка Челновая, в Цну впадает, так придешь на берег, душа те и в раю: камыш, ветлы, вода не шелохнется… Дикие, что ль, какие ваши края?

— Бергаловские!.. Ну, дикие не дикие, а зверство всякое бывало. Золото тут тебе, серебро да свинец… Ну, и руки разные тянулись — вроде демидовских, царских, заграничных, колчаковских… А где грабеж, там и зверство!

— У нас Антонов-то — ух! — тоже, гадина, гулял! Пожарами да кровью тропил Тамбовщину. Отца шашками в сельсовете порубили, а после — на крыльцо повесили да водой облили: январь на дворе — ну и ледяной, порубленный кусок… Три дня пьянствовали, буйствовали — тело не снять, досточку повесили: «Советская собака».

— Хитра ли штука — кому где умереть! — протянул Костя. — Вот косая и нас обложила, ровно волков.

Кутушкин помолчал, будто осмысливая сказанное товарищем, качнул забинтованной головой, брови перекосились, небритое лицо стало строгим.

— Не в том дело — «кому — где», а в том — «как»! В районном центре у нас памятник — мрамор гладкий, черный, — так фамилия отца среди других высечена!.. А насчет смерти я сказал — не с руки мне пока.

Косте почудилось, будто в словах тамбовчанина прозвучал скрытый упрек и за то, что он неумно сказал о смерти, вроде бы оскорбив память Кутушкина об отце, и за неверие в их спасение, — из глуби наплыл морозец — ишь, отчитал, выговорил!

Костя с жестковатой усмешкой спросил:

— Или не навоевался еще? Не с руки-то почему?

— И такое есть, — спокойно ответил Кутушкин. — Есть и другое: Любаша не вынесет!..

— Сказанул! Другой пригрет, сыщется!

— Нет, с Любашей не выйдет, — возразил Кутушкин, — уж знаю так знаю.

— Чудной ты, тамбовчанин! Бабу приласкай, пригрей да посмелей с ней — не устоит, не-ет… — протянул Костя, явно наслаждаясь духом противоречия, какой разгуливался в нем брагой, — было желание расшевелить Кутушкина, вывести из равновесия. — Нету такой, чтоб устояла против мужского напору! Нету, не родилась, пра, тамбовчанин.

Кутушкин, казалось, не слышал его, точно бы Костя Макарычев вовсе не громко, забыв всякую предосторожность, войдя в раж, говорил, а лишь немо, беззвучно открывал рот; на лицо Кутушкина опять просочилась неуверенно мечтательность, и он словно бы опять отъединился, отгородился от всего; он весь был где-то далеко — не в этой копешке сена, приютившей их, давшей им возможность скоротать день, отдохнуть. И, оглянувшись после своей тирады на Кутушкина, вмиг захлестываясь пришедшим — вот и кривенькая-горбатенькая она у него, и еще леший знает что там, а вон, млеет да плавится, — Костя осекся, будто его попридержали за недоуздок, осадили.

И верно, Кутушкин поначалу слушал, как под самым подом стожка шуршали в сене, копошились полевки; как в мозглом воздухе канонада боя, казалось, еле погромыхивала, — и в какую-то секунду ему почудилось до острой яви: он дома, в родном селе Красное, и никакая не война, не бой где-то там, в отодвинувшейся дали, это старый одноухий пес Селиван, забившись с костью под амбар, довольно урчит, и урчание его то замирает, то возвышается. Он жил в этой яви, мысленно проходя от дома к дому, по крутояру, по-над Челновой, неподвижной, вроде залитой расплавленным варом; по садам — будто в бело-розовых хлопьях снега… А чего, чего вдруг весной, да еще в яблонев цвет он видит село? В лесу вон — непогодь, осень! Явившись еще тогда, когда он первым очнулся, вопрос этот точно бы застрял в нем, и позже уж, во весь разговор, какой Макарычев с раздражением, хлесткостью навязывал ему, то видение родного села, яблоневых садов стояло, яркое, неотступное, не улетучивалось, невольно и зримо окрашивало и его, Кутушкина, ответы. И слова и тон Макарычева никак не возбуждали, не вызывали у него протеста, — все доходило до него словно бы через своеобычный душевный фильтр, в котором отзывались теперь лишь чистые, благодушные струны. Впрочем, Костя Макарычев своим неодолимым желанием задеть тамбовчанина, вывести его из равновесия, напротив, даже подкреплял состояние Кутушкина: тому в благодушии, сквозь размягчающие отблески давнего приходило — чего злится, терзается душой человек?

— Не скажи, мил человек… — запоздало отозвался он. — За всех не знаю, а Любаня, коли так, — исключение из правилов.

— Нет, ты гляди — исключение! — Костя резко вскинулся на локоть — полевки затихли, оборвав свою возню, писки, — воззрился на товарища. — Так пошто порча-то у нее? От природы, с рожденья?

— Не-е-е, в девятый класс как стала ходить, так и вышло. Митяй Устинов у нас… озорничать горазд.

— Озорничать и я был горазд!..

Кутушкин покосился на Макарычева, и словно бы благодушие неровно сползло с его широкого небритого лица, и что-то недоброе скользнуло в глазах под реденькими бровками.

— Вишь, озорничать… Озорство озорству рознь. Митяй тот заманил Любашу на качели, а после раскачал да сиганул. Любаня не удержалась, — ну и доской… Два года, почитай, в больнице, в гипсу. — Кутушкин завозился, намереваясь выбраться из норы, в которой, подсохнув, стало пыльно. — Созорничал, а в одночасье — беда…

Выбравшись наружу, на ходу нахлобучивая пилотку на забинтованную голову, он пошел, прихрамывая, в сторону ближайшего редколесья и вскорости растворился, потерялся из виду.

Не появлялся он долго, возможно с полчаса, и Костя, отмякнув от злости, заволновался: на ногу-то не крепок, да, гляди, на немцев напорется не ровен час. Вылез из стога, ежась от знобистости, проверил — есть ли патроны в магазине СВТ, оставленной Кутушкиным, ощупал карманы накинутой шинели, — тупо перезвякнули две гранаты. Что ж, идти надо, искать, пес его возьми!.. И тотчас его испугала впервые осознанная мысль: он, Костя, боится потерять Кутушкина, остаться один. В памяти промелькнули эти дни и ночи их продвижения на канонаду, к своим; дважды наталкивались они, выходя на дороги, на немецкие тыловые колонны, но всякий раз укрывались, избегали столкновения, — теперь вот, может… И — увидел товарища: припадая на ногу, тот вышел из реденького осинника на край поляны. Опять чертыхнулся, но теперь скорее во внезапной теплоте к тамбовчанину, кого видел невредимым, тащившимся сюда, к стогу сена.

— Думал, уж приключилось что, — встретил он недовольно Кутушкина, когда тот подошел ближе.. — Искать наладился.

— Жилье тут… Дымком так-то потянуло всласть! Померкалось: лесничья изба. Вот и проверил издаля: в точности — домина большой, пятистенок, подворье — тоже хоромина на хоромине. Может, каким-никаким харчем разживемся?

— Что ж, испыток — не убыток. Кишка кишке фигу кажет, да и покурить бы…

Кутушкин порылся в кармане шинели, вытащил четвертинку бумаги, отсыревшей, смятой, — типографский черный шрифт рябил на желтоватом поле.

— Нашел вот.

Взяв в руки листок, Костя разгладил его на ладони, стал читать вслух:

> «К бойцам и командирам Красной Армии.

> Товарищи! В грозный час опасности для нашего государства жизнь каждого воина принадлежит Отчизне. Родина требует от каждого из нас величайшего напряжения сил, мужества, геройства и стойкости. Родина зовет нас стать нерушимой стеной и преградить путь фашистским ордам к родной Москве. Сейчас, как никогда, требуется бдительность, железная дисциплина, организованность, решительность действий, непреложная воля к победе и готовность к самопожертвованию.

> > Военный совет Западного фронта».

Дочитав, он мрачно молчал, держа листовку на ладони.

— Вишь ты, какие слова? «Грозный час… опасность…», — вздохнул Кутушкин. — Видать, туги дела.

— Да, уж видать! — отозвался Костя и, сложив листовку, сказал: — Выходит, тамбовчанин, далеко нам топать: пропер фашист — о Москве речь… Так, знать, к лесничему?

##### 2

Рубленый дом под железной крышей стоял на широкой поляне и в первые минуты, когда они вышли сюда, со стороны подворья показался брошенным, нежилым. Рублен он был недавно: сруб мало потемнел, бревна отливали яичной желтизной. Невысокий штакетник огораживал и дом, и палисад, в котором цветы уже пожухли, — только перед самыми окнами с резными наличниками высокие стрелы «калачиков» сине-розово, неброско, горели в позднем цвету. Подворье обнесено дощатым забором — над ним, изламываясь двумя прямыми углами, возвышалась островерхая крыша хозяйственных построек, крытых свежей дранкой.

Все же выйти сразу к жилью они не решались, обошли по опушке леса и залегли в рытвине против дома — так, что было видно и часть подворья, и крыльцо. Двор открывался немного — его застил и сам дом, и высокий забор, и там, казалось, было пусто, как пустым, мертвым представился поначалу весь дом: за кружевными занавесками — ни малейшего движения, ни тени. Однако Кутушкин тронул за плечо Костю, сказал шепотом:

— Гляди, землю перепахали… Танки! Не наши, кажись, — фашиста.

Теперь и Костя приметил левее дома взрытую гусеницами землю; похоже, разворачивался тут не один танк: дерн срезан, земля влажно чернела, не успев подсохнуть, взяться коркой. Ему даже показалось, что он учуял запах гари: он знал этот удушающий запах по своему первому «боевому крещению» — по тому дню, с которого и начался отсчет их тягостного, долгого отступления. Тогда комроты Шиварев, надрывая голос кричал. «Танки пропустить! Пропустить! Через окопы… Пехоту отсечь! Приготовиться к контратаке!» Танков шло больше десятка — Костя определил на глазок, не считая, да и не до подсчетов выходило: первые танки надвигались, будто подминая саму землю, развевая огненную духоту вокруг, изрыгая из пулеметов свинец, содрогаясь от пушечных выстрелов. Подстегнутый голосом Шиварева, он забил обойму в свою СВТ, примкнул штык-нож, готовясь встретить немецкую пехоту, и на миг в ужасе застыл: сбоку, из-за бруствера вздыбилась пятнистая, в зелено-лягушачьей расцветке глыбина с лязгом, грохотом рушившегося обвала и на короткие секунды отрезала, казалось, все — прошлое и настоящее, жизнь и небытие… Смрадный, жгуче-удушливый перегар, казалось, вогнал пробку. Привел его в чувство тот же голос капитана Шиварева: «Рота, в атаку! За мной! Вперед, за Родину! За Сталина! Ур-рр-рааа…»

Вряд ли в первый момент Костя Макарычев действовал в полном сознании, когда вскарабкался с чумной, пусто выметенной головой на бруствер, кинулся вперед, держа СВТ с никельно сверкавшим штыком наперевес, со скаткой через плечо, тоже рвя горло не в таком уж мощном общем разливе «ура». Чутьем угадывал слева-справа своих товарищей, хотя в точности не представлял, кто из них где — Симаков, Кротов, другие, и так же чутьем отмечая, как кто-то падал, сваливался на бегу — убит, ранен. Глазами же, остановившимися, не смаргивавшими, видел все ближе немцев, строчивших из автоматов, орущих, в касках, чуть сдавленных, сплюснутых сверху, в серо-зеленых, блеклых мундирах, — матово отсвечивали алюминиевые пряжки, пуговицы: расстояние по выгоревшему взгорку убывало, точно скручивалась спущенная пружина. Однако откуда-то из недр души поднималась злость, воскрылявшая его ненависть, неотступный порыв, и Костя колол штыком, бил наотмашь прикладом, изворачиваясь и уклоняясь, задыхаясь в бешенстве и распыле…

Пересилив видение, сглотнув слюну, он обернулся к Кутушкину, протянул:

— Да-а, они, танки!.. Оглядеть бы жилье: в мертвом-от болоте иди знай, что водится…

Он только успел это сказать, как Кутушкин, чуть подавшись из рытвины вперед, тронул Макарычева за рукав:

— Гли, какое мертвое — живут! Вон хозяйка, поди!

На крыльцо, выходившее на подворье, ступила женщина в телогрейке с ведром, огляделась по сторонам, стала спускаться по ступенькам.

— Пойду-ка, авось не съест! — Кутушкин поднялся на колени, стряхивая налипшие на шинель листья. — Мне в самый раз: раненый, видать, не какой-нибудь беглый дезертир. Пройду вон теми кусточками, а там — к калитке.

На полянке, левее дома, кустились три островка, — лозины пригнуты, переломаны: немецкие танки не миновали, прошлись и по ним. Костя, как договорились, наблюдал за тамбовчанином, предусмотрительно выложив из кармана две ребристые, округлые «эфэшки», поудобнее, чтоб был упор, выдвинулся на край рытвины, пристроил винтовку. Было тихо, и у Кости Макарычева родилось острое ощущение, что тишина обманчива, таит какой-то подвох, и, видя, что тамбовчанин уже подступал вдоль штакетника к калитке, машинально перебрал пальцами по холодной насечке гранат, как бы убеждаясь, что они при нем.

Он видел, как, оказавшись возле калитки, Кутушкин притулился к забору, делая рукой знаки женщине, а она, прикрыв калитку, то ли уговаривала Кутушкина, куда-то показывая руками, то ли крестила его. Потом она скользнула в калитку, скрылась в доме, снова появилась, неся торбу, передала ее Кутушкину и опять показала куда-то за двор, за постройки. Не понимая, что происходит, Костя терпеливо ждал, однако догадка, что там не все ладно, укрепилась в нем, тем более что тамбовчанин, направляясь прежним путем сюда, пригибался, оглядывался назад.

— Немцы… Две машины во дворе, — сказал он, плюхнувшись рядом с Костей. — В обед прикатили, тыловики навроде. Постреляли у бабки кур, нажрались шнапсу, дрыхнут в летней пристройке. — Тамбовчанин волновался и говорил с трудом, выдавливая слова. — Но, гады, не эти, а танкисты, третьего дни… командира схватили… раненого… все пьяные… две березы танками стянули, того командира за ноги привязали, березы после отпустили, сволочи!.. — Кутушкин замолк, стараясь справиться с колоченьем, которое било его теперь. — Младшой Чайка, слышь? Он. В заслон его здесь с тремя бойцами оставляли.

— Да ты что, тамбовчанин?! — взъярился Костя. — Чайка?! Младшой?!

— Разорватый так, грит, и висит… От зверье! Уходите, грит, побьют. Сала, хлеба, вишь, ссудила…

Глаза Кутушкина, колючие, налитые студеностью, словно старались разглядеть те две березы за подворьем лесничества, где совершено чудовищное, бесчеловечное злодейство. Лицо его закаменело, вспухли желваки под рыжей щетиной.

— Пока спят, гады… — И он, не отрываясь взглядом от дома, потянулся к гранатам, лежавшим возле Макарычева.

— Погодь, обдумаем, — остановил Костя, преодолевая слабость, вызванную сообщением Кутушкина. — Спешка, она известно когда хороша.

Решили: перво-наперво снять тело младшего лейтенанта Чайки, предать земле, захоронить вместе с тремя бойцами, — Кутушкин после вспомнил: лесничиха сама отрыла в ложку могилу, стащила трупы бойцов.

Лесничий дом обошли кромкой леса с предосторожностями: теперь, когда знали — в доме немцы, рисковать не следовало. Винтовку Костя нес наперевес, загнав патрон в патронник, Кутушкин держал руки в карманах шинели, сжимая гранаты с ввернутыми взрывателями.

То, что они увидели, обойдя дом лесника, потрясло, ошеломило. Они стояли молча, застыло, утратив дар речи. Кутушкин, верно, чтоб не рухнуть, обхватил в охапку гладкоствольную сосну, затих, точно вдруг обессилел, выдохся. У Кости Макарычева терпкая, тошнотная волна, подступив, застряла в горле, а ноги словно бы разом набили ватой, и он оперся о винтовку.

Две березки, будто бы в игривой смелости шагнувшие рядом из общего лесного строя, вдруг представ перед всеми, на виду у лесных собратьев, остановились и, не попятившись назад, остались на месте; но после, стесняясь друг дружку, пошли расти под углом, все больше отклоняясь стволами. Вымахали высоко, возможно, были красивыми, когда одевались в изумрудный наряд, однако Косте Макарычеву они сейчас казались мерзкими, корявыми — две Бабы Яги, очутившиеся рядом. Лишь только в первую секунду он взглянул на них; теперь он не смотрел туда, однако видел это жуткое зрелище: не на такой уж и большой высоте вдоль стволов берез свешивалось то, что осталось от младшего лейтенанта Чайки: в спекшейся крови куски, повисли лохмотья изодранной гимнастерки, темнели хромовые сапоги, желтела налипшая на подошвах глина.

Чувствуя мерзкую, противную дрожь и пустоту во всем теле, Костя шевельнулся, сказал, плохо ворочая ссохшимся языком:

— Ты иди к самому забору, чтоб видать… Полезут, так. А я сниму. Гады, и лестницу оставили.

…Кутушкин смотрел в заборную щель. Обнаружив, что одна из досок была отбита снизу, отходила, он отвел ее самый чуток, чтоб только видеть, что делалось во дворе и в летней пристройке — тоже добротной, с крыльцом, с застекленными рамами, оглядывался и туда, к березам. Он держал наготове и винтовку, и гранаты, заранее решив: удастся снять тело Чайки — и он устроит этим гадам «бенефис» по командиру такой, что ни один живым не уйдет, — тут уж он, Кутушкин, постарается. Устроит покойницкую в пристройке. И уже приноравливался, как удобнее подойдет к летней боковине, как кинет в то вон окно гранаты, — окна-то, гады, в самый раз распахнули, жарко, поди, от шнапсу-то!..

Время тянулось медленно, долго управлялся возле берез Костя Макарычев, не сразу, видать, там все выходило. Только с одной половиной справился Макарычев, спустил наземь останки, приладил высокую лестницу ко второму стволу; кинув шинель, полез по перекладинам, и Кутушкин на какой-то срок забылся, заглядевшись туда, выключился из присмотра за крыльцом и вдруг услышал за забором возбужденное спорое лопотанье. Дернулся к доске, отводя ее в сторону, и увидел на крыльце немца, здоровяка, с взлохмаченными со сна рыжими волосами, в полурасстегнутом мундире. Он что-то взбудораженно говорил в темный зев дверного проема и взялся за висевший на животе автомат, потянул его…

Еще секундой раньше по кивкам головы Кутушкин догадался, что немец показывал поверх забора, должно быть, на Макарычева, взобравшегося по лестнице, теперь открытого, видного там, на березе, и что этот рыжий немец сейчас даст очередь, уже потянул автомат. Кутушкин, поняв это, вскинул в щель «эсветушку», щелкнул предохранителем, ища сразу все — свое плечо, прорезь планки, шпенек мушки в кольце и белевшую в распахе грудь рыжего немца…

Сухо щелкнул выстрел. Немец в неловком удивлении повел руками от автомата, разворачиваясь всем корпусом, будто намереваясь в следующую секунду шагнуть назад, в проем двери, и осел ватным тюком. Кутушкин увидел, как заметались фигурки в глубине пристройки, взлетели суматошливые переговоры, а оглянувшись назад, отметил — Костя Макарычев скользил вниз. И уже покойно, даже отторженно, как о пустячном, невесть о каком огорчении подумал: «Не вышло, вишь ты, по задумке, но… посмотрим! Вот тока с хозяйкой беды не стряслось бы…»

И тотчас — две автоматные очереди полоснули из глубины дверного проема.

### ГЛАВА ПЯТАЯ

##### 1

Утро в Беловодье затевалось пасмурным; хмурые облака сбивались за Иртышом, за Змеиной горой, точно бы сходились там в бурую сплошную громаду, отстаивались, чтоб в срок высеять на землю уже не дождь, а первый снежок, — ждали лишь, чтоб земля окончательно подошла, вылудилась, закостенела под заморозками и стылыми низовыми ветрами, какие настырничали, злее срывались из-за «камня». И земля уже подходила — леденела, отзывалась под ногами гулкой твердью. И потому, верно, Джигартанян, за которым заехали Андрей Макарычев, начальник снабжения комбината Белоусов и секретарь комитета комсомола Саша Карнаухов, оказался при полном зимнем параде: в пальто с каракулевым воротником, цигейковой шапке; тщательно выбритый, он источал на холодном ветреном воздухе сладковатый запах цветочного одеколона. Должно быть, и это праздничное одеяние, и приглашение, по случаю которого за ним заехали на «эмке», сразу возвысили директора перевалочной базы в собственных глазах, — он вел себя солидно, с достоинством.

Пустой вагон, в котором было занято лишь одно купе, покачивало; весело поскрипывали рессоры, постукивали перебористо колеса на стыках рельсов, и подвыпившему Джигартаняну в размягчении, ускользающей непрочности в теле наплывало давнее, забытое… В шумном и пестром многоцветье говора, одежд, в одуряющей жаре, к закату сменявшейся благостной прохладой, наползавшей с моря, жил город. На Торговой по вечерам, в световых бликах уличных фонарей, мелькали лихачи, — котиковым лоском отливали кони, цокот подков по булыжной мостовой вплетался в меднозвучья оркестров европейских ресторанов, в жалейное пиликанье зурначей и барабанный грохот чадных духанов, ютившихся в подвалах. Веселилось в приливе эфемерных надежд «фартовое племя» нэпманов, не ведая, что отпущен им, бабочкам-поденкам, всего лишь короткий срок на необоримом и властном повороте новой истории, которая вершилась по всей неоглядной Советской республике. Вершилась она и тут, где он жил тогда, — в Баку. Над «фартовым племенем» нависали грозовые тучи…

В пушку оказалось и рыльце Аветика Джигартаняна: хотя и мелкой рыбешкой он слыл, но «плавал» на черном рынке до поры вольно, и к нему подбирало ключи ОГПУ. Надежный человек вовремя шепнул: «Полундра!» Бросив все, сменив шикарную английскую тройку на блузу и галифе, униформу «совслужащего», сел Аветик в поезд. Годы — ему чудилось, бесконечные — скитался по окраинам Средней Азии, таясь, пугаясь, пока не почуял: все, вроде бы заметены следы, можно расправить плечи, начать «совжизнь», прибиться к берегу, и берег такой отыскался — иртышский. Инициативный, энергичный работник, Аветик Джигартанян достойно бросил якорь в Усть-Меднокаменске — солидный, уважаемый человек.

Чудилось давнее, полузабытое, будто смутный, заспанный сон. На столике перед ним — бутылки коньяку, колбасы, сыр, конфеты, печенье, консервы, богатство невероятное по теперешнему военному времени.

Сидевший напротив Саша Карнаухов, невысокий, с челкой ржаных волос, примятых на левый бок, то и дело подливал с подчеркнутой готовностью золотистый коньяк в рюмку почетного гостя, недоумевая: что это за напиток, отдававший вроде клопами, и как его можно пить — того и гляди вывернет наизнанку.

Начальник снабжения комбината Белоусов, наверное, погодок Джигартаняну; округлое, чуть дряблое лицо его кое-где порезано бритвой, буравчато-острым взглядом окидывает он столик купе, лезет под сиденье, на ощупь, из чемодана, достает закуски, приговаривает:

— Вот коньячок-дурачок, вот закуски-подружки: осетринка в томате, язычок, частик в масле… Так что, Аветик, как бишь тебя?

— Зарзданович, — с трудом разлипал полные губы Джигартанян.

Он пьянел. Смыкая отечные, морщинистые веки, директор перевалочной базы вздремывал. Потом открывал осоловелые глаза, опрокинув очередную долитую рюмку, пошарив в тарелках испачканными в жире и томате пальцами, задремывал снова.

Саша Карнаухов не пил, Белоусов пригубливал, делая вид, что активно поддерживает компанию: чокался, поднимал граненую рюмку, произносил: «Ну, со свиданьицем!»

Отяжелел, огрузнел Джигартанян, все чаще смыкал взбухшие веки, и тогда, словно по волшебству, появилась постель. Недолго колебался Джигартанян — расслабленно повалился на подушку.

Поезд подходил к станции Черемшаница, застучал на стрелках. Выглянув из купе, Белоусов увидел стену вокзала, обернулся к Карнаухову:

— Ну, кажись, спектакль получается… Покарауль, пусть театрал поспит — умаялся!

И ушел, не дожидаясь остановки, на ходу спрыгнул на перрон.

Проснулся Джигартанян под вечер, и в самый первый миг беспокойное недоумение пронзило его: почему он в какой-то узкой, тесной клетке? Разглядел наконец заставленный едой столик, напротив, на полке, приткнувшегося и задремавшего молодого своего спутника. И отлегло: он же ехал в Свинцовогорск! Но почему — вечер и они стоят? А, буксу меняют!.. Ему говорили. И он потянулся грузной фигурой к окну, раздернул шторку.

В тот самый момент, когда за окном возник, быстро нарастая, шум поезда, дверь купе открылась, и на пороге встал тот второй — Белоусов.

— Проснулись, товарищ Джигартанян? С полчасика еще загорать придется… Буксу треклятую заканчивают.

— Театр опаздываем, панимаешь…

— Театр будет!..

Шум за окном купе потек гремящей, грохочущей лентой, и Джигартанян увидел: проносился состав из полупульманов, груженных коксом, — наметанный глаз директора перевалочной базы легко это определил. Ткнув к стеклу ладони, со сна протянул:

— Кокс? Откуда? Целый состав… Труфанов, начальник дорог, сказал: только Джигартанян состав проскочил… Шурум-бурум выходил!

Он не слышал, что Белоусов приглашал его выпить, совал ему граненую рюмку: смутная встревоженность цепко приковала к окну. Взгляд скользнул по катившим полупульманам, загруженным коксом, и вдруг наткнулся на размашистую меловую надпись: «Заслон, Иртышское пароходство». И Джигартанян тараща глаза рванулся из купе к тамбуру:

— Стой! Стой, говорю! Сто-о-ой!..

Его догнали: крепыш Белоусов обнял за плечи, уговаривал, будто разбуянившееся дитя:

— Ну, зачем же так? Зачем? Не надо. Спокойно! Разберемся… Оркестр, встреча, театр… Будет! Все будет чин чином.

Джигартанян бушевал, не успокаивался, требовал отвести к телефону, связать с Куропавиным. Белоусов наконец сдался, проводил на станцию к дежурному, и, когда по селектору Джигартанян услышал спокойное, короткое «Куропавин», заорал:

— Джигартанян говорит!.. Разбой!.. Грабеж, панимаешь! Жаловаться буду — обком, правительство!

— Успокойтесь, товарищ Джигартанян, — негромко, будто ничего не произошло, прервал Куропавин. — Дело государственное — завод станет, кокса ни грамма, фронту свинец не дадим. Будем считать: взаймы взяли и вы сами везете кокс в Свинцовогорск. Вы — почетный гость.

Нервический хохот вдруг забился в узкой комнатке дежурного: Джигартанян плюхнулся в деревянное кресло, смеялся, слезы выступили у него на глазах, и он повторял:

— Сегодня почетный гость, завтра начальник пароходства делает секим башка!.. Нет Джигартанян, нет башка!

— Так жду, товарищ Джигартанян! Согласны?

Сбивая хохот, скрежетнув зубами и поднимаясь с кресла, Джигартанян проговорил в трубку:

— Согласен! Почетный гость согласен! — Сунул трубку дежурному, поплелся к выходу из душной комнаты.

##### 2

Андрей Макарычев подъехал к топливному двору комбината как раз когда состав, загнанный по ветке в тупик, начали разгружать. Соскочив с дрожек, бросив вожжи на подстилку из кошмы — Мухортка будет стоять, додремывать, щурить влажные, с застарелой печалью глаза, — пошел к вагонам; под сапогами хрумтела, перетиралась угольная крошка. Окинул просторный, в беспорядочных завалах двор, — громоздились штабеля пиленого крепежного леса, бурты дров, уложенные крестом смоленые шпалы, а поодаль горбатились горки угля. Слева, возле забора, где обычно хранились запасы кокса, было пусто, подчищено до пода, до самой земли.

И даже быстрая ходьба не разогревала: под полупальто с бобриковым воротником тепла не было, леденящая сырость пробиралась под ватную подкладку, студила грудь и спину, и Андрей Макарычев, не спуская взгляда с пустой, подчищенной площадки, вскользь подумал, что в теле какая-то ровно бы бескровность, ознобистость: верно, от предзимья, бессолнечных, с сырыми туманами дней, но и от недосыпания, нервных ситуаций, вот уж поистине — беда не приходит одна!

Он вспомнил: вчера опять пришла телеграмма, суровая, категоричная, требовавшая увеличить выплавку свинца, и Куропавин собрал «летучее» бюро, так и эдак подступали, гадали, искали резервы, возможности… Что ж — война! И в финскую, он помнит, требования ужесточались, задачи обретали иную окраску, иную напряженность, теперь же и война другая, масштабы ее другие, и обстановка там, видно, складывается невероятно тяжелая! И насколько это, на какой срок — месяцы? Год? Два?.. А главное — ждать облегчений, отдушин, послаблений неоткуда, неоткуда! Ты не маленький, понимаешь, что значит эвакуировать заводы, фабрики, — эшелоны с оборудованием теперь рассеяны по огромным восточным просторам. Догадываешься, что означает уничтожить, взорвать то, что нельзя демонтировать, увезти: электростанции, шахты, рудники, доменные печи! Что значит занятая, оккупированная территория — города, села, целые области, самые плотные по промышленному потенциалу, по жизненно важным для страны статям, а теперь отсеченные, отрубленные и омертвленные! Там, на карте, в твоей холостяцкой комнате, флажки расположились по косой линии от Кольского полуострова к Крыму, образуя мощный и четкий клин, острием подступавший к самой Москве…

«Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться», — повторил он врубившуюся в сознание фразу, и от пронзительной прямоты заломило в висках.

Ему пришли на память и тот, теперь уже давний, третьеиюльский митинг на комбинате, и эта отчетливо всплывшая фраза из выступления товарища Сталина, которое слушала тысячная толпа — молча, замерев, внимая неторопкому, чуть даже вроде бы с равнодушинкой голосу, с легким, скрадывавшимся акцентом, не портившим восприятия речи.

Он за эти месяцы войны лишь один-единственный раз обрадовался; кажется, это случилось шестого или седьмого сентября. Да, шестого или седьмого. Он следил перед тем за сводками Совинформбюро ревностно, старался не пропустить ни одного сообщения, что делалось на всех фронтах, но особо — как там, под Ельней, где шли упорные бои и наши войска предприняли контрнаступление. И он, когда подходило время передачи сводок, бросал все, отыскивал репродуктор, слушал и, если молчали, не упоминали о Ельне, уходил в неудовлетворении, смуте, какие рассеивались трудно, не враз. Он не мог толком, связно объяснить, почему сидело в нем такое представление, будто от того, что произойдет в конце концов под Ельней, возьмут ли ее наши, удастся ли контрнаступление или захлебнется, провалится, — зависит что-то значительное, принципиальное.

Трезво и здраво размышляя, он сознавал, что это — город, один из тысяч, всего «точка», за той чертой, которая с каждым днем неукротимо смещается к востоку на его школьной карте, — и все же, все же в тайне души он хватался за соломинку, он ждал развязки там, под Ельней…

В тот вечерний закатный час, сидя в кабинете, готовясь к партийному собранию у свинцовиков, он, по мере того как приближалось время вечерней сводки Совинформбюро, все труднее сосредоточивался, вчитываясь в протоколы прежних собраний, — взглянул на часы над дверью. Было без шести минут восемнадцать. Встав, он воткнул вилку репродуктора в розетку и уже не сел к столу, а стоя ждал, думая: «Неужели, неужели… провал?» В репродукторе переговаривались мужские голоса, — шла какая-то обычная передача, и репродуктор потрескивал, дребезжал, когда тембр голосов усиливался. В кабинет являлись люди, он, упреждая, показывал рукой на разномастные стулья у стенок, и входившие садились с бумагами, папками в руках, — приближавшееся время передачи сводок знали все, тотчас тоже настраивались, прислушивались к невнятному и неразборчивому говору в репродукторе.

— От Советского Информбюро… Вечерний выпуск…

В голосе диктора почудилась особенная торжественность, — У Андрея Макарычева словно бы вмиг пресеклось дыхание, он не мог вытолкнуть из легких воздух.

— В результате успешно завершенного контрнаступления наших войск на Смоленском направлении, — чеканно читал диктор, — войска генерала Ракитина сегодня освободили город Ельню. Закончилось двадцатишестидневное ожесточенное сражение за «Ельнинский выступ», считавшийся вражеским командованием важным плацдармом для наступления на Московском направлении. В ходе этих боев разгромлены: дивизии СС — 17-я моторизованная, 10-я танковая, 15-я, 178-я, 292-я и 268-я пехотные дивизии противника. Только убитыми и ранеными враг потерял около восьми — десяти тысяч человек…

Ходуном, в радости заходило все в груди, и Андрей Макарычев, весь сияющий, в нахлынувшей веселости оглядывая людей, загалдевших, вскакивающих со стульев, заговорил, горячась:

— Вот оно, вот! Может, начало? Может, пойдет, теперь погоним фашистов назад, до границы? Бить-то, выходит, можем, можем!

Начался общий взбудораженный говор.

Состав с коксом уже разгружали, и Андрею Макарычеву, теперь подходившему в дальний конец топливного склада, в опаске стиснуло сердце: «А как и чем ответили бы на телеграмму, не окажись этого кокса?!»

Белоусова он нашел в голове состава. Лицо начальника снабжения заметно осунулось за эти сутки, выглядело пепельным и нездоровым, а рыжеватая «стерня», высеявшаяся особо кучно на подбородке, придавала ему взъерошенный вид. В приплюснутой кепке, в фуфайке нараспашку, засунув руки в карманы брюк, он отдавал отрывистые приказания, подкреплял их кивками крупной головы.

— Что ж, с выполнением операции, Лаврен Герасимович? — сказал Андрей и тронул Белоусова за рукав.

— А-а, — обернулся тот и словно бы в смущении теранул загрубелой, в угольной пыли ладонью по заросшему подбородку. — Орешек этот Джигартанян! Сразу-то взвился будто жеребец, а уж после смекнул — лучше быть в почетных гостях.

— Отвечать придется, Лаврен Герасимович, — не погладят нас всех по головке.

— Э-э, дальше фронта не пошлют!

— Лаврен Герасимович, первые машины сразу туда, на Свинцовый. Положение критическое, знаете! Ненашев по сусекам выскреб, отходы кокса просеивает. Всех поднял на ноги. Не опоздать бы.

— Понимаю, Андрей Федорович. Машины жду — и с ходу! — заверил Белоусов, достал кисет и, сворачивая цигарку, сказал: — Машин-то всего три, да и тем впору на свалку, вот и разорвись!..

Вагоны разгружали женщины, — виднелись их фигуры в платках, полушалках, — одни скидывали кокс из вагонов, другие отгребали на земле, вершили в кучи. Мелькали в тучах угольной пыли черенки лопат, ведра, бадейки.

Не желая мешать Белоусову, простившись с ним, Андрей Макарычев шел вдоль вагонов, сокращая путь к дрожкам. Мысленно он был там, на свинцовом заводе, у ватержакетов, — посоветуется, как из прорыва выйти, не авралом, не на «ура» давать свинец, а по графику, плану; посоветуется и о том новом, интересном — о «фронтовых заданиях», о чем толковали с Куропавиным тоже вчера.

И вдруг — сильный толчок в спину. Разворачиваясь, чтоб сохранить равновесие, Андрей увидел женщину. От неожиданности она тоже отшатнулась, неловко спустила с плеча на землю деревянную бадейку с коксом — мелькнули расширенные в испуге глаза, и Андрей вмиг сообразил, что виноват в этом столкновении больше он: она не видела его, неся бадейку с коксом на плече.

— Извините, задумался! — сказал он в искреннем смущении.

Она повернула лицо, скрытое шелковой косынкой в голубой горошек. Косынка закрывала лоб до бровей, а снизу подбородок и губы, — были видны лишь нос, глаза, большие, влажно блестевшие, смотревшие на Андрея со сдержанным удивленьем, хотя, пожалуй, угадывалось в них и капризное раздражение. Ношеная телогрейка, застегнутая на металлические пуговицы, — явно с чужого плеча, яловые сапоги с широкими раструбами тоже чужие, а юбка, верно, была своя: шерстяная, короткая, выше колен. Все это разом оценил Андрей Макарычев и по короткой юбке, шелковой косынке без труда догадался, что она не здешняя: свинцовогорские женщины, работавшие на разгрузке, были в длинных юбках, повязаны полушалками.

— А вы не здешняя! — сламывая смущение, сказал он.

— Эвакуированная. Из Слуцка. Два дня, как прибыли, — сказала она приглушенно — мешала стянувшая губы косынка. Должно быть, почувствовав неестественность своего голоса, она тонкими испачканными пальцами оттянула косынку книзу, и Андрей Макарычев увидел полные губы с приметным пушком на верхней, слегка выдававшейся вперед, бугорчатый подбородок, очерченный пологой дужкой ложбинки. Лицо ее теперь показалось не то чтобы красивым, но броским, — такие лица запоминаются.

— Месяцы ада, бомбежки, скитания… Все выдержали! А вы — Андрей Макарычев? Андрей Федорович, если не ошибаюсь?

— Да, — подтвердил он, дивясь тому, что она знает его. — Откуда я-то вам известен?

— Живем с дочерью у вас. Матрена Власьевна приютила. В комнате вашей. Фотографии там висят.

Она видела — он продолжал разглядывать ее, и, как бы желая больше ослабить мешавшую тугую завязь косынки, чуть касаясь пальцами, раздернула косынку с боков, подняла ее и со лба, — высыпались русые пряди, лицо открылось полностью — белое, без загара. Что-то скрыто-вызывающее, как вспышка, блеснуло в глазах.

— Почти родня, раз в моей комнате живете! Давайте знакомиться, — сказал Андрей, стараясь, чтоб вышло непринужденно.

Она назвалась: Идея Тимофеевна, и Андрей Макарычев, не сознавая, что допускает бестактность, невольно рассмеялся:

— Ну, знаете ли, имя у вас! Надо ж такое…

Он открыто смотрел на нее, и, должно быть, эта его открытость не обидела ее. Полные губы тронула улыбка.

— Родители мои революционными идеями бредили, вот и имя…

— Извините, Идея Тимофеевна! — Андрей попытался сгладить неловкость и, кивнув на бадейку с углем, спросил: — А тут как?

— Жить-то надо, — замкнуто отозвалась она. — За месяцы дороги все растеряли, поменяли на хлеб. Вот и сюда — разнорабочая…

Ровно бы обида или тоска прозвучали в ее словах, и она повернулась, нагибаясь к бадейке. Андрею показалось, что она вдруг утратила интерес к нему: что-то большее, чего он не понимал, стояло за ее скупыми словами. Что ж, он знал и из сводок, и из разговоров с эвакуированными, сколько нечеловеческих испытаний выпало на долю людей.

— Профессия какая у вас, Идея Тимофеевна?

— Неважно это… Пыталась в эти дни зацепиться по профессии — не выходит. Дальше двигаться невмоготу. Останемся тут.

И пошла. Хлопали друг о дружку голенища, и стройные, не худые ее ноги в шелковых чулках все же показались тонкими в широких раструбах сапог. Андрей вдруг подумал, что это, кажется, его старые сапоги, валявшиеся в сундуке, в сенцах родительского дома. Крикнул вослед ей:

— И все же… Идея Тимофеевна?

Она оглянулась на ходу, сказала спокойнее и, как ему почудилось, теплее:

— Учительница.

##### 3

Водовод прорвало ночью.

Когда в передней, заставленной сундуком, горкой чемоданов, вешалкой, отгороженной шторкой, надтреснуто зазвонил старенький телефон с потертой до бронзовой желтизны ручкой, Семен Иванович Востряков подхватился на постели, с минуту ничего не понимая. Ему казалось, что он только-только успел забыться сном, нисколько не освежившим его, и вот — звонок.

Два дня назад повестки получила новая партия рабочих с Ульбинской ГЭС; под призыв подпали многие слесари подвижных бригад, обслуживающих деревянный водовод. И Семен Иванович, когда ему стало об этом известно, загорелся, зашумел, вызвал в контору, особняком стоявшую от здания ГЭС, кадровика, отдал распоряжение: подготовить на некоторых призывников характеристики — с утра поедет в военкомат, к Устюжину, будет настаивать, доказывать, постарается кое-кого оставить. Война войной, а тут оголяется водовод — самое слабое место всей системы.

Вчера утром он и поднялся пораньше, наскоро умылся, прошел на кухню, думая о том, что возьмет в конторе бумаги — и сразу же в военкомат.

В кухне, на столе, покрытом желтой от времени клеенкой, поцарапанной и прорезанной, ждал завтрак — отварная остылая картошка с луком, политая постным маслом, кусочек засохшего черного хлеба. По военному времени это было привычным, и Семен Иванович, присаживаясь к столу, машинально воткнул вилку репродуктора, висевшего над буфетом, подкрутил винт регулировки, чтоб не разбудить детей. Всеми помыслами он был уже в военкомате, даже в горкоме, у самого Куропавина, куда непременно прорвется, если не найдет понимания у военкома.

После музыкальной заставки репродуктор какое-то время помолчал, потом в нем зазвучали знакомые позывные. Семен Иванович за месяцы войны никак не мог привыкнуть, не мог спокойно воспринимать эти позывные, за которыми обычно следовали военные сводки, — тотчас весь как-то напрягался, коченел.

— Передаем Постановление Государственного Комитета Обороны, — четко разделяя слова, заговорил диктор и, сделав паузу, гнетуще долгую, продолжал: — Объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на сто — сто двадцать километров западнее Москвы, поручается командующему Западным фронтом генералу армии Жукову, а на начальника гарнизона Москвы генерал-лейтенанта Артемьева возложена оборона Москвы на ее подступах…

В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:

Первое. Ввести с двадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года в Москве и прилегающих к городу районах осадное положение…

Слово «осадное» тупо оглушило Семена Ивановича, нехорошая, расслабляющая теплота вступила в голову, и, повторяя про себя: «осадное», «осадное», «осадное», он уже заглушенно воспринимал дальнейшие сообщения — о запрещении движения лицам и транспорту в ночное время, о специальных пропусках, о порядке действия в случае воздушной тревоги… Диктор закончил читать Постановление, его сменил женский голос: передавались фронтовые сводки. И Семен Иванович, с трудом вникая в них, с болью постигал ту горькую истину, что, оказывается, немецкие войска на северо-западном направлении, захватив Калинин, вновь предприняли попытку прорвать нашу оборону и обойти Москву с севера; им удалось потеснить наши войска, захватить важнейшие опорные пункты. В сводке говорилось о героизме танкистов полковника Ротмистрова, стоявших против бронированных чудищ фашистов, батарейцев лейтенанта Беликова, разгромивших вражеский аэродром и уничтоживших четырнадцать самолетов.

Сообщение с Можайского рубежа обороны, на котором шли тяжелые бои с превосходящими силами противника, он слушал уже в остолбенелости; сердце резиново отстукивало будто где-то внизу живота: Семен Иванович знал — так подступало к нему всякий раз дурное предчувствие. Предчувствие напасти.

— …Воины под командованием генерал-майора Панфилова, курсанты во главе с полковником Младенцовым и артиллеристы-противотанкисты в течение недели отбивают на Волоколамском направлении массированные атаки армейского фашистского корпуса. Перебросив сюда еще один моторизованный корпус, создав многократное численное превосходство в живой силе, танках и артиллерии, немецкому командованию удалось потеснить наши войска, которые отошли на новые позиции восточнее Волоколамска. Ожесточенные бои идут на рубеже пунктов Чисмена — Руза — Дорохово — Верея…

Верея, Верея… Речка Протва, покойная, рыбная. Деревянный домик на выезде, со скрипучим, резным, как у теремка, крыльцом, и чудо-дерево возле него — «Иван-да-Марья». В день своей свадьбы на Марье Лукьяновне выкопал брат Иван в лесу два хилых деревца — дубок и березку, посадил в одно гнездо, досматривал, ухаживал; за десятки лет вымахали могучие деревья, явив людям диво: корни их срослись, стволы переплелись, и только кроны красовались в два этажа: ниже — темная, развесистая, молчаливая — дуба; выше — светлая, ладная и говорливая — березы.

Теперь там — немцы, немцы… Там — брат, который был за отца. Там — беда.

Чувствуя, что ему не хватает воздуха, Семен Иванович встал, растирая грудь, вяло сказал за занавеску:

— Немцы в Верее, Надя…

Оделся в передней в потертое суконное пальто, взял шапку, раздумывая, надевать или нет, и, не надев, вышел на крыльцо.

Шел от дома по дороге на взгорье, выводившей к самой ГЭС и к конторе, с непокрытой головой — таким привыкли видеть директора Ульбинской ГЭС жители Аварийного поселка — в распутицу, жару и зимень. Поселок назвали так потому, что строился он на случай аварии и поселяли здесь людей строго по признакам нужности — чтоб были «на случай», под рукой.

Похрумкивала под ногами смерзшаяся земля, но Семен Иванович слышал уже не собственные шаги, а те, чужие, — шаги сотен, тысяч, чеканные, ковано-железные, солдатские. По сердцу, по нервам. По улочкам Вереи…

В коридоре конторы, освещенном в дальнем конце единственной лампочкой, с плакатами на стене: «Родина-мать зовет!», «А ты чем помог фронту?», «Чего Гитлер хочет?» — толпилось десятка полтора людей. В плотном дыму махорки увидел — у мужиков мешки-котомки за плечами, возле ног — фанерные чемоданы; увидел и двух-трех женщин. В недоумении спросил:

— Вы зачем? Чего собрались?

Слесарь Степчуков в кроличьем треухе с обвислыми ушами выступил вперед, — встряхнулись облезлые уши шапки.

— Так вот… как оно, Семен Иванович? Броню-от, а?

Кто-то подал голос, стараясь явно обратить все в смех:

— Степчукову надо! Наслесарил мальцов — два да третьего ждет… Какой из него вояка? По фрицу палить, а он оглядываца почнет — тута ли Евдинья?

И в этот миг Семен Иванович с пронзительной остротой вспомнил, зачем пришел сюда, в контору, что затевал, и худо выругался про себя: «Там, у самой Москвы, немцы, а ты… ты хотел, хотел…» И, обращаясь к собравшимся, сказал жестко:

— Нет! Не могу, не буду… Немцы, фашисты — под Москвой!

Взялся за ручку двери в свой кабинет, и тут же, будто тупым ножом вспарывая кожу, полоснул по спине жуткий вой жены Степчукова…

Запер за собой дверь, сел за стол, стиснул ладонями виски.

Годы жизни в Беловодье представали Семену Ивановичу до смешного короткими, — не годы вовсе прошли, а лишь дни, какие он мог, казалось, перечесть по пальцам: работа на стройке УльбаГЭС — разнорабочим, возил тачку с землей, возводил, забутовывал плотину; потом выдвинули на рабфак: днем — на стройке, вечером корпел над алгеброй, тригонометрией, физикой. Ульбастрой же и направил его в первый открывшийся в Сибири энергетический институт; вернулся — сменный инженер, а через несколько месяцев — главный…

Все просто, элементарно просто, — так думалось позднее, когда жизнь прибавила опыта, зрелости; он посмеивался в тайной радости, в осознании власти над теми, некогда казавшимися неразрешимыми, даже трагическими ситуациями. Ну какие, какие это были беды, трагедии, если пробило водовод, подмыло паводком дамбу, у кого-то из рабочих в Аварийном поселке жене приспичило рожать и надо посылать Фомича с дрожками или вышел из строя трансформатор, подшипник? Обыкновенные, рядовые дела, одни — сложнее, другие — проще. Они возникали, он их разрешал, улаживал, определял по своим местам. Когда отступали, сглаживались заботы, он раскованно и светло улыбался, думал о том, что безмерно, безгранично рад и счастлив, что он чертовски успешлив: есть работа, дело, может вырваться на природу, забиться в самые дебри, на заброшенное зимовье — поохотиться, порыбачить… И случалось, в такие душевные взлеты по непостижимой закономерности вдруг сдавливала сердце, возникала тревожная, пугающая мысль: «Ох, не может, не может судьба одни щедрости сыпать, выкинет коленце, жди!»

И выходит, выкинула! Да какое — фашисты под Москвой, Верея под ними, брат там…

…Звонок в передней не умолкал, трезвонил, и Востряков, испытывая занывшую боль от догадки — попусту в неурочный час не беспокоят, — откинув занавеску в переднюю, поднял вытертую трубку — она показалась пудовой.

— Беда, Семен Иваныч! — услышал Востряков. — Возле Свинухи водовод хряснул, — прорвало!..

Свинуха, каменистая, черная от гнездившихся в расселинах гранита наледей отвесная стена, словно бы горела — клубилась вся в непроницаемом дыму. В промозглой мгле, куда нырнул Семен Иванович, соскочив с дрожек, слышался рокочуще-утробный клекот. Еще не видя размеров случившегося, Семен Иванович чувствовал — оно чудовищно! Он бежал, глотая сырой воздух, и водовод увидел неожиданно, вернее, гору льда, вздымавшуюся двумя мощными пиками. Лед взбугрился, вспучился, казалось, стекал омертвелыми рукавами, светился прозрачно, зелено. Деревянный же водовод, лепившийся к обрывистому скосу Свинухи, не угадывался. Сообразив, что еще до прорыва вода здесь просачивалась между деревянных клепок, намерзла, образовала горы-наледи, Семен Иванович подумал: участок этот обслуживал тот самый Степчуков, вместе с которым явилась вчера в контору жена с ребятней. «Степчуков, Степчуков… Увез тебя военный эшелон, что с тобой будет, — война! А вот по какой напасти ты вспомнился».

Подбежав по щебеночному обледенелому крошеву, как бы облитому жидким стеклом, в близком гуле и клекоте теперь уже отчетливо увидел: бешеный поток рвался из чрева разрушенного водовода, бился, рокотал, осыпая все вокруг водяной холодной пылью. Возле него беспомощно копошилось несколько человек. Востряков понял, что ни они, эти заледеневшие, в робах, люди, ни он сам не способны обуздать стихию, отвести ее. Распирало голову, темнело в глазах, давило на грудь тяжким кряжем — ощущение, знакомое по тем годам, когда закладывали ГЭС, воздвигали систему плотин, — Семен Иванович горбом испытывал кедровые кряжи, надрывал пуп, сбивал руки в кровавые мозоли.

Представ перед беспомощно метавшимися в омерзших робах фигурками, напружинившись всем телом, вложив всю силу, какую смог собрать после измотавших его вконец осклизлых метров, он выкрикнул: «Что тут случилось? Что?!» Ему показалось — вышло громоподобно, как выстрел, однако рабочие его не услышали. Но кто-то из них, узнав директора, прохрипел простуженно: «Поруха, Семен Иванович!»

Переполнявшая грудь злость, смяв невидимую преграду, плеснула к голове, и голос Вострякова, рвя связки с болью, которой он не чувствовал, взвился над рокотом бушевавшей воды: «Какого черта столпились? Почему здесь? На шестую зону! Немедленно! Перекрыть подачу воды!»

Вид у него был свирепый, дикий — лицо исказилось, точно ущемило нерв, с посвистом исторгалось короткое дыхание, и скорее не резкие слова, а этот вид его возымел действие: тот самый, в робе, подступивший к нему, кинулся в водяную дымень, шурша смерзлым брезентом. За ним бросились другие.

Машинное здание станции с узкими окнами, пропыленное, местами с облезлой, сколовшейся штукатуркой, как бы сдавленное сбоку подступавшей голой горушкой и оттого непомерно вытянутое вверх, теперь, в тусклом, нехотя зачинавшемся дне, предстало каким-то покинутым средневековым строением, — такое сравнение мелькнуло у Семена Ивановича. И он, открыв железную калитку, шагнув мимо пожилого усатого охранника со старой берданкой, подтянувшегося по-военному при виде директора, в отрешенности подумал: «И верно — пусто, мертво, турбины стоят, и все, все…»

Плесенью и тишиной дохнуло на него, когда он открыл дверь в машинное отделение. Обошел неподвижные турбины, поблескивающие красно-медными коллекторами, и в той же гнетущей тишине поднялся на второй этаж, в щитовую. Перед овально-дуговым пультом управления, возле которого слева и справа утвердились корабельные телеграфы — отшлифованные барабаны и рукояти неживо отсвечивали, — за столом, заваленным схемами, формулярами, дремал, уткнувшись в руки, диспетчер, черные волосы его ссыпались на стол, закрывая лицо. Семен Иванович сразу узнал Шакена Муштаева, — с ним он, что называется, пуд соли съел, — от первого колышка вкалывали все годы чернорабочими на строительстве гидрокаскадов, учились в одном институте, но Муштаев и поступил в институт, и окончил на два года позднее. Военкомат, «подчистив» уже раньше второстепенных работников станции, добрался и до сменных инженеров, — их осталось двое. Напарник Муштаева заболел, и Востряков знал, что Муштаев третьи сутки бессменно сидел за пультом. И вот теперь — авария водовода, станция остановлена, и Шакен не выдержал, сон поборол его. Востряков секунду как бы слушал заглохлую тишину, — почудилось даже, будто с Муштаевым тоже что-то случилось, он не просто спит. И возможно, от этой мысли Семен Иванович непроизвольно вздрогнул. Верно, чутко спал Муштаев: поднял голову, в полной осмысленности спросил:

— Иваныч? Еще чего случилось? Лица на тебе нет!..

— Уж куда больше… Больше — некуда!.. Прорыв водовода. И тут — мертво.

Муштаев, кажется, отнес на свой счет невеселый настрой директора: поднимаясь с облезлого, старого стула, провел пятерней по лицу, казалось, стирая остатки сна, проговорил:

— Я, понимаешь… одну, вторую шину выбило, — темно! Звонил. Выяснял. Тебе звонил, Надежду разбудил, — говорит, Иваныч на аварии. Сидел, сидел, понимаешь… — И будто только теперь увидел Вострякова, — глаза на смуглом ширококостном лице расширились. — Ты мокрый весь, больной будешь!

— Ничего со мной не будет. А тебе надо отдохнуть, — трое суток… Домой иди, Шакен, отоспись, балашек[1] посмотри. Мне все равно тут быть. — И, видя, что Муштаев готовится возразить, обнял его за плечо: — Иди, иди!

Опустившись на стул и некоторое время посидев возле стола, за которым недавно еще спал Муштаев, — стул хранил тепло, — Востряков в какой-то миг ощутил: точно бы бесшумно стали надвигаться стены зала, неумолимо и жутко подступать — через минуту сдавят, сожмут. Разворачиваясь на стуле, догадываясь, что это от усталости, нервной передряги, ругнул себя — дошел, грезиться стало — и поднялся, побрел к выходу.

Испытывая странное, навязчивое желание увидеть хоть кого-нибудь, встретить хоть одну живую душу, бродил по помещениям, заглядывал во все отсеки и закоулки, пустые, безмолвные, переходил с этажа на этаж и вновь оказался в машинном зале. Стоял долго, смотрел на то место, мимо которого несколько минут назад прошел, не обратив внимания, — место, освобожденное в машинном зале для четвертого генератора. Расчеты, план ввода четвертой турбины — все было отработано в канун войны, и он со всей документацией ездил для окончательного согласования и утверждения в область, в Усть-Меднокаменск весной этого года. Торопился тогда с этим замыслом — быстрей, быстрей ввести генератор! Словно бы какое-то предчувствие подстегивало его, заставляло действовать. Предвидел, предугадывал? Может быть… А вот толку, выходит, чуть: не успел, не сделал! И это теперь болью отозвалось в нем, и он неотрывно смотрел на то место, где должен был монтироваться новый агрегат, — там тогда поторопились пробить пол, однако теперь дыру прикрыли листовым железом, поставили оградительные стойки, протянули веревки… Вспомнил, что поторопился и в другом: выписал весь агрегат, и он стоит на двух платформах узкоколейки в тупичке, стареет, ржавеет под дождем, холодом — драгоценное оборудование.

«Да что оборудование! Война!.. Прахом идет многое, — фашисты у самой Москвы! Верея под ними…»

В задумчивости, сглотнув терпкую слюну, он не услышал, как подошел Андрей Макарычев.

##### 4

И все же с другим настроением уезжал Андрей Макарычев с УльбаГЭС, хотя и не смог бы сказать, что полностью, до конца избавился от тягостного ощущения, охватившего его при виде мертвого, будто брошенного здания ГЭС. Все складывалось одно к одному — складывалось скверно, по пословице: пришла беда, открывай ворота. Когда директор рассказал о ночной аварии, Андрей забыл, что ехал сюда, рассчитывая нажать, выколотить потолок подачи энергии в рудники, на свинцовый завод. Теперь уж какое «выколотить», — авария на старом водоводе, дня два, а то и все три будут выправлять поруху, станция встала, людей нет. «Так что же делать?» — думал он, слушая замедленный голос Вострякова в маленькой комнатке-кабинете. Тот, запинаясь, будто ему трудно было говорить, — кадыкастая шея его конвульсивно двигалась, — поведал и о прорыве водовода, и о том, что вот — не успели поставить четвертую турбину. «Ну кто, кто знал, что так она, война, грянет?..»

Сидя теперь на дрожках, валких, поскрипывавших на ухабах, Андрей чувствовал, что все же оттаял душой. Усталое, заветренное лицо его нет-нет и озарялось чуть приметной улыбкой. Сдавалось даже, что неприступные, каменистые белки раздвинулись, отступили от долины, — от них не веяло суровой отчужденностью, заснеженные, островерхие шлемы-вершины очистились. Утром же, когда ехал на УльбаГЭС, хребты, казалось, обступали вплотную, стискивали, дышалось ощутимо тяжелей.

Поддавшись расслабленному состоянию, Андрей не гнал, не подстегивал Мухортку, положив ременные вожжи на колени, и тот вопрос: «Так что же делать?» — не представлялся теперь таким неразрешимым: вспомнил, как оживился Востряков, как, сбросив придавленность, возгорелся надеждой, когда он, Андрей, неожиданно для себя сказал:

— А турбину будем ставить! Война, свинец нужен, а без электроэнергии, без станции, Семен Иванович, сам понимаешь.

Тут-то и очнулся Востряков:

— Ставить турбину? Четвертую? Так я понял?

— Другого не вижу. Вся надежда на собственные резервы. А резервы какие? Угля своего нет, а вот река наша — сила!

— Да как же ставить? Как? Возможно ли это? — заволновался Востряков. — Людей как голиком вымели! Сам вот думаю: добром не отпустят — сбегу! Голову на фронте сложишь, так понятно, а тут…

— Актив соберем, поговорим. Думаю, народ поймет, откликнется. Призовем на сверхурочную, воскресники. А вам… — Андрей Макарычев, слыша короткое, будто замороженное дыханье Вострякова, с ворохнувшейся жалостью сказал, стараясь, чтоб вышло душевнее: — Выступить надо, Семен Иванович, сказать людям, зажечь.

— Не знаю, возможно ли… А в общем, люди наши все могут превозмочь, все одолеть.

Андрей Макарычев не заметил, как миновал Тишинку: узкий лог раздвинулся, и Мухортка спустился к берегу Ульбы, усеянному лобастыми валунами, отполированными полой водой, выгоревшими на солнце. И от увиденного в одном огляде — просторно раздвинувшейся долины, пусть и неприветливой в предзимье, обступивших ее посветлевших белков с сахарно-снежными опоясками выше зеленой границы леса — волна радости шевельнулась в груди Андрея, высекла веселую и уверенную искру, и он вслух сказал:

— Возможно! Все возможно — война требует! И народ все может, верно!

Подумал: сегодня же заедет к Куропавину, переговорит об установке турбины на УльбаГЭС — и тронул вожжами, Мухортка встрепенулся, клешнято вскидывая копытами, засеменил по пологому уклону.

Не заезжая в управление комбината, Андрей Макарычев поехал на рудник.

Он подъезжал к Филипповке, к мостку через нее, когда увидел ребят. Уж конечно Гошка, младший брательник, среди них, и они встретятся. Сам не зная почему, подумал, что лучше бы им не встречаться, лучше бы свернуть куда, но было уже поздно. Гошку он узнал по сатиновой стеганке, окликнул его, и тот от ребят, столпившихся на взгорке, неспешно, без видимой охоты пошел по дороге. Как отметил Андрей, брат заметно вытянулся, в стеганке, вытертой, полинявшей, казался длинновязым, неуклюжим, ступал солидно, вразвалку. Прищуристо взглянув в его лицо, губастое, с длинным, чуть широковатым, макарычевским носом, Андрей подумал, что, как ни крути, уже угадывались худоба и темнота лика, что они все равно возьмут верх. Здороваясь с Гошкой за руку, уловил сдержанность и даже вроде бы нотку высокомерия в его ответе:

— Здорово, братка!..

Пожатие его длиннопалой руки — непрочное, неродственное. Что ж, Андрей понимал, что Гошка, хотя и раньше, случалось, прихвастывал своим браткой — парторг комбината! — но конечно же знал о сложностях в семье, об отношениях старших братьев. И теперь, когда Костя был на фронте, воевал, представал ему героем, а он, Андрей, «тыловая крыса» (обидные словечки эти услышал полмесяца назад в поезде от раненых, когда ехал из Усть-Меднокаменска), прохладность Гошки проявлялась явственнее. Гошка перетаптывался сапогами в придорожных смерзшихся комьях, и на лице его, усеянном пушком, блуждала плохо скрытая ухмылка.

— Как там, дома-то? Как живете? — наконец спросил Андрей, чтобы прервать до неловкости затянувшееся молчание.

— Дома? — переспросил Гошка, открыто ухмыльнувшись, верно по-своему поняв вопрос брата: мол, интересуется-то Андрей в первую голову Катьшей. — А ниче…

— Мать? Отец? — мрачнея от возникшей догадки, спросил Андрей. — От Кости письма есть?

— И мать ниче, сказал уж… Отец на заводе, по две смены стоит. Мелькнет дома, прикорнет на лавке и опять на завод.

— Костя-то пишет?

— С месяц, может, было письмо. Мирное. Половина-то повымарана, не поймешь откуда… Галимая черная тушь!

— Из школы, что ль? Что так рано?

— Физика взяли, астронома взяли… Учительши одни! — Гошка переступил с ноги на ногу. — Топаем с Тимшей из военкомата. Народищу — как комарья! Прогнали нас. Пока, грят, дойдет ваш черед, войне конец. Правда это?

Вопрос для Андрея не был новым, его так или иначе задавали ему, парторгу, довольно часто, задавали везде, будто он мог дать ответ; поначалу он даже несколько раздражался в душе — что скажет, такой же, как и все! — но после понял, что они, задававшие, вовсе и не ждали от него пророчества, точного предсказания, им хотелось лишь отдушины, человеческого участия: поговорил — и полегчало.

— Чего удумали! — Андрей усмехнулся. — И долго напрягались умом? Войны захотелось, а?

— А что? Сидеть тут тыловой крысой? Лучше, как Костя, воевать, бить фашистов.

Андрея неприятно кольнули и легкая развязность, и чувство превосходства, сквозившее в тоне младшего брата, и прямой, грубый намек в последних его словах.

Переведя взгляд с усмехавшегося Гошки на ребят, его товарищей, теснившихся в стороне, возле забора, и гася возникшее было раздражение, как бы думая вслух, Андрей сказал:

— Война!.. Еще многим, может, всем, придется повоевать! Ишь, услышал про «тыловую крысу»! А ты в толк возьми: свинец, цинк нужны… Без свинца — фронта нет, так что где еще больший фронт, Гоша, подумать надо… А матери и отцу — привет! — И тронул лошадь.

Гошка крикнул, глядя вслед дрожкам:

— А мы, может, и на свинцовый пойдем! Со школой — шабаш!

«Ну вот, — думал Андрей, — не только из-за Кости и Васьши, а теперь и из-за Гошки матери страдать». Припомнил, как мать пестовала Гошку, только и гадала-видела, чтобы их последыш «ученым стал». «Выходит, со всех сторон война бьет!» — вздохнул он и подумал, что давно не заглядывал к матери; тотчас представил ее полное, доброе, с рыхлыми морщинами лицо, взгляд — тревожно-скорбящий, будто она в покорной готовности чего-то ждала, бессловесно молила судьбу о пощаде.

«Олух ты! — ругнул он себя. — Проведать надо, и в самый скорый день».

Клеть для спуска в шахту пришлось ждать: по военному времени ее из-за одного человека не гоняли, набирали полный комплект — экономили электричество. Андрей не стал настаивать, а клетьевая — пожилая женщина, неповоротливая из-за коробившейся брезентовой робы, укутанная полушалком, поверх которого голову венчала ребристая каска, — верно, не знала, что перед ней парторг комбината. Он ее тоже не знал и спросил: «Что, будем ждать»?

— А то как же! — хмуро и непреклонно отрезала она, стоя за низкой переборкой клети.

Народ постепенно накапливался в тесном и зябком пространстве перед клетью. Утренняя смена горняков давно уже была в шахте, до дневной пересменки оставалось еще много времени, и сюда, к спуску, приходили рабочие подсобных служб да итээровцы, которым нужно было по разным причинам попасть на горизонты, в забойные штреки, в звенья служб на местах, под землей. Узнавали Андрея, здоровались, подступали с разговорами.

Лишь через час дали ток, и клетьевая, вдруг оказавшись подвижной, суетливой, зазвонила точно бы в трамвайный звонок, призывая к посадке в клеть.

…На горизонте, куда спустился, Андрей пошел по транспортному штреку, по осклизлым шпалам узкоколейки, в темноте, слабо подсвечивая впереди светлячком карбидной лампы, робой цепляясь то за рукав вентиляционной системы, то за железные штыри, вбитые в породу. Вода журчала в сливных желобах, лишь кое-где прикрытых досками. Не промчала ни одна сцепка вагонеток. Вслушиваясь в стойкую тишину штрека, он не улавливал даже отдаленного гула, который свидетельствовал бы, что где-то вблизи возят руду, и удивился: именно на седьмом горизонте идут главные выработки — и конечно же руду должны возить к скиповому подъему, должны ходить поезда, а вот ни одного состава…

Ему показалось, что шел он долго, пока не достиг развилки, — в светляке «карбидки» мелькнула стрелка — переводной рычаг. До пятого участка, где работала бригада Петра Кузьмича Косачева, было больше километра. И тут Андрею повезло: пройдя метров двести, уловил сначала под ногами дрожь шпал, еле различимый гул от рельсов, — понял: идет близко сцепка. А когда грохот заполнил весь штрек и сзади блеснул свет, Андрей замахал руками. Со скрежетом и лязгом состав остановился рядом. Невидимый из-за режущего глаза светового луча, идущего от фары, машинист узнал парторга:

— Андрей Федорыч, никак на пятый?

— Туда. Чего сцепки-то не ходят? Это — первая.

— Оно так. Первым выскочил, тока ж, известно, не было. Скипы руду на-гора подымают, а там бабы да мальцы в мешках носют, — пояснил машинист, когда Андрей пристроился рядом с ним на железное сиденье и сцепка, завывая мотором, тронулась в путь.

Электровоз набрал скорость, и стало не до разговоров: сцепка громыхала, встряхивалась и подскакивала на стыках.

«Что ждет меня там, на пятом участке? — думал Андрей. — И как поведет себя Катя, увидев меня?» Давно он не видел ее. Большие и не простые в ее жизни перемены: пошла в горнячки, в бригаду к отцу. Катя и — горнячка!.. Хрупкая, женственная. Она возникала в его представлении чаще всего такой, какой запечатлена на школьной фотографии, висевшей на стене в его комнате, — в ажурном белом платье, танцующей «яблочко» на школьном вечере, — точно бы воображение его застыло, остановилось, не может преодолеть некий незримый барьер. Но почему это, почему? Катя давно жена брата и уже — мать. Катя, Катя… Вздохнул, почудилось — громко, и смущенно покосился на машиниста, — нет, тот восседал отчужденно-напряженный, всматриваясь в черноту: из нее то и дело вздыбливались скользко-обрывистые повороты штрека. В лязге, грохоте мудрено было услышать что-то: Макарычев собственный вздох услышал лишь внутренним слухом. И, успокаиваясь, но потревоженный и подстегнутый вновь мыслью о Кате, он отчетливо вспомнил тот давний день, вернее, не день — ночь, Иванову ночь…

Весна в год окончания десятилетки была затяжной — долго не устанавливалось лето; старики прорицательски вещали: «Надысь, по осени ива у Бормотухи рано инеем пошла, оно и в аккурат — к протяжной весне». Ребята горевали: кончают школу, на душе и грустно, и светло, тут бы в самый раз вёдру, весне разгуляться, а она через пень колоду. Белки окрест затягивало вялыми ползучими тучами. Синюха и вовсе не открывалась, сыпало холодной моросью, дождем, даже срывалась снежная лепень. Распогодилось в июне: установилась благостная теплынь, и ребята рвались с экзаменов, рассыпались из классов, будто гольяны в арыках. У кого-то родилась тогда идея: в Иванову ночь — на Ивана Купалу — отправиться в глухомань, в Воронью балку, славившуюся то разбойными какими-то случаями, то медведями, которые будто не раз пужали до смерти баб, ходивших по кислицу да костянику, — поискать в полночь таинственный «папоротников цвет». Лошадь с телегой достал Васька Сиволапов, перестарок в их классе, у которого отец ведал «шорней» на комбинатовском конном дворе, и вечером они, набившись на телегу — парни и девчата, — отправились в Воронью, предводительствуемые все тем же Васькой Сиволаповым.

В дороге было весело, шумно; разговоры стряли вокруг Иванова дня, вспоминалось разное, малосвязное, кто-то из ребят рассказал, будто в Вороньей балке схоронены несметные клады; прихвостни англичанина Уркарта, концессионера, учуяв революцию, вывезли туда не одну телегу с коваными сундуками, набитыми золотишком и серебром. Девчонки ахали, взвизгивали. Катя, сидевшая в задку телеги, вспомнила свою бабку, как та тайком от деда, старого бергала, не признававшего суеверий, уносила на Иванов день кринки молока за баню, ставила их «под три росы»: больше молока Буренка даст. А однажды наведалась к тайнику — ни кринок, ни молока — и уж больше не ставила…

В балку, где в низинной, густо поросшей ее части по лету вплоть до осени гнездились тетерки, натаскивали, учили извечным премудростям свои сторожкие выводки, добрались в самую полночь. Лошадь привязали на просеке, дальше пошли пешком. Ухали филины, кто-то невидимый коротко и жутко всхохатывал то слева, то справа, выстрелами лопались под ногами валежины, — останавливалось сердце, смораживалась душа. Переговаривались отрывисто, шепотом, и чем дальше углублялись в чащу, тем все больше нарастал страх: казалось, вот-вот что-то произойдет — невероятное, неожиданное. В конце концов примолкли, не было оживленья, царившего недавно в телеге, споров о том, кому повезет, кто окажется счастливчиком — отыщет «папоротников цвет».

Катя в потемках шла где-то совсем близко — в боязни все сгрудились в плотную кучу, — и Андрей чувствовал близость Кати, слышал ее дыхание. Он и сам не смог бы объяснить, почему узнавал ее даже по дыханию. Еще державшийся в форме Васька Сиволапов наконец сказал вполголоса: «Все, пришли — Воронья! Айда искать! Не табуниться!..»

Заросли папоротника поглотили их; листья шелком скользили в ладонях Андрея; внизу, у земли, дурманило разогретым прельным настоем, вспыхивали розовые, зеленые светлячки, — вот он!.. Андрей протягивал руку — нет, не «папоротников цвет». В кромешной темноте, передвигаясь на корточках, он вдруг натолкнулся на чью-то горячую, вздрагивающую руку и тотчас опаленно понял — Катя, это она!.. И, сам того не ожидая, словно бы вмиг утратив рассудок, обхватил ее за плечи и, преодолевая ее молчаливое сопротивление, потянул к себе, ткнулся губами в теплую, бархатистую щеку. Показалось — увидел глаза Кати, черные, огромно расширившиеся, сам пугаясь и замерев, услышал шипящий, не Катин голос: «Чего?! Чего ты? Срок придет — тогда… А сейчас — закричу, Андрей! Пусти!..» — «А ты — моя невеста, ясно?..»

И в этот момент с обрушным шумом и треском что-то взлетело, следом на тонкой, пронзительной ноте взвился крик, раскалывая тишину. Кто-то ошалело метнулся мимо, и Васька Сиволапов взорал: «Бежи-им!»

К привязанной лошади слетелись запыхавшиеся, одурелые, бросались на тележный развал, сбивая друг дружку. Все-таки у Васьки хватило воли: собрал всех и только тогда погнал лошадь. Молчали, подавленные, отходили от потрясения, сознавали, что проявили себя не лучшим образом, не великими храбрецами; две или три девчонки слезливо всхлипывали, скулили — сдали нервы. А на другой день стало известно, что Клавка Бусаргина, первой поднявшая переполох в ночной эпопее на Вороньей, слегла: «высокий жар и буровит невесть чё».

Катя не показывалась два дня. На третий Андрей увидел ее в школе, в коридоре, возле окна, хмуро-бледную, не похожую на себя. Заметив его, скользнула взглядом, отвернулась, ушла.

Ночная поездка в Воронью балку не осталась в тайне: горняки посмеивались над незадачливыми искателями «папоротникова цвета», с иронией отнеслись к пущенной, должно быть, Васькой Сиволаповым версии о встрече с матерым пестом топтыгиным: «Эк, уж и топтыгин! Знамо дело — на копалуху-глухарку напоролись! Шуму-те наделат, будто лесины рушатся, — почище песта-от!»

История вскоре забылась, но Катя упорно избегала Андрея, вплоть до отъезда его на Урал, в институт, — провожая, сама поцеловала…

«Воды, воды-то сколько утекло! — подумал Андрей Макарычев. — И годы. И события… Катя — жена брата Кости. И он где-то на фронте, может, ранен, не ровен час, убит. Недаром Гошка помянул — письмо старое… А ты, ты… Зачем, зачем едешь на пятый участок?»

Сразу пойти на участок бригады Косачева Андрей Макарычев не отважился: решил переждать минут пять в раскомандировке — соберется чуток с духом, с силами, потом уж. Даже отыскал для себя благовидный предлог: должен позвонить в диспетчерский пункт, справиться о делах: уезжал-то рано из дому, до сих пор не знает утренней сводки по комбинату.

Подняв трубку, услышал знакомый голос Савиновой, недели две сменившей на посту диспетчера своего мужа, призванного в формировавшуюся где-то близко Сибирскую дивизию. Савинова еще не знала всех тонкостей производства, допускала просчеты, путалась в терминологии, сокрушалась, когда обнаруживала свою оплошность: «Ох ты, забодай меня!..»

На вопрос — как дела за ночь на свинцовом — она ответила, ровно бы ничего особенного там не случилось:

— Навроде козла какого-то пустили.

— Козла?! — выкрикнул Андрей Макарычев. — Чья смена? Кто мастер?

Должно быть, по тревожному голосу парторга Савинова поняла, что «козел» этот вовсе не пустяк, и, теряясь, ответила:

— У Макарычева. У Федора Пантелеевича… Ну, у отца у вашего. Ох ты, забодай меня! А передали с полчаса как есть…

— С коксом, выходит, опоздали? Так понимать?

— Ох, не знаю, не знаю!..

— Директору, главному инженеру доложили?

— Ох ты, ох ты… Да ведь не докладывала. Какой-то козел, думаю…

— Немедленно доложите! Я еду туда, на свинцовый.

— Ладно, ладно!..

Положив трубку и сказав начальнику участка, вошедшему с ним в раскомандировку: «Козел» в ватержакетном цехе», Андрей пошел к выходу, мельком подумав, что самой судьбой было предопределено ему не попасть в бригаду Косачева.

### ГЛАВА ШЕСТАЯ

##### 1

Федор Пантелеевич перевез семью из Нарымского в Свинцовогорск в голодный двадцать девятый год. Юго-восточные суховеи в тот год обрушились, дули с китайской стороны кряду чуть ли не месяц, спекая богатые нарымские урожайные черноземы в бетонную корку, под которой пшеничные зерна, когда их находили, лежали мертвыми, непроросшими — сморщенные, угольные крошки. Даже кормилец и поилец Зайсан в тот год обмелел; осел, усох и Нарым, не водой — слезами вились его струйки по галечному, вскрывшемуся дну, жалкими бочажинками глядели его омута, еще недавно пугавшие своей стужистой бездонностью, рождавшие по нарымским селам одна другой страшнее легенды: то таймени хвостом сбивали зазевавшегося на берегу мужика, с тем и был он таков, то видели — «вот лопнуть глазам», — как «лешак-сомина» нежился на галечном мелководье, а в пасти — полугодовалый теленок… Гибли, трескались арыки — артерии, питавшие живой водой поля Принарымья: нечего было им брать от батюшки Нарыма.

С весны до самых этих суховеев, ударивших после сретенья, до тех страшных, прокатившихся над землей гроз — бездождевых, с ослепительными калеными вспышками, голодного лиха никто не предполагал, даже напротив, складывалось к уроду, к хлебу, поскольку зима была снежной, обильной и мягкой.

Недород, голодовка пали как раз на год, когда в Нарымском бурлили страсти: создавали первое товарищество «Партизан». Федора Пантелеевича знали: человек свой от самого малолетства на глазах у всех, и жил в Нарымском, и пастушничал с девяти лет, и на войну ушел отсюда, вернулся сюда же большевиком. В год белоказачьего восстания — в двадцатом, — скрученный малярией, по приказу ячейки прятался на дальней заимке, но разнюхали, схватили его, бросили в тюрьму. Полевой белоказачий суд вершил дела споро и однозначно: расстрел…

В ту ночь, на рассвете, когда обычно, будто по расписанию, белоказаки уводили очередную группу на расстрел, в распадок, за Иртыш, обреченные люди в Усть-Меднокаменской тюрьме перестукивались; затевались в камерах песни: «Вы жертвою пали в борьбе роковой…» Прощались с товарищами, прощались уже и с ним, Федором Пантелеевичем. Было это в четыре утра, и томительнее, страшнее тех минут не испытывал Федор Пантелеевич в жизни ни до, ни после, — состояние закостенелой успокоенности, полной апатии сжало его, сплавило в бесплодный камень.

И вдруг в тот уже последний час снаружи грохнул выстрел и словно бы послужил сигналом — зачастили, забухали винтовочные хлопки, откуда-то донесся в морозном воздухе перекатный многоголосый клич, и за решетчатыми окнами забегали тюремщики — чугунно припечатывались сапоги. Все, казалось, свершилось вмиг: выстрелы откатились куда-то в сторону, пронесся и будто сплетенный в рой перестук копыт — больше эскадрона конницы; загремели железные засовы, и в коридоре зычно раздалось:

— Выходи, товарищи! Свободны!

Вернулся тогда в Нарымское Федор Пантелеевич — два дня Матрена Власьевна обмывала, отчищала его, отпаивала травами, настоями сушеных ягод, маральего корня. Одежку, исподнее белье, в котором пришел, и стирать не стала: отнесла за баню, на откосный берег Нарыма, спалила на костре.

Та многоснежная буранная зима двадцать девятого года нежданно явилась причиной, пусть и косвенной, его решения — перевесила чашу в его тяжелых, бессонных ночных думах, податься или нет из родного Нарымского в чужой, безвестный Свинцовогорск. Хотя не такой уж он и чужой, этот Свинцовогорск: жил там Петр Косачев, — с ним бежали из колчаковского плена. Да еще и давний, теперь забытый корень Матрены Власьевны зачинался оттуда — от ульбинских бергалов, крепостных людей, мастеров рудного дела. В роду Матрены Власьевны жило преданье, будто происходили они от самого Максима Перелыгина, знаменитого бергала, угодившего в эти края «в зачет рекрут», трижды, а кто толковал, пять раз убегавшего за «камень», кому после выжгли тавро каторжанина, заколотили в пудовые, громоздкие колодки, отправили в Нерчинскую каторгу, на свинцовые рудники Горного Зерентуя. Была молва, будто и умер под пытками Максим Перелыгин, лихой и неуемный прапрадед Матрены Власьевны, примкнув и там, в Нерчинской каторге, к неудавшемуся заговору. В детстве Матрена Власьевна слышала, что у каких-то ее родственников даже хранились изжелтившиеся, полуистлевшие бумаги о Максиме Перелыгине, но теперь уже и это забылось, да, верно, сами бумаги тоже исчезли, утратились в крутых, перемолотых событиях революции и гражданской войны.

Да, зима та выдалась снежная; из Нарымского до райцентра, зажатого горными кряжами, было ни много ни мало, а сто тридцать верст. Единственную дорогу забило заносами так, что прорваться туда можно было лишь на лошади, да и то с великим риском. А лошадей в Нарымском в ту пору изъяли до единой: красный обоз в пятьсот саней отправился с хлебом в Семипалатинск — подарок рабочему классу. Сам Федор Пантелеевич вместе с другими партийцами и старался, чтобы до единой лошади собрать в обоз. А эти-то его старания — кто мог предположить — обернулись ему во зло, в обиду, не усмирившуюся и за долгие годы. Как раз в это время в районе проводили «партийную чистку». Товарищи по ячейке, Архип Сапожников да Матвей Перевощиков, проскочили в район еще до заносов, а его, Федора Пантелеевича, оставленного досправить обоз, гулявшие в горах бураны заперли тут, в Нарымском. Пробиться вверх, в горы и думать было нечего, — выискивались смельчаки, да не выходило, возвращались. Архип и Матвей вернулись из района только через две недели, спустились чуть живехонькие. А когда позднее в соседнее село Бурановку приехал уполномоченный района, оттуда и пополз слух, будто его, Федора Пантелеевича, «вычистили» как не явившегося, — значит, мол, уклонившегося…

Знал Федор Пантелеевич «шапошно» того уполномоченного, Ваську Гусева, и, не веря еще слухам — кулацкие языки, верно, несут, — отправился ввечеру, чтоб не глазели сельчане, за четыре километра, в Бурановку. Не сказал он о своей затее даже Матрене Власьевне: допытает Ваську, что к чему, тогда и откроется, допрежь-то нечего смуту вносить, авось еще все обойдется.

Васька Гусев чаевал у родителей за ведерным самоваром, пузато возвышавшимся на клеенкой накрытом столе, и, видно, тотчас понял, зачем пожаловал поздний непрошеный гость, угрюмо вставший у порога.

— Извиняйте!.. Хотел бы на два слова, Василий…

— Пришел, так айда за стол, к самовару! — позвал Гусев, сузив в желтом свете висячей «десятилинейки» зеленые глаза под короткими и редкими соломенными бровями. Но, поняв, что Макарычев не сядет, нехотя поднялся, у двери сдернул с гвоздя собачий малахай, дубленый полушубок, надел — не в рукава, только внакидку: не долгий, поди, будет разговор.

В сенцах, чуя перегаристое дыхание хозяина, Федор Пантелеевич спросил отчужденно:

— Ты скажи… говорят вот… Правда это?

И показалось — прошел час целый в давящем молчанье, пока услышал в ответ:

— Чистка, знаешь: не явился — выбыл! И баста…

— Но… ведь обоз гоношил, после — завалы… — проговорил Федор Пантелеевич, будто со стороны слыша себя: уши заложило, в ноги что-то отлилось, и они мелко, в слабости, подрагивали.

В следующую секунду понял: надо уходить, больше не о чем толковать. И пошел, нетвердо ступая по скрипевшим доскам сенец.

«Не явился — выбыл! Вычистили! И не спросили… И баста!» — накатывалось, пекло, будто к голове, к затылочной части, прикладывалось добела раскаленное железо. И он, словно желая избавиться от боли, накатов этой чудовищной, замкнувшейся теперь как бы на простых словах мысли, назад, от Бурановки до Нарымского, те четыре километра, оступаясь в глубокой санной колее, пробитой в снежных наметах, отмахал, не заметив как. Взбрехивали редкие собаки, загнанные под амбарные углы крепчавшим к полночи морозом; в редких же за высокими палисадниками избах желтели окна, вчуже, будто отраженным лунным светом.

В избу сразу не пошел — постоял у крыльца: отходил, выравнивая дыхание. На вопрос Матрены Власьевны, не вздувшей света, спросившей больше для порядку — чё поздно? — ответил коротко:

— Надо было…

Уже перед рассветом Матрена Власьевна, будто толкнули ее проснулась и обмерла: Федор Пантелеевич плакал, беззвучно, вздрагивая, глотая слезы. Ринулась, прижалась, как бы укрывая от удара, исторгла, будто свою собственную боль:

— Федя! Федор! Да чё ж такое, батюшки-светы?!

Потекли дни ожидания. То в мрачных наплывах, запиравших горло, приходило: все — и жизни, и смыслу ее конец; то прорезался лучик надежды: авось случилась ошибка, авось все не так, — оттаивал, жил, работал до самозабвения.

Но ошибки не случилось: на неделе пришла депеша и как обухом по голове — и те слухи, и те напрямки сказанные слова Васьки Гусева, районного уполномоченного, подтвердились…

На крещенье пали лютые морозы. Люди лишь по крайней нужде появлялись на улице; сказывали, будто видели, как шлепались с лёта на дорогу воробьи — серенькие их комочки и вправду находили на санных, будто отполированных, накатях. По ночам, ближе к рассветной поре, лопался лед на Нарыме — ни дать ни взять пушки-полевушки били вразнобой перед конной атакой. Иных мужиков, еще не забывших за недолгими годами и гражданскую, и кулацкие восстания, мигом подбрасывало на слежало-парной перине: «Ужли опять?» Сторожко прислушивались к буханью Нарыма, а старухи, шепча молитвы, поминая пресвятую богоматерь и всех угодников, истово крестились, шевеля морщинистыми губами.

Тоже пушечными выстрелами в эти долгие крещенские ночи отзывалась и в закаменелом сознании Федора Пантелеевича ледовая пальба Нарыма. Будто палил с Красновских высот дивизион Тихомирова, поддерживая их атаку против офицерского егерского полка… В одной из контратак офицерью все же удалось отсечь до взвода бойцов, прижать к речке, название которой за годы выветрилось из памяти Федора Пантелеевича. После — сборный пункт за колючей проволокой, забитые теплушки эшелона, из которого они бежали, выпилив доски пола. Судьба их еще хранила: на последней грани, в самую критическую минуту отвела руку «косой» — конный красный разъезд наткнулся на них в саманном разваленном сарае. Да, дважды смерть вставала рядом с Федором Пантелеевичем, а в те люто морозные ночи, в иссушенном и окаменелом бессонницей сознании било: исключили, исключили!

В самую что ни на есть макушку крещенских морозов Федор Пантелеевич отправился на санях в Бухтарму, в контору «Союззолото». Матрена Власьевна укутала мужа с ног до головы собачьей дохой: из-под лаписто-шерстистого воротника лишь темнели налитые колючестью и решимостью глаза.

Вернулся он на четвертый день, внес в дом торбу, вывалил на стол три голыша — смерзшиеся буханки хлеба, головку сахару в синей оберточной бумаге, грудки комкового, примороженного шоколада, с пяток продолговатых железных банок — мясо-бобовые консервы. Объявил: приняли разнорабочим в поисковую партию, которая начнет за Нарымом, в горах, искать золото, — вот и аванс наперед выдали. Вроде бы сказал в облегчении, душевной отлеглости, однако от Матрены Власьевны не скрылось: когда замолк, глядя на ребят, накинувшихся на шоколад, — гостинец прихватил в закрытой лавке «Союззолото», — знакомая тягостная тень прошла по щетинистому, будто рашпилем натертому морозом, бурому лицу.

В поисковой партии продержался Федор Пантелеевич до весны. Вернулся в Нарымское, спустившись на двух лошадях с дальних отрогов хребта, нежданно — набрать кое-какого провианта для партии. И — надо ж было! — приехал как раз в тот день, когда сельчане-артельщики ТОЗа, словно на большой престольный праздник, вышли на весеннюю пахоту: два юрких «фордзона» с рубчатыми задними колесами, накануне доставленные с Гусиной пристани, прокатились по улицам Нарымского, собрав ульем гудевшую и ни на шаг не отстававшую толпу. Она росла, вбирая в себя и малых, и старых, и два маленьких трактора («мериканцы», как их разом окрестили), казавшиеся чудищами, катились, окутанные дымом, чихая, поминутно стреляя, будто в их огнедышащих утробах бесились сами черти, и каждый их выстрел выметывал из толпы старух: подхватив подолы, осеняя себя крестом, они стремглав влетали в чужие подворья.

Федор Пантелеевич, мыкаясь с партией в горах, двигаясь с караваном вдоль своенравной порожистой речки Балгын, в делах, в полезной суете забылся и даже вроде бы успокоился. Иной раз мысленно, будто молитву, заученно повторял: «Заживет, зарубцуется! Ну, исключили, ладно! Не такое бывает…» И все, может статься, утряслось бы — у времени, как у лекаря, нет соперников, — однако судьба решила испытать Федора Пантелеевича еще раз, испытать жестоко. То, чему он посвятил себя в последние годы, о чем мечтал втайне и наяву — создать колхоз в Нарымском, выехать вот так, коллективно, в поле, все это теперь свершилось, но свершилось без него, словно он и не был причастен ко всему, будто не он хлопотал об этих тракторах, не слал запросы, требования в район, в Семипалатинск! Не он, не он… И опять затихнувшая, приглушившаяся боль полоснула бритвой: «Вычистили! Обидели на всю жизнь…»

И поменял решение: хотел побыть дома дня три, а уехал, наскоро собрав провиант и снаряжение, на другой день, до рассвета, сказав, что «по рани, по прохладе» должен добраться в горы: попросту же стыдился признаться, что не хотел встречаться с пахарями на том клину, за Нарымом, который ему никак было не миновать. Матрена Власьевна не перечила, не упрашивала — побыть, отдохнуть, всласть попариться в баньке, сердцем чуя, что с ним происходило: она многое поняла, когда Федор Пантелеевич, вместе с ней выходя за ворота, чтоб встретить диковинное тракторное шествие, вдруг посумрачнел до известковой сини, в желтых засмоленных пальцах запрыгала цигарка, и, швырнув ее, чуть еще раскуренную, в подсохлую колею, толкнул калитку, ушел в конюшню.

Она, выждав время, пригадав — звать его к столу, — заглянула в полураспахнутую дверь и со свету не сразу разглядела мужа. Федор Пантелеевич чистил лошадь — тер железным скребком покорно, даже в довольстве стоявшего Буланку. Второй меринок, которого он привел с гор, уже лоснился, отчищенный, отдраенный. Распрямляясь и сгибаясь, широко, будто косой, отмахивая скребком по рыжеватому боку лошади (мерин удовлетворенно всхрапывал), Федор Пантелеевич чуть повернул лицо — и она ужаснулась: со лба, из-под кепки, по щекам его стекал обильный пот, быстрые дробинки в узком пучке света, падавшем из бокового оконца, скатывались, вспыхивали, точно искры. Показалось ей — вовсе это не пот, Федор снова плачет, как в ту ночь, когда явился от Васьки Гусева. Откинув за щеколду массивную дверную половинку, Матрена Власьевна шагнула в конюшню.

— Что! Что с тобой, Федя! — зачастила она, чувствуя, как ослабели, чужими стали ноги в высоких шнурованных ботинках. — Опять?! Да как же, Федя?..

Преодолевая скованность в пояснице, он распрямился, еще не понимая ее причитаний, недоумевая, что с ней происходит, как она оказалась тут, и, только когда она порывисто и сильно, словно боясь, что он упадет, обхватила его, Федор Пантелеевич лишь тут ощутил, что он весь мокрый, солоноватые струйки стекают по лицу на губы, и тотчас сквозь вязкую пелену проклюнулась догадка: она приняла его уединение, его отчаянную, до семи потов работу, даже пот, который он до этого не замечал, по-своему.

Ткнувшись вслед за тем простоволосой головой в его упруго дрожавшее от натуги плечо, Матрена Власьевна выпалила без перехода:

— Проживем, Федя, без их комячейки! Без собраний да сходов! Проживем — не помрем! Пропади все, изгаляешься над собой, душу выматываешь! Не надо, Федя!

В иное бы время она ни за что бы не отважилась высказать такое: хорошо сознавала, что означало все это для него; тут же отчаяние и боль не просто за близкого человека, а та особая, вроде материнская боль, скопившаяся в ней, толкнула ее на безрассудный шаг.

Слова ее хлестнули Федора Пантелеевича словно кнутом. Он знал, как жгуче-остро, до нестерпимости стегает пастуший кнут, если им огреют, — до рвотного крика зайдешься. Старик Лаптев, нарымский кулак, полосовал его, десятилетнего мальчика, как раз на покров день за то, что ночью Федор недоглядел, заспал у костра, — Напор, норовистый бугай, настоящая сатана, увел коров к Балгын-речке, и стадо сыскали лишь на вторые сутки. А он, Федор, исхлестанный, исстеганный, отлеживался с примочками — багрово вздулись, кровавились рубцы на ягодицах, спине. Быть может, Федору Пантелеевичу даже не явилось это давнее из детства ощущение, скорее возникло лишь умозрительно, однако тупой удар в груди он ощутил явственно и отшатнулся от жены.

— Что? Что ты понимаешь в том? Ничего!.. И не касайся, и не лезь!.. Никогда! Никогда! Понимаешь?! — И голос, вознесясь до крика, осекся.

В конюшне как бы тотчас все накрыли стеклянным колпаком — бедовая пала тишина, какую, казалось, сознавал и Буланка: выгнув лоснившуюся шею, скосил на хозяина темный понятливый глаз, и, возможно, под этой пристальностью Федор Пантелеевич повернулся к лошади, скребок в руке, потрескивая, прошелся по крупу, оставляя полосу вздыбленной шерсти. Потом стал отмахивать слева-направо — быстрей, быстрей…

Матрена Власьевна, приложив ладони к губам, стискивая их, чтобы не разрыдаться, проскользнула в дверь, ушла в дом.

На следующее утро Федор Пантелеевич и уехал в горы, к экспедиции. Вернулся оттуда через неделю на одном подседланном Буланке со всем своим скарбом, объявил: в экспедиции «Союззолото» рассчитался, уезжает в Свинцовогорск, станет устраиваться на работу, пусть Матрена Власьевна с ребятами готовится в дорогу — переезжать будут на новое жительство, в ее бергальские края.

##### 2

Раньше Федору Пантелеевичу — пока шел на смену от домика до проходной свинцового завода — думалось свободнее, проще, потому что все в его жизни за эти годы, с переездом из Нарымского сюда, в Свинцовогорск, утряслось и перемололось. Покойнее, как всего-навсего лишь о давней хвори, вспоминалось теперь и то крушение: мимолетно, точно отголосок чего-то минувшего, забытого, ворохнется под сердцем и сразу угаснет. И Федор Пантелеевич, будто о безвозвратно канувшем, рассуждал успокоенно: «Знать, чему быть, Федор, того не миновать. Да и то верно, что не в формальности дело, быть или не быть партийцем, с билетом в кармане аль без него, — важней по духу да по вере себя блюсти. Вот-вот, по духу да по вере! А то ведь всякое получалось-выходило…»

И память высекла сердито тот громкий суд над Васькой Гусевым, который проходил в Нарымском: враг народа — злоупотребления, подрыв государственной экономики… Васька Гусев, любивший при случае козырнуть партийностью, подчеркнуть свою непорочность, не выдержал, выходит, когда его двинули в заведующие конторой «Торгсина», — прибирал к рукам золотые «безделицы», как признался на суде, катался что твой сыр в масле. И ведь слово-то какое — злоупотребление! Употреблять во зло. Со злым умыслом… Чудно! И как ни крути, ни поворачивай — жулик, враг первостатейный.

И, думая так, Федор Пантелеевич прикидывал умом — где сейчас тот Васька Гусев, какую долю ему выкинуло? «Да, не в билете, вишь ли, резон — в человеке!» Он это повторял с ощущением своей глубокой правоты: все пока в его «линии», в его жизни правильно, комар носа не подточит, а где сам сплошал, свильнул, значит, сам себе — и ответчик, и судья.

В пути, пока шел вдоль Филипповки, летом — мелевшей, журчавшей приглушенно, весной — бурливой, кипящей водоворотами, выносящей пудовые камни, осенью — взбухавшей от дождей, заметенной снежным саваном, — открывалось по зримым, возможно ему одному понятным, приметам все, что за эти годы менялось в Свинцовогорске на его глазах, особенно тут, в заводской части. Приходили окрашенные и грустью, и радостью мысли, и он, будто сквозь легкую дымку, представлял и зеленый двухэтажный домик — контору, в которой когда-то правил немец Лессинг, управляющий концессионера — англичанина Уркарта, дореволюционного хозяина рудников, и острокрышие коттеджи, построенные по английскому проекту для специалистов, — не дома, а скворечни, аккуратные, игрушечные, выставленные напоказ на взлобке горушки, — люди их немедля окрестили «аэропланами». Помнил он пожар на обогатительной фабрике — горел агломератный цех, приткнувшийся к подножью скалистого взгорья: пылали деревянные, до пороха высохшие перекрытия, стреляли ленты транспортеров.

Федор Пантелеевич, переехав из Нарымского, перевезя семью, как раз и попал в водоворот. Не хотели мириться и сдаваться англичанин Уркарт и его подручные, надеялись поиграть в кошки-мышки с Советской властью, — авось русское народное добро, как и прежде, будет утекать за кордон, пополнять золотые запасы в сейфах английских банкиров. А когда поняли, что надежды их тщетны, что по-иному хочет распорядиться Советская власть этим добром — в пользу народа, на благо новой свободной России — и не пойдет на восстановление концессий, Уркарт с приспешниками решились на грязное, подлое дело.

Федор Пантелеевич, как и его товарищи, переживал в ту пору удивительный подъем: и днем и ночью они строили новую обогатительную фабрику — прежняя сгорела почти дотла, восстанавливали затопленные шахты, в перерывах митинговали — кляли буржуев, поносили мировой капитал, призывали ударным трудом «забить осиновый кол в прожорливые глотки Чемберлена, Даладье, Уркарта»… Многие наизусть знали и записку Ленина:

> «Прочитав договор Красина с Уркартом, я высказываюсь против его утверждения. Обещая нам доходы через два или три года, Уркарт с нас берет деньги сейчас. Это недопустимо совершенно. Михайлов, предкомиссии, специально ездивший изучать на месте концессию Уркарта, доказал, что в разрушениях виноваты не мы, а иностранцы. И мы же будем платить!! Облегчение мы будто бы получим через x (икс) лет, а платить сами начинаем тотчас!

> Предлагаю отвергнуть эту концессию.

> Это кабала и грабеж…»

Гудели на собраниях, будто кедровник, встревоженный студеным верховиком, повторяли ленинские слова, дополняли их своими — смачными, забористыми, нередко непечатными.

Газету «Степная правда», приходившую на третьи, а то и на четвертые сутки, зачитывали до дыр, передавали из рук в руки. Она чуть ли не в каждом номере помещала материалы под рубрикой «К восстановлению Свинцовогорска» со злыми, едкими карикатурами. Потешались, видя, как на рисунке рабочий закрывал дверь перед тучной, будто бочонок, фигурой напролом лезшего буржуя: «Куда, Уркарт, лезешь? Без тебя обойдемся и пустим в ход Свинцовогорск!» В рабочем признавали то одного, то другого своего товарища, хотя рисунки были отвлеченными, — затевали спор:

— Мотри, мотри, да ить Мокей Ознобишин — вылитый!

— Како Мокей? Митяй Ченопрахов — и тока! Во — нос, уши что те грузди…

— Да ить Митяй ваш против того Уркарту — кишка тонка!.. Вот бы Самохвалов Лександр… Кулак-от — пуд два чистых!

— Го-го! Ха-ха!.. Скажешь!

— Чё, не любо — не слушай!

Да, легко и о многом думалось, вспоминалось раньше Федору Пантелеевичу, пока он шел от своего домика на Ванявке к свинцовому заводу. Теплело в душе, когда перед глазами возникала невысокая, коренастая, ровно бы кованая, фигура Садыка Тулекпаева, — в день своего приезда в Свинцовогорск он и познакомился с ним в конторе стройки.

Тогда кое-как, на попутных, добрался Федор Пантелеевич до Усть-Меднокаменска, а оттуда поздно, на ночь глядя, поехал в Свинцовогорск, в игрушечных деревянных вагончиках узкоколейки, забитых переселенцами с узлами и детьми. Ночь перемог в кирпичном вокзальчике, крошечном и душном. Переселенцы сбились на полу, перемешались: взрослые, измученные, грязные, небритые, спали стоя, дети — постарше, укутанные в тряпье, располагались на узлах; малые, особенно грудные, вели себя беспокойно, кричали надсадно, и матери, измаянные дорогой, бессонницей, через силу баюкали их, бессловесно, на одной ноте, гундосливо тянули: «Ны-ы-ы-ы… Ны-ы-ы-ы-ы…»

Прижатый у двери к вытертой стене, Федор Пантелеевич вздремывал коротко, детские крики будили его, просыпаясь, ежился от неприятного ощущения — левый бок от двери нахолаживало, правый под простым хлопчатым пиджаком высеивался испариной. Выходил из реденько освещенного вокзальчика наружу — покурить. К утру в темноте нечетко громоздились какие-то постройки; было тихо, даже собаки не взбрехивали, и Федор Пантелеевич от неуютности ладил на ощупь цигарку, закуривал и вскорости ровно бы согревался, успокаивался. Приходили мысли о дне — как-то все будет, примут ли, где станет работать? И каким он стал, Свинцовогорск? Был он здесь давно, наезжал накоротке к Петру Косачеву, по зиме, еще до белоказацкого восстания, теперь же к Петру не пошел: много воды утекло с тех пор, да и гордыня будто арканом держала, — мол, шмякнула жизнь известным местом об землю — и нате, заявился! Нет, вот пристроится, гляди, ладом, тогда уж и придет, и все объяснит.

С рассветом, взяв из-под ног свой мешок, Федор Пантелеевич вышел из душного помещения, нашел скамейку и уже в облегчении, несмотря на сумбурную бессонную ночь, устроился на влажной от росы плахе, достал из мешка узелок с едой — остаток сваренного мяса, помятые яйца, краюху зачерствелого хлеба, всухомятку поел, покурил: было еще слишком рано, чтоб отправиться по делу, и он затягивал завтрак, после курил врастяжку, не спеша.

Светало быстро, но солнце долго не показывалось из-за островерхих гор, — видно, ему надо было преодолеть немалое расстояние по поднебесью, чтоб заглянуть сюда, на дно вытянутого ковша, по которому и раскидался Свинцовогорск, раскидался вроде бы несуразно, густыми высыпками. Лишь после Федор Пантелеевич понял, что в этом была своя причинность и свой толк: дома жались к речушкам, уличные изгибины повторяли замысловатые, норовистые повороты речек. Над россыпью домишек возвышались кое-где черные заводские трубы, будто стволы обуглившихся великанов-кедрачей, дымились черно, гарь висела в воздухе недвижимо, не рассасываясь, как натек.

Изрядно испетляв пыльные улицы с мешком за плечами, Федор Пантелеевич отыскал неподалеку от обнесенного изгородью конного двора контору стройуправления. Толпился народ разный: и те, кто уже работал, русские, казахи, — они держались уверенно, должно быть, являясь сюда на перенарядку; и переселенцы — в лаптях с онучами, перемотанными бечевой до колен. Не снимая с плеча мешок, не спрашивая, к кому в конторе толкнуться, Федор Пантелеевич прошел на крыльцо, ступил в прохладу коридора, тоже запруженного людьми, протиснулся к открытой двери, привлеченный громким разговором.

Говорил главным образом один казах, в спецовке, с брезентовым широким поясом, загорелый, скуластый. Он стоял перед лысым сухоньким человеком, плотно придвинувшимся к канцелярскому кургузому столику, говорил с акцентом, усердствовал руками, — сбоку, свисая по бедру, взвякивала цепь с крюком.

Прислушавшись, забыв на время, для чего явился сюда, Федор Пантелеевич наконец уловил, что казах требует перевода на другую работу: видно, наступил срок какому-то обещанию и такое уже повторялось, — казах на сей раз, верно, вел себя непреклоннее.

— Хороший ты верхолаз, Садык Тулекпаевич, хороший! Ну где тебе замена? Где? — тоскливо повторял сидевший за столом. — Ну пойми ты, пойми!

Он то и дело болезненно покашливал, ходила впалая грудь под мятым хлопчатобумажным пиджаком, сидевшим на нем великовато, не по его узким плечам и чахоточной груди.

— Какой «где»? Какой «пойми»? — казах взмахнул руками, и на поясе сердито звякнула цепь. — Другой будет, другой придет… Обещал, Максимыч! Свинец хочу, завод хочу. Ватержакет поставили, плавить будет… Давай, Максимыч!

— Ладно, подумаем! — сдался человек за столом, и сразу болезненная гримаса проступила на морщинистом, испитом лице: видно, такое не входило в его планы. — Бригаду тогда возьмешь, — сам и набирай… А вы чего? — уставился он вдруг на Федора Пантелеевича.

От неожиданности Федор Пантелеевич промямлил что-то о работе, и тот колюче, оценочно скользнул взглядом сверху вниз и, пожалуй, какую-то долю секунды задержался на добротных смазных сапогах Федора Пантелеевича.

— Местный?

— Нарымский.

— А-а, — протянул с пониманием тот, — чего ж? От колхоза, что ль?

— Нет, — поняв вопрос и сразу замыкаясь, ответил Федор Пантелеевич.

— В кадры пройдите. Заявление, анкету…

— Постой, Максимыч, — подал голос казах, строго глядя умными черными глазами на Федора Пантелеевича. — Бригаду собирай, так говорил? Так? Нарымск почти родина, земляк… Приглашать можна?

Максимыч махнул рукой: мол, все равно, — теперь что хотите, то и делайте. Тулекпаев потянул Федора Пантелеевича в отдел кадров — там решилось все довольно быстро: Садыка знали, и он, рассыпая прибаутки, улаживал осложнения и вопросы, с которыми их посылали от стола к столу. А когда вышли из конторы, он, сверкая открытой, доброй улыбкой, сказал:

— Айда, Пёдар, ватержакет, завод айда! Максимыч, — приказ будет! Человек харош! Бальной. От шахты — бальной… Панимаешь? Беркут давит.

До вечера в этот первый день Федор Пантелеевич работал в охотку — делали деревянные и металлические заготовки для перестройки ватержакетного цеха; чудное, не нашенское это название прилепилось на языке, будто репей, и он все мысленно повторял, дивясь его непонятности. К концу дня сел на железную балку перекурить и ощутил — устал порядком.

Садык увел его ночевать к себе в две тесные комнатки на Ванявке, наводненные детьми, — их было у Садыка четверо. Встретила жена Садыка — Бибигуль, худенькая, невысокая, с монетным ожерельем на груди, споро накрыла на стол.

И началась у Федора Пантелеевича рабочая жизнь строителя. Почти два года перестраивала бригада ватержакетный цех, расширяла его; ставили новую печь с водяной рубашкой — ватержакетом; а потом вместе с Садыком Федор Пантелеевич встал к этой печи — плавить свинец. Тут и поменялись ролями: горновой — он, а в помощниках — Садык.

Садык Тулекпаев… Прошли годы — долгие, даже удивительно какие долгие. Они вместе, они — друзья, и Федору Пантелеевичу нередко непрошено открывалась мысль: выходит, их отношения покрепче да попрочнее, чем даже с Петром Косачевым, хотя там и родня: Катьша — женка Кости, и внучка Катя есть — вяжет по рукам и ногам. А все ж с Садыком веревочка свилась круче, просмолилась — перетеру-сносу нет.

Да, передумает, бывало, переберет Федор Пантелеевич многое, пока идет от дома с Подгорной улицы до завода, и все в его мыслях — неомраченное полынной горьковатой невзгодой иль — того больше — черными тучами бед.

Но то бывало, а теперь…

Эх, Костя, Костя… Когда мысль его ненароком натыкалась в череде размышлений на имя старшего сына, словно бы открытыми нервами вдруг касался Федор Пантелеевич раскаленного металла — нестерпимо схватывалось сердце, после саднило долго. Война есть война, и Федор Пантелеевич понимал: в этой небывалой войне могло произойти всякое и происходило — гибли люди, стоя насмерть, защищая родную землю, но чтоб ни весточки, ни письма, ни даже той страшной похоронки, какие приходили теперь и на завод, и на рудники, и на их Подгорную улицу!.. Может, и блукают письма по полевым почтам, но ведь дошли бы в конце концов, обнаружились, — значит, значит… Все в нем разом схватывалось, смерзалось — тело, душа, мысли.

А от Василия письма приходили исправно, даже фотокарточку прислал: в форме, на отложном воротнике гимнастерки в петлицах по два треугольника — младший командир. Федор Пантелеевич ревниво все высматривал на фотографии: исхудалое, возмужавшее лицо, угласто-резкие скулы, раздавшиеся плечи. Являлась мысль: война войной, а может, судьба какая-никакая, — не всех же и убивают на войне. А Матрена Власьевна оплакивала фотографию, омывала слезами, причитала: «Какой уж командир?.. Кожа да кости, замаяли, загоняли парня-кровиночку!» Фотографию повесила в горнице на стене, возле обеденного стола, и получалось, в каком углу ни окажись, Васьша глядел из-под козырька военной фуражки неотступно, и под этим взглядом что-то смущающее и неловкое шевелилось всякий раз у Федора Пантелеевича, словно бы в совести будилось скрытое, — не горело сердце к сыну…

У Матрены Власьевны к «третьевенькому» особые чувства: рождался он с трудом — нарымская бабка Анфиса, уж какая мастерица принимать роды, и то еле выправила, вызволила правую ножку; беспокоен, криклив он был в младенчестве, — может, маялся животом иль еще какой хворью. Разные хворости и после цеплялись к Василию, непрочному здоровьем, слабому характером, так что Матрене Власьевне достался он, «сердешненький», не просто, — одной ей известны, одним материнским сердцем сочтены и тайком и открыто пролитые слезы, боль за него.

Выпадком, необъяснимой случайностью представлялся Василий в семье Макарычевых и по иной причине: ни обличьем, ни ростом, ни другой внешней статью он не походил на своих братьев, рослых, узколицых, носатых и черноволосых, игравших мужицкой бражной закваской, все взявших от материнского бергальского роду Перелыгиных. Даже самый меньшой, Гошка, и тот вытянулся, на голову почти обскакал в росте школьных дружков; смоляно-шелковистая поросль топорщилась на верхней губе, будто торопилась не опоздать утвердиться на положенном месте. А Васьша низкоросл, лицо — курносое, скуластое, с мелкой высыпью веснушек, будто на перепелином яичке, и волосы — улежистые, с рыжиной. У Федора Пантелеевича, когда сыновья собирались в доме, вдруг не к месту возникало: «Не-ет, Васьша цыпленок в орлином гнезде!» И, пугаясь, словно крамолы, непростительного греха, спохватывался: «Но сын же, сын, свой, кровный!» И старался глушить, изгонял даже из самых закоулков губительный тот вывод.

И в работе братья различались: не в пример Василию, неприметному кладовщику, были остальные бедовыми, ладными, держались на виду. Макарычевых знали в Свинцовогорске. Андрей совсем зеленышем уже директорствовал в техникуме, а после и того больше вознесся — парторг комбината, шишка! Костя на заводе чудил, выкидывал коленца: загорится, пойдет бить рекорды, два-три месяца только и разговору о нем, а после будто ветром выметет из него пыл — работает без огонька, начинает канючить, проситься на другое место.

А по молодости, когда еще Макарычевы жили на Ванявке, баловал Костя — пугал сверстников, наводил ужас на парочки, разбредавшиеся летними ночами по бережку Филипповки: выскакивал из тальниковых чащоб весь в белом, проносился с воем, — как есть нечистая сила, сам сатана. «Сатана» возникал хитро: в разных местах и в разное время, — просто знал Костя, когда и где ребята ладили на него засаду. Чтобы отвести подозрения, сам участвовал в таких засадах. И все же его разоблачили, и в засаду Костя попался не кому-нибудь, а Андрею, брату, который с тремя дружками выследил его, захлестнул в петлю, а после стал пороть ременными вожжинами, взятыми на конном дворе. Орал Костя, извивался, рвался, надеясь улепетнуть, однако петля волосяного аркана держала ноги мертвой хваткой, и нечистая сила заговорила по-человечьи: «Да вы пошто, сволочи, бьете? Костя — я! Макарычев…»

Годами держал Костя обиду на Андрея, приехавшего на студенческие каникулы и так «по-родственному» изобличившего его. Поднявшись с земли, скинув изодранную в лоскутья простыню, зло сказал брату: «Ну смотри, Андрюха! И на удачливого спотычка бывает. Не все скалиться — поплачешь еще!»

Узнав обо всем, Федор Пантелеевич корил обоих, досадливо понимая, что нашла коса на камень, — не будет мира между сыновьями, не жди ладу, и выговаривал им, напоминая о корне макарычевском, о крови единой.

Уже тогда приметил Федор Пантелеевич разлад у старших сыновей, но надежды не терял: гляди еще, перебродит и осядет, войдет в края. Перебродило, а в края не вошло — выплеснулось так, что не прикроешь, пригоршнями не соберешь, — людям все видать!

Катьша, Катьша… Федор Пантелеевич был замкнут, сдержан с невесткой, хотя ни словами, ни действиями своих чувств не выказал ни разу. Случались у них с Матреной Власьевной разговоры с глазу на глаз — обронит та со вздохом:

— Ить видит она, Федор… Что ты камень к ней — видит! Чем виновата? Дитё народила…

— Какое — не виновата! — резал Федор Пантелеевич. — Поигралась с одним, выскочила за второго, а мы расхлебывай ополовником!

— Так ведь как жить-то, Федор? Как?! — скорбно вздыхала Матрена Власьевна; подрагивали губы, подносила концы ситцевого платка к глазам.

Щадя жену, Федор Пантелеевич молчал, не хотел бередить и без того смятенную ее душу: она жалела каждого, скорбела о каждом и плакала — он это знал — тоже о каждом. Она в своей материнской боли и страданьях желала лишь одного — примирения, покоя, благоденствия под крышей ее дома.

Желала, но по ее не выходило, не складывалось.

Улицы сковало черногрязьем: после дождей прихватило морозцем. Хмурое предзимье давило низкими тучами, с белков, одевших снежные шлемы, срывался ветер, ворошил тучи, гнал, прижимая к земле, высыпались редкие дождевые дробины, — попав на лоб, за воротник, ледяно вскипали, будто капли кислоты.

Час уже был не ранний, но улочка, которой шел Федор Пантелеевич, была пустынна, деревянные домишки глядели в сиротской горечи. Осадок горечи лежал и на душе Федора Пантелеевича: он как раз думал о боязливой покорной обреченности жены, с какой она ждала неотвратимых бед. Сдала она, постарела за эти месяцы войны. Как он догадывался, Матрена Власьевна, оставаясь в доме одна, верно, частенько омывалась слезами: прежний блеск в глазах стаял, тусклая заволочь затянула их, лицо, будто капустный лист, взялось дряблостью, скорбные морщинки просекли верхнюю губу, — она непроизвольно подергивалась, отчего казалось, что Матрена Власьевна вот-вот заплачет.

Улочка сейчас завернет, пойдет вправо, под уклон, огибая Свинцовую гору, а там и тополиная аллея: они сами, рабочие, сажали ее в один из воскресников, окучивали, поливали. «Голоногая», как про себя звал Федор Пантелеевич, рощица поднялась бойко, взбежала даже на отлогий скат Свинцовой горы. Перед самой аллеей Федор Пантелеевич в мозглом туманце, оседавшем мелкой пылью на лице, увидел людей вокруг столба, догадался — слушают утреннюю сводку Совинформбюро. Репродуктор — его с месяц назад водрузили на столбе — потрескивал, и голос диктора стал различимым, лишь когда Федор Пантелеевич подошел близко. Люди в спецовках, ватниках, в кепках, шапках и казахских линялых малахаях, молча, удрученно столпившиеся, не обратили на него внимания. Слышимость была плохой, в репродукторе что-то встрескивало и будто крупой секло по черному проклеенно-бумажному диску. Федор Пантелеевич негромко спросил мужика в ватнике, в старом лисьем малахае, кивнув на репродуктор:

— Что там?

— Осадное положение в Москве, — нехотя ответил тот, не оглядываясь. — Постановление читали, а теперь другое…

Федор Пантелеевич прислушался.

— …Вот что пишут бойцы и командиры 1-й гвардейской мотострелковой дивизии в ответ на Постановление Государственного Комитета Обороны в своем письме к москвичам: «Мы клянемся нашим матерям, давшим нам жизнь. Клянемся народу, партии, Советскому правительству, нашему вождю товарищу Сталину… что, пока держит винтовку рука, пока бьется сердце в груди нашей, до последнего вздоха мы будем беспощадно громить врага, уничтожать фашистскую мразь…»

Толпа возле репродуктора увеличивалась — подходили люди с завода. Федор Пантелеевич увидел, что к нему пробирается печевой Агишин, рабочий аглоцеха, рыжебровый, нервный, но деловой мужик.

— Пантелеич! — громко позвал он, отодвинув рукой соседа, с которым, подойдя сюда, заговорил Федор Пантелеевич. — Ай не знаешь, что в ватержакетном?

— Что еще?

— «Козла» пустили! Садык матерился, с кулаками на всех…

Не дослушав Агишина, подтолкнутый внутренней волной, разом притемнившей все вокруг, Федор Пантелеевич пошел напрямки сквозь толпу, к тополиной аллее. И люди давали дорогу, расступались перед ним.

### ГЛАВА СЕДЬМАЯ

##### 1

Мелкая водяная пыль колючими, будто металлическими стружками налипала на лицо, — туман тут, в аллее, в низине, среди тополей, давно облетевших, голых, заплотнел, комья грязи залудились глазурью, — однако Федор Пантелеевич не замечал этого. Он почти бежал, думая лишь о том, что там — в цехе.

«Козел», «козел»! — кровь стучала в висках. — Пустили все ж, пустили! Зато ты, дурак старый, отлежался, поспал! А вон что стряслось, — печь стала! Свинцу конец!»

Деревянную арку перед заводскими воротами к Первомайским и Октябрьским праздникам обычно увивали еловыми и лиственничными ветками — получался большой красивый венок. Теперь же к Седьмому ноября арку не украшали, — на пологой дуге с месяц назад повесили плакат, уже успевший повылинять под дождем, ветром, редким в осенние дни солнцем. Федор Пантелеевич наизусть знал белилами написанные слова: «Фронту нужен свинец, — дадим его столько, чтоб забить глотку фашистскому зверью!»

Плакат этот появился после митинга, на котором рабочие завода приняли обращение к работникам промышленности республики — мобилизовать все резервы для победы над врагом. На другой день их обращение напечатали на первых страницах — броско, в середине — областная и республиканская газеты. Там стояла и его, Федора Пантелеевича, подпись: старший горновой ватержакета… И не только подпись: областная газета расщедрилась, снимок сделала: четверо их на горновой площадке, и он, Макарычев, — старший. Когда только умудрился «щелкнуть» тот корреспондент, низенький, лысоватый и шустрый? Вроде бы и не говорил, не сажал, не ставил «как надо» — Федор Пантелеевич запротестовал бы, расстроил бы «кашу». Пострел, язви его, подкараулил — так четверо на площадке и получились: пламя из бебикессона, и они — в суконных робах, в кошмяных панамах, в пимах. Супился, мрачно отмахивался Федор Пантелеевич, когда показывали ту газету, напоминали о снимке..

И сюда, на плакат, на арку, фраза перекочевала не с потолка, не с неба, язви ее, — из того же письма-обращения: получается, замкнулось!

«Вот тебе и дали и забили!» — прямо по сердцу резанули эти слова, когда Федор Пантелеевич проходил под аркой. Ведь все началось еще ночью, при нем, когда он был там, у ватержакетной печи. «Вот именно — был!.. Размяк, рассолодел, — клюнул почище хариуса на наживку: как же, упросили — уморился, отдохни, отоспись…»

В полночь небо было аспидно-черным. В железные распахнутые ворота, через которые к отвалу откатывались вагонетки с остывшим шлаком, оно виднелось лишь узким угольчатым осколком черного мрамора. Федор Пантелеевич изредка, чтобы умерить усталость в теле, скопившуюся за эти двое суток и неодолимо гнувшую к железному полу горновой площадки, выходил за ворота, останавливался на рельсах узкоколейки, с жадностью глотал свежий воздух. Ворота в эту ночь оставляли больше, чем обычно, раскрытыми, чтоб усилить циркуляцию воздуха у ватержакета, — нужда была особая.

Федор Пантелеевич в тот раз оставался за воротами недолго, всего минуту-другую, приноровив свой уход с площадки к моменту загрузки печи. Наверху слышалось, как подкатывали вагонетки к загрузочной шахте, — гудели рельсы, лязгало железо, — и Федор Пантелеевич представлял, как открывались железные заслонки печи, вагонетки одновременно переворачивались и в чрево печи летели агломерат и кокс. В непроглядной темноте, в которой, казалось, не было ни города, ни близкой Ванявки, — фонари на улицах по военному времени горели реденько, — вдруг багрово всплескивались отблески огня, бушевавшего в ватержакете, озаряя терриконы отвалов, вагонетки на рельсах, прокопченные стены цеха, играя, переливаясь, точно полярные всполохи. Когда они затухали, чернота становилась непроницаемой и будто опускалась ниже, давила, и Федор Пантелеевич заставлял себя, преодолевая грузность в ногах, вернуться в цех.

Обходил жаром пышущую, гудящую нутряным гулом печь; в вибрировавшем, пропахшем жженой серой воздухе заглядывал, склоняясь к бетонному поду, в глазки фурм, слепившие расплавленным свинцом; скользил внимательным взглядом по остову печи, казавшейся громадной бадьей, заполненной жидким свинцом, представлял себе, как он кровяно краснел в разрывах быстро схватывавшейся синерадужной корочки; поднимался на «горновую», гремевшую железом, смотрел, как пробивали летку, как вырывался на желоб окутанный гаревым облаком огненный поток, устремлялся в отстойную ванну, — золотые искры били феерическим фонтаном.

В ту смену у Федора Пантелеевича не было обычной уверенности, сознания того, что все шло в норме, все отлажено и подвластно его воле, как бывало в оркестре их Щегловского полка, когда капельмейстер палочкой правит и не правит игру — вроде все выходит само по себе.

Он знал, в какое время и почему нарушилась в нем эта уверенность. В начале смены, сверху, с загрузки, громыхая сапожищами, по железной винтовой лестнице спустился старший загрузчик рябой Анфис Машков и осипшим от курева и волнения низким голосом сказал:

— Смену-то принял, а коксу, Пантелеич, черт-ма! На две-три засыпки… И на топливном складе черт-ма! Делать чё станем?

Испытующе взглянув на Машкова, зная его склонность к преувеличению, Федор Пантелеевич ответил:

— Привезут! Поди, думают там.

— Как — привезут? — хрипанул Машков. — Сказано: черт-ма!

К ним подходили, привлеченные взъерошенным, нахохленным видом старшего загрузчика: он теперь напоминал матерую разгневанную гусыню, которая в опасности приняла угрожающую позу, вытянула шею, шипит. И впрямь у Машкова — нос сверху с ложбинкой, внизу — широковатый, вытянутый, будто гусиный. Не оглядываясь, Федор Пантелеевич чувствовал уже позади себя двух-трех ватержакетчиков, подошел и Садык Тулекпаев; этот зашел спереди — на усталом лице сквозь оливковость кожи проступала синь. И, сам того не ожидая, Федор Пантелеевич вдруг ощутил, как в душе его шевельнулось недоброе: митингуем, собираемся, а где до этого глаза-то были?

— Вот и спрашиваю, где глаза-то были? А теперь «черт-ма»! — передразнил он старшего загрузчика. — Вагоны послали?

— Да послать-то послали! — еще больше раздражаясь и взъерошиваясь, ответил Анфис Машков. — Свояк сказывал: приказ есть на железной дороге — только ашалоны на фронт гнать… Из Кузбассу дорожка одна, так что кокс, говорит, подождете!

Федор Пантелеевич сразу не нашелся что ответить, а на Машкова зашумели, будто плотину прорвало:

— Ты своему свояку нос подотри. Чё он понимает?

— Свинец наш тоже фронту нужен! Знать, и кокс нужен…

Заволновался Садык Тулекпаев, в живости оглядываясь, ища поддержку, подбирая слова, горячась заговорил, и было ясно — убеждал и Машкова, и себя:

— Анфис, понимай, толк бери… Без кокс какой свинец?.. Дурная голова твой свояк, Анфис.

— Да напали-то пошто? — Машков выкинул вперед широченные, черные, изъеденные пылью ладони, точно хотел этим убедить, что он ни при чем, — лицо его, небритое, вздулось обидчиво. — А кокса нету, и — баста. Черт-ма, ясно?

Взопрев, опустив неуклюже длинные руки, он замолчал, задышал шумно, ровно кузнечный мех. Уже поостыв и даже чувствуя жалость к Машкову, кому невесть за что попало, Федор Пантелеевич вдруг спросил:

— Ну а уголь есть?

Спросил, пожалуй, безотчетно, но в следующую секунду, прорезав вызванную бессоньем тупость в голове, пришло: «А если… если попробовать на угле плавить, добавлять к коксу?..»

— Уголь есть, чё ж ему… — мрачно ответил старший загрузчик.

— Так пусть везут! — И, увидев, как настороженно сошлись на нем удивленные взгляды всех, кто рядом стоял, Федор Пантелеевич твердо сказал: — Углем станем плавить.

Садык Тулекпаев подался к Федору Пантелеевичу, исчерна-оливковые глаза придвинулись совсем близко.

— Ты что, Пёдар? Как?

— Ничего, Садык! — Федор Пантелеевич улыбнулся, желая ободрить товарища. — Плавить-то надо!

И это «надо» прозвучало у него так веско, убедительно, что все молча застыли, и Федор Пантелеевич понял — выразил, сам того не ожидая, непреложную, простую истину: надо! И, скрывая волнение, тихо сказал:

— По местам давайте.

Разошлись молча, словно бы боялись утратить то чувство, которое ненароком, нежданно коснулось всех.

Беспокойство за принятое решение он ощутил позднее, пожалуй, как помнил, после появления в цехе в самую полночь директора завода Дмитрия Николаевича Ненашева. За ним такое водилось — являться как снег на голову, словно бы нюхом учуяв критическую, «пиковую» ситуацию, складывавшуюся в каком-либо цехе или на участке. Дивились люди: случай только-только произошел, он еще «горяченький», никто вроде бы не успел доложить по начальству, а Ненашев — вот он, тут как тут.

Весь ненашевский род, сколько сам директор его помнил, был нерушимо связан со Свинцовогорском, со свинцовым заводом, на котором работали и отец, Николай Касьянович, и дед Касьян — еще во время английского концессионера Уркарта. А прапрадед Мокей Ненашев и того раньше — при Акинфии Демидове да при государевом Кабинете плавил серебро и свинец. Будто даже корень ненашевской «династии» уходил в даль истории — к Филиппу Риддеру, открывшему в их краях «запасы самородного листового золота» и свинца. Кто-то из ненашевского рода состоял коноводом при Риддере, жалован был конем и сбруей за радение и службу бергальскому делу.

Ростом Дмитрий Николаевич невысок, непропорционально широковат в плечах; нет в нем директорского благолепия, начальственной холености, — скорее схож он с молотобойцем, годами «игравшим» непомерно тяжким молотом, а теперь надевшим вместо кузнецкой робы, брезентового передника пальто и шапку, да так и не привыкшим к этому благородному одеянию. В любую погоду, даже зимой, — пальто нараспашку, треух или шляпа сбиты к затылку. Лицо у директора завода кругловатое, открытое, большие карие глаза под короткими бровями умно-пристальные, цепкие.

Впрочем, директору Ненашеву особенно-то негде и некогда было шлифовать, обретать те заметные, определяющие иных руководителей благолепие и холеность: пришел на завод пятнадцатилетним — подручным в цех рафинации, вечерами ходил в школу, кончил рабфак, после уже тридцатилетним «переростком» одолел металлургический техникум — вот и все образование, доставшееся ему «со стороны». Однако наука, прогресс вздымались по крутой в тридцатые годы, за ними надо было поспевать, и с бергальским упорством Дмитрий Николаевич догрызал новшества ночами и в те редкие паузы рабочего дня, который у него, как он шутил, «нормирован»: восемь часов до обеда и восемь — после обеда. И кабинет его на втором этаже заводоуправления являл собой пример не строгости и порядка — напоминал скорее комнату проектанта-фантаста: на столах — чертежи, одни в рулонах, другие развернуты, книжки с бумажными закладками лежат везде — на подоконниках, креслах, стульях. Потому, когда в директорском кабинете собиралось совещание, первым делом участники включались в аврал: складывали книги в стопки, убирали и расставляли по углам чертежи и, лишь освободив места на стульях, за столом, начинали совещание.

Рабочие о Ненашеве судили по-своему: «Родился ить паря тут, с мальства на заводе, клешшами не оторвешь от свинцового-от делу. Хозяин — и вся».

Теперь же, за месяцы войны, Ненашев и вовсе не уходил с завода домой, да и спал ли? Сдавалось, что неделями не показывался он в «аэроплане», директорском коттедже на Вокзальной. Прикорнет в кабинете, хватит, как истинный бергал, обжигаясь, вприкуску чаю — и опять по участкам, в горком партии, в исполком, к разным смежникам: совещаться, заседать, нажимать и выколачивать. Может, в «аэроплан» не заглядывал и потому, что пусто там было: замужняя дочь Ненашева жила в Усть-Меднокаменске, сын-студент взят в армию, жену, хоть и не военнообязанную, фельдшера-белобилетника, все равно призвали, и она тоже редко вырывалась домой из госпиталя, куда везли и везли раненых.

Был первый час ночи, когда директор завода объявился в ватержакетном цехе, подкатив прямо к нему на пролетке. Как раз в этот вечер выпал тот редкостный случай, когда Ненашев уехал с завода по настоянию жены — она отпросилась домой, чтобы постирать, прибраться. Однако переночевать дома, а не в кабинете, на продавленном дерматиновом диване, Ненашеву не удалось: заводской диспетчер позвонил — вагоны с коксом, как надеялись, не придут, дорога из Кузбасса забита эшелонами, на угольном складе кокс подчищают «под метлу».

##### 2

Ненашев объявился в ватержакетном цехе, как обычно, в распахнутом пальто, со сбитой на затылок шапкой; в таком его виде ничего неожиданного и необычайного не было, напротив, к подобной «вольности» давно привыкли, однако фурмовой Иван Митюрин, каланчеподобный, словно бы выпарившийся, худющий, ожидавший возле разливочного котла, когда подадут мульду, увидев директора в отсветах истекавшего в желоб штейна, ткнул рукой грязную марлевую маску, вертанул длинной шеей и приглушенно выдохнул:

— Хозяин!..

Ненашев был по ту сторону горновой площадки — один, без «свиты». Делал же он частенько иначе: шел на участок, в цех да, если предстояло в чем-то разобраться, разрешить конфликт, прихватывал причастных к делу работников из отделов, служб, других цехов и на месте «вершил суд правый». Вот в этом, быть может поначалу не отмеченном факте, что рядом с директором не было ни одной души, и сказалась непривычность и даже тревожность, которая после исподволь, неприметно вошла к Федору Пантелеевичу. Громыхая по рельсу «воздушки», подкатывала чугунная, в налепях металла мульда, и Федор Пантелеевич, махнув рукавицей, давайте, мол, займитесь заливкой свинца, пошел, огибая горновую площадку, навстречу директору. Ворчливое, будто недовольное гудение печи, многократно отражаясь в железных прокопченных переплетах цеха, сливалось в устойчивый гул, на который накладывались громыхание по рельсам мульды и огненно-вихревой рев пробитой летки. К этому Федор Пантелеевич привык, не обращал внимания, да и появление директора не было в общем-то редкостным и не могло встревожить, но все же он подумал: «Чего ему не спится в полуношье?» И, нетерпеливо сдвинув марлевую маску под подбородок, вдохнул сернисто-угольную гарь, от которой сразу запершило в горле.

Ненашев тоже шагнул навстречу ему. Протянул руку. И в его быстром рукопожатии, в выражении его лица, в карих глазах, как бы больше теперь, в освещенности, притемнелых, Федор Пантелеевич уловил плохо скрытую озабоченность.

— Плавите? — спросил Ненашев. — А кокс? Не понимаю…

— Чего уж тут, Митрий Николаич, — стараясь говорить ровно, ответил Федор Пантелеевич. — Уголек добавляем!

— И как?! — литая фигура Ненашева крутнулась к ватержакету, он пригнулся, чтобы подладиться к низким фурмам. — Ну-ка, едрена корень!..

Федор Пантелеевич пояснил, что, конечно, пламя больше хлещет, настыль разбрызгивается… Ненашев не слышал его пояснений. Согнувшись и откинув крышку фурмы, он уставился в глазок. Стоя рядом, Федор Пантелеевич представил, что видит директор: огненное пламя бушует в сплошном, ровном кипении, — обнаружить отклонения, понять, как идет плавка, дано не каждому; иной всю жизнь проработает возле ватержакета, да так и остается «глухим» и «серым». Опытный же сразу отметит в буйстве пламени самые ничтожные отклонения от режима печи, самые отдаленные признаки беды.

Сюда, к фурмовой площадке, подходили горновые, подсобные рабочие, и по их молчаливости, угрюмой сосредоточенности Федор Пантелеевич понял: они тоже догадались, что появление директора в неурочный час в ватержакетном цехе далеко неспроста.

Попятившись и поднявшись от фурм, Ненашев словно без интереса оглядел столпившихся людей, колюче уставился на Федора Пантелеевича:

— Пламя, едрена корень!.. Будто нефть горит. Настыль фурмы забивает. — Вздохнул, не отрывая взгляда от Федора Пантелеевича. — Держаться можно?

— Можно, конешно, но ведь…

— Сколько? — требовательно перебил Ненашев.

— Кто знат! На угле не плавили, не приходилось.

— Все в нашем деле когда-то «не приходилось»! Теперь того хуже — война, Федор Пантелеевич.

— А чё с коксом-то? — спросил фурмовой Митюрин, будто каланча возвышаясь над всеми на целую голову.

— Чё? — незлобно повторил директор. — Война опять же!.. Железная дорога забита эшелонами, днем с дорожниками цапались, уламывали. Думали, поймут — протолкнут состав с коксом. Ждали, надеялись… — Он теперь открыто оглядел собравшихся, вздохнул. — Так что — дело чрезвычайное, товарищи! Печь не должна встать, обязаны больше дать свинца. Знаете, есть грех, не выполнили план… Нужно покрыть задолженность! Теперь это, сами понимаете, что значит.

Видеть директора таким встревоженным Федору Пантелеевичу доводилось, пожалуй, впервые. Должно быть, и все другие, окружившие Ненашева в эту минуту, почувствовали сложность происходящего, молчали.

Грохоча сапогами по железной лестнице, сверху снова скатился старший загрузчик Анфис Машков. Не замечая директора, уставился на Федора Пантелеевича, заикаясь от волнения, затараторил:

— Чё, Пантелеич, делать? Дальше этот мусор сыпать аль как? Сгорим как есть, — пламя-от вон куды! «Козла» пустим! — Увидев Ненашева, шмыгнул расплывшимся носом, глаза в белесых, запорошенных угольной пылью ресницах округлились, пробормотал: — Вот, чё ж теперя…

Вытянув по-гусиному шею, в прожженной телогрейке, сидевшей на нем колоколом, Машков вызывал смешное и жалкое чувство.

Федора Пантелеевича запоздало кольнула вроде бы обида: «Выходит, люди-то чуют!.. Этт ты, пень пнем, без догадки… Кокса нет! И не будет! Вот он, директор, в полуношье и объявился!.. Он — пришел и ушел, а ты — остаешься! Да и знать он не знает, что ты двое суток уж тут, у ватержакета, в глаза распорки ставишь…»

Возможно, Ненашев уловил тревожное ожидание окруживших его людей, сурово, с отчужденностью сказал:

— Надо держаться, — может, к утру будет кокс, если удастся операция… Следите за настылью. А я сейчас мобилизую всех хозяйственников, всех наличных людей — просеивать будем коксовую пыль. А «козла» пустите — отвечать придется! — И, не глядя ни на кого, шагнул к железным цеховым воротам, из которых низом тянуло ледяным воздухом.

Ворохнувшаяся было обида на директора быстро забылась, сгладилась после его ухода, и Федор Пантелеевич сам не ответил бы, откуда она и взялась. Уж конечно не оттого, что двое суток не спал, выколачивая ту самую «задолженность», о которой напомнил Ненашев, — старался нагнать, выровнять выплавку. И именно после ухода директора, такого же внезапного, как и появление его в цеху, вяжущий осадок беспокойства — нет, нет кокса! — лег на душу, свербил, не заглушаясь деловыми заботами и суетой, возникавшими возле печи. А шло обычное: то глиняную пробку выбивало из летки, то огненная текучая лента веркблея начинала стрелять, взрываться, рассыпать вееры белых искр — не зевай, принимай меры, утихомиривай и урезонивай…

В конце концов он ругнул себя: «Язви тя, рассупонился, раскис!» Стал размышлять над тем, что его решение добавлять обычный уголь в плавку — хотя и впервые у них такое — верное, а главное, неизбежное: другого нет выхода. Прав директор: «В нашем деле все впервые». «А что ему делать — директору? — рассуждал Федор Пантелеевич. — Нет у него своих складов кокса, нет запасов про случай, а свинец давать надо. Да и там, вверху-то, не больно станут слушать, турусы на мякине разводить, — разговор короткий: восполнить недостачу — и вся недолга! Не сладко, не мед директору, завидовать нечему, и обиду держать — пустое. Сказал правильно: «козла» пустим — отвечать, и все тут! Одно остается: держи ухо востро — фурмы, загрузка, уровень пода, — успевай, крутись тока… Свинец — и все тут!»

От этих мыслей словно бы перегретым, каленым жаром плеснуло в отяжелелую от бессонницы голову, и Федор Пантелеевич качнулся к угловой опоре горновой площадки, плечом дотронулся до нее, удержал равновесие, в испуге огляделся — не заметили случаем его слабины? Вроде бы нет, все заняты делом.

Грохоча опять покатилась по рельсу мульда, на горновой площадке пробивали летку, — не до него, выходит, было. Теперь, после «оплошки», явственно и неприятно ощутил ноющую боль в коленных суставах, в плечах, а в пимы до краев ровно бы налили холодной ртути. Он успел подумать с сочувствием о жене, Матрене Власьевне, тех донимавших ее снах: «Тебе вон только пришло в голову, почитай, случайно о Косте — и уже слабина, а она с теми снами да думками круглые сутки — все одна да одна…»

Он уже собирался отойти, подняться на горновую площадку, однако от разливочного поста к нему шагнул Садык:

— Пёдар, ты белий, бледный… Балной? Домой давай. Отдыхать давай!

— В порядке, в порядке, Садык! — остановил его Федор Пантелеевич, делая вид, что ничего с ним не произошло, и думая в то же время: «Сердечный ты, добрый, Садык-друже!» — сказал: — Ты вот что, Садыкушка, сходи-ка на загрузку к Анфису, сам погляди, что там… Понял? «Козла» пустить — не просто отвечать, отвечать перед совестью придется. Труднее не бывает, Садыкушка. Давай! Да наперед добавьте в загрузку еще уголька! — И, верно, увидел, как расширились вмиг темные глаза Садыка, мелькнул в них протестующий огонек, Федор Пантелеевич шаркнул голицей по рукаву брезентовки товарища, как по бересте, — мол, не возражай, нет другого выхода.

— Иди, иди к бабьему командиру!

«Бабьим командиром» теперь в шутку звали на заводе Машкова за то, что на загрузочной площадке мужчин, кроме него, не было, подчистую подмели, призвали всех на фронт, — под началом Анфиса оказались одни женщины, и он воеводил над ними — петушино, шумно, крикливо. За Садыком Тулекпаевым водилась особенность: не выдерживал он женских скопищ, не ладил с ними, вступал в непременный конфликт и обычно обращался вспять, ровно медведь, застигнутый пчелиным роем.

Садык долго не возвращался с загрузочной площадки, из «бабьего царства», и Федор Пантелеевич не покидал фурмовую площадку, внимание его поглощало то, что творилось теперь в утробе печи, — кипел, бушевал ревущий, как ураган, пламень. Все так: Садык, выходит, выполнял твое поручение, добавлял уголька, — огонь взбеленился, удержу ему нет!

Не заметил, когда поднялся на фурмовую площадку, подошел Иван Митюрин, — услышал надтреснутый, с дребезжинкой голос:

— Настыль-от зверски лепит! Печь, Пантелеевич, не задохлась бы!

В словах фурмового ничего не было нового для Федора Пантелеевича. В глазок фурмы он видел, как живые языки пламени плескались высоко, вместе с ними взлетали брызги металла, будто картечины, били в огнеупорные стены — прилипала, напаивалась свинцовая наплывь, продувные отверстия фурм катастрофически стягивались, сужались… Не отрывая взгляда от глазка, не поворачиваясь к фурмовому, Федор Пантелеевич сказал:

— Жар надо еще осадить!

— Всю плавку то и делам, осаживаем, а он — к потолку… — начал было Митюрин недовольно, мол, осаживай, а толку чуть.

— А ты попробуй еще осади, — сдержанно повторил Федор Пантелеевич, хотя крепиться ему было уже невмоготу: в душе клокотало, пожалуй, нисколько не слабее, чем в самой печи. Фурмовой-то прав: они только и бьются над тем, чтобы осадить жар, не допустить, чтобы задохлась печь. Пламя же от добавки угля не умеряется, взлетает к самому «потолку», нарост настыли увеличивается с каждым часом, а он, Федор Пантелеевич, отослал Садыка на загрузку — еще добавить уголька. Вот и получается заколдованный круг, — попробуй разорви, выпутайся из него! Митюрин ушел.

Федор Пантелеевич устало спустился с площадки на щербатый асфальт. Только что вновь пробили летку, — по желобу, в разливную чашу ринулся горячий поток металла; сверкающий свет, пульсируя, озарил цех, позолотил горновую площадку — поручни, шуровки, застывших подручных; искры то и дело выстреливали фонтанчиками над желобом, — казалось, в бегущем свинце срабатывали заложенные разрывные пули; синий дымок, то клубясь, то редея, беспокойно бился, скрывая и желоб, и чугунную стену бебикессона. Быстро затихал бегучий ручей, стягиваясь поначалу в узкую ленту, после в тонкую струйку, остывая, темнел до цвета переспелой кислицы. И вот уже на конце желоба повисали красные вытянутые сосульки, обрывались с тупым стуком. Привычная, бесчисленное множество раз виденная картина… Однако Федор Пантелеевич со смутой, даже с горечью смотрел, как выпускали металл. В затуманенной голове жило одно: «Что делать? Как держаться? И сколько придется держаться?»

Оторвал взгляд от желоба, в котором быстро схватывался коричневой коростой нестекший металл, шагнул к горновой площадке, упрямо сказал:

— Будем сбивать настыль!

Они сбили настыль, и Федор Пантелеевич повеселел, вроде бы полегчало на душе.

Вот тогда он и ушел домой — поспать часа два…

…Теперь, миновав ворота, сокращая расстояние, быстро срезал по краю заводской двор, обошел завалы шлака, которых раньше не замечал. Впрочем, сейчас он видел лишь боковую стену ватержакетного цеха, глыбившуюся темной громадой. Пар, клубясь из решетчато-стеклянных проемов, скрывал верхнюю часть цеха, и оттого он чудился мрачным, как средневековая крепость.

Его впервые пугал привычный цех, где все до самой мелочи знакомо, — страшило то, что увидит: «козел»! Мертвая, безмолвная печь, в утробе ее — остылый забряклый свинец… И, боясь предстоящего, он вместе с тем торопился туда — в ватержакетный.

Преодолев шлаковые, шуршавшие под ногами наметы, очутившись возле железных полураскрытых ворот, у которых широко расплылась желто-зеленая наледь — сейчас ее никто не отбивал, не складывал, не до того было, — Федор Пантелеевич нырнул в проем ворот и со свежей суморози почувствовал, будто кто горячей рукой провел по лицу. Подчиняясь еще не осознанному чувству, он остановился. Непривычная, глеклая тишь словно бы сковала его, и страх, и слабость, возникнув где-то у сердца, растекались по всему телу.

В следующий момент он уловил какое-то неясное движение, а затем увидел прямо у ног огромную, плоско бугрившуюся плиту свинца. И хотя она потемнела и порядком уже остыла, однако пышела еще жаром — его-то и ощутил лицом Федор Пантелеевич. «Что уж, ясно!.. Печь задыхалась, и ничего не оставалось, как пустить металл наземь…»

Казалось, бесплотными тенями с боков подступали люди, молчаливые, бесшумные, и внезапная злость охватила Федора Пантелеевича: «Они… они… пустили «козла»! — И взвинтился: — Да не они, а ты, ты!..» Резко обернулся — взгляд его наткнулся точно бы на стену — на прямой, открытый взгляд сына: парторг комбината Андрей Макарычев стоял всего в двух шагах.

— Как же все вышло? — голос спокойный, ровный.

— Да просто! Просто! — та взвинченность взорвала злостью все в Федоре Пантелеевиче. — Захотели — и все тут! Что — судить? Давай, товарищ парторг, суди! Начинай!

— Судить — не знаю, — по-прежнему спокойно возразил Андрей. — А разбираться, батя, будем! И вот что, товарищи: состав с коксом разгружают…

И словно бы клубок визгливых звуков ворвался в уши Федора Пантелеевича, замутив сознание, и он, удерживая равновесие, сжался, испарина выступила, точно разом вымахал на гору — и дух вон…

### ГЛАВА ВОСЬМАЯ

##### 1

Ей снились сны, страшные, пугающие, и приходили они, когда оставалась в одиночестве. А одной она оставалась нынче часто: Федор Пантелеевич пропадал на заводе, урывками наведывался домой усталый, — ополоснется, перехватит чего наскоро, все как-то на бегу, как и вся теперешняя военная жизнь, утратившая привычный уклад и ритм. То снилось, будто в углу их спаленки — она помнила, что, когда дом ставили, угол этот плотники как раз и укрепляли, усиливали, он у них почему-то не ладился, — потолок прямо над самым изголовьем кровати рушился, разламывался, бесшумно крошился, но — диво — куски не падали, а зависали, и там, в потолке, открывалась зияющая чернотой дыра. Ужас стискивал грудь Матрены Власьевны, сжимал в колоду, и она просыпалась в холодном поту. В другой раз опять начиналось все сначала — привидывались тот же угол, тот же разлом и та же иззубренная дыра в потолке, но происходило уже совсем дикое: она вроде должна была обязательно пролезть и лезла в эту страшную дыру, обрывая на себе одежду, исцарапывая руки и тело, — и лезла, и не могла пролезть, и задыхалась, и сердце Матрены Власьевны, чудилось, еще секунда — взорвется, разлетится на мелкие осколки…

Жестокое знамение виделось ей в этих снах, и она в боязни ждала неотвратимых напастей.

Как сейчас, помнила Матрена Власьевна, что первых горемык раненых «ашалон» привез в Свинцовогорск в конце октября, а «вакуированные» в их местах объявились чуток раньше, в аккурат на покров день. Раненых привезли ночью, — случайно или сознательно так вышло, не знали, но к утру разгрузку завершили. В тупике еще стоял санитарный поезд, порожний, с красными крестами по бокам, и на крышах запыленных — долгий, видать, путь проделали — вагонов, из тоненьких труб курился жиденький дымок. Вокруг разгрузочной площадки на мерзлой земле валялись окровавленные, ссохшиеся комками бинты, спекшаяся от крови и йода вата, обрывки промасленной бумаги, газет; пахло воротно — камфарой, йодом, кровью.

Слух о первых раненых быстро, будто спорый весенний гром, прокатился от дома к дому, перекидываясь от Ванявки к Нахаловке, к Мякотихе, Шарафке, Стрижной яме, Свинцовой слободке, всколыхнув людей: «При-вез-ли!» К обеду повсеместно в городе новость знали, говорили о ней; старухи охали и крестились, вершили молитвы; бабы тяжко и горестно вздыхали, вытирали концами полушалков глаза, кое-где вдруг срывался, просекал предзимний воздух крик: «Ой, да на кого ж ты нас покинул, сложил головушку!» Это заходились в кручинной тоске, не отболев, не перегорев еще, те, кому похоронки уже принесли в дома горько-безысходные вести.

То, что в Свинцовогорске будет госпиталь, секрета не составляло ни для кого: две недели на Ванявке готовили больницу; в ту же пору женщины-общественницы чистили и мыли общежитие техникума, собирали по домам тарелки, кружки, ложки. Матрена Власьевна, когда к ней постучалась Агния Антипина — ее, кажись, не брала военная беда, все та же: высокогрудая, красивая лицом, о ком говорили, что «сама-от и отправила мужа на войну», помнили, как привела она за руку Ивана Антипина, — засуматошилась, пригласила в дом, поспешно выставила из буфета стопку тарелок, кружки. Агния пришла не одна, — с ней была Настя Бартохова, молчаливая, немолодая, повязанная коричневым полушалком. Две больших плетеных корзины, с какими по лету ходят за кислицей, чуть не доверху уже были загружены разномастной посудой.

— От Кости, значится, ни слуху ни духу? — грудной скороговоркой допытывалась Антипиха, не присаживаясь, с прямодушным любопытством озирая новое жилье Макарычевых. — А Васьша, значится, пишет? Ишшо не воюет? Катерину вчерась встрела, на рудник бежала. Чё с девкой сталось — как есть кожа да кости! — выдохнула она и взяла из стопки две тарелки и две кружки. — Куды ж, Власьевна, выставила стока? Таскаем — пупки рвутся. Охо-хо! По радио все сказывают: бьются наши да оставляют, оставляют города, когда уж конец тому ироду-фашисту? Варавихе — похоронка, сына Степу убили; Сычиха на мужика получила, а Таиська Агольцева, как увидала про Ивана свово, так кулем и повалилась на крыльце, а вчерась увезли, — рехнулась… Руками, будто дите, тетешкат незнамо чё да приговариват: «Спи, Ванечка, спи, моя кровиночка…»

Агния с Настей Бартоховой, нагруженные посудой, ушли, а у Матрены Власьевны в душе будто что-то поосело, в теле — пустота. Порывалась и то и это делать, бралась за привычную домашнюю уборку, а в руках и ногах — онеменье: ни ухват, ни тряпка, ни веник не держались. Она разволновалась, наплывали в голову мысли опять об этих снах, зловещих знаменьях: о чем они? Уж не с Костей ли плетутся-вяжутся? Ну, как Костя, ее первенец, уже не живой, убит, и тело его даже некому в землицу зарыть, воронье обседает… И от дум муторило голову, она задыхалась и, чтоб не упасть, торопливо присаживалась на табуретку, клала по-деревенски, на колени, руки, узловатые на сгибах и темные, словно подкрашенные изнутри разбавленной сажей. И ей то вспоминались ночные сны, то вдруг отчетливо и властно лезло, заполняло давнее, пережитое — и тоже страшное.

…Федору Пантелеевичу в ту осень крепко недомогалось: била малярия, донимала слабость, чуть что — потел, белье, случалось, на дню два раза менял. Присоветовал ему нарымский фельдшер Прокудин кумысу попить, — так объяснил Федор Пантелеевич ей. И лишь после узнала Матрена Власьевна — было то решение партячейки: скрыться мужу, пока болел, — вызревало смутное, бедовое время. Внял Федор Пантелеевич совету, уехал на Черную заимку, мало кому известную. Он ее и открыл, когда с медвежатниками забирался к черту на кулички — капканы на зверя ладили. Раз уже ездила, оседлав Буланку, Матрена Власьевна, навестила мужа на заимке, доставила ему в привязанных к торокам сумках разную снедь; детей в первый раз оставила на попечение свекрови. До Черной заимки путь не близкий — отправлялась с петухами, а добиралась после заката, уже в выбегавшей сини, какая в горах была особой — чистой, ровно бы стеклянной.

Во второй раз, когда собралась к мужу, испекла шанег и бубликов, уложила полные сумки, оказалось, что меньшого, Васьшу, не на кого оставить — свекровь тяжко занемогла, не слезала с печи, — и Матрене Власьевне ничего не оставалось как приторочить ружье к седлу, а из шали устроить за спиной подобие кошеля, связав узлы впереди, и посадить туда Васьшу.

И одной поездка в горы была далеко не в легкость, а с Васьшей — и того трудней. На третьи сутки, возвращаясь в Нарымское, уже выехала из горной теснины — в ушах еще бился клокот буйной порожистой речки Балгын, — она с облегчением подумала, что оставалось с час езды. Тут из кустов тальника у разъезженной дороги выступили два вооруженных мужика, и один, высокий, в собачьей шапке, крикнул: «Стой, едрена!..»

У нее упало сердце, мелькнуло: «Разбой? Такого навроде не слыхать было…»

— Ты, баба, откудова это? — подойдя и беря под уздцы Буланого, спросил мужик прокуренным голосом. — Сказывай.

Васьша, видно до того сморенный усталостью, словно бы учуяв всполох матери, завозился в своей люльке, закричал. Смекнув — не просто разбойники, не стряхивают с лошади, а подозрительно оглядывают, она сказала:

— Вот недалече, известку курим на Балгыне, — нашлась она, припомнив, что видела в ущелье дымок — жгли известку.

— Ну да, и ружье для ентова! — подхватил с сомнением второй мужик, низенький, в казачьей шинели, в казачьем картузе. — Красная, несь? Откель? — И он быстро отвязал от седла ее одностволку.

Совсем охолодев, слабо понимая что к чему, но по вопросу «красная, несь» догадываясь, что стряслось худое, Матрена Власьевна сказала, что она нарымская, а ружье — чтоб разбою от лихих людей не случилось. И тот же маленький крикнул:

— К красному ублюдку, несь, гарцевала? Улизнули, гады, не всех похватали.

— Не разводи, Филя, турусы на колесах! — перебил высокий. — Отконвой в волостную комендатуру.

И то, что с ней произошло, и эти непонятные слова «комендатура», «отконвой», — вернее, понятные, но неизвестно откуда и почему вдруг вернувшиеся, — все попервости представилось будто не наяву, а во сне: вот ехала она и на тебе — нечаянно уснула. Однако возня, плаксивое кряхтенье Васьши в своей зыбке, и Филя, который, зайдя за кусты тальника, вывел оседланную лошадь, откинув полу старенькой шинели, неловко взгромоздился, уложил на седло впереди свою берданку и Матренину одностволку, приказал: «Ну, пошла», — все было реальным, происходило в яви. Что-то произошло, пока она ездила на Черную заимку, но что — она толком не могла постичь. Припомнила и Филю, — жил он где-то на самом краю Нарымского, в той стороне, где Бурановка, — мужичишка сварливый, злыдистый, из казаков. А вот теперь приоделся в шинель, вишь, в казачий, картуз — синий с красным околышем. Не дай бог, признает ее!

Поздним вечером они подъехали на окраину Нарымского, подвернули к дому, — в темноте она не разобрала, чей он. Бросив: «Погодь!», — Филя неспешно скрылся в доме, но вскорости вышел; вышел и еще какой-то человек.

— Давай ее в анбар! Разберемся, хто такая, — грубо и, должно, нетрезво приказал этот второй.

— Слушаюсь!

Всю ночь она не спала, просидев в амбаре у двери. Васьша кричал от темноты и голода, она подставляла его личиком к дверной щели внизу — оттуда тянуло сквознячком, — Васьша затихал. Матрена Власьевна не вздремнула, боялась вздохов, возни людей где-то в углу; пронзительно пищали, затевая какую-то драчку у самых ног, мыши.

Утром услышала снаружи шаги, звякнул замок. Дверь распахнулась, и уже другой мужик — не Филя, — тоже в шинели, казачьем мятом картузе, кривоногий, сонный, с берданкой за спиной, сказал ей:

— Выходь. Ступай домой. Вона ждут!

У крыльца дома, куда ее вчера «отконвоил» Филя, стояла ее старшая сестра Ольга, что-то горячо говорила казаку, одетому по всей форме, в ремнях, с башлыком и шашкой.

— Отпускаем, но ни шагу из дома! — услышала она. — Ружье и лошадь конфискуем. А муженька, большевика, сыщем, не скроется! Ни одна красная вша не улизнет!

Дорогой к дому сестра рассказывала: казаки по всем селам в округе подняли восстание, делают облавы на большевиков, советских работников, активистов. А через два дня на Черной заимке взяли и его, Федора Пантелеевича.

Наутро, после посещения Антипихи, в самой рани Матрена Власьевна и услышала, что ночью пришел в Свинцовогорск первый эшелон с ранеными.

— Власьевна! Соседка, слышь! — кликали ее с улицы. Матрена Власьевна выглянула из сенец на подворье и увидела у калитки Марью Лысцову с коромыслом на плечах. — Слышь, Власьевна, грят, ночью-от ашалон с ранеными пришел!.. Грят, как есть Сазоновку всю подняли, сполошили стоном. А еще грят, вакуированных страсть скока нагонят!

Не сказав Марье ничего в ответ, Матрена Власьевна вернулась в дом, накинула стеганку, на ходу повязывая полушалок, выскочила за калитку, отметила мельком: припадая на короткую ногу под тяжестью ведер, Марья скрылась в своем подворье, наискосок.

Не шла — бежала весь тот не ближний путь до станции, не чувствуя колотья в груди, только с одним желанием: скорее туда, увидеть, посмотреть все своими глазами, узнать, — может, Костю, ее первенца, не убила пуля, не истребили те фашисты и, гляди, привезли его раненого? Может, тем снам тут и разрешиться? И то правда: куда же его, раненого-то, если не сюда, домой?

Санитарный состав стоял в тупике. Плотная толпа сгрудилась возле последнего вагона, куда только что подъехали три подводы с конного двора комбината. Матрена Власьевна оказалась с краю, ближе всех к повозкам, стояла, не спуская глаз с узких дверей вагона, с крутых ступеней, с железных поручней, словно предчувствуя: должно что-то сейчас произойти — невероятное и страшное. И в это время в тамбуре показались двое в халатах, накинутых поверх защитных телогреек. Не обращая внимания на толпу, один из них крикнул возчикам, чтоб подавали телеги ближе к двери. Мужики, суетясь, стали разворачивать повозки, а те, двое в халатах, вынесли носилки, покрытые простыней, и тот, что крикнул возчикам, скомандовал мужику в заячьем треухе, чья телега встала первой у дверей вагона:

— Ну, давай, отец, принимай воинов, почивших в бозе!

Матрена Власьевна, вначале не осознав этих слов, смотрела, как мужичишка в треухе, маленький и шебутной, стоя в рост на повозке, принял ручки носилок. Но в этот миг, где-то справа от Матрены Власьевны, режущий вопль взлетел над толпой:

— Ой, бабоньки, мертвяки-и-и! Мужички наши-иии…

И словно бы это послужило сигналом: в толпе — запричитали, закричали. Испуганная криком лошаденка, зажатая оглоблями, дернулась в сторону, мужик не удержал равновесия, носилки накренились, и мертвец с глухим стуком рухнул на телегу. Грудь, плечи, голова покойника сплошь были перемотаны окровавленными бинтами, босые желтые ноги легли на слеги. Все это увидела Матрена Власьевна, и острая спица пронзила ее грудь — еле устояла на ногах. Толпа заходила больше, заорала. Санитар в халате крикнул мужику:

— Лошадь держи, так твою!..

Позади, в тамбуре, показались новые носилки, и какая-то из женщин, увидев их, крикнула:

— А что, бабы, может, то наши мужики погиблые? Пушшай отвечает!

Со всех сторон посыпалось:

— А и верно — погиблые! Может, наши!

— Айда, бабы, пушшай показыват!

И толпа грозно двинулась, пошла к телегам — было ясно, что сейчас эта стихия сметет, опрокинет все на своем пути — повозки, вагон. Матрена Власьевна — и ее подхватили, несли — чувствовала кощунство происходящего, она хотела остановить людей, крикнуть: «Что делаем? Что делаем? Стойте! Стойте!» Но не могла — бечевкой перехватило дыхание.

— Стой! Стойте! Остановитесь, товарищи!

В первую минуту не поняла — она ли это крикнула наконец или кто-то другой, лишь отметила через головы двинувшихся баб, поверх мельтешения платков и полушалков, — от вагона, того, что был через один от «покойницкого», — бежал высокий седой военный, в пенсне, на ходу надевая шинель. Крикнул он не резко, не громко — по-стариковски, интеллигентно. А когда, выбежав наперерез, встал перед ступеньками вагона с бескровным лицом, поднял над головой руку, Матрена Власьевна увидела: он — высокий, худой старик, снежно-белые волосы выбились из-под форменной фуражки.

— Товарищи! Товарищи! — прерывисто после бега заговорил он. — Разойдитесь, прошу вас. Тут нет ни одного из Свинцовогорска… Ейбоженко! — позвал он. — Прошу список умерших за ночь! — И когда санитар, дергая планшетку, висевшую у колена, раскрыл ее и подал лист, стал читать: — Красноармеец Иван Семенцов из Челябинской области, младший командир Федор Степчук из Кировоградской области…

Толпа, застыв, слушала его негромкий, чуть дребезжащий от старости и напряжения голос. Матрена Власьевна вскользь улавливала фамилии и неведомые ей названия мест, откуда были эти умершие за ночь от ран, повторяла про себя: «Горемычные, горемычные…»

— Семь, — тихо подытожил военный. — Так что, пожалуйста… дайте долг исполнить — похоронить бойцов и командиров… — Повернулся к санитару, передал списки: — А вам придется ответить, что опоздали с подводами.

И с сухостью в прищуренных глазах, как бы не желая больше ни видеть этих людей, ни говорить с ними, медленно пошел назад вдоль вагона.

Тучный — ремень еле держался на животе, соскальзывал книзу, — с цыганисто-темным, мятым со сна лицом, Ейбоженко, зыркнув вслед уходившему военному, выставил руки вперед ладонями, будто заклинатель, и, поводя ими, с кривой улыбкой заговорил:

— Ну, будет, будет, жинки! По домам, по хатам расходьсь! Бачите, героя побитого уронили, отвечать буду. Непорядок! Опять же начальника вакогоспиталя потревожили, а воны, бачь, больны, в летах, да и спать не сплять. От так! Будь ласка, по домам, по хатам…

Бабы все же задвигались, нехотя, виновато попятились.

Домой Матрена Власьевна плелась утихшая, по-старушечьи сутуля спину, не видела, что солнце, вставшее над белками, путалось в клочкастой пепельной рвани — к порче погоды.

Она еще не повернула на свой порядок, к новому дому, как Глашка Машкова вышла из калитки, будто поджидала в самый аккурат, шумнула через улицу:

— Власьевна, беда у наших-то! «Козла», грят, пустили. Мой пришел — ни кожи, ни одежи, ровно медведь драл. Упал на лаву не раздёвшись. Коксу у их нет, кончился. Так Пантелеич, мол, давай уголь в те — как их? — жакеты, вот и…

Не ответив, Матрена Власьевна вспомнила: Федор Пантелеевич пришел со вторыми петухами — объявился за двое суток, — тоже сразу лег, уснул как убитый, а утром, убегая на станцию, она так разволновалась, что запамятовала — муж наказывал разбудить его с рассветом. Теперь, смутно еще соотнеся слова Глашки Машковой о беде на заводе, вошла в дом и сразу увидела: Федор Пантелеевич ушел — шапки, полупальто на месте не было. Не оказалось и Гошкиной одежды — сын, верно, отправился в школу.

Все пережитое — усталость, вина перед мужем: «Ой, какую промашку дала!» — навалилось тяжелым комом, вступило в ноги — Матрена Власьевна опустилась в сенцах на лавку рядом с ведрами, выставленными в черед с чугунками.

##### 2

В школу Гошка не пошел: еще с вечера договорился с Тимшей Машковым, закадычным дружком, забиякой и голубятником, что наведаются с утра в военкомат: добьются — пусть их возьмут на фронт.

Проснувшись и обнаружив, что матери дома нет, а отец спит, Гошка нашел на полке краюху хлеба, а в чугунке картошку, взял две из них, посолил крупной солью, прихватил сумку с учебниками — пусть мать думает, что он в школе, — и выскользнул на улицу. Они с Тимшей еще завернут к Ахмеду Тулекпаеву, погоняют голубей, а потом — в военкомат: больно рано выйдет, если отправятся сразу.

Гошка был убежден в положительном исходе дела — в том, что в военкомате с их желанием идти на фронт посчитаются. Правда, когда они всем девятым классом хотели, чтобы их призвали в армию, и митинговали в школе, директор пригласил сотрудника военкомата, и тот разъяснил: школьников не берут, они должны учиться, а фронту пусть помогают — собирают металлолом, участвуют в сборе теплых вещей.

Целый класс не берут — так то другое, размышляли они с Тимшей Машковым, а вот двоих, самых рослых да сильных, глядишь, возьмут, — «коленкор другой», как говорит отец Федор Пантелеевич. Пусть все успокоились, поджали хвосты, а они с Тимшей будут добиваться — под лежачий камень вода не течет! Гошка в своих размышлениях шел и дальше: вслед за брательниками Костей и Васьшей ему, выходит, черед идти. От Андрея проку мало: тыловая крыса. Гошка как-то подступил к отцу: отчего Андрей не на фронте? Тот сказал: не отпускают. Не отпускают — как бы не так! Был бы Гошка на его месте — попробовали бы удержать! Но он его спросит, спросит еще, как ему нравится — тыловой-то крысой? Андрей думает, что Гошке не известно — за юбку Катькину держится, — о том и люди говорят. И все же в какие-то минуты приходили сомнения и гордость за Андрея: парторг целого комбината, поди спроси — кто его не знает!

Настроение в это утро у Гошки было безоблачное, и, проходя мимо дома Машковых, дожевывая краюшку хлеба, он, не останавливаясь — ничего, пусть Тимша протрясется, догонит, — коротко, в два пальца, свистнул.

Машков тотчас ответил более коротким и негромким свистом — чтоб не привлекать внимания домашних, да и, быть может, щадил младшую сестренку, болезненную, хилую: ее снедала какая-то неотступная хворь. Натягивая на ходу малахай, появился из калитки на улицу, тоже что-то дожевывая, заковылял на таких же, как у отца, кривоватых ногах. Догнав Гошку, выложил с ходу новость: ночью пришел эшелон с ранеными, кривая Лысцова сказывала.

— Бабы побегли на станцию, может, знакомые из раненых есть. Твоя мать тоже, видел, метнулась.

Новость вовсе не была рядовой, и они порешили: сходят сегодня же на станцию, а потом в общежитие техникума, к больнице, куда поместили раненых, — посмотрят.

Над домом Тулекпаевых в конце улицы уже носилась, описывая широкие круги, стая породистых голубей: ослепительными бликами высверкивали они на разворотах, устремлялись к Свинцовой сопке, стягиваясь вдали в еле различимые точки. На пологом откосе крыши стоял в телогрейке Ахмедка с длинным тонким шестом в руках, на конце которого привязано рогожное мочало — для отпугивания голубей.

Любил Гошка погонять голубей, хотя сам и не держал их, — они с Тимшей тотчас забрались по лестнице к Ахмедке, и тот охотно передал Гошке шест. Гошка орудовал им безукоризненно: голуби, надлетев над крышей и словно с лету наткнувшись на шест, взмывали вертикально, штопором ввинчивались в высоту и оттуда, сложив крылья, с резкими хлопками падали вниз, казалось, беспорядочно и вот-вот ударятся о землю, однако у самой крыши, вдруг встрепенувшись, стремглав уносились в сторону. Названия их волновали, тревожили воображение Гошки: турманы, испанские, веерохвостые, дутыши, космачи, кинги…

Когда голуби легко и стремительно возносились ввысь, Гошка вдруг ощущал и в себе подъемные силы, они как бы отрывали его от крыши, и он, теряя реальное представление, сам парил в воздухе… Случалось, Гошка, забывшись, утратив равновесие, сверзивался с крыши, кубарем скатывался на сеновал. Без удержу ребята смеялись, когда он, барахтаясь, чихая от толокняной пыли, выкарабкивался из сенного плена. Только мать Ахмеда, Бибигуль, больше напускно, чем всерьез отчитывала:

— Ай, шайтан! Варнак Гошка! Зачем сено раскидал?

Их, конечно, будто ветром сдувало со двора, но Бибигуль зла не держала: в другой раз являлись — угощала горячими, извлеченными из вмазанного в летнюю печь во дворе казана баурсаками — жаренными в масле пончиками, совала маленькой рукой по горсти еремчика — сладких сырных катышек.

Взмахивая шестом, задрав голову в небо, видя лишь мельтешивших голубей, Гошка забыл обо всем. Снизу окликнул Тимша:

— Гош, кончай! Идти надо.

— Пора, что ли? Чеслово? — отозвался Гошка, считая, что голубей ему не удалось еще «разогреть»: плохо играли, лениво кувыркались.

Он с неохотой слез с крыши, отдал шест Ахмеду. На его вопрос, куда они идут, поколебавшись — хотелось похвастать, сказать о принятом решении, — ответил:

— Дело тут одно… После скажу.

— А в школу? Не пойдете?

— Да пойдем, пойдем! — чтоб отмахнуться, избавиться от жгучего взгляда товарища, поспешно отозвался Гошка. — И Розе накажи — без паники в классе. Не потеряемся!

На военкоматовском дворике народу — как пчел в улье: одни сидели кучками на земле, на бывших клумбах, разговаривали, курили, другие табунились стоя. Все с котомками, кое-кто с фанерными чемоданами, притулившимися возле ног, в ватниках, в полупальто, в шапках, фуражках. Были женщины — заплаканные, с детьми. И Гошка с Тимшей оторопели: не наткнуться бы на знакомых — пойдут допытки, расспросы, чё да почё?

Не глядя по сторонам, быстро прошмыгнули через двор, поднялись по деревянным, канифольно скрипучим приступкам и оказались в длинном узком коридоре, тоже забитом призывниками. В табачном дыму что-то объявляли, кого-то выкликали. Дверей и влево и вправо по коридору было много, возле них толпились люди.

Из коридора слева показался споро шагавший военный, в гимнастерке, в ремнях, но без фуражки, — значит, тутошний, в самый раз его и спросить — где военком. Гошка шагнул было ему навстречу, но в это время его задели, оттолкнули котомкой. Прижав чуть не слетевшую от толчка кепку, Гошка взглянул на военного и обомлел, узнав того лейтенанта, который приходил в их класс и которого Гошка окрестил тогда: «Не положено!» Лейтенант тужился, делал строгое лицо, потому что девчонки перешептывались, хихикали, и он это чувствовал, в каждой фразе подчеркивал: и то «не положено», и это «не положено».

Гошка дернул за рукав Тимшу Машкова:

— Гляди, тот лейтенант! — И потянул товарища по коридору в сторону, противоположную той, куда скрылся военный. — Незачем на зенки-то попадаться!

Здесь, в левом отсеке коридора, народу было меньше. Пройдя в самый конец, молча уставились в табличку: «Военный комиссар». Тут тоже были люди, верно, ждали вызова, и Гошка, сообразив, что им лучше сразу войти, не ждать, шепнул Тимше: «Айда!» — и дернул на себя ручку двери.

— Эй, паря, пошто ломишься? — окликнули позади сердито.

— Вызваны… по срочному, — пробормотал Гошка, открыл дверь, и они вошли.

Оказались в узком, затемненном кабинете — притихли. Наконец разглядели: военный не сидел, а тоже стоял возле окна, спиной к ним, разговаривал по телефону, — на рукаве гимнастерки желтела шлифованным золотом угольчатая нашивка.

Гошка понял, что разговор у комиссара с кем-то идет трудный, «бузовый».

— Да нет, товарищ Куропавин, инцидента бы не было у санитарного поезда!.. Да вот… Докладываю: с руководством комбината все обдумали — подводы должны были подать ночью, а не утром… Есть! Готов на шишки и синяки. Но и комбинатовским следует на бюро горкома соли всыпать… Есть!

Успев подхватить мысленно это словцо «есть», автоматически даже передразнив военкома, Гошка с недобрым предчувствием подумал: «Сейчас положит трубку, увидит и… что он сделает? Накричит, прогонит?»

Комиссар положил трубку, постоял в раздумье, верно, осмысливая только что состоявшийся «бузовый» разговор, потом замедленно обогнул стол и так же медленно, устало опустился на стул. Потянулся к пачке «Беломора», закурил, глубоко затянулся, подвигал плечами — скрипнула кожа ремней — и вдруг спокойно, ровно бы о каждом из них — о Гошке и Тимше — знал все, видел их много раз и знает, с чем пришли, сказал:

— Вот что, мальцы, идите в школу, не мешайте работать. Мы тут днем и ночью — покурить некогда. Идите, подрастайте, еще пригодитесь. Война, она, может…

И не договорил: рука потянулась к пепельнице, но не дотянулась, — голова комиссара вдруг легла на нее, и он всхрапнул раз, другой, негромко, и вслед за тем послышалось ровное, тихое посапывание… Он уснул.

Да, он спал, и это так поразило их обоих, что они стояли некоторое время не шелохнувшись. Потом Гошка почувствовал — его тянули за рукав, он попятился за Тимшей и, выйдя, прикрыл дверь.

На них было накинулись: «Во, пострелы, аккурат по шеям врезать», но Гошка вразумительно сказал:

— Что орать-то? Тихо! Человек спит. Может, уже неделю не спавши.

Столпившиеся мужики озадаченно примолкли.

Они сидели на деревянных перилах мостка. Все равно в школу опоздали, и теперь — явись не явись — один ответ: Полина Гавриловна, математичка и их классный руководитель, шею намылит за милую душу, поставит у доски — зенки не будешь знать куда деть.

Точило, муторью подмывало душу Гошки, будто съел он случайно какой погани — белены иль дурману, — а все из-за того, что вышла осечка, пустой выстрел. Нечто подобное испытывал Гошка, когда ходил запрошлым летом с отцом на рябчиков. Спрячется за куст, посвистит в манок, глядь, вот он, дурачок, отозвался, перепорхнул из густых ветвей на открытый сучок, выставился, оглядываясь, — я тут. Прикладывал Гошка одностволку, мол, прощайся с жизнью, рябчик, клацал курком, ждал грома, а из ствола ужиное шипенье: пышш-шш… Дробь рядом, по траве, по кусту, будто град, просеивается: патроны, выходит, снаряжались в прошлом веке. И, главное, как казалось ему теперь, почему допустили слабину, рассиропились? Подумаешь, уснул комиссар на глазах! Разбудить надо было, растолкать! А тут еще надо было подвернуться на дрожках брательнику Андрею…

От Филипповки из-под мостков тянуло знобкостью, по ногам погуливали мурашки, и волнами подступала злость на себя. Утихомиривалась Филипповка после осенних дождей, ждала зимы: закроется ледяной броней, станет дремать, набираться сил до весны, и ребятня будет гонять по ней на ледянках — самодельных деревянных коньках, — а пока вон в заводинках стеклянные пленки, пузырьки вспухают под закрайком, лопаются, будто пускает их в добром расположении духа сам водяной.

Гошка сплевывал вязкую слюну на гривастый стрежень, плевок тут же исчезал; буруны то и дело выворачивались, вскипали, вмиг сносили взмученно-желтую воду, и в бесконечной этой игре Гошке представлялось что-то настырное и неукротимое, и оттого, верно, муторность не отпускала, будто даже поташнивало. Не глядел на Тимшу Машкова, но чувствовал: тот небось нахохлился, как квочка в гнезде; старая, замусоленная, с обшарпанным верхом шапка надвинута на глаза; голова, круглая, будто шар, втянута в плечи, так что уши с приросшими мочками, в которых следы проколов — от золотухи в детстве продырявили, — утонули в широком вырезе фуфайки.

— Тюфяки! — наконец нашел Гошка точное слово и выстрелил им. — На кровать стели! Растолкать, разбудить того комиссара — вот что надо было! Куда ж там, уснул! Наши вон, на заводе да на шахте, ничего — вкалывают! Потому — война! А он, вишь ли, засвистел, пузыри во сне пускать стал… — Гошка снова с остервенением сплюнул, словно бы не вода внизу, молчаливая и равнодушная, взбурливала и не один Тимша Машков сидел с ним на перекладине, а с десяток школьных приятелей обступили его, и он перед ними выказывал весь свой гнев, все скопившееся негодование, которое клокотало внутри, будто расплавленная смола. Но, верно, в этом запоздалом запале истратил часть горечи и злости, поостыл, чесанул ладонью по затылку, сбивая фуражку назад, так что козырек ее встал торчмя надо лбом, сказал: — Чего, спрашиваю, теперь делать?

Тимша Машков до этого помалкивал, зная психованный нрав товарища: под горячую руку распетушится, наорет, а ему зачем все это надо, пусть, как самовар, прокипит, гляди, и угли прогорят… Хотя, конечно, у него, Тимши, кошки тоже на душе скребут — запал-то вышел зряшный! Но Гошка вроде перекипел, поостыл, можно и поговорить.

— Вот брательник твой, Андрей, — кивнул на дорогу Тимша. — Тот мог бы тому комиссару сказать…

— Как же! Держи карман шире! — огрызнулся Гошка. — Вон только что и разговаривал! Сказал: «Без свинца фронта нет… Где еще больший фронт, говорит, посмотреть надо». — Помолчав, мрачно изрек: — У него, может, одно это и есть оправдание.

— Да ты что, что?! — возмутился Тимша, догадываясь, на что намекает Гошка: Андрей Макарычев ему нравился, и он, Тимша, слухам не особенно верил. Мало ль что болтают по их слободе, а то и по всему Свинцовогорску; иной раз такую пулю отольют, как вон бабка Евсеиха: та будто видела, как ведьма на метле с Ивановых белков спустилась да в полночь над слободами так и летает, летает… «Как есть, к войне и был тот знак. Истинно!..»

— Да ладно! — отмахнулся Гошка и вновь сплюнул в воду. — Сам знаю… А вот там война, а мы тут сидим. Тоже — тыловые крысы!

— Вчера, — осторожно начал Тимша, — географичка, Ксения Михайловна, показывала карту: фашисты подперли под Вязьму, Москва рядом…

— Не болтай! Москва — это знаешь какой город?! Улицы, дома, народу!.. Ни в жисть фашисту не одолеть. Сам Сталин там… — И понизил голос: Досиделись на шесте, Роза Тулекпаева идет… Допрос будет теперь: чё да почё?

Сказал с подчеркнутой небрежностью, насупившись темнобровым лицом, надвинув козырек фуражки на лоб. В такие минуты Гошка становился не по возрасту старше, как большинство мужчин рода Макарычевых: темные, узколикие, носатые с жесткими щетками бровей — они и в обычном расположении духа казались строгими, а в сердцах, в гневе в них словно просыпалась стихия, вскипала в жилах кровь вольных степняков-дунган и бунтарей-бергалов.

Гошка даже не подумал — не пришло в голову, чего бы она, Роза, вдруг оказалась тут, ей же в школе быть. Может, заболела? Подходила Роза быстро, раскраснелась от ходьбы, выпроставшаяся из-под цветастого платка коса вздергивалась на пояснице, глаза, черные, блестящие, всегда удивлявшие Гошку прямотой и незащищенностью, уставились на ребят.

— Почему здесь? Зачем здесь? — с мягким акцентом, выдававшим смущение, спросила она. — Полина Георгиевна сказала: «Разбирать будут».

— Ну вот, — буркнул Гошка негромко, чтоб только слышал Тимша, и нехотя повернул голову. — Ну, чего… надо было!

Он следил за ней, косясь, испытывая двойственное чувство: желание встать, пойти рядом, открыться, все рассказать ей — и вместе с тем сознание невозможности сделать такое. По какой-то связи пришло давнее, услышанное случайно: «Они, Макарычевы-то, юбошники…» Протест гребнем встопорился в груди Гошки, и он, ощущая затылком, как позади, за спиной проходила Роза, — хоть бы уж скорей! — не пошевелился на перекладине, словно его пришили гвоздями.

— А нас распустили — за ведрами, тряпками, — услышал он негромкий ее голос. — Всей школой в госпиталь — помогать, убирать. Надо всем!..

— Надо, надо! — проворчал Тимша. — А ты не видала нас!

— Погоди ты! — шумнул Гошка на товарища, сказал примирительно: — Роз, ты ладно… Ну, еще там что?

Она полуобернулась:

— На заводе у наших… «козла» пустили.

— Что? Что ты говоришь?!

Гошка спрыгнул с перил моста и бросился напрямик, огородами, к Свинцовой горе, возвышавшейся пологой макушкой над голыми тополями за дальним коленом Филипповки. Тимша нагнал его уже за этим поворотом реки.

Они пробрались к цеху вдоль оврага, в который сваливали «хвосты» — шлак из ватержакетных печей. Бугрились темно-фиолетовые, коричневые насыпи; пахло серой, пережженным коксом.

Гошка и Тимша уже бывали тут: весной старшие классы водили сюда на экскурсию. Ребятам показали цеха, объяснили весь процесс получения свинца — провели по всему потоку, начиная от обогатительной фабрики, шаровых дробилок Ллойда до рафинирования, очищения свинца; тогда из ворот ватержакетного цеха то и дело выкатывались, железно стуча, скрежеща, вагонетки: кургузые увальни электровозики, нанизав их цепочку, отвозили по ниткам рельсов, проложенным по берегу оврага. Теперь на узкоколейке, в тупичках, стояли высокие вагонетки, два электровоза — все было без движения, затихло; рыжие, прокаленные бока вагонеток избелились пятнами изморози, в изморози же и ребристые стойки коротышек электровозиков.

Гошка точно не знал, что такое «козел», — слышал, что большая беда. Сейчас ему представлялось, что эти печи, ватержакеты, которые он тогда видел, махины, вздымавшиеся вверх, — развалились, что их раскаленные обломки разлетелись по цеху. Представлялось — лежит отец, отброшенный ударом, безжизненный, остылый…

В полуоткрытые ворота Гошка шагнул, забыв, что позади Тимша Машков; со света в первую секунду он ничего не увидел, — лишь где-то там, в глубине цеха, в пыльной мгле угадывались люди. Гошка и направился туда и почти наткнулся на копошившихся рабочих. Распрямился высокий, будто пожарная каланча, человек, и Гошка спросил осевшим голосом:

— А мой отец… где?

Незнакомый полуобернулся, сутулясь, недоверчиво присматривался.

— А ты чей будешь-то?

— Макарычев… Федора Пантелеевича.

— Вона!.. — протянул тот и еще ниже пригнулся, заглядывая в самое лицо. — Гошка, значит?.. Вишь, у нас тут такое!.. «Козел» вышел! Вишь, скалываем, да не враз. Плавку наземь выпустить пришлось.

Присмотревшись, Гошка различил отчетливей и высокую ссутулившуюся фигуру рабочего, детски-маленькое лицо, на жилистой шее — острый кадык, он перекатывался, будто осколок кости, и сдавалось, вот-вот прорежет морщинистую, с въевшейся окалиной кожу. «Да небось тот и есть Митюрин, батя сказывал, — каланча пожарная и есть!» Теперь под ногами Гошка увидел что-то плоское и массивное, словно бы здесь растеклось ржаное тесто, сплыло огромным блином. И тревога за отца — где он, что с ним? — вновь ворохнулась у Гошки, и он с трудом повторил:

— А мой отец… где?

Митюрин потянул тонкую шею, отворачивая лицо в сторону, будто ему что-то вдруг стало мешать.

— Тут вот, паря… — как-то неохотно ответил. — Разбираюца: как да чё? Может, вражеское дело… А чё разбираца: поди удержи плавку без коксу. Одно слово: Пантелеич там, у дирекции. И начальство всякое. И енкеведе там, паря.

Гошка повернулся к Тимше:

— Ты иди… Я останусь!

— Чего — иди? — обидчиво сказал тот. — И я…

…В работе мало-помалу стала вырисовываться картина происшедшего — и смысл таинственного «козла», неизбежность плохо поддающейся их усилиям теперешней работы: кувалдами, топорами, ломиками они крошили, отбивали куски от «блина» — затвердевшего свинца, который горновые, выходит, сознательно выпустили, слили на землю. Не сделай они такое вовремя — Гошка теперь понял это, — металл «задохся» бы в печи, затвердел, тогда разламывай, разбирай печь, сбивай свинец с пода.

Они с Тимшей, как и другие рабочие, отбивали куски свинца, орудуя кувалдой, — били ею по старому ржавому колуну, — металл, словно живой, противился, колун то и дело заклинивало. Болели руки и ноги, мышцы, казалось, вот-вот лопнут, пот со лба стекал к глазам, солонил губы, щекочущими струйками сбегал под рубашкой, к пояснице. Одежку свою они давно побросали в кучу возле горновой площадки.

Появление отца Гошка почувствовал еще до того, как увидел его: в грохоте, стуке уловил его знакомые шаги, редкие, тяжеловатые, — значит, не в духе, расстроен. И, опустив кувалду — зацарапала за самое сердце боль от содранных на ладонях мозолей, Гошка невольно весь напрягся: как он, что там?

Стук и грохот заметно приутихли: люди бросали работу, обступали Федора Пантелеевича. Отец почти на голову выше, высокая суконная панама как у других горновых, только надо лбом поле ее не загнуто; грубошерстный бушлат, кое-где пропаленный. Не думая о том, что его ждет, Гошка, толкнув Тимшу локтем, обходя глыбу нарубленного металла, подошел к группе, столпившейся возле отца, прислушался.

— Неужто так и говорят, мол, вражеское дело?

— Мало что говорят? Не все говорят…

— А какой такой умный, Пантелеич?

— Кому полагается. Начальник энкэвэдэ, Новосельцев.

— А директор-от? Дмитрий Николаич — знает же…

— Он знает, поясняет… — Отец помолчал, сказал: — Ну, да дело его такое, а нам — работать. Наша тут правда… Давайте!

Как во сне, добром и счастливом, Гошка глядел на отца — он живой, ничего с ним не случилось, а это главное. И в захватившем его радостном чувстве, хотя в душе колючим комком угнездился протест против чего-то не очень ясного ему, но несправедливого, что происходило там, в дирекции, и отчего отец был суров и малоразговорчив, Гошка не заметил, как рабочие стали расходиться, вокруг поредело, и Гошка оказался открытым, на виду, и понял это, лишь когда почуял будто прожигающий взгляд отца.

— Ты… Почему не в школе?

Гошка не успел ответить.

— Митюрин вона их опекает! — подал кто-то голос.

— Так ить, Пантелеич, парни-от подходящие! — отозвался Митюрин. — Вона, со всеми! Пупки бы тока не сорвали.

— С пупками еще успеется! — Федор Пантелеевич, не спуская глаз с Гошки, сказал: — В школу ступайте!

— Не пойду, батя, — произнес, набычившись, чуть слышно Гошка.

— Распустили, дядя Федор, школу. В госпиталь послали всех — помогать, — нашелся Тимша Машков.

— Пушшай остаюца, Пантелеич! — опять с веселыми нотками поддержал Митюрин. — «Козла» на всех хватит.

Не ответив, Федор Пантелеевич пошел в сумрак цеха, за громаду мертвой печи. У Гошки отлегло от сердца: он знал — хотя у отца молчаливый уход означал стойкое несогласие, но в том, что он ушел, не настояв на своем, не возразил Митюрину, был и обнадеживающий знак, словно бы сказал: «Гляди, дело, однако, твое…»

Что было за пределами цеха — полдень ли, вечер ли, — Гошка не представлял: утратилось ощущение времени. И сколько они уже тут пробыли, сколько без роздыху работали — он тоже не представлял. Пузыри на ладонях прорвались, руки пекло, будто углями. Боль стихала, притуплялась во время работы, и Гошка старался передышки делать самые малые, секунду-другую, благо все же выручил Митюрин: тогда, вскоре после разговора с отцом, подошел, сгибаясь, протянул: «На-ка, паря, голицы, все помочь — не так руки собьешь…» Вручил голицы и Тимше. Однако силы были на излете — вот-вот иссякнут, ломотой исходившие с непривычки мышцы в конце концов не выдержат, Гошка боялся — не поднимет кувалды. Злился, что Тимша оказался жидковат и ему, Гошке, чаще приходилось браться за кувалду, стискивая зубы, и дубасить, дубасить.

— Ну вот что, айдате на перерыв! — услышал он вдруг голос отца. — Айдате червяка заморить.

Голос у отца был ровным, будничным, будто ничего и не произошло. Гошка отложил кувалду, сбросил голицы, подошел к груде колотого свинца, на которой сидел отец.

— Столовая еще когда откроется, да и на вас там не готовлено! — сказал Федор Пантелеевич. — Не знали, что явитесь, пополнение будет!

На газете, расстеленной на поду, лежала краюха хлеба, должно быть, добрая часть дневного пайка, полученного по карточкам, две головки лука, вареные, очищенные картофелины, посередине — небольшой кусок прошлогодней солонины.

— Давай, давай, рабочий класс, что уж тут!.. — видя стеснительность ребят и сглаживая окончательно свою смурость и в лице и в голосе, сказал Федор Пантелеевич, кивком подкрепляя приглашение.

Дернув Тимшу Машкова, Гошка опустился рядом с отцом на колотый свинец.

##### 3

В директорский кабинет по распоряжению Новосельцева, примчавшегося на завод, были вызваны начальник ватержакетного цеха Цапин, Федор Пантелеевич, старший загрузчик Машков, разный другой люд.

Цапин, худой и болезненный, с глубокими складками на щеках, будто зажившими ножевыми порезами, всегда известково-бледный, ровно бы вымороженная холстина, «желудочник», носивший при себе жестянку с содой, во весь «допрос» сидел, сломившись в три погибели: разнервничался — и разыгралась язва; на верхней бритой губе проступили водяные дробины; только отпустили из кабинета — пошел, шатаясь, к крану, выпить спасительную порцию соды.

С тоской и болью, подступавшей к сердцу, смотрел Ненашев на происходившее в его кабинете, чудом терпел, чувствуя, что в душе утверждалось знакомое — ломкое и непрочное, как костяная пластинка на морозе, — знал, она хряснет — и тогда уже не сдержится. Раза два он пытался повлиять на ход допроса — внести ясность, оценить происшедшее, однако сдерживался, замыкался. Новосельцев, поблескивая шпалами в петлицах, скрипя ремнями, перетягивавшими гимнастерку, кривя шрамом так, что левый глаз почти закрывался, вошел, что называется, в раж.

Ненашев сидел не на своем обычном месте, за директорским столом, а на одном из стульев возле стены. Он сел сюда, когда они вместе с директором комбината Кунанбаевым, покинув ватержакетный цех, молчаливые, угнетенные, будто с поминок, пришли сюда, в административное здание. Ненашев подумал, что директор комбината сразу начнет совещание, и в угнетенности от происшедшего опустился на стул грузно, будто ему прострелило поясницу. Кунанбаев же вообще не сел — не только за директорский стол, — отошел к затянутому простеньким репсом окну, стоял в пальто, сняв только шапку, — стоял согбенный, будто на плечи его навалилась невидимая тяжесть; волосы жгуче чернели на фоне пепельной реди за окном; ватержакетный корпус в просвете штор громадился неживо, словно стена разбитой, оставленной защитниками крепости. Впечатлительный, близко все принимающий к сердцу, что доподлинно знал Ненашев за эти годы совместной работы, товарищеского общения с ним, Кунанбаев, вероятно, всеми скорбными мыслями и чувствами был там, в ватержакетном цехе, откуда они только что ушли. О беде ему позвонил Цапин по просьбе Ненашева, резонно рассудившего: начнет директор комбината по телефону расспросы, так кто же, если не начальник цеха, все точно объяснит?

Не оборачиваясь от окна, Кунанбаев негромко проговорил:

— И надо же теперь, как раз… случиться такому… — Помолчал и повернул к Ненашеву полное, обычно доброе, а сейчас пасмурное лицо. — ЦК республики обратилось к нам — взять повышенные обязательства по свинцу. Фронт требует. Под Москвой — немцы, знаете. Да и общая обстановка. Вчера поздно пришло письмо…

И не договорил: дверь кабинета без стука распахнулась. И, еще не видя, кто явился, стало ясно, что не иначе как по праву, по укоренившейся привычке входил человек, — через порог ступил, чуть сгибаясь под притолокой, Новосельцев. Обведя кабинет взглядом, словно оценивая, кто тут, кивнул: «Здравствуйте», повесил на вешалку у двери шинель. Расправляя ладонями складки гимнастерки под широким ремнем, спросил:

— Так что, товарищи руководители, диверсия?

Ему не сразу ответили: Кунанбаев, болезненно морща лицо, как от заломившей зубной боли, прошел к директорскому столу, садясь, сказал устало:

— Какая диверсия… Беда — кокса нет.

— Ну, это мы посмотрим! — Новосельцев шагнул, со стуком отодвинул стул, сел. — Посмотрим!

И тогда-то он и начал, не посоветовавшись с ними, вызывать сюда, в директорский кабинет, одного за другим людей из ватержакетного цеха, с подсобных участков, угольного склада. Вызванные толпились в тесной директорской приемной. Дошла очередь и до Федора Пантелеевича, — он вошел, остановился, не глядя ни на кого.

— А вы садитесь, Макарычев, — Новосельцев кивнул на стул, должно быть, намеренно делая для него исключение из-за парторга-сына, сидевшего крайним в рядку стульев.

У Федора Пантелеевича шевельнулось: «Ну, Новосельцев! Эк тя жизнь-то непутево вознесла: то кисель киселем у той саманки-развалюхи, мокрица травяная, головой бился, а вон как заговорил! Жидковата закваска? Еще тот Струпин тоже… Сорока на хвосте давненько приносила, будто и впрямь к духовному делу прикипел. Кажись, Савка Косачев, сын Петра Кузьмича, тоже непуть, в своих отсидках Струпина-то встречал. А уж тут чего? Коленкор другой: Новосельцев — горимператор, и все тут! Гусь свинье не товарищ…»

— Спрашивайте… Рассиживаться недосуг — работа стоит.

— Ишь, работа теперь! — произнес Новосельцев, и шрам его перекосился, повел к виску нижнее веко, левый глаз стыло взблеснул. — О работе раньше надо было думать! Старший горновой, а покинул смену.

— Федор Пантелеевич двое суток не отходил от печей, — сказал Ненашев.

— А тут потянуло к бабе, под теплый бок! — как бы пробуя пошутить, возразил Новосельцев, но сразу же переменил тон, прищурился, глядя на Федора Пантелеевича. — У диверсии все поначалу просто, даже очень просто, и все оправдано обстоятельствами… Прикрытие!

Андрей Макарычев, сидевший поодаль от Ненашева, нервно закурил, жадно затянулся, но тут же ткнул папиросу в пепельницу, встал, одернул полувоенную серую гимнастерку с накладными карманами, — явно старался сдержаться.

— Не так разговариваете, не так спрашиваете, товарищ Новосельцев, — проговорил он. — Негоже, по-моему, получается. Как, товарищи? — Он оглядел сидевших в кабинете. Оттянуло кровь от лица — оно стало меловым.

— Не так? Негоже? — Новосельцев скосился, сильнее щурясь, вслед за тем развернулся круто на стуле, ремень коротко скрипнул. — По-родственному или по-партийному думаете?

— По-партийному он думает, — не поднимая склоненной к столу головы, сказал Кунанбаев. — Ни к чему так, товарищ Новосельцев. Время не то. Да и знаем причины происшедшего.

— Вот как! — недобро протянул Новосельцев. — Ладно, идите, Макарычев, — проговорил через силу и, опершись ладонями о край стола, добавил вслед: — Пусть все из приемной уходят! По-другому… разберемся!

Он дождался, пока за Федором Пантелеевичем закрылась дверь, и резко поднялся, вытянувшийся в струнку, словно бы минуту молча наблюдал и ждал, пока Андрей Макарычев сядет на место, и только после этого сказал:

— Время, может, и не то, и даже верно — другое. Но враги нашего дела те же, они не превратились в ангелов, не вознеслись на небо, по земле расхаживают. Вебера неплохо бы помнить. Дерево срубили — корни остаются. Вот так, товарищ Кунанбаев! — И, прямой, несгибаемый, простучал чищеными хромовыми сапогами к вешалке, одевался, нервничая, не попадая крючками шинели в петли.

— Ну да, вы один, Новосельцев, за Советскую власть, а мы — сбоку припека, — негромко откликнулся Кунанбаев и тоже поднялся, снова отошел к окну, как бы давая понять, что утратил интерес к Новосельцеву.

— Так или не так — видно будет! — смерив со спины крупную фигуру директора комбината, отрезал Новосельцев. — Бюро горкома, думаю, скажет свое слово.

— Вебер Вебером, но вы же и директора техникума Игошева в свое время во враги записывали… — глухо отозвался Андрей Макарычев. — Тоже было.

Не ответил Новосельцев, лишь холодно взглянул на Макарычева, — толкнув дверь, вышел.

Желая сломать гнетущую тяжесть, Ненашев выпрямился на стуле, сказал:

— Самого грязного «козла», выходит, здесь пустили.

— Да-а, — раздумчиво произнес Кунанбаев от окна. — А в повестку партийного актива надо, Андрей Федорович, пожалуй, коррективы внести. Главным вопросом поставить обращение ЦК, а вторым — энергетика, резервы…

Дотянувшись до черного репродуктора на тумбочке, Кунанбаев покрутил кнопочный «тормозок», и голос влился в кабинет:

— …Кровопролитные оборонительные бои идут на Ростовском направлении, наши войска удерживают подступы к городу, отбивая массированные атаки танков и пехоты врага, переходя на отдельных участках в контратаки, не давая врагу потеснить с занимаемых рубежей. Мы передавали дневной выпуск сводки Совинформбюро…

В репродукторе смолкло, вновь возвращая всех в кабинете к тишине.

— Вот, верно, и разгадка к обращению: в опасности наши коллеги на Кавказе… Серьезно, товарищи, все, — сказал Кунанбаев негромко.

Толкнул створки окна, развел их широко, и все увидели: сыпали редкие душистые хлопья, сыпали осторожно, словно бы примеряясь, но вслед за тем снег пошел плотней. Белая, непроглядная стена скрыла контуры двора. В кабинет дохнуло знобящей свежестью, Кунанбаев минуту-другую постоял у окна с непокрытой головой, обернулся:

— Вот и снег!.. Пусть проветрится, накурили! — И буднично добавил: — Помозгуем малость да в горком, к Куропавину!.. — И присел к столу.

Андрей Макарычев молчал, курил, окутываясь дымом, — видно, не мог еще успокоиться, умерить распаленность.

### ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

##### 1

Лишь короткие минуты выпадали у секретаря горкома Куропавина на то, чтобы спокойно, как говорил он сам, оглядеться, шире и глубже осмыслить происходящее, увидеть, ощутить значимость дел, какими заняты и люди Свинцовогорска, и горком, и он, первый секретарь, — отчетливо выявить взаимную их связь в едином, неделимом процессе. Время поглощали текущие, лавиной возникавшие заботы. Война, будто чудовищный смерч, закрутивший в свою воронку все, отодвинула, а то и вовсе заставила отсечь многое из того, чем до сих пор и люди, и он сам жили, о чем мечтали, что выстраивали в планах будущего и в каждодневных делах. Война властно подчинила жизнь одной жесткой формуле: «Все для фронта, все для победы!»

По той многолетней, давно выработанной привычке — оглядеться — он старался и теперь жить, следовать ей по возможности, верил в нее, считая, что стремление соотносить свои дела и дела людей, за которые отвечаешь перед партией и своей совестью, с общими делами страны давало ему возможность не утратить чувство нового, ощущения ясности. Это как в армейском строю — видеть грудь четвертого человека, не то, не ровен час, можно и не заметить, как окажешься вне строя, в нелепом положении лишь «одного, идущего в ногу».

Такими короткими свободными минутами он располагал чаще всего тогда, когда ехал из дома к горкому в старенькой дребезжащей «эмке», стукавшей рессорами на выбоинах проезжей части. Теперь, по глубокой осени, улицы были разбиты еще больше, выбоины заполнены по венец не водой, а жидкой грязью. Возможно, из-за этих разбитых дорог, притихших, пустых в ранний час улиц, домов с закрытыми ставнями, казавшихся брошенными, неспокойное, бередящее душу чувство помимо воли овладевало им. Однако за долгие годы многотрудной партийной работы, далекой от четко очерченных канонов и норм, всегда оборачивавшейся неожиданными сторонами и гранями, Куропавин научился, когда надо, рубить безжалостно свое настроение, быть собранным, сжатым, словно пружина. Он ценил это в себе и даже немного гордился этой своей способностью. Однако, случалось, ловил себя на мысли, что изменял ей — поддавался расслабляющим эмоциям, горестным размышлениям о лихой беде, превратностях и жестокостях судьбы, выпавших на долю родины, народа — выпавших за неполную половину двадцатого века: империалистическая, гражданская, Халхин-Гол, финская, теперь — Отечественная…

Сознавал, что родину, как и родителей, не выбирают — она достается такой, какая есть, и человеку дано лишь открыть ее, понять и служить ей верой и правдой для укрепления, всемерного возвышения ее. И, думая об этом, нередко испытывал чувство неомраченного восторга, отдавал себе в эти возвышенные минуты ясный отчет — без излишнего самомнения, без прикрас, — что любил Родину беззаветно, что все силы, свои способности до самых малых крупиц отдавал только ей, новой ее, молодой стати, что был он и верным ее служителем, и безотказной рабочей пчелой.

«Эмка», кренясь на залитых грязью ухабах, тягуче поскрипывала рессорами, словно жалуясь на свою участь. В предзимней тусклости го́ры, обычно возникавшие над рудничным копром, скрылись, словно растворились в холодном тумане. Было сумрачно, неуютно. И так же сумрачно было на душе у Куропавина. Он понимал, откуда такое взялось, — связано с письмом сына Павла. Письмо было кратким, вроде бы оптимистичным, — верно, писалось в передышке между боями, — Куропавин дословно запомнил его:

> «Пишу вам коротко, чтоб только знали, что живой, воюю. Было нелегко, даже сверхнелегко в последнее время. Но теперь трудности позади, они померкли, явилась надежда: показали фрицам, как они говорят, «курки, яйки, млеко», взяли, вырвали Ельню! Ликуем! Слышали сводки? Там подробно об этом…»

В приписке сообщалось, что об Ирине и Гале Павел ничего не знает. «Полнее напишу сразу, как только утвердимся, обоснуемся…» Однако вот уже прошло две недели, да и письмо гуляло по полевым почтам почти два месяца, а того — «полнее» — не было. И в это утро, перед отъездом в горком, вновь пробежав глазами карандашные строчки письма Павла, Куропавин ощутил стесненность в груди: неужели что-то произошло с ним? Самое худшее, что случается с человеком?.. Война же… Мысль эта, пожалуй впервые так грубо и осознанно возникнув, жила, не оставляла его, не проходило и стеснение в груди, будто что-то там прихватило морозцем и не отпускало.

Угодив на скрытые колдобины, «эмка» забилась, затряслась тупо, и Куропавин вспомнил, что сына они с женой Галиной Сергеевной не видели почти два года: в сороковом Павел поехал с семьей в отпуск к Черному морю, завернуть к ним, как он после писал, не удалось. Весной нынешнего, сорок первого, он опять не навестил их, хотя и обещал. И Куропавин таил обиду на сына, не зная до поры, что причина оказалась непредвиденной: полк перебазировался с востока на запад, в Белорусский военный округ. Получив тогда письмо, уже с нового места, Куропавин обомлел: неспроста такое! О своей догадке, отложившейся полынной горькостью на душе, жене не сказал, а когда та все же сама затеяла разговор, встревоженно спросив: «Как же это все, Миша?», — он, не желая ее волновать, усиливать ее беспокойство, ответил поравнодушнее: «Обычно, по моему. Дела военные, свои планы: одних туда, других, верно, сюда».

Но, пожалуй, она уловила в ответе его фальшь — примолкла в задумчивости и, сдавалось, ждала, что он в конце концов что-то еще скажет, обмолвится о чем-то важном, и потом, уходя в другую комнату, через силу, как бы с укором ему, заметила: «Но ведь положение там…»

Да, положение складывалось грозовое, взрывчатое, он это видел и думал, что отвести грозу почти невозможно, хотя партия, правительство делали все, чтоб умерить, оттянуть страшную напасть. И он тогда не ответил Галине Сергеевне, промолчал, рассудив, что так будет лучше, — не ворошить, не растравлять, пусть и останется виноватость перед женой: покривил душой, а она раскусила тебя.

Где теперь Павел? Что с ним? С его семьей — невесткой Ириной и внучкой Галей, названной так в честь бабушки Галины Сергеевны? Где они все?

Память… Куропавин знал, что прошлое имеет свойство вторгаться не только тогда, когда сознание вроде бы расслаблено, размягчено — входи, являйся свободно, легко, — но и тогда, когда, казалось бы, нет возможности прошлому протиснуться сквозь частокол раздумий о сегодняшнем, прорвать плотную череду текущих забот. И, однако, порою удивлялся, что именно в это тяжкое, тревожное время, случалось, сначала неприметно, как бы исподволь делая робкий шажок, прошлое — давнее и недавнее — вдруг вторгалось властным потоком, отодвинув на время сегодняшние заботы. Но, быть может, именно в суровую годину, перед лицом опасности, в критические минуты перенапряжения духа память оборачивается тем колодцем с живой водой, припадая к которой, испивая ее глотками, человек восполняет и укрепляет свою веру и свои силы? Куропавин с изумлением отмечал, что не раз легко поддавался такого рода вторжениям прошлого и после заметно успокаивался, проще, безболезненней размышлял о том, как складывалась война, о «тяжелых оборонительных боях», о горестной сдаче городов. Как живой росток, пробивалась мысль: «Еще повернется все… повернется!»

Да, секретарь Владимирского губкома партии Федор Охримов, распечатав тогда пакет за пятью сургучными печатями, прочитал, рассмеялся: веселое писали! И про доставку классного вагона в столицу, и про оплошку с Демьяном Бедным.

— Ладно, поедешь в уезд, примешь агитпроп! — сказал Куропавину и принялся обрисовывать в общих чертах обстановку в уезде, задачи новой экономической политики, вскашливал, ежась под стеганой душегрейкой-безрукавкой.

«Что ж, — размышлял после Куропавин, на телеге добираясь до уезда, — давай ломай взгляд: нэп — гвоздь момента в политике партии, так-то!»

И покатились дни, месяцы работы на новом месте. Первым делом Куропавин организовал при укоме школу — всех членов партии пропустил через нее, читал лекции о новой политике. Ночами готовился к ним: и сам поднаторел, постигая скрытый движущий стержень этой политики, и ученье впрок пошло. Заглянув как-то в уезд, Охримов похвалил за школу.

К осени уездного секретаря перебросили на другую работу и — на тебе! — секретарем выбрали его, Михаила Куропавина!

Осень в тот год выстоялась бездождевая, леса в уезде оплавились под солнцем чистым золотом, лишь клены, будто кем-то смётанные островерхие копешки, полыхали багрово, незатухающим пламенем. Но как-то неспокойно было Куропавину — вилась какая-то смута, словно что-то должно произойти. И вдруг посыпались сигналы из волостей: деревенские сходы самочинно принимают решения об уменьшении нормы продналога. Что делать? Саботаж явный. Подлинный. Продналог определялся по социальному признаку: чем больше земли, тем выше ставка налога с гектара. Конечно, ему, Куропавину, было ясно: дело упиралось не в бедняков и не в середняков — кулачье мутит воду на сходах. «Значит, думай, Михаил Куропавин, что предпримешь, как поступишь, бывший продотрядчик!»

После многих и долгих сидений в укоме надумали: по волостям разъедутся партийцы. Главное — разъяснять, чтобы каждая социальная группа сама решала — по своим интересам, без влияния других групп. И выиграли: тотчас выявилось, что у бедняков и середняков претензий, оказывается, не было, — выходит, до этого срабатывало чувство солидарности, коллективизма: «Как все, обчеством, миром…» И повезли бедняки да середняки хлеб на волостные приемные пункты; не выдержали и кулаки: одним противиться нет резону.

И все же, все же… Деревня Окосиха, самая южная в уезде, ухоженная, богатая, распласталась на всхолмиях просторно, и что покосы, что пашня — глазу не только бывалому, но и мало смыслящему в деревенских статях нетрудно оценить: благодать, да и только. Явился уездный уполномоченный, собирал, как и в иных деревнях, мужиков по группам, беседовал, увещевал, вызывал на откровенность, — мужики угрюмо отмалчивались, прятали настороженные взгляды. Вернулся уполномоченный ни с чем: хлеб окосихинцы не повезли. Поехал председатель исполкома Кузьма Дятлов, старый партиец, оратор, острый на шутку, выдумку, — дьяволу самому, казалось, не устоять — расшевелит и растормошит. Ан опять вышла осечка: Кузьма Дятлов тоже вернулся пустым, хотя и раскачал мужиков, развязали языки — похихикивали, реплики отмачивали, а разошлись — Дятлов ждал-пождал — ни одной подводы, ни одного мешка.

— Так как же это, товарищи, получается? — спросил Куропавин, собрав в укоме актив. — Что делать с Окосихой? С саботажем? Как справиться?

Сквозь вздохи, ерзанье на лавках посыпалось:

— А не знаем!

— Ума не приложить!

— Хоть тресни, выходит…

Куропавин решил «потрафить», но и высказал правду, как думал:

— Собрались тут самые опытные — и по партийному стажу, и по возрасту. У кого же еще учиться, совета спрашивать? По уезду слух идет: окосихинские мужики продналог не сдают — и хоть бы хны! Сами понимаете, чем такое пахнет.

Кузьма Дятлов, прерывая затянувшееся молчание, обронил глухо:

— Ты секретарь, вот и покажи, как с ними, контрой.

— Ладно, ежели расписываетесь… Идет!

…Две подводы въехали, втянулись в ровную улицу Окосихи, на подводах — Куропавин, пять милиционеров; въехали за полдень, в пустынности деревенской — лишь пестрые куры отогревались в земляных лунках на проезжей части, да на травяных взлобках равнодушно дремали гусиные выводки. «Как все у тебя, секретарь, получится?»

Остановились подводы возле дома волостного Совета. А спустя час собрался сход; пришли мужики гуртом, кучно, будто загодя знали — будут собирать, но уверенные, степенные, и Куропавин, оглядывая их кряжистые, прочные фигуры в рубахах, сапогах, лица — заветренные и загорелые, чаще — бородатые, читал за безразличием во взглядах: «Чово ты с нами сделаешь? Ни-чо-во-о…»

Перед крыльцом волостного Совета, прямо на траве — стол, на нем списки сельчан, за столом — он, Куропавин.

— Ну, здравствуйте, мужики! — И, выслушав всего два-три разноголосых, ленивых ответа, сказал: — Речей я произносить не буду, у вас тут уже были с речами, рассказывали, что в городах люди, рабочие, дети без хлеба, а вы продналог не сдаете… Так что прошу выстраиваться!

— Как? Човой-то выстраиваться? — прорезалось несколько удивленных голосов.

— А так, по очереди! У меня список, с каждым будет разговор.

Пригласив от крыльца двух милиционеров, сказал, чтоб стали по бокам стола, остальным, трем, — чтоб помогли выстроиться очереди, а после чтоб и остались в хвосте. Зазмеилась, изгибаясь и выстраиваясь, живая лента — с говором, недовольным кряхтеньем. Куропавин ждал, словно бы не замечая недовольства, не реагируя на ропот, — делал вид, что ничего этого не было. Поднял список, взглянул — против семерых стояли его птички, с этих причиталось больше всего продналога: кулачье, закоперщики.

— Аксенов, Кузодоев, Шаров… — Вычитал всех, сказал: — Подойдите к столу.

Подошли толпясь — бородатые, хмурые.

— Везете хлеб? — Куропавин оглядывал каждого — молчат, ни малейшего движения. — Значит, не везете? Становитесь вправо. Товарищ милиционер, отведите их в арестантскую.

Арестантская — простой амбар во дворе волостного Совета. Притихла толпа, провожая взглядами понурую кучку мужиков, лениво шагавших по жухлой траве к калитке сбоку волостного дома.

— А теперь подходите по очереди! Вот вы! — кивнул Куропавин переднему мужику в картузе, с распахнутым косым воротом рубашки, поверх которой безрукавка; борода — сивая, сбита набок, нечесана. — Фамилия? Сколько причитается?

— Да, кажись, пудов пятнадцать… А фамилия Тетюшев.

— Восемнадцать, — уточнил Куропавин, заглянув в список. — Везете? — Чешет мужик короткопалой рукой затылок. — Значит, вправо!

Подходит следующий, тянет сразу:

— Скостить бы…

— Становитесь вправо!

— Да уж была не была… Везу!

Дальше пошло легче: в списке Куропавин ставил одни крестики. С конца очереди милиционеры сообщили — все согласны. Куропавин отложил список.

— Что ж, мужики, — сказал он, — три дня сроку, все эти дни буду здесь, в Окосихе, не уеду, чтоб без обману. Договорились?

И хлеб в три дня сдали. А в день отъезда полил дождь, развезло, померкла, потемнела деревня, лесное золото зачерни-лось, и настрой у Куропавина был смутный, растревоженный: вроде вот победа, да не совсем. Шел за повозкой, а позади, под присмотром милиционеров, — восемь мужиков, месят грязь проселка, давят сапогами. Давил и он: пусть видят — не на повозке, а как все, пешком идет. Но какое это утешение? Что с ними станешь делать? Судить? Эх, все же не сумел, не переломил кулачье… Как ни говори, нехитрое это дело — ведешь, ровно арестантов, чин чином, с милицией. А они — герои, мученики, не классовое презрение к ним вызвал, а сострадание, всей деревней высыпали провожать. Эх, не то, Михаил Куропавин! Не то.

Лез в голову разговор, какой состоялся перед тем, как выступить из деревни. «Харчей-то бы взять?» «А зачем?» — «Кормить-то станут ай нет?» — «Накормят». — «По-тюремному?» — «Пирогов, поди, не будет».

Тянулись по осклизлому, бесконечному проселку около часу, — мокрые, хлюпали, увязали в липкой, глинистой грязи. Худые сапоги Куропавина давно уже раскисли, ощерились зевами, при каждом шаге правая нога чавкала, жвыкала, выстреливая струйкой жижи, левую — сдавило клещами. Теряя терпение, прихрамывая, он собрался все же присесть на телегу, переобуться, как вдруг его окликнули сзади. По голосу Куропавин признал сухопарого и опрятного старика Аксенова — лицо, обрамленное седой бородой, было породистым и красивым, и голос — не грубый, бархатистый: пел Аксенов в церковном хоре. А по размеру землицы, по хозяйской силе значился он среди окосихинских кулаков в первых.

— Молодой человек! — повторил он, чуть усилив голос, думая, возможно, что его поначалу не услышали. — Останови!

Куропавин обернулся, пересиливая боль в ноге, ждал.

— Везем, молодой человек… Хлеб везем.

— Давно бы так. Все как один везете?

— Все.

— Что ж, поворачиваем назад.

Глядел Аксенов щуристо — влажнели в красноватой оторочке век глаза, качнул красивой, беленой головой:

— Выходит, из молодых, да ранний… Перешиб, будто слежку, мужиков.

Показалось ему, Михаилу Куропавину: возьмись музыка, взорвись «барыней» — не удержался, пошел бы в пляс.

Что ж, всякое случалось: бедовое, жестокое, а порой — потешное. Когда память, стронутая с опоры, набрав инерцию, раскрутила маховик в прошлое, Куропавину припомнился и тот случай, за который после, при встречах, секретари других укомов не давали ему проходу.

Газеты в то лето пестрели сообщениями о трагических событиях в Поволжье. Об этом же вещало и радио: в тесном коридорчике укома хрипел, сипел, взрываясь треском разрядов, старенький приемник — в Поволжье невиданный голод. Смерть косила нещадно — вымирали целые деревни. Фритьоф Нансен, прославленный полярный исследователь, ездил по миру — призывал помочь голодающим России. Бедствие было столь велико, что И тут, во Владимирской губернии, тоже голодной, недородливой, надо было выколачивать хлеб для Поволжья. А выходило плохо — жались мужики, сами, мол, по миру пойдем, самим смерть в глаза смотрит. И опять ломали головы в укоме — что и как придумать. И от того, что придумал тогда Куропавин, его самого поначалу оторопь взяла. А после решил: семь бед — один ответ!

Протоиерей Александр, крупный, лощеный и сытый, явился в уком, явно взволнованный вызовом. Войдя к Куропавину, достал из-под рясы большой платок, начал отирать пот с ухоженного лица.

— Что с вами, отец Александр? Не больны?

— Так ведь в уком вызван… Сподобился. Понимаю так: поважнее, чем ОГПУ.

— Ну, не так, — успокоил Куропавин. — А разговор есть. Садитесь.

Присел протоиерей на краешек стула, по-прежнему настороженный — руки то положит на край стола секретаря, то ровно бы спохватится, уберет на колени.

— Разговор такой… Не выполняете, отец Александр, главной заповеди церкви, вот что!

— Это как же понимать вас? — протоиерей опять достал платок и вытер пот.

— А вот так! Учил я в школе закон божий, — продолжал Куропавин, — и помню, сказано в евангелии: возлюби ближнего, аки самого себя… Верно ведь?

— Истинно, истинно так! — отец Александр, точно бы ощутив спасительную соломинку, закивал, длинные волосы ссыпались с большого лба на полные, без морщин щеки.

— А почему же вы не призываете верующих помогать голодающим? Умирают ближние в Поволжье целыми деревнями, и вы это знаете. А верующие в нашем уезде глухи, не желают помочь!

— Так ведь боимся призывать! Боимся — истинно! — оживляясь, воскликнул протоиерей; раскраснелся, будто только что выплыл из парилки, вдосталь настегавшись березовым веником.

— Вот что, отец Александр: могли бы вы составить проповедь и принести ее мне завтра — показать?

— Как же, как же!.. — с поспешностью отозвался тот. — Непременно будет сделано. С превеликим удовольствием!

На другой день проповедь в укоме прочитали, Куропавин собрал по этому случаю весь наличный состав аппарата; в проповеди все оказалось чинно, достойно, без «контры», и Куропавин, окунув ручку в чернильницу-непроливайку, размашисто вывел внизу:

> «Согласовано с укомом ВКП(б). Куропавин».

И пошли, покатились по всему уезду проповеди, пошел и хлеб на приемные пункты. Через две недели — вызов во Владимир, в губком партии. Предстал Куропавин перед Федором Охримовым — и тот встретил с ходу почти тем же вопросом, какой задал когда-то ему инструктор Белогостев:

— Ты что там, Михаил, чудишь? С попами снюхался. С церковью…

— Так ведь на пользу общему делу!

— Верно! И скажу — молодец… Но зачем же резолюция: «Согласовано с укомом»?

— А чтоб попы и верующие не сомневались, знали — не отсебятина, законно!

Покачал коротко остриженной головой Федор Охримов, после чуть оживились, осиялись дальним воспоминаньем глаза.

— Ох, Михаил, Михаил, в том письме, помнишь, спрашивал — веселое ли пишут? Ну вот… видели: партизанишь.

— Не согласен!

— Гляди, Куропавин.

##### 2

Как ни рано оказался Куропавин в горкоме, в приемной застал завпромотделом Шибаева, редковолосого, лысеющего, в привычной комсоставской гимнастерке с отложным воротником кадрового партийного работника, уральца, белобилетника. Он, как сам говорил, «без полжелудка» — оперировался в предвоенном, сороковом, еле спасли от прободной язвы, — кожа лица болезненная, морщинистая, но глаза — живые, выразительные. Был Шибаев цепким, дельным работником, и Куропавин сразу понял, что случилось что-то важное, если Шибаев так рано оказался тут, к тому же с папкой в руке. Явился и инструктор Лосинкин из отдела пропаганды, бывший ответсекретарь свинцовогорской газеты, — этот невысок, на полголовы пониже Шибаева, казался же совсем коротышкой, — стоял, как всегда, в готовности бежать, исполнять любое поручение.

— Что так рано, товарищи? Не спится? — спросил Куропавин, досадуя, что не удастся, как рассчитывал, остаться одному, поразмышлять, поприкидывать.

— Спали бы, Михаил Васильевич, — ответил Шибаев, — да не выходит.

В кабинете, не проветрившемся за ночные часы, — застоялый табачный запах, — теперь, по военному времени (табаку хорошего в помине не существовало), курили махорку, самосад. Куропавин нехотя сказал, чтобы заходили.

Садясь у приставного стола, покрытого зеленым вытертым сукном, Шибаев, покосившись на инструктора Лосинкина, сказал, что, наверно, у того дело покороче. И действительно, Лосинкин бойко доложил о своей поездке в областной центр, в Усть-Меднокаменск, на инструктивное совещание, связанное со сбором теплых вещей для армии и подготовкой поезда из области на фронт с подарками к двадцать четвертой годовщине Красной Армии. Доложив, уставился на Куропавина не мигая, округлив светло-серые, как бы линялые глаза, выпятив боксерскую грудь под выцветшим шевиотовым темно-синим пиджаком. Куропавин всегда испытывал чувство неловкости, встречаясь с Лосинкиным: вроде бы расторопный работник, исполнит все «в лучшем виде», но, как говорится, исполнит от сих до сих — не более, не переступит инструкции, не отклонится и на йоту в сторону. Выходит, поспешили, взяв Лосинкина в горком… И потому Куропавин старался всякий раз побыстрее разрешать дела с ним; иногда пытался «настроить», вразумить инструктора, тот охотно, по-военному отвечал: «Есть, есть!» — однако действовал по-прежнему, словно робот по заложенной программе. В партийных же делах, как представлял их себе Куропавин, по одним инструкциям, на дозированном, точно лекарство, поведении далеко не уедешь. Вскользь подумав теперь об этом, Куропавин в непроизвольном желании — скорее отпустить бы Лосинкина — сказал:

— Подумайте в отделе, как побольше привлечь к сбору подарков и теплых вещей общественность, школьников. Активизируйте газету, радиоузел — пусть чаще выступают!

— Есть! Понял — опора на массы, на народ, — одергивая пиджак, проникновенно сказал Лосинкин, точно получил особо важное задание.

— Не на массы, не на народ, а просто на актив людей, товарищ Лосинкин, — поправил Куропавин, покоробленный привычной дубовостью инструктора, и в совестливости, коснувшейся сознания — чего уж ты его так, — взглянул на него, после — на завпромотделом Шибаева, как бы тем объединяя их, привлекая их внимание к тому, что скажет: — И вот еще что… На комбинате готовится партийно-хозяйственный актив. Всем отделам горкома надо в нем участвовать и поставить во главу обсуждения обращение ЦК республики. Предварительно подумайте: выводы, предложения… Встретимся еще, обсудим.

Снова повторив «есть», Лосинкин, твердо ступая, вышел из кабинета. Болезненное, бескровное лицо Шибаева не утрачивало налета устойчивой горечи, — может, обострилась, давала себя знать хворь: такое по этой поздней осенней поре у язвенников, как слышал Куропавин, не в диковинку. Спросил же Шибаева о другом:

— Как наш почетный гость? Доволен? Не жалуется? В театре-то был?

— С Джигартаняном в порядке, — будто от саднящей боли поморщившись, сказал Шибаев. — Домой собирается — отправим! А вот другое… Не помогла наша «операция» с ним — опоздали мы, Михаил Васильевич, с коксом. Не успели.

— Не успели? — переспросил Куропавин, робея в смутном предчувствии: лишь теперь ощутил неестественное состояние Шибаева, явно вызванное каким-то глубоким его расстройством. — Не пойму…

— «Козел» случился на ватержакетном. Держались на высевках. Всех людей Ненашев поднял на ноги — просеивали коксовую крошку. С час всего не дотянули, пока выгрузили вагоны и доставили первый кокс.

Шибаев примолк: искренняя кручина отразилась на его морщинистом лице; нервные тонкие пальцы, опиравшиеся о ребро стола, подрагивали, точно по ним периодически пропускали электрический ток.

— Вот те, бабушка, и Юрьев день! — невольно вырвалось у Куропавина, и он поднялся, чувствуя, что немотой свело спину.

Прошелся по скрипевшим половицам, не слыша своих шагов. Нет, не боязнь ответственности — этого он не испытывал сейчас даже отдаленно, — тяжким грузом давило другое. «Не только не удалось выправить, как надеялись, план по свинцу, — все полетело, выходит, вверх тормашками! Но ведь война, война!.. И знаешь, знаешь, что такое свинец! Умрешь, встанешь на колени или выиграешь бой, добьешься победы!..»

Испарина выступила на лбу, он остановился.

— Вот письмо из обкома, не срочное… — прервал молчание Шибаев и положил на стол папку.

Зазвонил телефон. Сняв трубку, весь еще в заторможенности, Куропавин услышал голос директора комбината Кунанбаева и, не воспринимая всего, что тот говорил, лишь уловив, что он сообщал о случившемся на свинцовом заводе, Куропавин коротко ответил: «Знаю». И, верно, этот однозначный ответ смутил директора комбината, в трубке — молчание, но затем неспешно, словно нащупывая подход, Кунанбаев спросил — не стоит ли из-за случившегося на свинцовом отложить партийно-хозяйственный актив, который они готовят?

— Партийно-хозяйственный актив? Откладывать? — переспросил Куропавин. Оживился Шибаев, — услышав об активе, принялся делать руками знаки в поддержку, сказал: «А в самом деле, не отложить ли?..» Слушая Кунанбаева и скосившись на завпромотделом, Куропавин, весь уже противясь, накаляясь, отвечал сразу обоим: — А почему? Почему, спрашиваю, откладывать? Нет, товарищи, именно сейчас проводить актив. Проводить! В кусты прятаться — негоже! Давайте перед людьми, перед государством, перед фронтом, если хотите, отвечать, как справляемся с задачей, какая цена нам тут с вами…

Он не расслышал, когда подключилась телефонистка, и поначалу не понял, откуда вдруг вплелся женский голос: «Товарищ Куропавин? Усть-Меднокаменск срочно…» Сказав Кунанбаеву — ничего не менять, ответил уже телефонистке: «Давайте! Слушаю…»

— Хорошо, что слушаешь, — низко и густо послышалось в ответ, и Куропавин охлажденно подумал: «Ну вот, на ловца и зверь бежит. Сейчас и выкладывай о ЧП». Голос Белогостева был, казалось, в это утро притушеннее, мрачнее обычного. — Все чудишь? Партизанщину разводишь? С Джигартаняном-то…

— Да нет, — слабо, без желания спорить возразил Куропавин, подумав: «Вот он о чем». — Какая партизанщина! С оркестром встретили…

— Знаем мы эти твои оркестры! — наливая голос суровостью, отсек Белогостев, — А с базы состав кокса обманно вывели тоже под оркестр? То-то же. За партизанщину по головке не погладим. Надеялся, сквозь пальцы посмотрим?

— Самовольство, верно, — равнодушно, с пустотой в душе ответил Куропавин. — Свинцовый завод был под угрозой, ватержакетные печи могли встать… Да теперь уж что говорить? Опоздали с коксом: на ватержакетном «козла» пустили.

Голос Белогостева вдруг зазвенел, точно до предела натянутая струна:

— То есть?.. «Козла» пустили?.. Свинец не выдаете?! Ну, знаете ли! Час от часу… — Взъяренность у Белогостева, казалось, еще чуть сдерживалась. — Это что же — ответ на обращение ЦК республики? Выходит, не только не мобилизовались, но и… — Белогостев словно бы наткнулся на препятствие, приостановился, и вдруг та тонкая, перетянутая струна лопнула. — Вы там что — в бирюльки играете?! Для того поставлены?! Положения не понимаете?! Момента?! Не-ет, знаете ли, руководить надо!.. Отвечать, способны ли перед лицом смертельной опасности…

Не договорив фразу, вскипев до предела и ровно бы захлебнувшись, Белогостев бросил трубку — ухо Куропавину заскребли отбойные гудки. Телефонистка поинтересовалась — переговорили? И Куропавин, только в эту минуту поняв, что держит трубку, ответил:

— Переговорили!..

Выпроводив Кунанбаева, Макарычева, Ненашева, оставшись один, Куропавин открыл папку, читал письмо из папки Шибаева, поначалу слабо вдумываясь в слова, фразы.

> «…Заставьте НКВД заниматься только оперативной работой, не отвлекая на другие поручения. Потребуйте выполнения указания товарища Сталина о беспощадной борьбе со всяческими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов…»

Дочитав, увидев подпись Белогостева, Куропавин в беспокойстве подумал: «Вот откуда ветер! Откуда та сцена в кабинете Ненашева, о которой рассказали Кунанбаев, Макарычев, Ненашев…» И тут же позвонил:

— Товарищ Новосельцев, слышал, разбирательство с «козлом» на свинцовом намерен учинить… Так?

— Намерен! Тем более что находятся потакатели и укрыватели.

— Думаю, не стоит. Административными мерами обойдутся.

— Да?.. А вы читали, товарищ Куропавин, письмо первого секретаря обкома, — там ведь о наших функциях…

— Я и звоню, потому что прочитал.

— И что же? Разве… отменяется?

— Напротив! Что надо, делайте, но без перегибов, — приглашайте, разъясняйте, воспитывайте: не все враги! А с врагами поступайте по закону. На свинцовом же обычная производственная беда.

— Я-ясн-но!..

— Ну вот и хорошо, если ясно. До свидания!

##### 3

Они лежали и молчали — не было сил, не было ни малейшего желания говорить.

Кутушкин привалился боком на мятой, брошенной к кусту шинели, лежал с закрытыми глазами; голова — на тощем, опалом вещмешке, под нее подоткнуты по-детски сложенные ладошками руки; на небритом лице в рыжей редкой щетине курносый, широковатый нос выделялся резче, грубее, и сапоги и хлопчатобумажные шаровары были заляпаны пятнами невысохшей грязи. По неспокойному, свистящему дыханию, будто в груди его небойко поддували мехи, по толчкам, отдававшимся в плечо, можно было понять, что он не спал.

Костя Макарычев, опрокинувшись навзничь, глядел вверх, в навислое небо, иссеченное голыми кривыми ветвями клена, будто взбухшими жилами, чувствовал знобящую, неприятную сырость, стягивавшую кожу под гимнастеркой. Ему тоже не хотелось ни говорить, ни думать в эти первые минуты: во рту — сохло, воспаленно, языком трудно пошевелить.

В лесной пустоте чудилась подавленность и безнадежность. И такую же пустоту Костя ощущал в себе. Вверху перед глазами рыхлая пелена и голые кроны плыли бесконечно, надвигаясь и давя, — голову покруживало, поташнивало от голода, слабости.

Постепенно перед открытыми глазами его стали возникать отрывочные картины — точно фотографические оттиски, без эмоций, будто он утратил способность чувствовать, переживать…

Он тогда снял с березы половину тела младшего лейтенанта Чайки, не глядя на вздувшееся, синее лицо, еле сдерживая рвотные приступы. Не дыша подставил лестницу к другой березе, поднялся — перерезать веревку, притянувшую к стволу ногу Чайки в хромовом сапоге. Оказался спиной к дому лесника, к тамбовчанину и, достав складень, который носил по охотничьей привычке на ремне, хотел уже резануть веревку, но вдруг услышал от дома гортанные чужие голоса, винтовочный выстрел и понял, что стрелял Кутушкин. Оглянувшись, увидел: в проеме летней пристройки мелькали фигуры немцев, слышались их крики, а вдоль забора, припадая на ногу, пригибаясь, белея забинтованной головой, перебежал ближе к дому Кутушкин — винтовка в левой руке, в правой — «лимонка».

Мигом перерезав пеньковую веревку, обняв и прижимая жесткий сапог мертвого Чайки к стволу, Костя услышал трескотню автоматов, рядом — цвеньканье пуль и, удерживая часть тела Чайки, нащупывая перекладины лестницы, еще раз оглянулся на дом: Кутушкин, приподнявшись, швырнул гранату в открытое окно пристройки, из которого, верно, и стреляли. Бросил и вторую гранату, — громыхнули взрывы, зазвенело стекло, выметнулись черно-серые клубы чада.

В окутавшем пристройку дыму он не сразу понял, что с Кутушкиным, и, соскользнув с последней перекладины, опустив и эту часть тела Чайки на землю, Костя подхватил шинель и, нащупывая гранаты, побежал к забору, не видя за ним, что происходит во дворе. Немцы, вероятно, выбежали на крыльцо, строчили напропалую из автоматов — тюкали, рикошетили пули. Потом послышался топот, и Костя понял: от крыльца немцы кинулись к машинам, стоявшим возле хозяйственных построек. Добежав до того места, где поначалу стоял Кутушкин, Костя дернул доску и, откинув ее, увидел бегущих по двору двух немцев — в кителях, без касок, с автоматами. Вырвав за кольцо чеку, он метнул через забор гранату, прижался к ошкуренному столбу. Рванул взрыв, застучали по доскам осколки, забор встряхнулся волной. Снова, взглянув в щель, в смрадную бунтовавшуюся пелену, Костя увидел: мордастый рыжий немец лежал лицом к забору, точно хотел в тот миг, когда его настигла смерть, посмотреть, откуда она явилась; еще конвульсивно двигал руками, скреб землю толстыми короткими пальцами… Капот грузовика и радиатор были посечены, ветровое стекло высыпалось — это тоже отметил Костя; второй немец, согнувшись, бросил автомат и, стиснув руками лицо, кружился на одном месте в дымном чаду.

Костя бросил вторую гранату — подальше, где вихляво кружил раненый немец; после взрыва тот завалился боком, неловко. «Гады! Сволочи! За младшого Чайку, за всех…» — взвихривалось в голове Кости. Выпрямился, чувствуя ноющее безволье в ногах и руках, и поплелся вдоль забора к пристройке, сплевывая песок, прилипший к губам.

Кутушкин — живой и невредимый — неожиданно появился из толового вонючего облака. Припадая на ногу, запально дышал.

— Давай дело христианское, людское довершим, — сказал он. — А то, гляди, нагрянут…

По частям оттащили тело взводного, откопали ту яму в ложку, прикрытую лесничихой наскоро, пристроили тело Чайки с краю, сложив мало-мальски воедино, постояли, присыпали землей.

У Кости накатывались откуда-то из глуби горючие буруны, словно бы чем-то защипывало, прикусывало само сердце, и оно ныло, и боль была в руках и ногах, и он, сжимаясь, сглатывал подступавшие к горлу комки.

Они стояли над могилой младшего лейтенанта и трех красноармейцев, забыв об опасности, о простой предосторожности: не знали, все ли шестеро немцев побиты, не оклемался ли кто из них, — они просто не могли в эти минуты думать об этом.

В ложку было мокротно, они вздрагивали, сами не замечая этого. Они не услышали, когда лесничиха вышла из дому; оглянувшись на ее голос, увидели ее почти рядом — в сапогах, телогрейке, в теплом полушалке.

— Уходите, уходите! Сказывали: вечером-то еще антихристы наедут! — Она указала рукой в глубь леса. — Верея будет, верст тридцать небось… — Прислушалась к глухоте леса, заволновалась. — Вот, кажись, и несет: у Афониной делянки гудят, кажись, танки-то… Ступайте уж!

— Спасибо, мать, — сказал Кутушкин. — Да сама-то как? Уходила бы!

— Куды мне! Дом, скотина… И сам как сгинул, в райцентр отправился, пять ден ни слуху ни духу.

И, перекрестив, пошла к дому — прямая, будто изваяние; в предвечерье одежда ее показалась Косте черной, траурной, и он содрогнулся от внезапно пришедшего предчувствия.

Потом и они различили отдаленное урчание моторов, но понять было нельзя — далеко ли немцы, далеко ли та Афонина делянка и что там — танки или автомашины? В конце концов, резонно рассудив: «один леший, надо уходить», как негромко сказал тамбовчанин, — они двинулись в глубь леса.

Прошли, возможно, с километр, а то и чуть больше. Шли с трудом: Костя то и дело перекидывал винтовку с одного плеча на другое — она казалась пудовой, оттягивала плечо; Кутушкин, поотстав, сильно припадал на раненую ногу. Похрустывал валежник под ногами тамбовчанина, и в голове Кости, чумоватой, словно бы перенасыщенной шумом, хруст отзывался неприятно, болево. В какой-то момент он ощутил голод, тошнотный приступ заломил в желудке, и тотчас с жарким волнением догадка прорезала Костю: вещмешок с продуктами, какие ссудила лесничиха, остался под той березой, с которой он снимал тело взводного. В испарине, с противной дрожью в ногах он остановился, поджидая Кутушкина, вывернувшегося из-за голого куста лещины, с усилием шевельнул языком:

— Мешок-от, харч, слышь, тамбовчанин, там остался…

И сиплый свой голос не узнал.

Кутушкин, казалось, не расслышал его или не понял. Болезненно морщась, — терпение, видно, давалось ему не просто, и он ровно бы рад был этой остановке, — опустился под ель на притрушенный бурой хвоей взлобок, стянул с ноги разрезанный сапог, стал разматывать сбившийся грязный бинт — по-хозяйски, неспешно. И это его спокойствие, видимое равнодушие возмутили Костю, оглох, что ли, не слышал или делает вид? И, сдерживаясь — в конце концов не он, а ты виноват, оплошку ты совершил, — Костя повторил низким, осипшим голосом:

— Мешок, говорю, с харчем там, слышь, остался…

Щетинистое, нечищеной бронзой отливавшее лицо тамбовчанина со впалыми подглазьями, с синюшными, плотно сжатыми губами не отразило и малейшей реакции: казалось, Кутушкин ничего не хотел знать, кроме своей раненой ноги.

Злость охватила Костю Макарычева. И он понимал, откуда она: жизненная прочность, основательность Кутушкина, которые яснее обнаружились за эти дни совместных мытарств, его рассудительность, даже его молчание — веское, выразительное — вызывали у Кости беспокоившие его ощущения неуязвимости тамбовчанина, его превосходства над ним. И Костя чувствовал тот невольный протест, копившийся в нем против желания, против логики, — разумом-то он все принимал в своем товарище по лихой, несчастливой судьбине. Сейчас это ощущение усугублялось еще сознанием своей вины — вины непростительной, тяжкой, обрекавшей их обоих на голодуху, на большие лишенья. Теперь Костя понял: и в первый раз тамбовчанин все расслышал и уразумел, и, выходит, тут тоже оказался выше — не накричал, сделал вид, будто ничего особенного не случилось.

Закончив перевязку, Кутушкин натянул сапог, поднялся и, подойдя к Косте, стоявшему с винтовкой на плече, обыденно, как о простом деле, сказал:

— Давай винтовку-то. Возвернусь, пока недалече!

— Возвернешься? Куда возвернешься? — вскипел Костя. — На тот свет? Немцы там!.. Немцы, — понял, дурья голова?! Без тебя мог бы… Сам бы пошел! Моя оплошка! Моя. А смерть — верная… Ишь — смелый! В силок, будто рябчик…

Выдохся. Замолк. Дрожал, тупо и неприязненно глядя в седловину-переносицу Кутушкина, на узенькие и реденькие с изломом брови. «Ну вот! Вот… все сказал. А толку чуть. Он как камень. Будто Иванов белок — стоит, ровно ему нипочем, хоть бы хны! Ну, тамбовчанин…»

Выдержав, верно, ему одному известный срок, тот поправил на голове пилотку, надетую поверх бинтов, размочаленных и сбитых, равнодушно сказал:

— Винтовку давай, не чуди! Не в том, чья оплошка. Мешок не вызволим — с голодухи ноги протянем. А так, гляди, бабка надвое скажет.

И Костя понял: Кутушкина не остановить, не мог он бросить харчи, святой, почитай, дар. Непреклонная решимость была во всей его невысокой фигуре, обросшем лице, забинтованной голове, даже в грязной мятой шинели, набухлой и тяжелой. Не дай ему винтовку — он все равно повернется, пойдет назад так, без всего…

И, поняв это, сознавая, что надо идти вместе, думая, что гранат у них больше нет, да и патронов для СВТ кот наплакал — обойма в магазинной коробке да одна в кармане шинели, — Костя в надсадности проговорил:

— Идем, тамбовчанин… — Видя недоумение Кутушкина, сделал шаг вперед. — Идем, говорю!

На подворье лесника — гвалт, метались темные фигуры, перекликалась незнакомая речь, команды — резко, лихорадочно. Забор был порушен, свален, точно тут в короткое время пронесся вихрь, и двор выглядел обнаженным. Стояли с побитыми радиаторами машины, в центре — черный, будто закопченный танк со вздернутым орудийным стволом. Вероятно, он-то и смел забор — немцы боялись нападения и, чтоб обеспечить обзор, свалили изгородь. Два солдата с автоматами, в касках, стояли возле дома, два — у внешней стенки сарая. Моторы танка и двух новых машин, видневшихся по ту сторону двора, работали, — доносился шум, тянуло удушливо соляркой.

Они прилегли в знакомом ложку, наблюдая за тем, что происходило возле дома. Было ясно, что подползти незаметно к той березе, где лежали оставленные продукты, — Косте, напрягшему зрение, казалось, что он видел возле комля дерева вещмешок, — никак нельзя: часовой, стоявший возле угла дома, глядел неотступно как раз сюда, на березы.

Они не знали, сколько пролежат тут, сколько выдюжат, не знали, что им теперь делать, как поступать, — немцы опередили их. Прав оказался Костя Макарычев: пробираться к вещмешку по открытому месту значило идти на верную смерть, шансов никаких. Выходит, зря возвращались, тратили силы, рисковали нарваться на засаду. Как-то еще выберутся теперь отсюда: ну, как немцы допрут, затеют прочесывать лес?

На подворье говор, лопотанье усилились, и Кутушкин с Костей разом увидели: из дома лесника на крыльцо вытолкнули старуху в том как бы траурном одеянии, следом за ней вышли четверо фашистов, что-то возбужденно и угрожающе крича, потянули ее с крыльца. У старухи спала с головы шаль, она шла неуверенно и сгорбленно — с непокрытой седой головой.

Толпясь вокруг нее, размахивая руками, они, показывая в сторону леса, провели ее мимо разбитых машин, мимо танка, провели через поваленный забор — дробно простучали кованые сапоги по доскам — и направились сюда, в сторону ложка, в котором прятались Костя и Кутушкин.

Немцы были в касках. Высокий, верно офицер, что-то отрывисто скомандовав, остановился возле поваленного забора, не пошел дальше. Косте Макарычеву вновь пришло то предчувствие неминуемой беды, какое явилось, когда лесничиха всего, может, час назад, уговорив их с Кутушкиным уходить, сама пошла к дому.

— Куда они ее, гады? — прошептал он. — А если они ее…

Кутушкин молчал.

Лесничиху привели к той сросшейся в комле, а дальше рогатиной вознесшейся ввысь березе, остановили. Двое встали чуть в стороне, держа автоматы на животах, на изготовку, третий — верзила, с пистолетом на боку, с лицом, расплывшимся, будто блин, — наскакивая на старуху, визгливо кричал:

— Русишес швайн!.. Партизан?.. Партизан?.. Ну, где они? Говориль!..

Старуха стояла неподвижно, то ли не понимая, то ли оцепенев перед опасностью, нависшей над ней, — не реагировала на распаленность немца. Выведенный из себя ее молчанием, он, отскочив, теребил крышку кобуры парабеллума, висевшего слева на плотном животе; он уже полувыдернул пистолет, и голос его сорвался на фальцет:

— Генуг!.. Собак собачий смерть!

И в тот самый миг, когда у него в руке взблеснула рукоять пистолета, Костя словно с электрическим нервным разрядом вскинул винтовку. «Снять этого гада! И того, второго, что ближе к ней…»

Услышав выстрел, Кутушкин не сразу даже сообразил, что стрелял Костя, — ему даже показалось, что выстрелил немец, хотя странно, тот не успел, кажется, вытащить до конца пистолет… Второй упругий, резкий щелчок, сразу же за первым, он услышал уже рядом — заложило правое ухо — и тут же увидел, как верзила немец дернулся, шагнул к старухе, одновременно как-то нелепо поводя руками, разворачиваясь всем корпусом, и вдруг рухнул на землю. И второй, ближний немец вслед за ним вскинул выше головы руки, ровно хотел за что-то невидимое ухватиться, но промахнулся и, не удержав равновесие, опрокинулся навзничь.

У дома в переполохе забегали, прижимаясь и прячась. Третий гортанно, в сумятице что-то заорал, длинная автоматная очередь прошила воздух, пули затюкали, будто шмели в стекло, где-то над головами, и Кутушкин услышал голос Кости:

— Все!.. Ноги уносим! Не то — верная хана!

Срываясь с земли, пригнувшись, они бросились низом ложка, косо сбегавшего в даль леса; позади усилились крики, зачастили выстрелы.

Теперь они лежали чуть живые, и, казалось, никакая сила не могла заставить их подняться на ноги, идти, двигаться, пусть бы даже немцы гнались за ними. Все желанья, возможности, силы — до самой последней капли — были истрачены, израсходованы, и Косте Макарычеву, глядевшему застолбенело в слоистое недоброе небо — должно быть, надвигался вечер, — пришла мысль о безысходности: все равно им крышка, хотя вроде и уцелели, унесли ноги. Ощущение безысходности, вероятно, усиливалось оттого, что перестала быть слышной отдаленная, погромыхивающая канонада передовой, — оборвалось то, что давало им еще какую-то веру: наши где-то близко, они в конце концов выйдут к своим.

Наши, свои…

И вообще — зачем и куда они пробираются? Куда? Где нынче наши? Где они? Немцы везде — их несметное множество. И, поди, Москву уже сдали. Недаром в той листовке, какую нашел Кутушкин, — призыв, как крик о помощи: «В грозный час опасности для нашего государства…» А если сдали Москву — что же тогда?.. Что?!.. А как же с теми, своими — женой Катей и дочкой Катей? Как с матерью, отцом, с братьями и вообще — со Свинцовогорском, Ивановым кряжем, белками?! Тоже погибель? Тоже крышка? Далеко? Не достать? Пять суток поездом от той Москвы… Нет, если Москве крышка — крышка и всему. Всему!

И вдруг ему остро, в душевном смятении почудилось: мертв рядом Кутушкин — и он, Костя Макарычев, один под этим вечерним небом, в лесу, без сил и без желаний, голодный, с мутившейся головой; и ему, не боявшемуся, бывало, остаться на заброшенной заимке, скоротать ночь в одиночье у костра, натропившись по горносталю, соболю, стало невыносимо страшно — он вскинулся на локоть.

Кутушкин лежал в прежней позе, поджав кривоватые ноги к животу, ладони — под головой, однако глаза — полуоткрытые, немигающе-стеклянные. Показалось — и впрямь не дышит.

— Тамбовчанин, Слышь ты… Слышь! — взрывая немоту, сковавшую от страха язык, переходя на верезжавый, скулящий тон, заговорил Костя Макарычев. — Живой ты, слышь?

— Чего тебе? — шевельнулся Кутушкин, морщась от боли в ноге, сел на расстеленной шинели. Огляделся, заговорил: — Поднял в самый раз. Вставать надо, идти. Померзнем. Снегом пахнет.

У Кости от бессилья, жалости к себе все внутри расклеилось, слезливость хлынула к горлу, заклокотала у самого выдоха, щекоча, царапая голосовые связки, и он закричал, забрызгал слюной:

— Куда идти? Подыхать все одно… Некуда идти, некуда! Крышка! Нету своих, наших… Где они? Небось и Москву взяли… И твоей Тамбовии тоже, поди, крышка…

— Не чуди! Подымайся, — сказал Кутушкин, не обращая внимания на истерику товарища, и, опираясь руками, подтягивая раненую ногу, морща в мелкие складки лоб, встал. Поднял шинель, отряхнул от сору, надел в рукава, застегнулся.

Костя Макарычев, умолкший на те секунды, пока Кутушкин подымался, облачался в шинель, прилаживал на спину тощий вещмешок, в котором лежала сейчас одна исподняя рубаха (кальсоны тот порвал на бинты), чувствовал, как в душе у него закипает, переливает через край злость, сознавал, что вызвана она завистью к Кутушкину — мужиковатому, простому, с его любовью к своему тамбовскому краю, Любаше, крепкому, основательному, кому «никак нельзя сгинуть», перед кем он, Костя Макарычев, слабак, мелочь и кто стал постоянным укором его совести, довлеющей над ним силой.

— Да нету, нету больше твоей Тамбовии!.. Твоей Любаши, — понял? Нет, нету и нас. Нету! Ты в безвестности сгинул, а моя фамилия и того — под елью, на стесе… — Косте хотелось больнее стегнуть словами Кутушкина, унизить его. — И Катьки моей не будет… И твоей Любаши… Немцы небось не погребуют, что горбатенькая…

Нет, он не ожидал, что такое могло произойти: Кутушкин взбелел, затрясся в ярости, и голоса его, обычно спокойного, Костя не узнал, — тот заорал:

— Замолкни, гад! Не замай Любани, — слышишь?! И подымайся… Ну!

— К черту! К черту, Кутушкин!.. Подыхать тут — зверье пусть сожрет!

Вертанувшись, тамбовчанин проворно схватил винтовку с земли. Затвор клацнул, досылая патрон, и Кутушкин подкинул ложу к плечу.

— Подымайся! Ну! Убью-ууу! — взвыл протяжно, по-звериному.

Выстрел грохнул, раскалывая лесную тишину.

### ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

##### 1

Возвращаясь теперь то с ночной, то с дневной смены (график кряду нарушался — бригад для четкой сменности на руднике не хватало), Катя, лишь добиралась до кровати, чаще не зная даже, где ее дочь — то ли у Макарычевых, то ли в доме-«аэроплане», у ее родителей, у Косачевых, и — как проваливалась. Не в тот легкий, покойный сон, как бывало с ней давно, в годы после их свадьбы с Костей, а в какой-то непрочный, тревожный. О тех годах и помнилось-то сейчас как о чем-то почти нереальном, вроде бы даже ею придуманном. Ненароком, в изумлении приходила мысль: да было ли у тебя такое? Было ли все с Костей-то?

Раньше, в те дни, что оставались до возвращения Кости из армии, — она их считала, зачеркивала в самодельном календарике, — ее ничто особенно не беспокоило, все было ясно и просто: жди! Теперь — война. Катя только и слышит разговоры о ней на работе, на улице, в короткие часы дома; сдают города, «теряют убитыми», привозят раненых сюда, в Свинцовогорск, немало их умирает уже здесь. И что теперь? Где он, Костя? Ни письма, ни весточки.

«Да было ли у тебя такое? Было ли все с Костей-то?» Мысль эта приходила в самые неожиданные моменты — в сне-забытьи, на пути к дому, там, в забое, у лебедки, рычагами которой она управляла: подать «кошку» лебедки к забою, отгрести руду к бункеру.

Да и просыпалась она теперь тоже в угнетенности и тяжести, — казалось, кровь загустевала, не пульсировала: поднявшись, сидела в постели, чувствуя отчетливо как бы переполнявшую ее тревожность. Потом вставала и дальше делала все механически, неуверенно, — сон не избавлял от накопившейся усталости во всем теле.

Она догадывалась, хотя и не хотела о том думать, что это ее состояние было не только от изнурительной, непривычной работы под землей, но и от того мучительного предчувствия, что с Костей что-то стряслось, случилось. И приходило ей такое в голову не потому, что не было писем, весточки от него — Костя и раньше писал редко, скупо, — а скорее потому, что все круто изменилось в жизни, разметалось огненным смерчем, все определялось теперь одним грозным словом: война.

Однако она ловила себя на мысли о том, что беспокойство ее имело еще другую причину, другую немаловажную подоплеку, которой она панически боялась и которая обостряла ее нынешнее душевное состояние. Она чувствовала, что отношение к ней Андрея Макарычева, несмотря на большой срок, не менялось, на что она втайне рассчитывала: время, известно, быльем покрывает! И именно эти не оправдавшиеся ее надежды, настойчивость и постоянство Андрея пугали ее. То, что он не женился, остался бобылем, искал встреч с ней, и как при встречах на нее глядел, разговаривал с ней, — все было неспроста. Женское чутье не могло обмануть ее: не поросло, выходит, не покрылось быльем!

И все же, боясь и с этой стороны беды, которая, как ей казалось, подстерегает ее, она вместе с тем не могла решительно и твердо противостоять поведению Андрея Макарычева. Она, более того, принимала и эти его нежданные появления, и разговоры, испытывала странную томительность от его смущения, скованности и не гнала его, не отталкивала, что могла бы сделать, — и не только могла, но должна, должна!.. Она казнила и бичевала себя, приходя к выводу, что из этого ничего путного не получится, — один срам и позор на ее голову, и в подогретой, обостренной решимости повторяла: да, да, должна, должна сказать, что не желает его видеть! Тем более теперь, когда неизвестно, что с Костей — живой он или мертвый? Живой или мертвый… И, сказав ему так, поступит по совести, по-людски — пусть он знает, не накликает на нее греха, у нее и без того нет ни радости, ни покоя…

Она в то утро третьего дня, уже в конце ночной смены, хотя смены для бригады не было, — бригада оставалась в забое, лишь пока взорвут шпуры и будет рассеиваться ядовитый дух аммонита, осаждаться рудная пыль, люди удалятся в боковой штрек, прикорнут часок, — да, в то утро, дочищая забой от руды, в какой-то момент неодолимо почувствовала — он придет, он появится!

Еще вечером, уходя в ночную смену, Катя прикладывала на лобик, на светлые по краю лба кудряшки дочери примочки — дочь захворала, поднялся жар, и Катя терзалась — что там с малышкой? — однако за всю смену так и не решила: скажет ли отцу, станет ли отпрашиваться. Все разрешилось просто: пришел подручный отца, Макар Рожков, кряхтя, пролез в проем, — белки глаз, когда выпрямился, синели чистыми осколками стекла на припудренном будто сажей лице.

— Ты, Катьша, домой ступай. Отец велел. А мы тут управимся. Я за тебя рычагами етими поколдую!

И ушел тем же порядком: сквозь тесный темный лаз.

А она, напрягая зрение, стараясь разглядеть в глубине штрека остатки руды, чтоб точнее подвести к ним громоздкую, железно громыхающую «кошку», думала о том, что будет, когда придет Андрей. Как она начнет, как скажет ему — постарается, чтобы вышло негрубо, душевно… Он явится через проем, вот отсюда, слева, со стороны грузового штрека, и она издалека увидит его высокую фигуру: в конце проема горит лампочка — и ей будет видно, как он пойдет по возвышающемуся в гору поду штрека, оступаясь в крошеве руды. И она конечно же успеет умерить свою томительность, утихомириться и, дождавшись, скажет… Скажет! Она не чужая ему, жена брата. Она — Костина, Костина, известно!

В натуге выла лебедка, натягивая трос, жестяно дребезжала мятая крышка; звуки в тесной камере, отражаясь от щербатых стен и накладываясь, били по ушным перепонкам; били, сотрясаясь, рычаги по рукам Кати, гудевшим, бесчувственным; дрожь передавалась телу, и под каской в голове тупо и неспокойно плескалось: «Ну что ж, ну что ж, пусть, пусть придет!..»

И в какие-то мгновения в памяти ее высеклись, как назло, как бы в отместку ее этим страхам, ее рассудочности, давно забытые, вроде бы припорошенные пеплом случаи… Да и представали они словно бы в каком-то новом свете, новой радужной окраске приливали, бередили; и как ни противилась она им, но они, сдавалось даже, укрепляли и умножали ее силу.

Возникал тот давний, еще из школьных лет случай, когда всем классом отправились ночью, на Иванов день, в Воронью балку искать папоротников цвет, первый поцелуй Андрея, — он громом отозвался в ней, она тогда чуть не лишилась чувств, чуть не закричала в голос…

Вспоминалось и другое. Андрей приехал на каникулы с Урала, из института, домой он не заявлялся года два и вдруг нагрянул, объявился. Он вроде бы и обогнал в росте Костю, а вот по крепости, прочности выходил пожиже брательника: тот на свинцовом заводе работал, в рафинировочном цехе, ворочал ванны со свинцом, был и в плечах широк, и сила в руках гуляла, и верховодил он среди парней на Ванявке, чудил на заводе — то затеет прыжки через ванну с расплавленным свинцом, то в порожней вагонетке сверзится, будто дьявол, из поднебесья, корчит рожу, смеется, — все нипочем, все трын-трава.

Андрей ходил в тот приезд чистюлей: в белой рубашке с засученными рукавами, в парусиновых туфлях, тоже белых, — и было в нем что-то нездешнее, привлекательное и немножечко пугающее — лоск далекого, большого города, учености. Оттого не только школьные товарищи, но и взрослые на Ванявке относились к нему с заметным уважением. «Не баран чихнул, вот-вот и анжинер, вот те и разгуливат», — веско заметил за столом во время ужина Петр Кузьмич Косачев, когда кто-то из семейных пошутил, что Андрейка Макарычев «чё те пава разгуливат».

Случалось, Андрей писал школьным дружкам, но редко, а после и вовсе письма приходили раз в год по обещанию. Об истинных причинах этого судить было трудно; однако Кате слал приветы неизменно, и в них была какая-то обыденность, привычность, не затрагивавшие ее, не отзывавшиеся в душе и слабой струной: должно быть, годы отдаленья остудили, внесли равнодушинку, а скорее сказалось другое — душу ее смутил, бередил Костя, до недавнего времени вроде и не замечавший ее, неуклюжую, неловкую, смущенно шмыгавшую мимо, если им доводилось нечаянно встретиться. Костя был старше ее, в брезентовой спецовке, в какой шагал посеред уличного порядка их Ванявки, казался и того взрослее — настоящий рабочий, улыбчивый, озорной. Молва о его проделках накапливалась, наслаивалась, и Катя не в равнодушии и безразличии проскальзывала мимо Кости — со странным и как бы беспричинным сердечным сбоем — и поначалу не догадывалась, что подобралось к ней, пометило ее в свой час земное и высокое чувство, которое нарекли люди любовью.

Андрей Макарычев в тот приезд стал чаще заглядывать в стройтрест, в котором Катя работала счетоводом, выписывала за своим столиком счета, квитанции, накладные — красивым каллиграфическим почерком. Всякий раз, еще не видя, что к окну приближается Андрей, чутьем угадывая его, она строго сводила брови, откидывала в неудовольствии темную косу за спину, точно он должен был понять этот ее жест, еще ниже склонялась над столом, работала. Он смущал ее не потому, что появлялся у конторы, делал ей знаки, — ходит, ну и пусть ходит, — она стыдилась своих подружек, которые подтрунивали над ней:

— Кать, ухажер-то опять стережет!

— Гли-ко, что тебе голубок весь…

— Ты хоть смилуйся: пушшай заходит — работку подкинем!

Она отмалчивалась, краснела.

Однажды в конце улицы, где вечерами собирались молодые, грызли кедровые орехи, затевали игры, песни, уже в сумеречи — с Филипповки потянуло холодком — начали любимую игру в третьего лишнего, колготную, отчаянную. Становились парами, в затылок друг дружке, двое бежали, водивший старался догнать напарника, дотронуться рукой — осалить. Убегавший с налету вставал впереди любой пары, и теперь уже последний, оказавшийся третьим и, значит, лишним, должен был улепетывать от «сальщика» — повторялось до бесконечности. Шум, гам, крики… Случилось так, что водил Андрей. Догоняя Катю, он отсек ее от круга, и она рванулась от него за куст бузины, надеясь выиграть секунды, вскочить в круг, однако Андрей кинулся напрямки — через куст, ломая его, сгреб ее в охапку, прижал к себе. Запыхавшийся, огненно дохнул в левую щеку, в губы:

— Катя, выходи за меня! Слышишь? Завтра вот… Ну!

И кажется, от неожиданности ослабил руки. Она высвободилась из его объятий, отступила, гневно молчала.

— Вот сейчас — хочешь? При всех скажу! Хочешь?

Он был решительным, она видела это до щемящей секундной жалости, и дай она знать, просто намекни, он бы и в самом деле враз выступил из-за куста, объявил бы.

— Нет, Андрей, жених у меня есть…

После она сама дивилась, что ответила ему, не дрогнув голосом, не испытав стеснения, оттого что соврала.

Он хотел что-то сказать, но вдруг, словно прозрев, сник, вроде бы даже стал ростом ниже. Повернувшись, быстро пошел от берега Филипповки мимо гудевшего игрища, на котором никто на подозревал, что произошло там, за кустом бузины.

— Катьша! Стопорь! Кончай! — донеслось из узкого лаза. — Шпуры станем рвать, отпаливать.

И она, подтягивая «кошку», позвякивавшую цепью, к краю бункера и останавливая, стопоря лебедку, переводя рычаги в нейтральное положение, подумала: «Предчувствие твое, знать, пустое — не пришел…» И сама испугалась, смекнув, что все же ждала, надеялась — придет. Принялась уверять себя: «Ладно, что не пришел, и хорошо, что не пришел, — ни к чему-у-у!» И все же осадок неудовлетворенности, даже ущемленного самолюбия лег на душу, и Катя стала настраиваться на думы — что там с дочерью? Она пролезла в тот самый лаз, по которому явился к ней Макар Рожков, рассчитывая, что сразу же и уйдет: бурщики обурили забой, зарядили шпуры и теперь будут взрывать.

В забое сумрак был гуще: висела не оседая взвихренная пыль. Катя не сразу различила людей — лишь услышала хрипловатый голос отца: «Здеся мы, Катерина». Вглядевшись, увидела наконец сидящих на откосах, на боковых срубах забоя, словно на насесте, мужчин. А в следующий момент и смешалась, и дрогнула сердцем.

— Здравствуй, Катя, — послышался голос Андрея, его она сначала не приметила среди бригады; в негромком голосе почудилась легкая стесненность. «Вот большой на комбинате руководитель, а робеет…» Впрочем, Катя и сама не заметила, что не поздоровалась, не ответила, только подумала: «Иначе-ить собиралась встретить, собиралась все сказать ему, а вон как прилюдно вышло».

Прокашливаясь, с неочистившейся хриплостью, — отец считал, что это у него от табаку, который сам выращивал на огороде, турецким называл, — сказал:

— Иди, Катерина, дочку проведай, мы тут управимся. — И уже не ей, а Андрею Макарычеву: — Сейчас вот отладим…

И поднялся — грузновато, устало. Поднимались и другие. Встал и Андрей, сказал простодушно, по-домашнему, как в те школьные годы, когда запросто забегал к ним, Косачевым:

— Дядя Петя, как обговорили. На бригаду все надежды. На вас, Петр Кузьмич… Людей надо поднимать. Иначе работать нельзя!

— Да ведь понятливые! — отозвался бригадир с приметным неудовольствием. — Иди, Федорыч. Обсудим промеж собой. Иди и Катьшу вон прихвати.

…В вагонетке было неловко, ее бросало, дергало; на покатом поду трудно было устоять, и Андрей с Катей еле держались, вцепившись в железный борт вагонетки. Говорить в нескончаемом грохоте было бесполезно — ничего не услышишь, и они молчали, каждый думал о своем. Андрею представлялось, будто они еще идут от забоя к грузовому штреку, где и сели в порожняк, будто он слышит шаги Кати, приглушенные из-за резиновых сапог, и сам старается пристроить свой шаг, идти в ногу, — чудится, что так между ними возникает своеобразная общность, близость; будто он только сейчас спрашивал ее: «Как живешь, управляешься, Катя? Может, зря в шахту пошла? Не та, может, работа…» Знал, что молол чепуху — нужно было говорить о другом, а с языка срывалось банальное, вздорное. Та призрачная гармония разрушалась — шаг путался, дробился. А ее, Катины, шаги с приглушенной мягкостью отшлепывали рядом — невидимо и ровно.

Она же думала о том, как отвечала ему — дерзко и резковато, и понимала, что выходило несправедливо, однако поделать ничего не могла: все в ней в ту минуту противилось, восставало даже не против самих его слов, а против какой-то его приниженности, готовности пойти для нее на поблажку. «Жалеешь… А другие как? Всем одинаково, всем война. Нет уж, буду тут. За себя и за Костю… Не до легкого, доля, значит. Опять же, в шахте карточки продовольственные получше… Так что спасибо — обойдется!»

Она сначала хотела сказать не «обойдется», а прямее и резче — «обойдусь», но все же пощадила его, успев сообразить, что скажи такое, и вышло бы уж слишком, въявь — мол, ни в чем не нуждаюсь, не хочу от тебя ничего, — знай и пойми!

Та прежняя ее решимость, с которой она хотела встретить его там, в забое, у лебедки, теперь не выглядела такой категоричной, необходимой: он в общем-то не предъявляет ей никаких прав, не навязывает, не требует от нее чего-то, что противно ее воде, желаньям; он ведь только спрашивает, интересуется ее жизнью, а такое может позволить всякий, а тут не «всякий», не чужой, со стороны, человек — брат ее Кости.

Стараясь удержаться в равновесии, не зашибиться о железные борта вагонетки, Катя между толчками, то и дело прерывавшими ее мысли, уже корила себя за то, что так обошлась с ним; в согбенной его фигуре, слабо различимой в полутемноте, в том, как покидывало его в вагонетке, словно неживую большую куклу, теперь особенно чудились его беспомощность, неприкаянность, и это обостряло ее раскаяние: поговорил, прошелся с тобой, не откусил же половину, не убавилось тебя! В этих своих переживаниях она очищалась и добрела, а главное, сама того не замечая, отступала от прежних суровых и беспощадных решений, оставляла душевную щель.

Он же по той секундной задержке, которая вышла у нее, прежде чем произнести это «обойдется», догадался, что она колебалась, что в конце концов отыскала это слово, а хотела поначалу произнести другое; он это уловил, понял по всей тональности ее фразы, по еле сдерживаемой внутренней взвинченности Кати. И, догадавшись, что она хотела резче и больнее сказать, и еще обостреннее чувствуя неуместность своих вопросов, в мрачности и неудовольствии примолк.

После, до грузового штрека, они и шли в молчании.

Визжа тормозными колодками, порожняк встал, и Андрей, перепрыгнув через борт, протянул руку, думая помочь Кате, но она, казалось, не заметила ее, спрыгнула сама, сказала, не поднимая головы:

— Извини, Андрей Федорович, пойду, — Катя крепко болеет.

И пошла мимо по шпалам, к светившемуся овалу выхода. Он смотрел вслед и, когда тронулся порожняк, громко крикнул:

— Ка-а-а-тя!.. Что же ты так?.. Что?!

Эхо прокатило слова по низкой кровле штрека, и Андрей Макарычев не знал, услышала она или нет.

##### 2

Чай стоял на столе, парок еле курился над стаканом, кусочек свежеотколотого сахара искрился на блюдце. Однако Куропавин забыл о том, что пять минут назад предложение о чае принял с удовольствием, — авось заморит червячка. Он целиком был поглощен тем, что возникало перед ним за короткими записями на чуть пожелтевшей от времени бумаге, собранными в обычной картонной папке, на которой его же, Куропавина, угловатым крупным почерком было выведено: «Большой Алтай».

Первыми лежали листки, скрепленные в верхнем левом уголке канцелярской скрепкой, исписанные им три с лишним года назад, — фиолетовые чернила выцвели, и Куропавин, невольно испытывая душевное тепло, вчитывался в то, что было конспективно записано на этих листках.

> «8—9 февраля 1938 года. Совещание в Главцинкосвинце.

> Проект по Кречетовскому руднику — 1 млн. тонн руды в год».

Цифра «1 млн. тонн» жирно, двумя чертами подчеркнута, в конце строки три вопросительных знака, выведенных тоже с нажимом пером «рондо», — косых, повалистых. Куропавин, осененный дальними воспоминаниями, усмехнулся: большое сомнение они выражали. Из Москвы ровно бы все видели, да вот беда, — куриная слепота мешала. Эти два слова — «куриная слепота» — и стояли под той первой строчкой записей, и подкреплялись они тоже тремя, но восклицательными знаками — будто сколоченными в частокол.

Ниже, за этими двумя словами, четко, как бы в споре с первой строкой, значилось:

> «Мы предлагаем: пройти шахту «Новая», район — рядом с третьей обогатительной фабрикой; состав — два скиповых подъема и одна клеть; необходимость шахты прямо диктуется: свыше двух миллионов тонн руды находится в охранных целиках…»

Дальше читал записи одну за другой:

> «Система разработок на Соколинском руднике окончательно утверждается — окладная, квадраты с последующей закладкой…»

> «Сразу по возвращении в Свинцовогорск надо:

> — заложить буровую скважину в месте, где предполагается закладка новой шахты;

> — учесть, что горные породы в угрожающем состоянии, нужна гидравлическая закладка; если буровая встретит руду, то в этом случае проходить в шахту;

> — начинать проходку шахты следует со второго полугодия 1938 года, заключить договор с Шахтстроем. Технический проект готов. Схемы нет. Задерживается расчетный материал. Надо дать список объектов, включаемых в генсмету…»

> «По Кречетовскому руднику:

> Запасы рудника разведаны. Содержание: 2,5 процента свинца и 5 — цинка.

> Проект предусматривает разработку верхних горизонтов. Подача руды с рудника на обогатительную фабрику — эстакадная; однако дело спорное: проектировать Кречетовский рудник на полную мощность нельзя, потому что до сих пор не определено место шахты «Новая». Бурение же, производившееся по заданию Гипроцветмета, Приостановлено, — значит, форсировать поиски места под шахту!..

> Внимание: опыт гидравлической закладки требует изучения!

> …Но главное — воспитание людей, человека! Кадры решают все, человек решает все!»

Фраза подчеркнута — жирные, широкие Ленты от «рондо».

С лица у него не сходила улыбка — он даже забыл о беспокоившем его весь день разговоре с секретарем обкома, о том, что последуют грозные и неизбежные санкции от Белогостева: тот, взъярившись, бросил трубку. Гляди, влепит выговор, строгий выговор, — иных мерок он не знал и не признавал. Услышал Куропавин с год назад в разговоре двух директоров о Белогостеве: «Этот по душам идет пешком», — и поразился ее чудовищному смыслу. После же, когда, случалось, приходили на память эти слова, Куропавин, вовсе не слабый нервами, непроизвольно вздрагивал. Теперь же он отключился от всего — был полонен этой старой картонной папкой, извлеченной из сейфа, с заметками, расчетами, набросками планов: в кабинет вошло иное время, обступили иные видения — он был во власти их.

Неужели тогда, в январе тридцать седьмого года, его перевод сюда, в Свинцовогорск, в центр полиметаллической промышленности, — простая случайность, обычная кадровая «игра», билетик «судьбы», извлеченный морской свинкой из картотеки заезжего слепого гадателя? Или все не так, все сложнее? Кто тут «сыграл скрипку»? Белогостев? Но он пришел позднее, хотя и в том же году, да и не мог он, не мог — чутье подсказывает — изъявить желание работать «под одной крышей».

С группой работников он поздно вернулся тогда из степного колхоза «Заря», в дороге закружил буран, колею замело, в снежной слепящей круговерти ничего не было видно, и «эмка» двигалась точно на ощупь. Развезли по метельным, уже сонным улицам города сотрудников; последним к своему дому подъехал Куропавин и в радостной оттаянности увидел тусклую бронзовую желтизну в запорошенном кухонном окне. Шофер коротко посигналил — клаксон отозвался простуженно, — и тотчас желтизну окна перечеркнула метнувшуюся тень: Галина Сергеевна пошла к двери — открывать.

Войдя в дом, сняв пальто, отряхивая снежную наметь, только начав рассказывать жене о буране, услышал звонок телефона на тумбочке. Галина Сергеевна спохватилась, сказала, что уже дважды звонил дежурный, искали его в «Заре», но не успели.

Дежурный по горкому был лаконичен: поступила телеграмма из Москвы.

— О чем?

— Личная. Вам, Михаил Васильевич, в Свинцовогорск секретарем горкома предлагается.

— Шофер сейчас будет в горкоме, передайте ему телеграмму, пусть привезет мне. Жду.

Он не поверил телеграмме, прочитав ее в первый раз. И лишь позднее, еще и еще вчитываясь, осознал наконец неотвратимость предстоящего:

> «Вам предлагается убыть Свинцовогорск секретарем горкома тчк Принятие дел доложить двадцать четыре часа».

Подпись известная: секретарь ЦК и завотделом руководящих партийных кадров. Телеграмму передал жене, стоявшей с посудным полотенцем возле прибранного стола.

Утром в горкоме сказал второму секретарю, уже знавшему о телеграмме, чтобы собрал «летучий пленум», — проинформирует членов горкома об отъезде, попрощается. Сам же, когда тот ушел из кабинета, попросил связать его с Алма-Атой, с первым секретарем Мирзояном. В ожидании ответа отрешенно смотрел в окно, — по-прежнему буранило, в порывах ветра то и дело взметывались мириады снежных метляков, невесомо бились о стекла, ссыпались вниз; в заволочи размытыми оттисками проступали дома противоположного ряда улицы. Заныло, защемило сердце… С чего бы? Жалко уезжать с насиженного места? Так не впервой, — помотала, поносила судьба. Сколько пришлось сменить причалов! Сейчас он секретарь горкома областного центра ничем особо не приметной степной области. Так что — не привыкать стать! Или все же пугает новое дело, тот Свинцовогорск?..

Мысли оборвал звонок. Мирзоян слышал о новом назначении Куропавина.

— Чем вызвано? Почему? — закидал Куропавин.

— Почему тебя, Миша, выбрали, — не знаю. В Свинцовогорске на руднике обвал. Поезжай! На месте разберешься. И все же правильно, что тебя. Будь, Миша!

Снежная коловерть за окном плясала свой дьявольский танец не уставая. Запоздало пришло: «А что с свинцовогорским секретарем? Тимановский — где?! Эх, не спросил у Мирзояна! «На месте разберешься…» Да, теперь, выходит, так!»

…Садились на окраине Свинцовогорска. Когда летчик разворачивал самолет, отыскивая площадку, Куропавин увидел и рудничные копры, и приклеившийся к склону горы корпус обогатительной фабрики, и заснеженный городок: отсюда, из самолета, были отчетливо видны домишки, сбившиеся в котловине в кривые под снегом улочки.

Самолет снижался, нацелившись короткими широкими лыжами на снежную, текучую гладь поля за домами.

В горком пришел с портфелем, в нем все, что захватил с собой: белье, бритва, мыло, учебники по горному делу, — штудировал их раньше, когда на Урале довелось работать. Нашел второго секретаря — Алексея Тимофеевича Портнова, взъерошенного, помятого, с красными, воспаленными глазами. «Не спит небось не одни сутки кряду», — догадался Куропавин. С Портновым встречались на одном-двух партийных совещаниях, хотя не знали друг друга близко. Поднялся Портнов навстречу неспешно и точно бы в безразличии и забитости никак не отреагировал на появление Куропавина, руку пожал вскользь.

— А где первый? — спросил Куропавин. — На месте?

— Разве не знаете? — сквозь усталость мелькнуло на миг удивление в глазах Портнова, вяло махнул рукой. — Отозвали, называется! А если точно — попросился… Мол, не справляется.

«Вот оно что! — мелькнуло у Куропавина. — Попросился? Интересно!..»

— Дело-то паленым запахло, вот и сориентировался, — проговорил Портнов без подъема, вздохнул, и, пожалуй, в этом вздохе с особой отчетливостью Куропавин уловил: держался тот на пределе.

— Не спал? — спросил Куропавин.

— Трое суток… Ну да пустяки! Танкистам не привыкать, а комиссару танкового батальона тем паче. — Он даже подобрался, оттянул книзу фалды темного пиджака, взглянул твердо, но доброжелательно. — Готов докладывать, товарищ первый секретарь! Готов… Готов…

— Паника? — взглянув на него, коротко спросил Куропавин. Этим вопросом он хотел сразу выяснить обстановку, хотя и понимал, что мог обескуражить, даже обидеть человека. И все же пусть так — пусть знает, что он, Куропавин, не деликатничает, — им теперь работать вместе.

Портнов взглянул на Куропавина долгим испытующим взглядом и, не отводя глаз, так что Куропавин почувствовал неуютность, ответил:

— Я ведь на партработу попал после Испании. Списан из танкистов. В первые дни путча оказался там. Комиссарский БТ снарядом прошило… А потом — я здешний, из бергал. Бежать некуда. Вот так, Михаил Васильевич.

То, что Портнов не выказал явной и прямой обиды, чего мог ждать Куропавин, а как-то спокойно, словно бы равнодушно «выложил» детали своей биографии, на секунду смутило Куропавина, тут уж не обойдешься смешком, не сведешь к элементарной шутке: мол, не принимай всерьез, к сердцу близко. Да и последнее: «Вот так, Михаил Васильевич» — прозвучало веско, будто предупреждение, как если бы тот сказал: «Прошу это запомнить».

— Ладно, Алексей Тимофеевич, извини. — Куропавин дотронулся рукой до предплечья Портнова, как бы подкрепляя свое извинение и одновременно выражая доверие, — жест вышел искренним, естественным. — Давай присядем, — кивнул на стулья у стены. — Коротко расскажешь и пойдешь спать. Хоть и танкист, а силу надо уметь тратить, оставлять и резервы. Тоже — вот так, Алексей Тимофеевич!

Куропавин понимал, что желаемое нередко находится в разладе с реальной действительностью, однако здесь этот разлад оказался слишком разительным: то, что обнаружилось на месте, в Свинцовогорске, он и отдаленно вообразить не мог.

Арестовали главного инженера Вебера, двух молодых инженеров, директора горного техникума… Группа НКВД в составе трех человек жила уже недели две, работала круглые сутки: в домике горотдела НКВД в щели ставней и ночью прожигался свет. В городе знали о беде на Соколинском руднике, об арестах.

Не успели Куропавин с Портновым все обговорить, как распахнулась дверь, и через порожек шагнул человек — в пальто с каракулевым воротником. Шапку, тоже серого каракуля, сдернул еще у двери; негустые, потные волосы, когда стягивал шапку, встопорщились смешным гребнем; возбуждение плескалось в глазах; на щеках, несколько свислых, — нервно-красноватые разводья.

Сунул потную, пухлую руку, представился: «Буханов». Но еще в ту минуту, когда он вырос в дверях, развевая полы пальто, подступал к столу, Куропавин догадался, что это и есть директор комбината, о котором Портнов сказал: «Так, тянет… Но броня слабая». Молча наблюдая за Бухановым, Куропавин почему-то думал: «Сколько ж ему лет?» И не мог ответить. Внешний вид Буханова был обманчивым, не давал возможности вынести точное суждение: лицо — нестарое, свежее, и в то же время щеки оплыли, рыхлы, серые глаза — живые, но уже слегка повыгорели, забелесились; волосы светлые, но поредели, посеклись — заметно по встопыренному гребенчатому хохолку. «Лет сорок, может», — решил наконец Куропавин неуверенно, испытывая растущее раздражение к Буханову, к его, как определил для себя, «приказчичьей» суетливости. Неприятной была и мягкая, словно бескостная рука, мокрые, тусклые волосы. Куропавин знал, что неприятие, как ни будет он стараться сдерживаться, все равно проявится, и, чтобы сломить свой настрой, спросил:

— Давно ли вы, товарищ Буханов, в партии? Если не секрет?

— В партии? — переспросил он, чуть отстраняясь назад корпусом.

— Да, в партии — сколько?

— Ну-у, немного… — протянул Буханов в явной нерешительности. — С тридцатого.

— Немного, верно! И об этом можно судить по вашей выдержке, товарищ Буханов.

— То есть?.. Я ворвался?.. Помешал? — пробормотал он.

— Помешали! — прямо ответил Куропавин.

В недоумении, растерянно глядел, смаргивая бесцветными ресницами; плечи, до того боевито, по-петушиному топорщившиеся под ватными высокими накладками сшитого по моде пальто, опустились, — Буханов пробормотал:

— Ясно! Понятно…

— Идите, товарищ Буханов, займитесь своими делами. А мы вот закончим разговор, и я приеду к вам. Знакомство начнем с конкретного: с Соколинского рудника. С происшествия. Идет?

Буханов попятился задом, уже возле двери повернулся, нахлобучив шапку, осторожно прикрыл за собой дверь.

— Даже не идет, а пятится! — усмехнулся Куропавин; ему было и смешно и жалко Буханова.

— Совсем расклеился, — простодушно отозвался Портнов.

Спускаться в шахту Буханов не хотел — стал отговаривать, уверять, что это опасно, не ясна обстановка, «картина» обвалов и, значит, он не имеет права рисковать жизнью «нового секретаря горкома».

— Да вы садитесь, — предложил Куропавин, преодолевая гнетущее чувство, возникшее в связи с рассказом Буханова о ночном происшествии. И когда тот нескладно, деревянно опустился на стул, спросил: «А рабочие? Бригадиры остались в шахте?»

— Остались. Кажется, бригада Косачева…

— Он коммунист?

— Не знаю.

— Товарищ Степашкин, — обратился Куропавин к стоящему, невысокого росточка, секретарю рудничного комитета партии, избранному из горных мастеров всего три месяца назад. — Вы, может, знаете?

— Сочувствующий. Боец Красной Армии в гражданской, сибирский партизан.

— Уже дело!

— Утром заходил, просился на седьмой горизонт… — неуверенно вставил Буханов.

— Если просился, значит, там, в забое! — улыбнулся, оттаивая, Куропавин. — Давайте туда, на место!

Спустившись в шахту рудника, пошли по седьмому горизонту. Темноту метра на три в округе отодвигало пламя двух солярных горелок — точно два факела, их несли впереди рабочие. Потрескивание, словно где-то в отдалении никак не мог разгореться костер, долетало до слуха под плесенно-липким сводом, по которому скользили блики горелок. Наплывал низкий утробный гул, то усиливаясь, то приглушаясь, — будто невидимый великан лениво поигрывал, перекатывая, сталкивая одну с другой гранитные глыбы.

Бригаду нашли в боковом забое: за поворотом, еще не видя во тьме людей, услышали удары, стук отбрасываемой породы, потом чей-то приглушенный голос: «Кто такие?»

Бригада вручную расчищала завал. В качающемся от движения воздуха желто-буром свете горелок бросившие работу люди обступили пришедших, — верно, узнали Буханова, Степашкина, — молчаливые, озадаченные, — черно лоснились лица, широкие, смурые, в касках, венчавших их головы. Здоровались молча. Куропавин пожимал жесткие ладони с налипшими крупицами руды, после попросил садиться. Расселись на отваленных глыбах породы. Достав пачку «Беломора», Куропавин предложил закуривать, — руки потянулись охотно. Взял и Косачев, рядом с которым, пригадав, Куропавин сел на острую глыбу. Бригадир разминал табачный патрон в пальцах, густо вымазанных, — даже при реденьком освещении стало видно, как папироса почернела. Молчание затягивалось.

— Вот, Петр Кузьмич, — сказал Куропавин, обращаясь к Косачеву, напрягая зрение, чтоб уловить реакцию, — назначен сюда, к вам, секретарем горкома. Значит, будем вместе разбираться, наводить порядок…

— Этт чё ж, — дернулась крайняя фигура, пыхнув дымом, — навроде новое начальство?

— Вроде так, — спокойно отозвался Куропавин, стараясь разглядеть лицо сказавшего, однако лишь отметил узкий лик и нахально сверкнувшие глаза.

Косачев повел головой в каске, негромко, в неудовольствии сказал:

— Не мели абы чё! Дело сурьезное. — Помолчал, будто перестраиваясь, и уж после обернул лицо, запорошенное, литое. — А наводить порядок, известно, надо. А его, скажу, хоть тут и директор товарищ Буханов, порядка того нет. И не пахнет!.. Как бабы на ярмарке — не знает каждая, чё и хватать… Расчищать завалы, наново укреплять проходку — вот что надо!

— Трудно это будет, Петр Кузьмич?

— Оно, конешно, не медовуху пить, потрудней получица. По усам да бороде не брага — пот должен потечь, — уж как водица! Да ведь надо, значица, одолеем! Так понимаю?

Последние слова бригадира-бурщика вроде бы и заключали вопрос, однако явно было: Косачев не спрашивал — утверждал.

— Верно понимаешь, Петр Кузьмич! — с теплотой всклубившейся в груди, воскликнул Куропавин и, не отдавая отчета — почему так делает, в оживленности оглянулся на Буханова и еще двух-трех итээровцев, сопровождавших его. Они стояли в спецовках, резиновых сапогах и касках, среди сидевших на глыбах породы черноликих рабочих в щербатом, под приземистой кровлей штреке. Лицо Буханова от слабого освещения, размытых теней, ложившихся на лоб и щеки, показалось одутловатым, Куропавин уже готов был сказать, что, мол, точно, растерялись, но вид Буханова в секунду изменился до горько-скорбного: края губ оттянулись, обвисли, — и Куропавин сдержался, лишь подумал: «Нет, этот скис совсем, не выправится!»

Поднялся, попрощался с рабочими, сказал: «Успехов вам», но тут же мелькнула мысль: пригласить для осмотра пятого горизонта Косачева — посоветоваться с ним.

— Можно и на пятый, — согласился тот.

На пятом, тоже обрушившемся горизонте было полное запустение, будто обвал произошел не две недели, а год назад: ни одной живой души, бухали шаги, голоса резонировали, пресекались, — в конце концов и редкие переговоры в группке смолкли.

Когда вернулись на хозяйственную площадку горизонта, к подъемной клети, Куропавин сказал Косачеву:

— Завтра, Петр Кузьмич, соберем людей — будем думать, что делать. Выступите? Посоветуете, как скорее выправить дело, избавиться от растерянности… Идет?

Не с ходу ответил бригадир — пауза оказалась затяжной:

— Подумать надо, товарищ секретарь… Советы давать — не враз, не руками-от развести.

В сутках не бог весть как много времени. Однако Куропавин, оставшись перед самым совещанием один в кабинете, по давней привычке подводя итог дню, — что успел, какой получается «баланс», — удивился: оказывается, успел встретиться с десятками разных людей — рабочими, инженерами, секретарями низовых партийных организаций. Пытался выяснить главное: почему произошел обвал — есть ли в этом злой, вредительский умысел? Он должен, обязан был понять, как и почему такое произошло, ибо от ответа на эти «как и почему», мучившие его, зависело и все его поведение, его дальнейшие поступки. Но он отдавал себе отчет и в том, что предельно точного ответа не получат, если вся история на руднике представляется запутанной и рабочим, и самим руководителям, — вон Буханов, тот лишь разводит руками. Ему же, Куропавину, необходимо было уловить ту ниточку, по которой осторожно и аккуратно можно добраться до главного: простая ли халатность или вражеская акция привели к лиху на Соколинском? И хотя сознавал, что без вины виноватых тут не может быть, что само собою, беспричинно ничто не происходит, не возникает, — закономерность диалектики, однако вина вине рознь и, значит, степени ответственности разные…

Простая ли халатность? Вражеская ли акция? И верны ли, выходит, применяемые «московской группой» меры? Мучительные эти вопросы возникали перед ним, подобно лабиринту, в котором бесчисленное множество запутанных и ложных путей и есть только один — сокрытый и верный.

Куропавин все же почему-то увереннее думал, что не было в обвале на Соколинском злого умысла, — была оплошность, халатность. «Вебер — главный инженер… Черт его знает — враг или нет, поди разберись! За границей был, может, и впрямь — завербованный? Дело органов — разберутся. А вот другие…»

Днем, когда Куропавин возвращался с рудника в горком после осмотра заваленных горизонтов, проезжали и по Нагорной улице, шофер многозначительно кивнул на дом, отодвинутый в глубину, скрытый палисадником:

— Новосельцев… Тут горотдел НКВД.

— Ну-ка подверни! Зайду, — сказал Куропавин, решив с ходу навестить «московскую группу», познакомиться, расспросить, — возможно, прольется новый свет.

У главы группы Зорина на гимнастерке привинчен орден Красного Знамени, в петлицах на темно-синем поле по три шпалы; встретил Куропавина прохладно, говорил немногословно, уклончиво. Когда Куропавин сказал о своем предположении: все же кажется, что нет злого умысла, есть оплошность, халатность, в чем повинны руководители, тот, чуть повернув хорошо остриженную голову, сдержанно ответил:

— Ну, это только кажется…

Разговор явно не клеился, вести его дальше смысла не имело, и Куропавин, так и не присев, надев шапку, которую держал в руке, попросил не отправлять из Свинцовогорска оставшихся подследственных.

— Выполнить такую просьбу не можем. Но если вы имеете в виду два-три дня, — то подследственные еще могут пробыть здесь. А что дальше — не ручаюсь.

Он усмехнулся, в голосе почудилась протяжка, и Куропавин понял, что его собеседник хотел подчеркнуть и свою особую, независимую роль, и свою осведомленность. Ему, дескать, известно нечто большее, чего он не может не только открыть ему, Куропавину, пусть он и секретарь горкома, — не может даже намекнуть.

Высказав просьбу не отправлять подследственных, Куропавин еще сам не знал, зачем и почему просил об этом, он думал лишь о том, что нужно выиграть время, — это уже немало, глядишь, прояснится, выявится что-то, удастся ближе подступиться к правде. Тогда и пришло ему решение — послать телеграмму в Москву, в ЦК, — пусть приостановят работу группы, пока не разберется он сам.

Телеграмму составили вместе с Портновым, который так и не ушел спать, наотрез отказался: «На то ночь будет».

Позвонил Новосельцеву, сказал, что возникла нужда повидаться.

— Так что жду! — заключил Куропавин короткий разговор.

Приглашая Новосельцева, он рассчитывал поближе познакомиться с ним, попробовать выяснить, есть ли хоть какие-то основания для крутых обвинений, и, может быть, через него повлиять на «московскую группу»: тщательней, не скоропалительно вести расследование, не делать поспешных выводов. Конечно, по службе Новосельцев не подчинен горкому — у него свои полномочия, но по партийной линии, как ни крути, спросить можно…

И все же, положив трубку, придвинув папку с документами, пытаясь сосредоточиться, Куропавин в какой-то момент ощутил: что-то не так, не то сделал, какую-то оплошку допустил, мелкую, не существенную — допустил, и вдруг теперь вот запоздало чуть слышимой нудью отдавала скрытая жилка, — и ерунда, придавить ее ничего не стоило, однако вот и раздражала, и мешала сосредоточиться.

В конце концов то важное, чем он всецело был поглощен, взяло верх, и Куропавин, подумав, что до прихода Новосельцева должен еще раз ознакомиться с бумагами «московской группы», стал вчитываться в отпечатанный на машинке текст.

Раздражение, должно быть, было на пределе, когда в кабинет заглянул Портнов и доложил, что совещание подготовлено, — Куропавин, будто от мгновенно спущенной пружины, ерзанул на стуле.

— Это хорошо, Алексей Тимофеевич! А все же, все же?! Что скажем людям, коммунистам? Как объясним, что случилось? Без правдивой, честной оценки происходящего на Соколинском — делать на совещании нечего! Не поверят нам, и все пойдет как в басне: лебедь, рак да щука… — Он нервно-быстрым движеньем выбил папиросу из пачки, раскурил. Замолк, жадно затягивался, пыхал дымом, морщился, будто от кислой дички, какую разжевал; кожа суховатого лица сбегалась к подглазьям судорожными складками. Поднял взгляд — Новосельцева пригласил… Что этот скажет?

— Скажет… Себе на уме! От танкового аккумулятора не больно заведешь.

Куропавина несколько развеселил мрачноватый тон Портнова, и он подхватил:

— Вот как! Партийной грелкой раскипятим, — не удастся, что ль?

— Не знаю. У меня танк был — закапризничает, хоть лопни.

— А тут человек, Алексей Тимофеевич. Живой, с понятием! Вот и будем надеяться…

Он только успел это сказать, как в кабинет вошел Новосельцев, и Куропавину в прищуренном цепком взгляде начальника горотдела НКВД, каким тот будто прожег их обоих, на миг почудилось — тот слышал, знает, о чем только что говорили в этом кабинете. Он отрывисто, невнятно, смяв конец слова, произнес «можно», подчеркнув тем самым, что лишь формально исполняет правила поведения, по существу же ему это не обязательно, и то, что он уже был в кабинете, только свидетельство тому. Куропавин все это уловил, неприятно соображая — не упустить, сделать замечание или, наоборот, не обратить внимания, мол, пустяк, не существенно? Новосельцев словно бы тоже ждал — стоял высокий, ладный, в форменной коверкотовой гимнастерке под ремнем, в фуражке. Куропавин днем, когда заезжал в горотдел, тогда еще заметил шрам на лице Новосельцева, показавшийся ему уродливым, отталкивающим, однако теперь, под фуражкой, возможно из-за тени, падавшей на щеку со шрамом, лицо выглядело суровым, шрам подчеркивал особую мужественность, и это ощущение пересилило в Куропавине желание одернуть Новосельцева, и он сказал:

— Заходите, пожалуйста, товарищ Новосельцев!

Взгляд Новосельцева — не прямой, искоса направленный, и голова склонена к правому плечу, — и взгляд, и поза — выжидающие.

— Вы меня хотели по делу видеть?

— Это верно, товарищ Новосельцев… — спокойно сказал Куропавин. — Тем более, дело — непростое. Я просил группу приостановить аресты, а последних подследственных не отправлять из города: нужно досконально разобраться — ведь люди, судьбы! Это наш долг. За это отвечать по партийной линии и вам, и мне. Прошу это иметь в виду.

##### 3

В актовом зале горного техникума свободных мест не было: народу набилось битком. Когда с Портновым, Бухановым, несколькими руководителями города и комбината проходили на сцену, где возвышались стол, застеленный красным ситчиком, фанерная трибуна, Куропавин в добром довольстве прикинул: собралось сотни две человек. Вглядывался в лица людей, занявших места на передних рядках стульев: одни сидели в пиджаках, видно, успели снять верхнюю одежду, другие — в пальто, в стеганках, в брезентовках — эти прямо с работы. «Свинцовики!» — догадался Куропавин. Скользя взглядом, отмечал настороженность и немые затаенные вопросы, — люди горбились, сутулились, будто под невидимым глазу гнетом, веселых лиц не было. И не без горечи Куропавин сказал себе: «Что ж ты хотел, — где ее взять, веселость? Обстановка — хуже не сыскать!»

Еще в обед, в горкоме, обговаривая последние детали совещания с Портновым (тот хотя и ушел накануне домой поздно, утром явился ни свет ни заря), Куропавин услышал от него: «Городок наш — в одном конце чихни, в другом — отзовется… Так вот разнеслось: приехали вы с большими полномочиями, поскольку решением ЦК назначены. Так что вера есть! И мне самому, черт, легче задышалось!» Куропавин отшутился: «Преувеличение!»

Как и договорились, Портнов, открывая совещание, представил Куропавина, сказал, что прислан первым секретарем, не упомянув о назначении ЦК; об этом тоже договорились: пусть будет поскромнее, а уж там, что люди знают, что дошло до них, — тут, как говорится, от молвы не спрячешься, — в окно влезет. Портнов и вел совещание. Доклада не было, и повестку объявил тоже «вольную» — о положении дел на руднике Соколинском. Он коротко проинформировал о проводимом следствии, сказал, что обвалы на Соколинском полностью остановили рудник — под угрозой работа свинцового завода. Пытался расшевелить людей, вызвать на выступления — басовитый, усталый голос его временами затухал, но он «вскидывал» его опять и все-таки добился: двое выступили — не с рудника, а из управления комбината. Без подъема, путано говорили — о возможной вражеской диверсии, предлагали «пресечь, вытравить…».

Наконец Портнов что-то сказал Буханову. Оглянувшись, Куропавин отметил и мокрые редкие волосы, прилипшие ко лбу, и горькую гримасу на одутловатом лице директора комбината; показалось — Буханова и на аркане не затянуть на трибуну, но другого выхода не было, и он поднялся, прошаркал к краю сцены. Говорил неточно, то и дело оговаривался, петлял вокруг да около: получалось вроде бы и диверсия, и вроде бы нет. Сознавая, верно, свою непоследовательность, путаность, взопрел, обливался потом.

«Вот выкручивается! — думал Куропавин, не испытывая сейчас даже простого сострадания к Буханову, а лишь крепнущую неприязнь к нему. — Но и выкрутиться-то не может. Ни богу свечка, ни черту кочерга! А ведь виноват тоже, коль на Соколинском случилось такое… Ни анализа, ни оценки, ни выводов — и, верно, прав Портнов, броня слабая!»

В очередной путаный его «заход» не выдержал:

— Товарищ Буханов, давай яснее, а то туману напустил! Он же к месту по лету, а сейчас на дворе — зима!

Смешок забился по рядам: понравилось. Куропавин еще разок-другой подавал реплики, на которые невпопад, встряхиваясь за трибуной, отвечал Буханов, а то и пропускал мимо ушей. Куропавину хотелось раскачать людей, разрядить и переломить обстановку, внести хоть толику живости, простоты.

Так же путано и вяло Буханов закончил свое выступление — поначалу даже многие не поняли, что он закруглился, забыл свои листки, потерянно и виновато засуетился на дощатой сцене — возвращаться или нет, а вернувшись, неловко толкнул трибунку, и она, фанерно громыхнув, сдвинулась с места. Испуганный Буханов отпрянул от нее. Все это оказалось горько-смешным, однако в зале никто не засмеялся. Наоборот, всем почуялось — недобрый знак, — и зал замер, утих вовсе.

Куропавин в одно мгновенье наитием уловил: надо сейчас же взять слово, сказать о принятых мерах, не то будет поздно — пессимизм, угнетенность возьмут окончательно и бесповоротно верх. «Дай-ка слово», — шепнул он Портнову и встал за столом одновременно с ним.

— Я, товарищи, коротко, потому и к трибуне не пойду. Взял это слово для внеочередного заявления… — Щурясь, испытывая легкую нервозность, старался разглядеть самые последние ряды. — Притихли мы тут, молчим, а зря — надо во весь голос говорить о том, что произошло. Никто — убежден — лучше вас этого не знает. Ни одна комиссия, даже самая высокая, авторитетная. Не скажет нам никто и того, что и как надо делать, чтоб быстро и умело все выправить, наладить. Скажу прямо: я не знаю, как это сделать, но знаю одно — надо! Другого выхода у нас нет! Вот и прошу сообща, коллективно решать — как быть. Со своей стороны скажу только: во всем разбираться будем тщательно, не с кондачка. Поэтому паники, растерянности не должно быть. Без вины виноватых не будет, — обещаю. А собрались, чтоб решить, что делать для быстрого восстановления рудника, как начать работу, как давать руду, а значит, свинец. Кое-что предпринимаем. Телеграмму в Москву отбили — лесу крепежного просим эшелон. Будет лес, товарищи! — Куропавин повел взглядом по рядам, сказал: — В руднике, на седьмом горизонте, встретил Петра Кузьмича Косачева… Здесь он?

— Здесь, — вразнобой отозвалось несколько голосов из зала.

— Просил его выступить — поделиться советом. Да и других прошу. Давайте конкретно и сообща: на всех вас расчет. И вся надежда.

Сел, не спуская глаз с центра зала, — там возникло какое-то движение. Наконец поднялась фигура в ватнике, — Куропавин подался за столом: что скажет бригадир?

— Чё уж тут к трибуне идти? — начал Косачев негромко, как бы размышляя. — И долго нече говорить — воду в ступе толочь: делом да миром все одолеем. Это хорошо — крепежник будет! Значит, и надо навалица, расчищать забои, укреплять снова да ладом — чё ишшо? А мы, — он повертел головой, будто в чем-то хотел убедиться, искал поддержки, — всей бригадой — вышел промеж нас уговор — обязуемся не выходить из забоя, покелев руда не пойдет!

Садился бригадир на место уже при гуле, невнятно бродившем в зале: люди переговаривались, оглядывались — поскрипывали стулья, и у Куропавина, глядевшего туда, где сел бригадир, дрогнуло в груди: сдвинулось, сдвинулось!.. Безотчетно перевел взгляд на Портнова: встав за столом, тот, верно, пережидал гул в зале, — может, ему тоже, как и Куропавину, он пришелся по сердцу, и он слушал его. Почувствовав на себе устремленный взгляд, Портнов обернулся, секунду смотрел на Куропавина с грустинкой, но вслед за тем что-то мягкое передернулось в глазах, осмысление шевельнулось в них: он понял состояние Куропавина, состояние человека, для которого все здесь внове, — и новь эта оказалась броневой, замешенной круто, тут не поступишь по танкистской, предельно ясной формуле: «По газам — и вперед!» И он неожиданно для самого себя озорно сморгнул обоими глазами: мол, держись, до победы далеко, но, кажется, с мертвой точки сдвинулись…

Озорной этот знак, не вязавшийся с серьезным, степенным Портновым, развеселил Куропавина, вернул к реальному, что происходило здесь, в актовом зале горного техникума: вновь взглянув на то место, куда сел бригадир Косачев, с душевностью сказал:

— Спасибо, Петр Кузьмич, и за дельный совет, и за обязательство!

И кивнул по-прежнему стоявшему Портнову, давая понять, чтобы председательствовал, чтобы дальше вел совещание.

Выступило еще несколько человек, были и дельные предложения — угнетенность поубавилась, сгладилась, зал оживился, не только выступали — подавали реплики с мест:

— Навалица всем миром куда как неплохо, а после что? Бурщиков стоящих кот наплакал…

— Разве крепежники есть? В них-то тоже загвоздка!

— Набёгло в рудники народу, а черта в бергальском деле смыслют!

— Учить надо!

— Верно, школы бы ударницкие…

Выступать Куропавин не стал. Когда к нему повернулся Портнов, настойчиво, несколько раз повторив в зал: «Как, товарищи, есть еще желающие?» — Куропавин после разнобойных выкриков: «Нету, нету», не поднимаясь, ответил, что для начала он тоже все сказал, и добавил: «А вот разберемся, поймем, что к чему, — подробно все вам, товарищи, доложим!» И предложил: руководству комбината за сутки выработать четкий план восстановления рудника Соколинский, учесть все высказанные предложения; позднее непременно доложить о реализации плана и предложений на собрании — уже партийном.

Частокол рук взметнулся в спертом, туманившемся воздухе после того, как Портнов спросил: «Кто «за»?»

##### 4

Фордик, один из тех, которые в двадцать девятом году знаменитый капиталист продал нашей стране, почихивал и постреливал движком, пока ехали от горного техникума к горкому по вечерним морозным, застуженным улицам. Не брехали собаки за дощатыми заборами, и потемки, казалось, уплотнились от самих домов, сбившихся без света, с задраенными ставнями. Прыгал, метался впереди желтый зайчик от фар, шарил по колдобинам, по заснеженным обочинам.

Куропавин и Портнов молчали. Сидя впереди, встряхиваясь на полужестком сиденье, Куропавин отрывочно возвращался мыслями к совещанию, перебирал выступления, вспоминал лица, и в какой-то момент ему явился прежний вывод: «А ведь тут тебе жить! Вот тут, в этом Свинцовогорске, в Беловодье, жить и работать, понимаешь?» И после очередной встряски на рытвине, улаживаясь на сиденье, твердо подумал: «Все, отступать некуда! Семейство вызволяй, то есть Галину Сергеевну, и — все!»

Обернулся назад к Портнову, сказал:

— Вот жену да скарб перевезти надо. Как это сделать — не самолетом же?

— Вышлем две-три санных упряжки на станцию Локоть. Путь известный! Сам добирался так после демобилизации. От Локтя — на попутных. В свирепый буран угодил, чуть не поморозил детвору… Обошлось!

«Что ж, с этим вроде повезло, — подумал Куропавин, испытывая все большее доверие к Портнову. — Хоть и мал партийно-хозяйственный опыт, но закваска — комиссарская, армейская! Сдюжит!»

И опять примолкли оба. Но теперь Куропавин веселей, даже с интересом смотрел на скачущий, дергающийся впереди свет, на плотные заборы. В свете фар замелькали запорошенные, черные понизу кусты палисадника у горкомовского подъезда, и уже в момент торможения машины, елознувшей по наледи, Куропавин легко, без унылости подумал: «А дороги надо приводить в порядок и освещение тоже! Как же люди на смены — в шахты, на свинцовый завод добираются? Всю жизнь людей, города надо по всем пунктам поднимать — вот задача!..»

В горкоме ждала телеграмма. Прочитал ее, сжимая плотный телеграфный бланк, вяжуще стянуло губы — знал этот признак предельного волнения:

> «Приостановкой деятельности группы согласны тчк Последствия целиком вашу ответственность тчк…»

Он прочитал ее еще раз, повторил вслух фамилию подписавшего телеграмму, — стараясь овладеть собой, взял себя в руки, в голове прорывалось: «Ну вот!.. Ну вот, победа! Небольшая, но победа…»

Портнов стоял рядом, и Куропавин наконец передал ему телеграмму. Не садясь, снял трубку, сказал телефонистке:

— Горотдел НКВД. «Московскую группу», товарища Зорина. — И, пока телефонистка коммутатора соединяла с руководителем группы, Куропавин все же успокоился. Когда ему ответили, сказал ровно: — Куропавин говорит. Прошу, товарищ Зорин, приехать. Есть телеграмма из ЦК. Машина сейчас будет у вас.

Приехал Зорин не один — вместе с Новосельцевым. Он, должно быть, тоже устал от дневных и ночных бдений — нелегко, видно, давались «активные меры», принимаемые группой: лицо поблекло, даже осунулось, как показалось Куропавину, хотя с их первой встречи прошло чуть больше суток. Однако держался Зорин с обычным достоинством, теперь — в беленом новеньком полушубке, распахнутом, в шапке-ушанке, тоже новой. По непроницаемости лица, по тому, как шел он от двери степенно и молча, держа руки в карманах полушубка, и по тому еще, что был именно в полушубке, а не в шинели, Куропавин без труда догадался: тот всем видом подчеркивал — вот, мол, явился, оторвавшись от важных дел, а что касается какой-то телеграммы, то, как говорится, посмотрим еще…

Наблюдая за «главой», позади которого маячил Новосельцев, Куропавин тоже не проронил ни слова, терпеливо ожидая, когда руководитель «московской группы» подойдет к столу. Молча протянул телеграмму, впервые отчетливо, с заварной мгновенной болью сознавая, что она значила и какой непростой, опасный для него, Куропавина, смысл заложен в ней. И все же подумал: «Читай, читай, дорогой товарищ! А ответственность возьмем, если потребуется, не спрячемся!..»

Телеграмму Зорин пробежал стоя, держа ее на отлете от себя. Чуть помедлив, поднял нисколько не изменившееся лицо, словно его не тронуло, не коснулось и в малом то, что прочитал, односложно, будто в подтверждение каким-то одному ему известным мыслям, произнес: «Ясно». Телеграмму положил на стол, руки снова сунул в карманы полушубка. Вид выжидательный.

— Вмешиваться в сделанное до меня не собираюсь, — прервал молчание Куропавин. — А вот что происходит при мне, тут уж извините… Есть горотдел, вместе с ним и будем разбираться. Так что, как говорится, спасибо…

Зорин кивнул, не сказав ни слова, повернулся, пошел из кабинета.

— Мне тоже можно быть свободным? — спросил Новосельцев.

— Да, пожалуйста! — сказал Куропавин, отведя взгляд от двери, за которой скрылся руководитель «московской группы». — Примите или… уж не знаю как там — дела, что ли… А завтра вместе посмотрим.

— Утром?

— Да, лучше с утра.

Куропавин испытывал тягостное и стесненное чувство и догадывался, откуда оно: человек не суровых, не крайних правил, он сознавал, что в этих чрезвычайных обстоятельствах, в какие был поставлен, должен поступать именно круто, властно. Знал, что для него это не постоянное, не определяющее состояние, а только функция — следствие сложившихся условий. Изменятся они, минуют, тогда не будет места и этой вынужденной крутости. Но ведь ты никому не скажешь об этом — даже вот Портнову, который тоже строго примолк и бог весть что обо всем думает, что думает о тебе? И дело не в том, что невозможно «переступить себя», объясниться, — нет, все и сложнее, и проще: попробуй растолкуй, донеси точно то, что чувствуешь, особенно то, что угадываешь интуитивно, чутьем, — подоплеку своих поступков, своих действий! Он ведь, как ни крути, оставался еще и человеком, со всеми слабостями, хотя обстоятельства, их неоднозначность, запутанность, требовали как раз рационального подхода и строго логического исследования. Куропавин понимал, что в сложных ситуациях ответные меры всегда оказываются безжалостней, суровей, и степень их может умножаться, прогрессировать в прямой зависимости от качеств личности, на которую возложено вершить ответные меры. Ему, Куропавину, доверили не только вершить эти меры, на него возложили и всю ответственность…

Портнов сидел на стуле, угнувшись, упершись руками в колени, бугорчато стянув к переносью ежистые брови; простоватые черты лица его обострились, выпирал крутой, в оголенности лоб, массивность подбородка подчеркивали резкая складка и высокая нижняя губа; щеки оттянулись, обнаружив угловатость скул. Та трудная раздумчивость, какая занимала Куропавина, словно бы телепатически передалась ему. Однако он, убирая руки с колен, выпрямляясь на стуле и словно запоздало желая увидеть ушедших, повернул голову к двери.

— А это большая победа! — сказал он. — Бесконтрольно группа действовала… Так что считайте — первый зачетный выстрел в десятку… Но и ответственность — вся тут! — ребром широкой ладони тюкнул себя по шее.

— Вот-вот! — отозвался Куропавин. — Какая уж тут победа, какой выстрел!

— Да нет уж, не преуменьшай, Михаил Васильевич, — возразил Портнов, грузновато поднимаясь с места, и, подойдя к столу, сказал: — Нравится! Вот моя рука.

В душевности голоса, в грудных, вибрирующих нотках открылась неподдельная искренность, и Куропавин в ответном порыве пожал каменно-вескую руку Портнова.

Шутливо Портнов заговорил, что она, рука его, ничего, бергальской закваски, что у него в Свинцовогорске нет ни кола ни двора, хотя и родина, отца-матери нет, а есть семья — жена и двое парней, и он, Портнов, что бы с ним ни стало, ни приключилось, готов за их бергальское дело, за этот край — войной ли, миром ли — стоять до конца… И после паузы, в улыбке, преобразившей и смягчившей его лицо, сказал:

— А жену перевози, Михаил Васильевич! Санные дела беру на себя — конный двор комбината обяжем. Что ж, будем расходиться?

— Спасибо, Алексей Тимофеевич, за совет, за готовность помочь! Завтра же свяжусь — пусть едет. А расходиться?.. Хочу как раз просить, Алексей Тимофеевич, задержаться. Видишь, какое дело, вроде в свидетели хочу…

— В свидетели? Что-то не пойму!

— Сядем, — предложил Куропавин, теперь думая, что должен быть предельно откровенным и прямым. — Садись, садись! — повторил, видя колебания Портнова, и, когда тот сел, сказал: — Придется, Алексей Тимофеевич, выполнить еще одну трудную миссию… С Бухановым. Понимаешь, надо бы собрать бюро горкома — по правилам-то — да обсудить. Ну, обсудим, хоря нагоняем, взыскание объявим — и что? Буханов, думаю, останется Бухановым. Снять его у нас нет прав. А дело он не потянет, верно ты сказал: «броня слабая». Вот и думаю, пока есть такое право, пока возложили на меня всю ответственность, — не выправим положение — метлой погонят, — поступить с Бухановым волевым решением. Без бюро. — Куропавин, встав, прошелся, положил руки на спинку стула. — Завтра-послезавтра, знаю, все вы, члены горкома, не дадите этого сделать. Да и у самого морального права уже не будет. Момент уплывет. Но… чтоб оздоровить лес, его от гнилья очищают.

Молчал Портнов; кулаки лежали теперь на столе, — слушал он с интересом, однако в глубине глаз все же тлело настороженное ожидание.

— Ну а, мол, в свидетели чего? — подступил к главному Куропавин, чувствуя именно эту настороженность у Портнова. — Прямо скажу, не на всякий случай, не для того, чтоб спрятаться за чужую спину при нужде: решал, мол, не один. Нужно для себя. Вроде бы для очистки собственной совести, Алексей Тимофеевич.

Куропавин примолк, ожидая, как тот все воспримет, да и сказать ему больше было нечего — все выложил, как мог, объяснил: поймет, не поймет? Впрочем, выговорился — на душе полегчало.

Шевельнулся Портнов, как бы в неприятии последних слов Куропавина, с легкой обидой сказал:

— Чего уж со счетов-то меня вроде сбрасывать? Не побегу в кусты.

— Тем более, Алексей Тимофеевич! Считаем, договорились?

— Да уж так… — протянул Портнов, но вдруг глаза его вспыхнули, и он в веселости качнулся на стуле: — Интересно, как это с Бухановым собираешься? Бык — упрется, арканом не стянешь!

— Жизнь научила, Алексей Тимофеевич!

Буханов постучал в дверь, а не ворвался в кабинет, как в первый раз, однако зимнее пальто по-прежнему было нараспашку, полы развевались, хлопали; что-то нарочитое, ухарское было в этом, точно Буханов подобной небрежностью подчеркивал значительность своей натуры и своей роли, что ему все трын-трава. Шапку он, видно, еще за дверью все же снял, держал в опущенной руке, волосы не торчали гребнем, а рассыпались на стороны, прикрыв верхнюю часть ушей. Лишь тут Куропавин почему-то отметил: ушных мочек не было вовсе, нижней частью уши вросли прямо в припухлость щек. Было странным, что эта деталь сейчас привлекла внимание во всем облике Буханова.

Показав ему на стул у приставного столика, как раз напротив Портнова, Куропавин смотрел, как директор комбината суетливо обходил столик, садился; когда Буханов уселся, Куропавин невольно затягивал, не начинал разговора. Пошмыгав носом, Буханов серыми кругляшками глаз осмотрелся, словно что-то учуяв, покрутил обрубистой шеей.

— Что ж, товарищ Буханов, — сказал Куропавин, пересиливая скованность, сознавая, что «прелюдия» неловко затянулась. — В сложившейся на руднике ситуации повинны и вы. Не только подследственные…

— То есть… как?

— Вы — директор комбината, руководитель и, значит, остаться в стороне от этой драмы не можете. Здесь, как хотите, есть прямая связь. А драма большая. И дело не во вредительстве, думаю — в беспорядках, анархии производства горного дела, а это уж прямая ваша вина. Об этом и на совещании говорили… Вижу, товарищ Буханов, вы не способны понять ситуацию: люди в вас не верят, да и вы сами в себя не верите. Выступление ваше ясно показало. Выходит, не сработаемся, товарищ Буханов. И вот вам совет: поезжайте в Москву и… не возвращайтесь. Что там, как вы поступите — ваше право…

— Вон как? — недобро спросил Буханов и криво усмехнулся: — А если… не поеду? Вам же не дано права меня снимать?

— Не дано — верно! Вы — номенклатура Москвы. Но нам дано другое право, — Куропавин чуть покосился на Портнова, как бы желая подтвердить — «верно, вот тебе и «бык», и повторил: — Да, право — при необходимости исключать из партии… За развал работы, товарищ Буханов. — Куропавин, уже не глядя на запаренного, нервного Буханова, больше не интересуясь им, заключил: — Так что подумайте. Завтра сообщите о своем решении. До свидания.

Буханов вскочил со стула и ринулся к двери.

— Н-да, бык вроде сдернулся, — в раздумчивости, негромко проговорил Портнов, и Куропавин уловил в его голосе насмешливость к незадачливому Буханову.

— Теперь можно и расходиться, Алексей Тимофеевич! — сказал Куропавин, вставая. — Спокойной ночи!

Долгим и добрым взглядом смерив Куропавина, Портнов молча кивнул и тоже поднялся — бодро, легко.

Утром Буханов позвонил, едва Куропавин успел войти в горком, сообщил: уезжает в Москву.

— Желаю… — машинально ответил Куропавин.

Телефон на приставке теперь звонил настойчиво. Куропавин, слыша длинные с короткими паузами звонки, никак не мог осознать, что происходит: перед ним лежала пожелтевшая картонная папка, в ней — листки его записей, помеченные тридцать восьмым годом, и он только что разговаривал с Бухановым… Что ему еще надо? Опять звонит… Поднял трубку, сказал:

— Товарищ Буханов, мы ведь только что договорились…

Из трубки голос — женский, знакомый:

— Какой Буханов?.. Миша, Миша! Это я.

— Галя! Прямо наваждение! — Куропавин начал смеяться, чувствуя, что не в силах остановиться: выходило глупо, нелепо, но это была своего рода разрядка, реакция на все, что произошло с ним.

— Что у тебя? Какой Буханов? Опять он появился?

— Да нет, Галя, нет, — переламывая смех, сказал Куропавин. — Наваждение… Белогостев на бюро потребует: план не выполнен, «козла» на свинцовом пустили… Вот и будет головомойка. В лучшем случае! Хочу свои предложения тридцать восьмого года по «Большому Алтаю» вытащить на свет: шахту «Новая» пройти, завод расширить. Конечно, война — это не просто, но надо, надо! Достал ту папку, вспомнил все, что было… Вот и Буханов приплелся. Ты хоть дома?

— Нет. Весь день будто белка в колесе… Операции, перевязки. Новых раненых принимали. Сейчас обход делала — вот в ординаторской, подремлю… — По ее голосу Куропавин понял, что она предельно устала: она всегда чуть растягивала слова, когда уставала, боролась со сном. — Раненые из-под Смоленска, Вязьмы, — после короткой паузы сказала она. — Ты домой не заглядывал?

— Нет, а что?

— А тебе на горком… От Павла или от Ирины… ничего?

Он понял: она связывала события под Смоленском и Вязьмой с судьбой сына. От него ничего не было, не приходило весточки и от его жены.

— Ты только не связывай Павла со Смоленском и Вязьмой. Почему он обязательно должен быть там? — желая ободрить ее, сказал Куропавин.

— Да потому, что это западное направление… Куда же его еще могли после Ельни? Куда?! — Она загорячилась, раздраженные нотки послышались в ее голосе, и в этом ее раздражении он почувствовал упрек.

— Что с тобой? Что происходит?

— Что? — нервно выговорила она, и голос ее переломился. — Ты спокоен. Ты — как ни в чем не бывало, а тут… — Она помолчала, справляясь с собой. — Сегодня привезли… Капитан Скворцов. Автоматная очередь в живот. Так на Павла — вылитый!.. Увидела — сердце остановилось. У него заражение. Сепсис. Просит: что хотите делайте, жить хочу… Понимаешь? С утра оперировать…

Куропавин не успел никак отреагировать, не успел, как ему хотелось, поддержать дух жены, — впрочем, он толком и не знал, как это сделать, сказал бы, скорее, обыденное, привычные фразы о войне, об общих бедах. Вряд ли нашел бы проникновенные слова, тем более в этом своем состоянии: теперь, в реальности, к которой он вернулся, он еще обостреннее чувствовал — Белогостев так не оставит после того разговора, «даст бой», последствия которого, пожалуй, будут определяться лишь одним ясным и безжалостным понятием: «разгром».

Все это вмиг пронеслось в сознании Куропавина, пока жена договаривала последние слова; и вдруг там, в ординаторской, откуда она говорила с ним, что-то изменилось. Он слышал голос жены, обращенный уже не к нему, а к кому-то другому, всполошный, растерянный:

— Что случилось? Со Скворцовым? Что?! Он, он… — И уже ему, Куропавину, пережатым спазмой голосом: — Все, Миша! Все-все…

Трубка заглохла, в ней отсекся голос жены.

### ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

##### 1

Весна, осень — погод на дню восемь…

Вот уж поистине неоспорима народная пословица! Идея Тимофеевна подумала об этом, глядя в замокренное, будто слезящееся и оттого, казалось, еще более грязное окно учительской, невольно передернув плечами под ношеной, великоватой жакеткой: предстояло прямо сейчас выйти наружу, в непогодь. И хотя в школе тоже было не особенно уютно, — облупившиеся голландки по распоряжению директора сторожиха протапливала лишь для видимости, «для погляду», как она выразилась, — дрова экономили на первую военную зиму, — однако здесь были все же стены, крыша, а на дворе — неприглядная мерзкая осень. Не только эта жакетка — ее с неделю назад, когда Идея Тимофеевна пошла на работу в школу, Матрена Власьевна достала из сундука, — выстиранная, пронафталиненная: «Чё уж, одевай, одевай!» — но и фуфайка, тоже макарычевская, были слабой защитой. Порывистый ветер целый день то стегал дождевой со снегом осыпью, то вдруг обрушивал сплошную стену ливня, за окном разом чернело, будто при затменье, ряды парт тонули во мгле, и ледяная зяблость тёркой проходилась по коже.

Она любила осень, но не самую позднюю ее пору межвременья — переход от осени к зиме: дисгармония в природе пугала ее, вызывала необъяснимые приливы тоски, жалости к себе; возникало желание забиться в уголок, спрятаться, поскуливать, как в детстве, когда болела и тело мурашило. У нее даже сложилось стойкое убеждение, что все ее невзгоды и злоключения выпадали именно на это роковое для нее время, и она ждала наступления его в обостренной настороженности: что-то обязательно случится, произойдет… Ей в такую пору приходили самые горькие, мрачные, надолго выводившие из равновесия мысли — о доле своей, несчастливости, о смерти.

Отца ее, Тимофея Казанцева, в их Курлаке, железнодорожном поселке, где исстари селились семьи кондукторов, паровозных машинистов, кочегаров, окрестили «казанской сиротой» — и не только в шутку, из-за созвучности фамилии, а всерьез — по причине многочисленности семейства. Породил на свет Тимофей Казанцев восьмерых детей, и семеро — девки. Хотел сына, в ответ на подначки кондукторской братии посмеивался: «Вот доберу до сына — стоп-сигнал зажгу». Лишь восьмым явился сын, и верно — зажег Тимофей Казанцев «стоп-сигнал».

В поселке слыл он чокнутым книжником: невелика выпала ему грамота — три класса приходской школы, а любил читать книжки «со смыслом», с «идеями». Недаром и дочерей нарекал по-своему — крестил чудно, невзирая на безутешные слезы жены: были Октябрина, Муза, Виктория, Эра, Жанна, Роза… Ей, третьей в этом ряду, досталось имя Идея. А последышу, сыну своему, Тимофей Казанцев давно приберег имя Ремаль — получалось оно из усеченных, а после спаянных воедино слов «революционный мальчик». В то, что мировая революция грядет, что она не за горами, он верил столь же безусловно, как в то, что за ночью наступает день, и он был убежден, что уж если не ему самому, то сыну его, Ремалю, бесспорно выпадет честь вершить ее, поэтому и имя его изначально должно быть особенным, соответствовать величию и яркости цели, подобно блистательным именам — Спартак, Робеспьер, Кромвель…

В редкие свободные минуты, облепленный, будто мошкарой, девишной командой, мелкой и сопливой, казалось и не росшей вовсе; он смастерил нехитрые поделки из тряпиц, лоскутков кожи, дерева: куклы, солдатики, свистульки; одаривал по строгому череду. У нее, Идеи Тимофеевны, хранилась все годы странная, вызывающая щемяще-жалостное чувство кукла из цветных лоскутков, в белых панталонах, в чепце конусом, с кистью на конце. Плоско-широкое лицо куклы, обтянутое мелкоклетчатой материей и густо насурьмленное, было рябым, словно изъедено оспой, — живого места нет: то ли чудная какая крестьянка, то ли ряженая шутиха. Вглядываясь в лицо куклы позднее, повзрослев, Идея Тимофеевна испытывала необъяснимое волнение: при всей несуразности, нелепости вида куклы в выражении ее лица, в ускользающей горько-тоскливой усмешке сквозило что-то отцовское, страдальчески-извинительное, несбывшееся. А когда на душе становилось неуютно, гнетуще и она доставала куклу, — впечатление возникало неожиданным и разительным: рябовато-насурьмленное лицо было простовато-беззаботным, смешливо-участливым, чудилось даже, будто кукла подмигивала: «Не горюй, держи хвост морковкой!»

Не догадывался Тимофей Казанцев, что его «творение» станет позднее вызывать столь противоречивые чувства у дочери. Однако и тогда, когда, подсадив Идею на колени и ладонью отерев ей под носом, вручил только что смастеренную куклу, дочь, вглядевшись в нее, спросила:

— Па, а она заплачет, да? Вся рябенькая… Жалко ее.

— Жисть — она вся такая, дочка, рябая, — только и ответил он, скорее для себя, в неохотной раздумчивости.

Теперь и этой памяти об отце не осталось: потерялась кукла, сгинула вместе со всем нажитым за недолгую жизнь добром. Пусть немногое было — уложилось в два чемодана да в два узла, но и тех чемоданов, тех узлов, в один из которых она сунула впопыхах, под бомбежкой, куклу, не было: как в воду канула повозка, на которую в суматохе, спешке навалом покидали вещи командиров погранотряда. Да и весь обоз не пришел в Рудню, как они его ни ждали. Уходили из Рудни уже под обстрелом — с тем, что оказалось у каждого при себе: заплечные мешки да авоськи. Позади, в райцентре, рвались снаряды, горели дома, а она бежала в поле, в ночь, притиснув к груди одной рукой узел с одежонкой, другой волочила онемевшую от ужаса дочь.

Прожил Тимофей Казанцев, получивший свою родовую фамилию от помещика Казанцева, недолго: скончался на сорок девятом году, и выпало это тоже поздней, скверной и нудной осенью. Отца принесли в дом его товарищи — поездные кондуктора, в засаленных, смоляно отсвечивавших робах, со смоляными лицами, лишь белки их глаз резко, бело-фарфорово горели. И вообще они казались привиденьями, явившимися неведомо откуда, хотя кое-кого из них и в черных масках, как думалось ей, она узнавала: одни бывали в их доме, другие жили в казенных домах на кривых улочках поселка.

Обнаружили «упокойника» в кондукторском тамбуре пульмана — присел в уголок, будто приустал стоять, затяжелели ноги, — так сидячим и нашли, окликать стали, тормошить, после смекнули: отошел в мир иной Тимофей Казанцев.

Сбившись тесно в угол, дети оцепенело глядели на узкую лаву, на которую уложили отца, сведя ему руки поверх форменной заношенной куртки, со страхом смотрели на ставшее чужим его изжелта-землистое лицо. За окном было темно от низких дождевых туч, скользивших под резкими порывами ветра, где-то скрипело, ухающе хлопало железо; мелкий дождь, будто кто-то из горсти сыпал пшеном, барабанил по стеклам — однообразно, бесконечно. И казалось, что и осенняя темень на дворе, и непогода, и оцепенение, и вой матери, хватавший за сердце, — все это навсегда, на всю жизнь.

Врезалось ей в глаза и это: вокруг лавы, на которой лежало тело отца, на щербатом, вытертом полу выбились птичьи стежки от капели, стекавшей с одежды отца, и те бледные водяные стежки вычертили на полу отчетливо силуэт отца — молчаливую, без плоти, тень его…

И с Кириллом у нее все перевернулось, пошло кувырком тоже в роковую осеннюю пору. В древнем славянском городе кривичей со старинным кремлем, вековыми липами и вязами, где все дышало русским, героическим — памятью о польском и французском нашествиях, — они, будущие педагоги, ощупали, что называется, каждый камень, излазили каждое примечательное место, улочки, берега тихого, небыстрого Днепра. Побывали в Успенском соборе на Соборной горе, в котором горожане взорвали себя, не пожелав встать на колени перед завоевателями-шляхтичами.

По осени, в год окончания института, вызрело у Кирилла решение — жениться. Торопил со свадьбой, настаивал — перед Ноябрьскими праздниками записаться в загсе, позвать на вечеринку немногих, без помпы, скромно, «потанцуем под патефон». Кирилл — заводила, комсомольский вожак, и его слова о скромности воспринимались естественно и не обидно. И поспешности его она, Идея, тоже тогда не придавала значения. Однако сама не зная почему противилась — уговаривала подождать до Нового года.

— Ну, почему, почему? — спрашивал он. — И потом… Новый год, сама, понимаешь, праздник вроде бы религиозный… Как воспримут? Подумай!

Они сидели на скамейке в городском парке, покойном и уютном; закатное солнце, прижигаясь сквозь липы, дробилось; живыми, трепетными бликами ложилось на жухлую траву, на дорожки, разметенные и чистые, подпаляло золотую бахрому листьев, тронутых бабьим летом. Светло чернел впереди, среди чугунной ограды, памятник знаменитому композитору с отлитыми навечно нотами из «Ивана Сусанина», и в тихости закатного дня ей слышалась не эта, мажорно-широкая, раскатная музыка — в душе жила другая, озорная, игривая, соответствовавшая ее настроению: она была красивой, уверенной, и рядом Кирилл, русоволосый, в белой рубашке «апаш» откидывал энергично прядь как бы прижженных волос. И она смеялась, заливисто, звонко, сама не зная, что с ней творилось, и, думая, что не к добру, не могла остановиться, задорила Кирилла, распаляла:

— Что торопиться, Кирюша? У нас впереди — вечность, так ведь? А ты еще не доказал, как любишь-то!

— Ну что ты говоришь! Что?! Как ты можешь?!

— Боишься, Кирюша, в Новый год? Вот и докажи, что наша любовь выше пересудов!

— Не в личном же плане — пойми!

Сердясь, он вскакивал со скамейки, отмахивал волосы, прохаживался, взметывая широкими брюками гребешки пыли, останавливался перед ней, нервничая, не находя веских аргументов, — когда сердился, у него пятачными кругляшками бледнели виски.

— -А вот можешь ты, Кирюша, поднять меня и пронести сейчас, как вчера у Днепра?

— Но… люди все-таки. — Он беспомощно озирался по парку: людей было немного.

— И что? Да и людей почти нет.

— Что? Что с тобой сегодня? — Он сел рядом, ноздри тонкого носа вспухли. — А может, тянешь, виды на того курсанта держишь? А я тут, дурачок…

— И верно, Кирюша, дурачок, раз до этого додумался. Я согласна. А тянула — не люблю позднюю осень: самые большие несчастья для меня выпадают. Рок будто…

— Ну какие глупости! Комсомолка — и мистика! Надо же! Надо! — горячился он, не зная, как теперь, после ее согласия, вести себя, — то брал ее за руку, то вставал, то садился, повторяя: — Я рад! Рад!..

Она его уже не слушала, как-то сразу охладев и к разговору, и к вечеру, к коротким золотым краскам природы: они в этот миг потускнели, угасли, — ей привиделось в этом недоброе знамение, хотя было все просто: солнце опустилось ниже, слабело, лучи не прожигали плотные кроны лип. Какая-то пустота, расслабление коснулись ее; мерцающее, неуловимое чувство утраты, возникнув, бередило, и она подумала, что если останется еще минуту-другую тут, в парке, то расплачется.

— Проводи меня, Кирюша, — попросила она.

Проснувшись утром, в тот предпраздничный день, она, еще в ночной рубашке, взглянула в запотевшее окно: не посветлело ли в природе, — неделю лили дожди, было ветрено, зябко, окраинные улочки развезло. Откинув ситцевую занавеску, протерла ладошкой стекло: шел мокрый, серый, будто пропитанный фабричной копотью снег, ложился в размешанную грязь, свинцово отливали в колеях лужи. Зябкость подползла под рубашку, вслед за ней к сердцу подступила нехорошая смута. Обернулась к подружкам по комнате:

— Ой, девчонки, предчувствие у меня…

— Не глупи! Волнуешься — вот и все твое предчувствие!

Пришел Кирилл раньше, чем уговорились идти в загс, — в праздничном шевиотовом костюме, при галстуке, пестром, широком, скованный, как ей показалось, из-за этой парадности. Потянул на берег Днепра, к любимому месту — лодочному причалу в затоне. Кто-то смастерил на берегу давным-давно для каких-то своих нужд дощатый навес, скамейку; под навесом было зябко, пахло грибной сырью, но им было уютно, счастливо.

На этот раз она попыталась его отговорить от похода к Днепру, сказала, что лепит снег, грязно и мокро. Кирилл погрустнел, и Марина, самая бойкая из подруг, тоже готовившаяся к замужеству, стрельнув недовольно глазами, подтолкнула Идею в бок:

— Это она со сна, Кирюша! Сейчас разгуляется, побежит.

По скользкой, разъеложенной тропке они подходили к затону с выволоченными на берег плоскодонками, и Кирилл, придержав шаг, не отпуская ее руки, сказал, что они с матерью ночью почти не сомкнули глаз. И она, тоже приостанавливаясь, недоумевая, спросила:

— Не спали? Почему, Кирюша?

— Знаешь — мама!.. Расстроилась, ну, из-за твоей родни… Думает, отбоя, мол, не будет — весь твой Курлак теперь…

— Вот как! — протянула она, и в тот же миг что-то словно оборвалось в ней, мятным холодком связало губы, и она с усилием пошевелила ими. — А ты… как ты думаешь?

Он молчал, на висках, под кепкой, мелово взбелели пятна: он, должно быть, понял, что зря сказал такое, крепче сжал ей локоть и, стараясь подчеркнуть, что чистосердечен, искренен с ней, проговорил:

— Да нет, пустяки!.. Можно отрегулировать…

«Вот оно, предчувствие! Выходит, моя родня, близкие мои — помеха… Не спали ночь, решали…» Она даже не додумала до конца — терпкость коснулась горла, накатили слезы, и, боясь, что они брызнут, польются ручьем, она высвободилась из его рук, бросилась по тропке назад.

Сквозь наковально-гулкие удары сердца она слышала — он гнался за ней, звал, о чем-то просил, однако в сознании ее замкнулось: бежать, бежать не оглядываясь! Добежав, запахнула дверь, накинула крючок и рухнула на кровать — слезы потекли неудержимо.

Подруги кудахтали возле нее, в дверь стучал Кирилл, но она сквозь слезы выкрикивала: «Пусть уходит, уходит!..»

С ней началась истерика, к полудню подскочила температура.

Неделю она отлежала в постели, похудела и ослабла. Кирилла подруги не допускали, встречали в штыки. По ее просьбе отбили матери и сестрам телеграмму: «Свадьба откладывается…»

И за эти дни Идея не один раз перебрала по череду, по косточкам всю свою непростую, небезоблачную жизнь. После смерти отца большая семья концы с концами сводила отчаянно: мать тянула лямку через силу, надрывалась, подрабатывала в разных местах, — то кусок хлеба принесет, то платье-обносок, ботинки с чужой ноги — примеряли, кому подойдет; возникали обиды и стычки, но обходилось, утихомиривались. В этих трудностях поднимались, взрослели они трудно, и мать сквозь слезы, случалось, восклицала: «Да когда уж вырастете, моченьки моей нет!..»

В голодный тридцать третий кое-как перебились, хоть и пухли, водянкой брались, но обошлось — не похоронили никого: по весне мерзлую картошку собирали в поле, терли ее да оладьи-тошнотники пекли на сухой, без масла сковородке, а потеплело — траву разную ели, супы варили — из крапивы, щавеля. Бойкий и шустрый Ремаль, единственный брат, пропадал на реке, таскал в подоле рубахи ракушек, крупных, в слизи и мшистых наростах; в чугунке, когда их варили, отвар становился замутненно-молочным, раковины распахивались, желтоватый комочек мяса прятался в их углублении…

И все же Ремаль не дотянул, как мечтал Тимофей Казанцев, до мировой революции: пережив голодный год, он, семилетний мальчик, в очередном, уже сытом, году погиб. Подряжал мальцов соседний с Курлаком совхоз для сбора вишен в саду. Вечером приносил Ремаль за труды ведро спелых, сочных ягод, усаживались, ели «колхозом»: приучила их всех судьба — что выпадало зарабатывать трудом, несли в дом, на общее благо. А в тот полдень прибежали к ним соседские мальчишки с дурной вестью: сорвался Ремаль с вишни, падая, напоролся на сук, прорвал грудную плевру…

Отмаялся в райбольнице двадцать восемь дней — скончался.

По молчаливому согласию всей семьи тянули ее, Идею, меньше принуждая к приработку, школу она закончила, а пристала пора с институтом решать, на семейном совете в один голос заявили сестры: «Ты самая красивая, тебе и идти — учительницей станешь».

Ее приезды домой всегда были праздником; сестры мечтали: «Вот, Идея, станешь жить в большом городе, наезжать будем — хоть на людей поглядим».

Ездил в тот последний год в их Курлак на летние каникулы и Кирилл. Познакомился с сестрами Идеи, пришелся вроде всем по душе, да они ему, видно, не пришлись: вон какие думы навеяли — помехой станут, объедят… Ночь не спали!

Побывала и она у него, вернее, у его родителей, на даче. Поразилась, даже оробела, увидев эту дачу: большой, ухоженный сад, с рядами яблонь, смородины, малины. Слышала от Кирилла: многие годы прикованному к креслу отцу, герою гражданской войны, после руководившему сверхсекретной стройкой и там, вдобавок к ранениям, покалеченному, правительство выделило дачу и сад. Как на чудо-терем, замерев в восторге, глядела она на рубленый, весь будто золотой, окрашенный желтой краской двухэтажный особняк, с замысловатыми резными балкончиками, деревянными точеными балюстрадами.

Чаем с крыжовенным вареньем в прикухонной комнате угощала их с Кириллом усохлая, воздушная, но подвижная и бойкая старушка, с пронзительно острыми, живыми глазами, дымчатый пуховый полушалок прикрывал ей узкие плечи. Кирилл, обращаясь к ней, называл ее удивительно непонятно и вместе точно — «Грушица». Пила она чай, громко прихлебывая, держа: блюдце на весу. Мать Кирилла Идея увидела сначала в окно: крупная, по-купечески дородная, полноликая, с гладко причесанными волосами, тоже с платком на плечах, но снежно-ажурным, невесомым. Она прошла перед окном с овчаркой, — та, рослая, укормленная, будто сознавая власть хозяйки, в почтении ступала чуть позади нее.

Встав на пороге, запечатав собой весь проем, мать Кирилла заулыбалась — переливались, плавились блестки в глазах.

— Чего ж, маманя, так скромно угощаете? — спросила напевно-низким голосом.

— Авось не обессудит, — вкрадчиво отозвалась Грушица, — пока не наша. А вот ежели станет нашей — станем и потчевать по чести!

Проплыв под скрип половиц, мать Кирилла присела к столу обдала изучающим, откровенным взглядом:

— За компанию, если примете…

Помнила Идея и второе свое посещение дачи: из-за болезни Кирилла — он простудился, упросил через товарища навестить его.

Все на даче были заняты весенней приборкой — снимали зимние рамы, мыли стекла, подкрашивали балкончики; какие-то люди работали в саду. В ярком солнечном дне земля, прогреваясь, парила, хмельной дух ее входил побудительным беспокойством, жаждой к порыву, к доброму делу: Идея тоже включилась в работу — с ведром и тряпкой в руках взбиралась на подоконники, торопила Кирилла, вызвавшегося ей помогать. Не знала она, что за ней наблюдали, пока не услышала негромкий голос Грушицы:

— Шура, глянь, ловка, вся в тебя! Не уступит, поди…

Бледный после болезни, умаявшийся Кирилл ухмыльнулся довольно:

— О тебе… Считай, приняли!

А с ней произошло странное: будто облили водой, силы разом угасли — спрыгнула с подоконника, сказав, что опаздывает по делам, — ушла.

Не слышала она уже, как та же Грушица вслед сказала:

— Норовиста, да што уж, объездится!

В тот день, когда встала с постели, проболев после разрыва с Кириллом неделю, подружек в комнате не было — ушли в институт. Нетвердо прошлепала меж кроватей к окну — потянула догадка: выпал снег. Не доходя до окна, вытянувшись на цыпочки, заглянула поверх занавесок и застыла: на непрочной еще, немерзлой земле лежал снег, он укрыл улочку, притрусил дома на противоположной стороне, сниклые цветы в палисадах — было невесомо, светло-трепетно…

Оделась, странно улыбаясь, поглядела в круглое зеркальце на свое осунувшееся, опало-бледное, с размытой синеватостью под глазами лицо. Отправилась в центр города, купила пудру «Рашель», баночку румян, в парикмахерской завила волосы. Долго, неумело пудрилась, подвела щеки румянами — в конце концов осталась довольна своим видом: вроде и не провалялась неделю в кровати.

Когда оказалась потом в проходной военного училища и к ней вышел вызванный дежурный с красной повязкой на рукаве, затянутый ремнями, фатоватый, с будто подклеенными усиками, улыбаясь сказал: «О, слушаю вас», она попросила вызвать курсанта-выпускника Анатолия Теплова.

— Причина, конечно, очень важная? — с игривым сомнением протянул дежурный.

Он беззастенчиво оглядел ее, и она поняла, что в простеньком, поношенном пальто, в резиновых ботиках, напомаженная, напудренная, с шикарно завитой головой выглядела довольно странно. Но знала: все равно — красивая! И, задетая тоном дежурного, отсекла:

— Да, важная!

— Постараюсь помочь! Если выпускной курс на стрелковом тренажере, тогда хуже…

Щелкнув каблуками, он ушел, и она долго сидела в комнате для посетителей, думая — дежурный не нашел Анатолия или просто не захотел искать. Потом пришло в голову худшее: вдруг Анатолий не пожелает ее видеть, не придет, — заговорят гордость, самолюбие?

Сколько раз она подводила его, унижала, выискивая самые нелепые отговорки, чтоб не встречаться с ним, случалось, открыто выпроваживала за дверь, когда тот заявлялся к ним в комнату Не глупый же, видел, знал все — и о Кирилле…

Оставаться в приемной, голой, с одинокими столиками, становилось все труднее — та решимость, с какой она явилась сюда, таяла в ней. Она загадала, взглянув на электрические над дверью часы, звякавшие, когда стрелка перескакивала на очередное деление: вот отобьет еще пять томительных делений — она встанет, уйдет. Что будет дальше, как после поступит, поведет себя — не представляла: в ее сознании, казалось, возникла незримая и непроницаемая стена, прочно заслонившая даже самое близкое будущее.

Анатолий появился в дверях внезапно, и она сразу поняла, что он не догадывался, кто ждет его. Открыв дверь и шагнув через порог, он машинально прищелкнул каблуками. Ей он показался повзрослевшим, возмужавшим и каким-то словно бы новеньким в надраенных хромовых сапогах, в шинели, сшитой, наверно, к выпуску, сиявшей пуговицами, стянутой ремнем. На левом рукаве шинели сверкнули командирские угольчатые шевроны.

Она не видела его с полгода — с того праздничного вечера в институте, на который пришло с десяток курсантов. Пришел и Анатолий. В тесном фойе, где танцевали, народу скопилось много, было пыльно и душно. В углу на столике после шуршащего разбега патефон разлил тягучие звуки танго «Брызги шампанского», первые пары вошли в круг. Оглянувшись — не появился ли из коридора Кирилл, отлучившийся на минуту, — она догадалась: сбоку встал Анатолий, и она на миг заколебалась — отказать? Почувствовала — неловко, и, кладя правую руку ему на плечо, в то же самое время увидела Кирилла,, пробиравшегося к тому месту, где она ждала его.

Анатолий заговаривал с ней, она отвечала односложно, неохотно — знала, что Кирилл ревновал ее к Анатолию, называл его «тот курсант», знала, что он будет нервничать, выговаривать, провожая ее домой.

Оторопь у Анатолия сменилась удивленьем, он слегка вскраснелся, однако голубые глаза, на миг дрогнувшие, как бы затем прояснились:

— Ты?! Что случилось? Дежурный просто сказал — кто-то ждет…

— У тебя есть минут пять? Можешь проводить меня?

— Конечно! — В поспешности он открыл дверь, придержал и, когда они оказались за проходной на пустынной улочке, осторожно повторил: — Но… скажи, что случилось? Болела — вижу…

— Переболела. Прошло.

— Ну вот, марсианские загадки! Полтора года знакомы, а ни одного серьезного разговора.

Полтора года… Они познакомились на городском пляже у Днепра. В воскресенье она с подружками долго загорала, купалась, а перед обедом, в самый пик жары, собираясь домой, решила в последний раз окунуться, поплавать. Заплыли далеко, и тут Маша Шурочкина, заводила, скорая на всякую проказу, сказала: «Девки! Вон курсантики на лодке, — глядите сейчас!» Саженками поплыла навстречу лодке, в которой были двое курсантов, и вдруг ушла с головой под воду, а потом вынырнула, завопила: «Ой, тону! Тону-у-уу-у!..»

Все это было близко — и Маша Шурочкина, и лодка с курсантами, и они, подружки, сами в этот миг растерялись: точно ли Маша чудит или вправду приключилась беда? В лодке забеспокоились, стали быстрее грести, курсант на корме вскакивал и садился. Лодка была совсем рядом с Машей, когда ее голова в очередной раз появилась из воды, и курсант, сидевший на корме, низко нагнулся, чтоб дотянуться до нее. Маша вдруг легко отмахнула в сторону, и курсант, не удержав равновесия, бултыхнулся за борт, бурун воды вскипел над ним.

Вынырнув, курсант отфыркивался, беспомощно барахтался — фуражка качалась на воде зеленой копешкой. Кое-как с помощью товарища перевалился в лодку, и товарищ направил ее к берегу, Маша уже на берегу извинилась перед мокрым и неловким Анатолием; он принялся снимать с себя то одно, то другое, в конце концов остался в трусах, обвислых, прилипших к телу.

Всей гурьбой они развешивали по кустам ивняка его обмундирование, раскладывали на траве подмоченные документы.

После Идея не могла вытравить из памяти этот случай, всю эту картину — и его, сердягу, продрогшего, жалкого, смешного…

Она шла машинально, не слышала, как ступали на подтаявший брусчатый тротуар ее ботики, не чувствовала знобкой свежести, подступавшей под ее ношеное осеннее пальто; после слов Анатолия о том, что у них не было «серьезного разговора», она неожиданно для себя ощутила ворохнувшуюся вину перед ним, неловкая улыбка тронула ее губы.

— Сядем, Толя. — Рукой в варежке она показала на заснеженную скамью под старой согбенной ветлой. — Скажу серьезное…

Он поспешно смахнул перчаткой пушисто-влажный снег с лавки; она села и, глядя мимо него, на два следа, отпечатавшихся на снегу — от ботиков, с узким шажком, и — крупные, от сапог, сказала:

— Вот такой разговор, Толя… Если нравлюсь, женись на мне.

Будто от укола, он передернулся, отчужденно, с болью отозвался:

— Смеешься? Ты всегда так… Зачем ты?

— Нет, я серьезно, Толя.

Она выдержала его пристальный, неверящий, вроде бы даже скорбный, исходивший откуда-то из дали дальней взгляд, и вдруг там, в глазах, что-то в мгновенно осветленном смерче смешалось, и он сломился, уткнул лицо в ее руки, в шерстяные ее варежки.

##### 2

Порывы ветра стеганули по коленям Идеи Тимофеевны, чуть прикрытым юбкой, и она невольно оглянулась на деревянное мокрое строение школы, приземистое и неказистое, в котором все же было теплее, уютнее, чем тут, среди разгулявшейся непогоды. Она поправила низко повязанный полушалок, натянула его на подбородок, оставив открытыми лишь глаза и нос, и пошла, увязая в ледяной, жидкой грязи. Просторные, не по ноге резиновые сапоги хлябали, отшлепывали голенищами по икрам. Она свыклась уже с таким одеянием — телогрейка, полушалок, резиновые сапоги, принимала как должное: по военному времени все тут — и мужчины и женщины — ходили так, в ватниках, резиновых сапогах.

Впрочем, она была даже рада этому дару, свалившемуся будто с неба. Иной раз ей приходило пугающее: что бы она делала, не окажись тогда на вокзале добрая душа, не обернись судьба Матреной Власьевной, приютившей их с Катей у себя и после удивлявшейся: «надо же, как быват», — у нее и невестка, и внучка тоже Кати, а теперь вот и третья Катя!

Отворачиваясь от секущих струй, стараясь идти не прямо, не грудью вперед, а боком, — так, казалось, легче было преодолевать наскоки встречного ветра, — она припомнила, что назвать дочь Катей захотел Анатолий, назначенный после выпуска комиссаром на заставу. Она и слова его помнила: «Ты у меня — уж ладно… — И не договорил, выразительно вздохнул. — А вот дочь будет настоящая пограничная. — И пропел: — «Пусть он землю бережет родную, а любовь Катюша сбережет…» Она тогда спокойно восприняла его желание — Катя так Катя.

Анатолий, став ее мужем, живя с ней, нес трудный крест. Понимала в душе, что незаслуженно платила ему не добром, однако не было это сознанием своей вины, а вроде бы лишь неловкостью из-за того, что Анатолию все открылось, все стало известным. Она даже жалела его — он почернел, замкнулся, узнав о ее связи с Кириллом, об их тайных встречах, наездах Кирилла в их пограничный городок.

Женившись тоже впопыхах, почти вслед за замужеством Идеи, Кирилл не оставил ее — приезжал, уговаривал бросить все, уехать вместе в глушь, на восток, учительствовать, залечить взаимные раны, начать «нашу жизнь», а Катя не будет помехой: он ее удочерит. Догадывался ли Анатолий раньше о ее неверности или нет — она не знала, да это и не заботило ее. Обнаружилось все вдруг: в дом, где жили семьи начсостава погранотряда, прямо с вокзала нагрянула Ксения, жена Кирилла, нервная, некрасивая, коротко стриженная, в красном вязаном берете, с узким, потертым, тоже красным ридикюлем, который она тискала беспокойными тонкими пальцами. Однако большие, выразительные глаза ее — что заметила Идея — таили боль и печаль. Войдя и стрельнув взглядом на Идею, сказала не ей, а Анатолию, уже одетому, собиравшемуся на стрелковые соревнования: «Я к вам как к ее мужу!..» Идея Тимофеевна ушла в соседнюю комнату их тесной начсоставской квартирки, чтобы не присутствовать при ее объяснении с Анатолием. Чувствовала дрожь в ногах, разом притупившийся слух, она все делала машинально там, во второй комнате: прикрыла спящую в кроватке Катю, трогала на этажерке книги, перебирала в деревянной коробке «кубари» Анатолия, петлицы, гильзы от малокалиберки, просеченные узким бойком по краю шляпки, — Анатолий в отряде был чемпионом по стрельбе из «тозовки».

Потом отыскала свою куклу, ту самую, из цветных лоскутов, в белых панталонах, с чепцом-конусом, — ряженую шутиху, завалившуюся за чемоданы в углу комнаты, и ужаснулась: плоский рябой лик примялся, по глазу и носу перекосился, глянул на нее страшно… Словно бы что-то толкнуло Идею, и, отложив куклу, распахнула дверь, — Анатолий стоял, а Ксения, сидя на табуретке, промокала платочком глаза.

— Дело твое, Анатолий, можешь слушать, но… я сама все расскажу!

— Не надо, — как-то деревянно отозвался он, не поворачивая головы. — А вас я прошу, — в той же деревянности сказал уже Ксении, и та, задержав руку с платочком у виска, смотрела в ожидании, — не приезжайте больше, не тревожьте и меня, и мою жену… — На спаде голоса добавил: — Все это непросто… Извините и… всего доброго.

Поправив ремень с портупеей, взял с вешалки фуражку и ждал, когда Ксения поднимется с табуретки. Она в недоумении, не понимая, казалось, его слов, вставая, проговорила:

— Но вы… Я же хотела открыть вам глаза…

— Она — моя жена. Разбирайтесь с вашим мужем.

Ксения к двери двигалась боком, точно боялась подвоха, и уже возле двери, повернувшись на выход, узкоплечая, обтянутая цветастым шелковым платьем, ткнулась лицом в платок, путая шаг, вышла за дверь.

Не сказав Идее ни слова, Анатолий, сгорбившись, вышел вслед за Ксенией.

К вечеру позвонил: срочно отправляют на месячные сборы в округ, зайдет посыльный, возьмет чемодан.

Да, не безоблачно складывалось у них с Анатолием, вспыхивали ссоры — повод для них давала она, и верх в ссорах брала тоже она. Анатолий был покладист, нес свой крест стойко и после стычек и размолвок обычно уезжал то в командировки, то сутками пропадал на ученьях, сборах, совещаниях.

А Кирилл не переставал наезжать, и случалось у нее — тоска хватала за горло: впрямь разорвать все одним махом и ему, и ей, уехать с дочерью подальше, в Сибирь, начать с Кириллом новую жизнь. Но всякий раз в душе неприметно, необъяснимо, будто яд, обнаруживались растравляющие сомнения, перед глазами возникал расплывчатой и раздражающей тенью Анатолий с его святошеской терпеливостью, пульсировал подавленный голос: «Ты хоть не так в открытую — в городке все знают…» Взрывалось в душе, и она валилась на кровать, завывала по-бабьи, в исступлении поносила и себя, и Кирилла, и Анатолия: «Ну побил бы, побил! Исколотил бы хоть раз!»

А когда Кирилл приехал ровно за неделю до того рокового воскресенья, до начала войны, нервничал, говорил о напряженности, провокациях, о предчувствиях войны, просил ее решиться, пояснил, что Ксения смирилась, готова дать развод, — Идея сказала: «Уезжай, Кирюша! Не знаю, не разберусь еще… А случится, порешу — сама найду».

Война порешила все по-своему: разделила их всех, разбросала в разные стороны. И где сейчас Кирилл со своей запоздалой мечтой бросить все, начать «нашу жизнь»? Анатолий, о ком в сердце хранится, точит болевая, сверлящая память? С того отъезда на границу, по заставам, она больше не видела его, ей лишь второпях, в суматошливости сборов сказали в штабе отряда: «Политрук Теплов на границе, выполняет боевую задачу».

Выходит, война начала писать на скрижалях жизни по-новому не только твою, Идея Тимофеевна, судьбу, но и многих, а точнее, всех людей — и по-своему, верно, сочтет добро и зло, подведет под них одной ей известную черту, спишет и твои путаные, неправедные дела, и твои прегрешения?..

##### 3

От Матрены Власьевны Идея Тимофеевна знала о судьбе Катерины, невестки Макарычевых, чем-то схожей по бабьей доле с ее собственной. Знала и о сложных отношениях братьев — Кости и Андрея: Матрена Власьевна иногда вскользь роняла слова, чаще же, когда разговор касался ее сыновей, замыкалась, костенела, морщинистые, но еще полные губы стискивались, казалось, неразъединимо. В то же время, по природной своей сметке, Матрена Власьевна в точности, пожалуй, угадывала судьбу своей жилицы: Идея Тимофеевна иной раз дивилась, становясь в тупик от догадок хозяйки, — откуда, как? Сама она не открывалась, Матрена Власьевна не досаждала въедливыми расспросами, а поди ж ты, невзначай, сочувственно подавала реплики — и в самую точку!

Как-то затеялся у них разговор о войне, затеялся непроизвольно, сам собой — о том, как раскидало это злосчастье людей, разбило семьи, изломало, исковеркало привычный уклад жизни: поток эвакуированных не сбывал в Свинцовогорске, людей селили в бараки на Ванявке, Стрижной яме, те, кому везло, оседали в домах горожан. Тогда об Анатолии и вспомнила Идея Тимофеевна, вслух подумала: ничего не знает, где и как крутит его война. Самой ей показалось, будто естественно, не нарочито вышло это у нее. Матрена Власьевна возилась возле шестка, погромыхивала металлической заслонкой, а она, сидя на лавке, неумело наматывала портянки, собираясь на смену в топливный склад. По запаху она догадывалась — на шестке чугунок с горячей картошкой, две-три из них, вместе с щепотью соли, завернутой в клок бумаги, сунет Матрена Власьевна в карманы ее ватника: «Заморишь червячка! Пошвыряшь тот уголь, потаскать бревна-от!..»

Натягивая с усилием неподатливый резиновый сапог, отстукивая каблуком по плахам пола — не в меру намотала разного тряпья, — Идея Тимофеевна даже и забыла, что сказала о муже, и вдруг услышала от печного закутка:

— Выдать, не дюже, милая, у тебя с ним ладно шло.

— Почему, Матрена Власьевна? — резковато отозвалась Идея Тимофеевна, ощутив нежданную вспышку необъяснимого протеста.

— Когда б люб да мил — с языка б не сходил! Вот оно как получатся…

— Всякое бывало, Матрена Власьевна!

Та тяжко вздохнула у печки.

— Так оно: когда рядом — не ценим, а вот потерям — то уж… Костя в семье что был, что не был. А теперь-то где он? Сам-от Федор Пантелеевич ночами, чую, мается, горюет…

От шестка послышались всхлипы, должно быть, Матрена Власьевна прослезилась, и Идея Тимофеевна представила, как та промакивает концами платка сморщенно-взмокшие веки. Желая разуверить хозяйку, еще сама толком не понимая в чем, сказала:

— Анатолий добрый, душевный был человек…

И ужаснулась, открыв, что вышло о муже в прошлом: «был».

— Знамо дело! — примирительно отозвалась Матрена Власьевна, то ли из деликатности, то ли старалась совладать с подступившей слезливостью.

Она страдала, болела за своих сыновей: за Васьшу и за Костю, где-то пропавшего на войне без слуху-духу, и за Андрея, жившего рядом, но не с ними, за его бобылью долю, и за Гошку, которого теперь из-за войны она тоже нечасто видела — с отцом отстаивал на заводе не одну смену, приходил, отсыпался и до очередной смены исчезал из дому, будто ветром его сдувало. Знала Идея Тимофеевна, хоть и мало еще жила под крышей дома Макарычевых: черняво-жгучие, узколицые, с чертами какой-то нерусской, не славянской иконописи, рослые да жилистые мужики Макарычевы были раннелюбы — и младший Гошка не составил исключения. Случалось, в добром расположении, напускно строжась, Федор Пантелеевич ронял: «Гляди, мать, пострел этот вскорости заявит: женюсь, мол, на Садыковой дочке, — с Бибигуль бы потолковала». — «Ай не толковала? — отвечала ровно Матрена Власьевна. — Толку чуть, хуть на аркан обоих вяжи…»

О двоих из сыновей Макарычевых — Косте и Васьше — Идея Тимофеевна могла судить лишь по коротким, «под настроение», рассказам Матрены Власьевны. Маленькая фотография Васьши, примостившаяся в нижнем углу рамки, — Василий наголо, под машинку остриженный, оттого все «не макарычевские черты» обострены, заметны — невольно притягивала ее взгляд: чудилось ей что-то общее, хотя и ускользающее между сыном Макарычевых и Анатолием, ее мужем. Вроде бы все в отдельности черты, когда она мысленно сравнивала, оказывались разными, непохожими — рот, губы, нос, разрез глаз… Может, вот печаль, тоскливость в глазах, печать какой-то обреченности? Она, случалось, отмечала такое у Анатолия: вдруг повеет, дохнет безысходностью, Гибельностью, однако отмахивалась: «Глупости! Придумываешь страсти-мордасти!»

И все чаще заставляла себя — не глядеть, не сталкиваться взглядом с той маленькой, притулившейся в углу рамки фотокарточкой, но всякий раз ее манило взглянуть туда, в простенок горницы: не ведала она, что в нынешней ее неустойчивой неприкаянной из-за военного лихолетья жизни искала, не догадываясь о том сама, опору в своем прошлом, в недавней еще жизни, казавшейся и прочной, и по-своему даже удачливой. И потому эта возникшая умозрительная связь между Анатолием и макарычевским сыном обретала свою важность, свою суть. Давно подмечено, что человек, сколь бы ни было его прошлое неярким, даже постылым, каким нередко представляется оно по живым своим следам, — утрачивая прежние привычные уклады и опоры жизни, оглядываясь на это прошлое, видит его по-иному, обнаруживает в нем ранее скрытые от взгляда достоинства, неоцененные преимущества и радости.

Теперь Идея Тимофеевна, хотя и не во множестве, все же отыскивала в своей недавней жизни светлые, незамутненные родники. Чаще в голову приходили моменты их мира и лада с Анатолием, когда он бывал особо внимательным, казалось, прощал без остатка ее грехи, тянул в клуб пограничников, в кино, на вечеринки, словно весь возрождался, обновлялся. Перед ней открывались и мужество, и благородство Анатолия, его святая терпеливость — рождалось чувство своей вины, усиленное безвестностью его теперешней судьбы…

Вставали и воспоминания о Кирилле — где он в этом водовороте? Однако она тотчас гасила, отметала их в суеверной опасливости: мнилось, что допускала кощунство перед памятью о муже, — ведь в военной грозе, бушевавшей там, на западе, в живых он, по всей вероятности, не остался.

И ей поначалу тут, в Свинцовогорске, куда ее занесло ветром войны, казалось, что и ее песенка спета, что вместе с дочерью Катей сгинет в безвестности с голоду-холоду, вот только спустится с Ивановых белков зима, грянут свинцовогорские морозы; и уж вовсе было просто глупо даже подумать, что душа ее, опаленная, затверделая в мытарствах и бедах, открывшихся для нее в реальных понятиях «эвакуация», «беженцы», могла отойти, помягчеть.

И все же, все же…

Андрея Макарычева за время житья в доме его родителей она видела три раза, и то мельком, в спешке, а говорила с ним и того меньше — дважды. Тогда, во время выгрузки угля на топливном складе, и во второй раз, когда он, верно по дороге в своих разъездах, заскочил в дом, взял стопку белья. Трудно и назвать такое разговором, просто — мимолетная встреча.

Она тогда одевалась в горнице; голос его услышала из сеней — упругий и будто подкаленный, — Андрей Макарычев что-то говорил матери. У Идеи Тимофеевны непроизвольно екнуло сердце, и, отметив это, противилась, корила себя — ну и что, пришел — и подумаешь… Разговор был пустячный, ничего не значащий; возможно, Матрена Власьевна, зная, что за переборкой жилица, не побуждала сына к откровенности и, однако, не утерпела, спросила о Катерине, невестке, — встречает ли ее? Идея Тимофеевна вся замерла, обратилась в слух: что ответит?

«Не встречаю. Откуда взяла?»

«Откуда? Люди говорят. На роток не накинешь платок, известное дело…»

«А что говорить? Нечего говорить, мам…»

Ушел от разговора, не захотел открываться, а у нее ни с того ни с сего будто полегчало на душе, влажная теплинка коснулась щек; она не сразу услышала, когда Матрена Власьевна стала говорить о ней: как помогает ей отпаривать, отогревать сбитые, опухавшие на работе руки, мажет их конопляным маслом. То ли она сама затеяла этот разговор, то ли о ней, Идее Тимофеевне, спросил Андрей Макарычев… И она заволновалась от давно забытого, утраченного за эти военные месяцы женского чувства: о ней говорят, и, может, он, Андрей, по-мужски, не без тайного умысла и интереса спросил о ней. Потом она даже подумала, грустно усмехнувшись над собой: каких же малых крох достаточно от жизни, чтоб уж и воспрянуть духом, испытать волнение? А ведь что ты ему, какой интерес к тебе может быть у него, человека занятого, привороженного прочно, годами той Катериной, женой брата, — какой? Никакого!

Не слушая уже, что происходит за перегородкой, Идея Тимофеевна оделась и вышла, даже не обратила внимания на то, что в передней уже не было ни Андрея, ни Матрены Власьевны, — они стояли на подворье. Андрей прилаживал что-то на дрожках. Увидев спускавшуюся по ступенькам крыльца жиличку, Матрена Власьевна встрепенулась, замахала, будто крыльями, полами накинутой телогрейки: «Так чё ж я, старая! Картошку приготовила, у загнетки, — не взяла?»

«Спасибо, Матрена Власьевна, — сказала Идея Тимофеевна, сама убедившись, что вышло сдержанно, не душевно, будто эта пожилая женщина повинна в той крошившейся в груди Идеи Тимофеевны стылости, и добавила: — Сегодня, может, отпустят пораньше — на разгрузке немного вагонов…»

И, как бы выказывая свое полное равнодушие к тому, что Андрей, стоя у дрожек, увидит ее в этом неказистом одеянии, повязанную-полушалком, в ватнике, в раздутых от портянок сапогах, быстро шла по двору, увидела буланого меринка, дремавшего в оглоблях, стопку белья на передке дрожек. С вожжами в руке Андрей обернулся, оглядел ее, будто что-то знал о ней особенное, и в душе ее поднялось непредвиденное — дерзкое, колкое.

Он поздоровался, и она сдержанно ответила. А дальше…

Она и теперь, вспомнив об этом, испытывала неловкость, стыд от тех своих слов — обидных, резких, после которых он сник, узкое лицо его замкнулось, стало некрасивым и неприятным. Ее подтолкнул сказать ему такое его же вопрос — почему он так легковесно спросил, где ее муж? Знал, что жили они с Анатолием не в ладу-согласии? Тогда она не подумала ни о чем — лишь ворохнулась обида, и она выпалила: «Он там, где и полагается быть настоящим мужчинам. Не ошивается в тылу, как другие…» Конечно, она не права! Сотню раз не права, несправедлива. Ни за что ни про что обидела человека. Сейчас эти мысли обостряли чувство виноватости, и она, вроде бы не желая того, однако снова и снова возвращалась к ним, ловила себя на том, что они, мучившие и снедавшие ее, были желанны, она испытывала в них какую-то настоятельную потребность.

Она не знала еще себя, свою женскую душу, в которой жалостливые, противоречивые начала, сплавляясь, обретают очистительную силу, способны воспалить, порой вопреки логике, благоразумию, возвышенные, поражающие разум чувства, которым, кажется, нет ни оправдания, ни порицания и перед которыми можно лишь застыть в смиренной покорности.

Порывистый ветер закидывал мокрые хлопья снега за ворот телогрейки, затруднял дыханье, и Идея Тимофеевна как раз подумала о том, что она поступила скверно, обидела его, даже оскорбила, — он же обошелся с ней великодушно и благородно…

Когда на другой день на топливный склад пришла директор школы, отыскала ее, спросила: «Вы Идея Тимофеевна? Педагог?» — она сначала не поняла, что нужно от нее этой женщине, одетой, как и она, в резиновые сапоги, закутанной в полушалок, вот только вместо ватника на ней была суконная шубейка. Ответила: «Была, да вышла! Теперь к углю приставлена».

Женщина в шубейке была в возрасте: сеточка морщин опутала подглазья, верхняя губа в вертикальных просечинах, — сказала: «Я ведь с добрыми вестями… Первый «б» без учителя. На фронт взяли. Позавчера. Я за директора».

Тут только дошли до Идей и смысл вопроса, и причина появления женщины, и она обмякло осела на бурт смерзлого угля, — железно гремя, полетела совковая лопата; слезы, будто скопившиеся за долгие дни ее мытарств, хлынули безудержными ручьями, и она закрыла голицами лицо. После, отведя голицы от лица, не зная, что щеки, подбородок, нос ее были в грязных потеках, проговорила: «Извините меня…»

С душевной простотой директриса сказала: «Вот возьмите платок, вытритесь. Все уже согласовано о вас».

Тогда в радости Идея забыла расспросить — как и почему ее нашли? Кому она обязана? Все оказалось столь невероятным и неожиданным. Принялась отряхиваться, приводить себя в порядок, вытирать лицо платком, который враз загрязнился, закидала директрису вопросами: «Первый «б»? Большой класс? Сейчас прямо? Сразу?» И уже потом, когда директриса ушла, Идея Тимофеевна осознала всю наивность, несуразность своих вопросов, своей готовности тут же идти в школу, предстать перед классом — чумазой, в пропитанной угольной пылью одежде, прикоснись — взбивались тучки.

Бесконечную, как ей показалось, ту, последнюю, смену, возя тачку с углем, откидывая на бурт совковой лопатой литые каменья, она закончила поздно, по-темному. Домой бежала, будто не было привычной смертельной усталости, ломоты во всем теле, пугающего безлюдья проулков и пустырей вдоль Филипповки.

Дочь уже спала на привычном месте — в углу, на сундуке. Как убитые, умаявшись, отстояв у ватержакетов две смены, спали Федор Пантелеевич и Гошка, и только Матрена Власьевна бодрствовала в прихожей, готовя назавтра какую-то снедь: ее «мужики» до рассвета поднимутся и уйдут на завод. Сбросив у двери сапоги, босиком прошлепав по полу к красневшему чреву печи, Идея Тимофеевна ткнулась, будто телок-опоек, лицом в плечо Матрены Власьевны, и та, вроде нисколько не удивившись, участливо спросила:

— Ай невмоготу? Вон — и бадейку, и горяченькой водицы приготовила.

— Нет, Матрена Власьевна, конец угольному складу, завтра в школу, опять с первоклашками.

— И ладно! И гоже! — подхватила та скороговоркой, отирая губы концом передника, и видно было в отблесках огня от печи, как воссияли в искренней радости ее глаза, обрамленные морщинисто-мягкими, скраснелыми от слез веками: должно, она перед самым ее приходом всплакнула о своих сыновьях, печаль старила ее ото дня ко дню приметнее. — Так-то по уму-справедливости будет. Довольна, поди?

— Прямо будто с неба свалилось! Какому богу кланяться, не знаю.

Отойдя, Идея Тимофеевна стала раздеваться у двери, сбросила ватник, повесила на гвоздь полушалок и впервые за эти дни, вернувшись с топливного склада, хотя и была усталой, не испытывала привычных угнетенности и безысходности, от которых хотелось залиться горькими, неизбывными слезами, а порой даже приходили мысли: так вот однажды бы не подняться, умереть — лучшего и не сыскать исхода… В ту минуту в ней жила лоскотная бодрость, вся она была собранной, подтянутой, молодо-красивой, переодевшись в креповую кофточку, короткую юбку, хотя и застиранную, но чистую, плотно облегавшую бедра. Матрена Власьевна, взглянув на нее, сразу поняла в ней то новое, чего еще не улавливала в своем состоянии сама Идея Тимофеевна, — глядела от шестка, полуопираясь на черенок ухвата.

— Уж какой в ём бог! — сказала она. — Человек. Днем заскакивал, опять на митинг какой-то угорело летел аль на собранье, так сказывал: в гороно, мол, звонил, чтоб место тебе подыскали.

— Андрей Федорович?! — в изумлении спросила Идея Тимофеевна, еще до конца не постигая услышанного.

— Кто ж ишшо! — с чуть подчеркнутой горделивостью отозвалась Матрена Власьевна.

— Вот не ожидала! После моих-то слов…

— Слова — не пуля, не убьют. Дела и те обходяца, если люди близкие… Вон с самим-то было у меня! Когда переехали сюда, на Свинцовом и начинал, — послали его на Урал, подучица, значит; к ледоставу повернулся, на харьюзов сходил, а тут мороз ударил, харьюзы в анбаре — ледышки… В самый раз, грит, по-уральски растолканкой угощу. Приносит такого крупненького, молоток берет. Положил харьюза на чурку, побил молотком не спеша по спине, что по камню, так и треснула на ём кожа с чешуей, мясо оказало… Сам-от молоток в сторону, руками — за хребтину, сломал ее, потом посыпал солью: «На, ешь, вкусно!» Отшатнулась: мать моя, есть сырь! Ни за што! Не селедка, чай. А после обомлела: он всю ее до косточки разобрал, только подсаливат да нахваливат. А я одно думаю: как целоваться теперь с ним?.. И прорвало — заревела недоеной буренкой, через слезы говорю: осквернил рот. А он: «Дура!» — давай целовать, а я реву и плююсь… — Матрена Власьевна коротко, в довольстве засмеялась, щуря мелкосетчатые веки, скользнула шершавой рукой по губам, будто смахивала давний привкус. — После какое уж требовать! Приохотилась к растолканке, нравилось, когда мясо поплавица, сок пустит.

Сейчас, свернув к «аэропланам», где жили Косачевы, идя по пустой притихлой улице, осклизаясь, то и дело сдувая набегавшие к губам потечины от таявшего снега, забивавшего глаза, ноздри, она сама не знала, что лицо ее отеплилось неверной улыбкой.

— Заходите… По делу, знать, раз по такой слякоти?.. Вон как снегом-то залепило! Нам не привыкать — местные, ко всему вроде приноровились, да и то вон непогодь-то ровно с цепи сорвалась! На смену, в рудник идти — так всю аж мурашит.

Говорила Катерина спокойно, со сдержанностью, которую улавливала Идея Тимофеевна. Отправляясь сюда, в дом старого бурщика Петра Кузьмича Косачева, у которого сейчас, по военной поре, жили его дочь и внучка — обе Кати, — Идея Тимофеевна не ожидала столкнуться, что называется, лицом к лицу с молодой хозяйкой: ей почему-то представлялось, что застанет дома жену Косачева, Евдокию Павловну, — и теперь, встретив Катерину, испытывала неловкость, смущение.

Катя-старшая, как назвала ее про себя Идея Тимофеевна, помогла раздеться, сама отряхнула у порога фуфайку, — все делала энергично, ловко. И смущение, скованность от нежданной встречи — «вот она какая, невестка Макарычевых, вот из-за кого в разладе братья и бобылем ходит Андрей», — скоро улетучились, и Идея Тимофеевна, сама того не сознавая, что допускает бестактность, упорно, словно ее тянуло магнитом, смотрела на молодую хозяйку. Тайное сверлящее женское любопытство снедало и подпекало ее: в чем, в чем ее сила? Точно от того, найдет ли она ответ, поймет и откроет разгадку этой женщины или нет, зависело что-то очень важное для нее самой, для ее судьбы.

Катя, как теперь видела Идея Тимофеевна, была не столько броско красивой, сколько своеобразной внешне: при гладкой прическе волосы надо лбом выпрастывались и кудрявились; дуги бровей, узкие, полого закругленные, четко рисовавшиеся на чистом высоком лбу, были подвижными, даже нервными, и, казалось, отражали малейшие изменения ее чувств, ее настроения, что придавало своеобразную прелесть лицу, живую неотразимую одухотворенность. Большие глаза, золотисто-темные, прозрачные, завораживали, притягивали. Кожа лица — Идея Тимофеевна отметила с шевельнувшейся женской завистью — гладкая, шафранно-бархатистая; даже удивительно, что работа там, под землей, выходит, не попортила ни цвета кожи, ни этой бархатистости. И все же от ее проницательного взгляда, острой сметки не ускользнула еле наметившаяся сеточка под глазами; значит, и ее не пощадили, оттиснули свою первую печать военные невзгоды, неведомая судьба мужа.

— Проходите к столу, — пригласила Катя, отворачиваясь от пристального взгляда гостьи. — Только вот угощенье… Чай с баданом, наша местная заварка, и он пустой. Мать в лавке — отоварить карточки ушла. До войны бы шанег, пирогов поставили…

— Нет, спасибо, — поспешила отказаться Идея Тимофеевна. — На минуту только. Из-за вашей дочери Кати зашла. Вас ведь тоже… Екатериной зовут?

— Катериной. Теперь-то что? Легше стало: люди одним узелком сразу трех Катерин стали вязать…

И она взглянула, пожалуй, в первый раз открыто на Идею Тимофеевну. Усмешливость, не ядовитая, скорее сочувственная, скользнула, будто тень, в ее крупных, красивых глазах.

— Не понимаю — о чем вы?

— Что ж не понять? — спокойно вздохнула та. — Открыто, как на этой ладони, — она подняла руку с чисто скобленного стола, и Идея Тимофеевна отметила, что ладонь у нее разработанная — пузырилась мозольными уплотнениями. — У вас тоже Катерина… Известно: пусти уши в люди — всего наслушаешься! — И шагнула в печной закуток — изогнулись, вздыбились брови. — Самовар поставлю. Только вскипел. Согреетесь хоть.

Принесла чашки, стеклянную вазочку с несколькими кусочками колотого сахару, поставила на стол самовар, отливавший медным глянцем, — он тонко пел на излете, угли в поддоне затухали, подернулись налетом пепла.

Деревянная лестница с перилами вела на второй этаж, в проем потолка передней комнаты, — Катя разлила бадановый настой по чашкам, позвала, подняв голову к проему:

— Кать, учительница пришла проведать! — Вверху послышался надсадный кашель, и Катя сказала: — Вон хрипает еще! Жар поотступил, а ведь бредила… Отстанет в школе, поди?

Поспешно сказав: «Нет, ничего, наверстает», Идея Тимофеевна все еще думала о ее судьбе, старалась понять, чем она, эта женщина, приворожила Андрея Макарычева, что в ней кроме внешней привлекательности еще скрыто, — ведь не могло же только одно это держать долгие годы, привязать столь прочно и неодолимо? Уяснив, что словами: «Люди одним узелком сразу трех Катерин стали вязать» Катя высказала в открытую, прямо то, что втайне приходило ей самой в голову — они вроде даже соперницы, — Идея Тимофеевна, подсознательно стараясь показать, что у нее нет ни вражды, ни противоборства, стала пояснять, что прошли в классе за неделю, пока болела Катя-младшая, — по письму, арифметике, чтению.

Катя в какой-то рассеянности, сошедшей на нее, смотрела на чашку, курившуюся парком, большие глаза затянуло задумчивой поволокой, словно бы подступила давняя, закоренелая дума.

Идея Тимофеевна поднялась:

— Извините, вам на смену… А я — узнать о Кате, и все. Вот еще к Машковым надо зайти.

— Беда там на носу, — отозвалась Катя и тоже поднялась. — А чаю бы для согрева еще выпили!

— Нет, спасибо, пойду! За дочь не беспокойтесь — не отстанет, пусть поправляется. — И, уже снимая с гвоздя полушалок, сказала с участливостью: — По фотографиям в доме Макарычевых знаю вашего мужа… Так — ничего? Никаких вестей?

— Ничего… Ни вдова, ни мужнина жена. Самый раз обижать. — Голос ее дрогнул, но она, секунду помолчав, снова ровно сказала: — У вас ежели чего с Андреем Макарычевым, — что тут, мужик он и есть мужик, — так дегтем не стану мазать… Уж извините, что так напрямик. Чтоб знали. Своей судьбы с верхом хватает. Одного Кости.

И отошла к столу — убрать самовар, чашки.

Идея Тимофеевна надела набухшую фуфайку, чувствуя, что подступили, навертываются слезы. Разум подсказывал ей: Катя и должна была поставить все на свои места, ничего дурного она не сделала, прямота ее была честной, благородной. И все же чутьем улавливала — не до конца, не все тут правда, и она, не сказав ни слова, толкнула от себя скрипнувшую дверь.

Порывы ветра не утихли, были сыро-хлесткими, однако снежные заряды словно выдыхались, иссякали, срывались уже жиденько. За Свинцовой горой, невидимой в мути, желтело растекшееся пятно, будто растерли яичный желток, — низкое, закатное солнце не пробивало толщу сбитых облаков.

Идея Тимофеевна в стесненности, сжавшей сердце, не заметила, как миновала поворот, как в отдалении на пустынной улице, скрадывавшейся в мутности, показалась одинокая женская фигура. Кто-то негромко окликнул ее и раз, и другой, и только тут Идея Тимофеевна догадалась — звали ее, — и, останавливаясь, огляделась в недоумении: кто бы мог звать? Наконец узнала директрису, Ксению Михайловну, которая жила где-то тут, в этих «аэропланах».

— А вас в школе дожидается командир. На костылях пришел из госпиталя.

— Анатолий? Муж? — бегучий холодок подполз к ее сердцу.

— Видите ли… не муж. Но о муже вашем. Вместе с вашим мужем в бою том… — Ксения Михайловна подбирала слова, и губы ее подрагивали — На заставе, что ли. Отход какой-то там…

— Что — убит?!

Свой собственный голос оглушил Идею Тимофеевну, словно открывшееся ей, страшное, чудовищное, о чем она всерьез не думала, хотя знала о го́ре у других людей, в других семьях, всколыхнуло в ней все, она бросилась назад, потому проулку, которым только что шла от Косачевых, и не услышала, как вслед директриса сказала:

— Вы бы огородами! Так к школе ближе!

### ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

##### 1

На третий день Костя Макарычев и Кутушкин набрели на вырубку леса. В полном изнеможении, вконец обессиленные, грязные и заросшие, молча, кое-как раздергав кучу веток, оставленных при порубке, улеглись, прислонившись друг к другу спинами, и, сморенные усталостью, удушливым запахом мокрого дерева, терпкой прелью листьев, уснули.

Тогда, в то короткое время между клацнувшим затвором и выстрелом. Костя успел подумать: конец, под елью и подохнет, как бездомная, паршивая собака, и никому не будет до него дела, и на том точка в этой жизни, и какой она была глупой, крученой-верченой, так и кончаться ей в одночасье глупо. И — ни Катьши, ни родителей, ни Андрея-брата — одним махом, будто секачом, разрубится…

Выстрел подстегнул Костю с земли, и, глядя на бешеного, яростного Кутушкина, еще державшего на весу винтовку, он, думая лишь о том, ч т о тот сделает в следующий миг, залепетал: «Ты что?! Сдурел? Сдурел — да?!»

И под угрожающим, свирепым взглядом Кутушкина поднялся сначала на колени, после и на ноги. Молча дождавшись, когда Костя встанет, Кутушкин на удивленье обыденно и просто сказал:

— Шинелишку подымай да поторапливайся: теперя могут в точности нагрянуть.

…За двое суток почти не разговаривали: днем Отлеживались, прятались, ночью продвигались на отзвуки боя, на погромыхиванья, которые снова стали слышны ближе, отчетливей. На привалах Кутушкин снимал петельный узел с горловины вещмешка, доставал по картофелине, жевали пресную, безвкусную мякоть; сделав глоток из бутылки, тамбовчанин передавал ее Косте, тот тоже делал глоток, жидкость легко скатывалась по горлу — постное масло. Все это — и картошку, и бутылку постного масла — Кутушкин выложил на другое утро после стычки, после «взрыва» под елью: растолкал Костю, спавшего на подстилке из еловых веток; и тот, садясь, увидел спросонья разбросанный, уже потухший костер и на расстеленном солдатском полотенце грудку печеной картошки, темно-зеленую бутылку с бумажной затычкой. Кутушкин покосился, сказал:

— Она, бульба-то, с сыринкой, но есть все можно. Костер порушить пришлось: дымина до неба, накроют, гляди. С утра-то вон все самолеты идут, ровно табуны, бомбить. Фронт, поди, близко. — И первым взял картофелину.

Картошка лишь сверху успела пропечься, обуглиться, в середине же хрумтела первозданной сыриной, брызгала соком. Поели, давясь, с отвращением, и тамбовчанин, затягивая вещмешок петлей, сказал:

— Червяка заморили, обманули — все дело! Подфартило! Вышел — тракт недалече лесной, ну и глядь, подвода… Старый человек едет. В Верею добирается. Домой, грит. Ну, и что было, отдал. — Он вскинул за плечо мешок. — До Вереи-то верст десять. Передовая, грит, за ней. А нам уходить надо: не ровен час — до тракта-то рукой подать.

И они заковыляли тогда в заглохлую пасмурь леса.

…Костя Макарычев проснулся в ознобистом колоченье и сначала не разобрал — вечер ли, день ли. Однако сразу понял, откуда озноб: кругом было бело, притрушено снегом. Кутушкин лежал сбочь, отвернувшись, съежившись, оттого, должно быть, показался маленьким, каким-то обиженным. У Кости сквозь нудившую в голове от контузии боль пронеслось: «А ты, ты его там, под елью, довел, довел…» Тамбовчанин вздохнул, будто ему передалась эта мысль, приподнялся, не понимая со сна, что произошло, откуда этот снег вокруг, почему Макарычев, нагнувшись над ним, уставился что те на новые ворота.

Костя наконец срывающимся голосом произнес:

— Ты того… тамбовчанин, не держи… не держи, слышь, зла за дурь. Известно… с дурака-от что с младенца… спрос.

Выполз из груды хвороста, встал, обхватив руками голову, покачивался на ослабленных ногах, — казалось, не удержится — рухнет. Однако удержался, устоял.

Позднее они «завтракали».

— Знамо — нервы! От них все! Они все перекрутить могут. И в малом, и в большом. Вот скажу, перекрутит нам немец нервы, возьмет верх над нами — и хана, считай. А не перекрутит — и гляди, что еще выйдет… Не перекрутит — вера есть! — Кутушкин добродушно философствовал, примолкая, отдавался, казалось, с удовольствием другому занятию: по-мышиному погрызывал картошку, поджимая округло губы, верно, чтоб не терять брызгавший сок, потом опять зачинал: — Вот и с Катей твоей так-то… От нервов, от них. Вишь ли, переломить бы чуть себя, помягчеть, а они, эти нервы, не дают. Не-е-е, куды там! Характер, грят. Оно конешно — характер. А все и есть нервы. Приезжал к нам ученый, в наше Красное, собирали на лекцию, в аккурат и сказывал…

Снова мелкий хруст: точит, грызет Кутушкин картошку, и уже от этого похрустывания, а не от пресного, крахмалистого вкуса Костю подмывает, мутит, — откусив от своей картофелины кусок, глотает его, не жуя, давясь.

— Ты вот отпиши ей, письмо отпиши — расскажи все как есть, оно и враз легче станет. Нервы-то и отпустят. И ей опять же выйдет послабленье от перекрутки в жизни. И радость выйдет.

— Отписать! — невесело говорит Костя. — Когда и как?

— Оно будет, будет! Вот к своим возвернемся — и сколько хошь будет!

Оба замолкают. В плотном воздухе — далекий гул канонады, слитный, утробно урчащий, будто гигантский хищный зверь терзает добычу, ворчит растревоженно.

Ворота смастерить — значило не створки, не «распахи» отладить, остругать, красоту узорную навести, чтоб ворота после «играли, глазу радость придавали», — значило с початку «верею сработать». Отобрать для нее кряж, крепкий, литой, чтоб с «корневым» узором был, чтоб «звенел, тыщу лет в земле стоял», вытесать верею — столб воротный — основу, опору ворот, на которую они навешиваются. Ладно слажена верея, прочно в земле укреплена — быть и крепкими на века воротам. И уж если нарекли таким именем поселенье в древности, которому без малого уже шесть веков от рода-начала, то такое не по случайности, не по прихоти вышло — по прямому назначению, по цели и смыслу нарекли.

Так и вышла-получилась Верея: заложили на границе Московского княжества новую крепость, коей вместе с соседним Можайском надлежало быть воротами, заступить путь ворогам, а коли так — «бысть» новой крепости Вереей: воротным столбом, опорой тех самых ворот.

Полки Верейской крепости, городище которой отвесным валом сходило к естественной водной преграде — реке Протве, участвовали в осаде и взятии Казани. В честь этой знатной победы, в честь ратных заслуг верейских полков в городище, на лобном месте, заложили и построили соборную церковь — Рождественскую, сестру-ровесницу московского Василия Блаженного, тоже возведенного в ознаменование Казанской той победы. Полагали даже — и тем гордились верейские ратники, — что в результате подкопа под крепостную стену, что сделали именно их смельчаки-добровольцы, миной взорван был источник и тем предрешен исход общего штурма Казанской крепости, ее падения 2 октября 1552 года.

Топтали, пылили дороги через Верею польские шляхтичи, «крылатые конники», несли на своих пиках в Московию на царский престол одного за другим новоявленных царевичей Дмитриев, нареченных в народе Лжедмитриями, — несли, да не приживались они на Руси, «непроками» выходили: одного прямо на свадебном пиру убили; другого позже уж и не пустили в стольную Москву, лишь в Тушине затяжным лагерем встал, а после почил бесславно в Калуге — прикокнули, «тушинским вором» припечатали в народе. Третий и того хуже: где-то вспухнув пустяковым чирьем, да так и не вызрев, не набрав и сколь-нибудь значимой силы, чтоб двинуться на Москву, лопнул, растекся невзрачной и дурной лужицей…

И не сохранила русская земля зримых отметин бесславных походов тех «непрок» — стерла, счистила, будто ядовитую плесень, и где приняла в себя их непутевый прах, не токмо по православному обычаю не оставила креста — символа христианского, но и иных мало-мальски достойных зазубрин.

Зато бережно, с материнской печально-горькой лаской хранит земля память о своих славных сыновьях, чьи подвиги, бессребреность, готовность к жертвенности ради Отечества, мира-общества запечатлены в веках святынями, чистыми и непорочными.

Памятью о веках и людях возвышается Верея славным городищем своим, высоким и видным, над речкой Протвой, задумчивой, в ветвисто-ветельных берегах. Добрая история ее отразилась и в стрельчатых улицах, и домах, смастеренных любовно, и в пятиглавой красоте надречной церкви Ильинской, и в том древнем мудром старце — Рождественском соборе. В сумрачно-печальной подклети его, как бы спрессовавшей за столетия безмолвие и торжественность, покоится прах генерала-партизана Дорохова, героя Отечественной войны восемьсот двенадцатого года.

Через маленькую Верею рвалась наполеоновская армада к Москве, и сам император, и его маршалы достойно оценили стратегическую роль и значение крепостного городка. Огнем ширившееся в тылу наполеоновского войска партизанство заставляло французов ставить охранные заслоны, расслаблять ударный свой кулак: в Верее французы оставили гарнизон из вестфальских немцев, присягнувших императору Наполеону, ражих, сильных детин с берегов Рейна и Везера, охочих до жратвы и мародерства, рачительных, дотошливых в службе.

Поборы, грабежи средь бела дня, чинимые пришельцами из Вестфалии, ускорили решение Дорохова — покончить с гарнизоном мародеров-насильников в Верее. В одну из ночей отряд Дорохова и партизанские ратники двинулись к укреплениям, обновленным захватчиками, — вышли сюда туманным сентябрьским утром. Откосный овраг помог людям Дорохова накопиться неприметно, а с рассветом русские солдаты и партизаны кинулись, предварительно сняв часовых, на укрепления, на вал, ворвались в крепость, пленили гарнизон, застигнутый врасплох. «И валом и палисадом обнесенный городок Верея сорван был отрядом генерала Дорохова; и не подумали б, что городок сей защищаем был малым числом войск: в нем взято одними пленными триста семьдесят семь рядовых… и знамя», — скажет об этой храброй вылазке не менее знаменитый Денис Давыдов. Наградой герою, возглавившему дерзкий и смелый захват крепости, была золотая сабля с алмазами, с надписью «За освобождение Вереи». И пожелал герой-генерал после уж, в 1815 году, когда коснулось его предчувствие скорой кончины, чтобы останки его были преданы земле в городке-крепости, о чем и написал в письме к миру-обществу: «Если вы слышали о генерале Дорохове, который освободил ваш город от врага Отечества нашего, почтенные соотчичи, я ожидаю от вас в воздаяние дать мне три аршина земли для вечного моего успокоения при той церкви, где я взял штурмом укрепление неприятеля, истребив его наголову, за что дети мои будут вам благодарны…»

Похоронную процессию и катафалк с телом Дорохова — верейцы тотчас ответили генералу добрым согласием и почтением — горожане и окрестные крестьяне встретили далеко на лесной дороге и длинные версты несли на руках гроб, захоронили, замуровали в подклеть Рождественского собора, в котором чуть меньше чем за три года до того Иван Семенович Дорохов слушал в волнении пышный праздничный молебен в честь геройского и победного штурма крепости.

А позднее — поднялся на крутом валу, встал во весь рост памятник гусарам, как бы сплавив в литой бронзе не только геройские стати генерала-партизана, но и целых поколений его мужественных товарищей, русских воинов. И будто бы едино слитым взглядом смотрят они из дали времен на город, на «верею» — воротный столб: крепок ли он, прочно ли сработан, держится ли…

Ни вала старого городища, ни оврага, некогда откосного и глубокого, ни палисада — сплошного частокола из заостренных свай, — ничего такого не обнаружили Костя и Кутушкин, случайно выйдя утром лениво зачинавшегося дня в Заречье, в низинную часть Вереи. Они не представляли себе и того, что это и есть Верея, что ночное зарево, по которому они ориентировались, вспухавшее неярко, лимонной полоской в низком небе, вывело их именно к Верее. Усеянная палыми листьями земля под ногами была скользкой — снег, высыпавший накануне, перед вечером, застигший их на лесной порубке, подтаял, лежал теперь обрывками грязных кружев.

Костя, опередивший поотсталого тамбовчанина, наткнулся на изгородь из неровных, ошкуренных колышков, пришитых к кривым слегам. Тот еще не вышел сюда, на открытое место, из-за куста вербняка. Костя даже попятился назад к кусту, подумав, что высунулся, не ровен час — полоснут из автомата.

— Огороды, — сказал Костя подошедшему Кутушкину, — прямо-от. А там, кажись, избы, улица идет.

Оба заступили за мокрый куст, осматривались. Действительно — за огородами, сквозь деревья, проглядывал рядок домов, однако на улице не было ни одной живой души, точно люди перед неведомой стихией или мором снялись и ушли. Кутушкин безбоязненно, морщась от боли, опустился возле куста, принялся стягивать разрезанный по голенищу сапог, перематывать раненую ногу. Костя, чувствуя сосущий голод и ноющую усталость, тоже присел: была не была.

— А, эвон, живая душа! — сказал тамбовчанин. Достав из-за пазухи листья подорожника, он приложил их к ране и теперь доматывал тряпку, покряхтывая и тужась.

Увидел и Костя: наискосок, в избе, прятавшейся за темными кронами яблонь, из трубы потянул чахлый дымок.

— Беляши небось хозяйка затеват, нас ждет-поджидат, тамбовчанин, — усмехнувшись, проговорил Костя.

— Ждет не ждет, а наведаемся, — натягивая сапог, ответил Кутушкин. — А винтовку, слышь, придется зарыть: патронов больше нет, а в штыковую атаку навряд ли доведется пока ходить. Обратно пойдем-погоним немца, тогда и возвернемся, заберем.

Спустя минут пять, оглядевшись и не найдя ничего подозрительного, они отыскали в огороде ямку. Кутушкин достал из вещмешка нательную нестираную рубаху, разорвал ее, обмотал блестевшую никелем казенную с затвором и дульную с отомкнутым ножом части, уложил винтовку в ямку, засыпал глинистыми комьями, оглядел кривой столбик снизу вверх, — должно, старался заметить место. Поднялся с неохотой, словно, схоронив винтовку, он что-то отрывал от себя.

Потом они проковыляли по взрыхленной земле через картофельную полеглую ботву к сараю, видневшемуся на задней стороне двора; пологая, под ощерившейся дранкой, крыша сарая посередине прогнулась, зеленый мох большим овальным пятном разросся в прогибе. Решили: пока окончательно не рассвело, проникнуть в сарай, отоспаться за день, обсохнуть, ночью уйти — передовая где-то близко, — прорвутся к своим.

Теперь в их представлении «свои» уже не было тем прежним узким понятием — их первая рота, их взвод, комроты капитан Шиварев, взводный «младшой» Чайка, замполитрука Сивцов. После долгих и трудных блужданий в тылу врага понятие «свои» неимоверно расширилось, включало в себя многое, — за ним стояли войска, Красная Армия, сражавшиеся с фашистами, и Москва, и родная Кутушкину Тамбовщина, и Свинцовогорск Кости Макарычева, и Волга капитана Шиварева, и Днепр, о котором Чайка, светясь узким, с пушком на верхней губе лицом, мечтательно говорил: «Днипро — це писня».

Должно быть, земля, несмотря на ранний час, понемногу начала прогреваться, а может, еще не успела отдать накопленное за день тепло: кружевные лохмотья снега заметно истаивали. Космы тумана, то редевшего, то уплотнявшегося, поднимались пеленой, и под ее прикрытием, огородной тропкой, вдоль которой тянулись кусты бузины, Костя и Кутушкин подошли к сараю, уже различали и прохудившуюся его заднюю стенку.

Они подступили к пролому в бревенчатой стене. Заглянув в него, Костя оглядывал затененную пустынность сарая, в которой через щель дверных створок чуть просачивался свет. Различил у поленницы, куда свет почти не достигал, женщину. Нагнувшись, она накладывала на руки дрова — поленья глухо постукивали.

Возможно что-то почувствовав, она разогнулась, вглядывалась напряженно, еще не видя их; к тому же и они сами, заметив, что она разогнулась, в опаске отшатнулись. После Костя, снова выставив голову в проем, позвал шепотом:

— Мать!.. Мать!..

Она вздрогнула и, так и держа поленья на руке, двинулась к пролому и теперь, подходя, вся открылась — в телогрейке, повязанная полушалком средних лет женщина.

— Ой, да что же вы?! Откуда? — вполголоса спросила она. — Немцы кругом! Вчера танков нагнали, а в ночь кудысь ушли…

— Сестра, как бы до ночи перебыть, просушиться, а там — к своим! — перебил ее Костя. — В сарае бы вот…

Озираясь, она понизила голос:

— Да как же? Как?.. Откуда сами-то?

— Один из Тамбова, а я — свинцовогорский.

— Свинцовогорский?! — удивилась она и, отложив поленья на старую рассохшуюся бочку, отряхнула полы ватной куртки. — Брат у мужа там. Слыхали, может, Востряков Семен Иванович… Нет?

— Ульбинской ГЭС директор? Слыхал…

— Что же, что же делать-то? — засуматошилась она, и глаза ее возгорелись живым, тревожным огнем. — Немцы в доме… Офицерье — жрут, гуляют. Муж где — не знаю. Уходить бы вам! Часовой с автоматом следит, куда да что понесла… Говорят, обыскивают, хватают по Верее красноармейцев.

— Мокрые мы, обсушиться бы, — повторил Костя.

— Не знаю уж как… Полезайте за поленницу. Еду после принесу. Только бы часовой с автоматом не унюхал.

Они пролезли в проем; Косте застоялый древесный дух показался теперь благодатным; и он уже представил, как они сейчас заберутся, спрячутся в углу, за высокой поленницей, угреются, подсохнут; Кутушкину он помог — раненая нога болела, и тамбовчанин поеживался, превозмогая боль.

Он успел поднять с земли свой вещмешок, который просунул в проем раньше, чем полез сам, — за сараем громко заговорили, дверь от удара распахнулась, со скрипом и визгом откинулась. В свете, плеснувшем всем троим в лицо, они увидели высокого немца в шинели с черным ремнем, в каске, с автоматом — крупные руки сжимали его. Должно быть, в опешенности немец втянул худую, обмотанную шарфом шею, отступил назад и истошно взревел:

— Хальт!.. Хенде хох!.. — Вскинул автомат, развернул дулом прямо на них. — Матка, цурюк! Хенде хох!

Они стояли не двигаясь, хотя в гортанном от испуга и напряжения крике слышали какой-то приказ; в пяти метрах от них вороненым круглым отверстием выцелился ствол автомата, над ним — массивным наплывом мушка…

Позади, за дверью сарая, накатывался топот ног, возбужденные переклики чужой речи.

##### 2

К школе она прибежала, думая, чтобы только хватило духу, сил дотянуть последние метры до крыльца. На ходу сдвинула полушалок к затылку, сорвала петли с металлических пуговиц телогрейки, но облегчение вышло малое — задыхалась, ноги вырывала из грязи с невероятными усилиями. Лишь где-то, будто в точечном участке мозга, огненной иглой жгло: «Убит, убит! Анатолия нет… Ксения Михайловна пощадила, не захотела сказать правду!»

Она знала, что в школе идут уроки — с начала войны работали в три смены, часть школ в городе была занята госпиталями, — и, однако, подбегая, испугалась: ну как в школе никого нет и человек тот, командир, не дождавшись ее, ушел?!

Рванулась к крыльцу, к обитой рубчатым, потрескавшимся дерматином двери, открыла ее, длинным коридором доковыляла к учительской и увидела на стуле человека в шинели, белевшую культю, замотанную бинтами, у спинки стула — костыли. И пошатнулась, опустилась на стул возле двери.

— Вы — от Анатолия? Вы его видели? Он… что?!

За тот короткий срок, пока, расставшись с директрисой, добежала сюда, она, вероятно не любившая мужа, в жгуче запоздалой виноватости перед ним, в угрызениях совести пришла к выводу: узнай она, что убит Кирилл, а не Анатолий, она бы не испытала этого поразившего ее, как удар, отчаяния. Она была искренней и беспредельно честной в эти минуты в своих чувствах к Анатолию. Впервые, пожалуй, поняла: Анатолий — ее муж, и, уйди он из жизни, с ним ушло бы главное — рухнула бы жизненная опора. Что ж, известно: жену с мужем некому судить, кроме бога…

От раненого командира не скрылись ее меловая бледность, широко, в ужасе распахнутые глаза, обморочная обессиленность. Он отметил, что она лишь волевым усилием удержалась на стуле, и, движимый порывом, забыв о своих костылях, подхватился было, но тут же, застонав, осел, закусив нижнюю губу, на стул.

— Извините… — Он силился справиться с болью. — Голень раздробило… Настаивали на ампутации…

В своем несчастье, оглушенные, подавленные им люди чаще глухи к несчастьям других, — Идея Тимофеевна, видя его состояние, но не принимая сердцем, в нетерпении повторила:

— Вы — от Анатолия? Что… Что с ним?

— Вы, в общем, понимаете, как вас нашел, — заговорил раненый, рукавом шинели смахнув пот со лба. — Мы с Анатолием некоторое время были вместе, в одном отряде. В тот день нас обоих вызвали в штаб, дали предписание — командирами рот в один батальон. Начштаба — наш, в общем, комбат по училищу — приказал: пообедать — и на передовую. В общем, обедаем в командирской боковушке — скатерть, крахмальные салфетки… Вспоминаем. Теплов, то есть Анатолий, беспокоился, не знал, что с вами, куда эвакуировали. Мол, сердце болит, и вообще, говорит, конец мне, чувствую… Ну, отговаривал его. Семья-то у меня еще до двадцать второго к родителям уехала, каждый год там. На Саратовщину…

— Так и говорил — конец? — переспросила она.

— В общем, да… Ну, да такое у каждого, — война! Кто же знал, что близко к правде…

— К правде? Так — убит?! Говорите же!..

— Извините… Доедаем уже первое — вермишелевый суп… Договорились с Тепловым, то есть Анатолием, — ну, знаете, письма, мол, от семей, в случае чего, получать и взаимно отписать, что и как. И вдруг меня снова к начштаба, — после узнал: комбата соседнего убило, меня, в общем, вместо него. Это уже у начштаба узнал. А тут, в общем, ахнуло: стекла зазвенели, штукатурка посыпалась. Упали на пол. Больше разрывов нету. В сердце стукнуло: в том конце, где ели с Тепловым… Бросились по коридору, а там, в общем, коридора и нет — балки торчат. Ясень у окна стоял — так повален. В общем, трое красноармейцев-поваров да Теплов…

Замолчав, он потупился, то ли преодолевая боль, то ли восстанавливая душевные силы, чтоб говорить дальше, а может, просто не знал больше ничего. Идея Тимофеевна теперь видела его узкое лицо, как бы наклеенные маленькие усики, печать усталости, страданий, отразившихся в глубоко посаженных глазах; раздражало часто повторявшееся присловие «в общем» — чем-то далеким, позабытым растравляло ее память.

Порывисто подалась вперед:

— Да говорите!.. Что с ним? Что дальше?

Верно, уловив ее раздражение, он распрямился слегка, — глаза в удивлении распахнулись, и болезненная тень скользнула по впалым щекам.

— Дальше?.. — осторожно повторил он и прокашлялся. — В общем, там были уже люди. Из-под обломков вытаскивали бойцов… Анатолия, в общем, тоже вынесли. Ну, гимнастерка будто решето. Кровь… Глаза закрыты. К медику бросился, — в общем, говорит, дышит. Увезли в «санитарке», а бойцов похоронили.

Закрыв лицо руками, Идея Тимофеевна низко угнулась на стуле, — голос командира, теперь заглушенный, был ей неприятен, и она лишь думала, что нет, не хватит сил остановить его, попросить замолчать.

— В общем, очутился я в батальоне, а что с Тепловым, не знаю. Куда-то отбился санбат, — немец нас прижал… В тот же самый день в почте — ваше письмо… К вечеру, отписать не успел, — меня из танка, в общем, угостило: контузия, да вот нога… И по госпиталям — ни писать, ни сидеть… На сортировке услышал — Свинцовогорск, попросился. Письмо ваше к Теплову вот, сохранил. А нашел наугад — учительница, мол…

Громыхнули костыли — он, силясь, поднялся; воздухом пахнуло по рукам Идеи Тимофеевны, и она отняла их от лица. Он стоял перед ней на костылях, держа в руке конверт.

— Думал, вам, в общем, что известно. На часть писать — так есть ли она? — Он помолчал, не зная, должно быть, что делать — уходить ему или стоять. — И аттестата нет, не получаете денег?

— Нет, ничего не знаю. Не получаю.

До капли, до предела отдав в этот выпавший ей день всю силу, все запасы нервных возможностей, — уроки с первашами, посещение Макарычевых, теперешний разговор об Анатолии, — она все же поднялась, разогнулась, чувствуя удушливость, стала раздергивать сбитый к затылку полушалок.

Вошла директриса с улицы, остановилась, глядя то на раненого, то на Идею Тимофеевну, точно желая понять, что здесь произошло, — тоже развязывала тяжеловатую шаль на голове. Поняв, что надо уходить, раненый положил на край стола письмо, пошел к выходу, скрипуче отзывались истертые доски под костылями. У двери полуобернулся, сказал с жалкой усмешкой:

— А вы меня не узнали, Идея Тимофеевна… В общем, дежурным по училищу я был, когда вы курсанта Теплова разыскивали… Давно! — И вышел.

В памяти Идеи Тимофеевны слабо отозвалось: вот откуда это бередившее, растравливавшее! Проронила вслед машинально: «Да, давно!»

— Я из гороно, — сказала директриса. — По распоряжению горкома половину учителей отправляют на заготовку крепежного леса. На хребтах снег выпал, торопятся.

Сообщение это вскользь коснулось сознания Идеи Тимофеевны, точно бы оно не имело к ней никакого отношения.

### ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

##### 1

Куропавин не обманулся в своих ожиданиях. Когда в этот вечер он вернулся в горком, пробыв целый день на комбинате — сначала на свинцовом заводе, на аглофабрике, потом спускался в шахту Кречетовского рудника, — вернулся, чувствуя позывы голода — в итээровской душевой выпил лишь чаю, вприкуску, без хлеба, — в кабинет тотчас вошла заведующая общим сектором, положила перед ним книгу телефонограмм.

Внизу странички запись, на которую она и указала:

> «Тов. Куропавину явиться завтра в 10.00 на бюро обкома. Обеспечить явку т.т. Кунанбаева, Макарычева, Ненашева».

Стоя у окна, отторженно соображая, будто в сознании еще существовала некая заслонка, не сводил взгляда с подписи: «Белогостев». Наконец прорезалось: да, вот тот звонок утром! «Знаете ли — руководить надо! Вот и ответите…»

Должно быть, по-своему расценив молчание секретаря горкома, выдержав приличествующее время, заведующая общим сектором сказала, стараясь, чтоб вышло мягче:

— Днем телеграмму из ЦК читала вам, — она в папке. И еще: товарищ Терехов звонил. Сказал, что о ЧП на свинцовом пойдет речь и о телеграмме ЦК…

«Ясно, завпромотделом разъяснил повестку бюро!» — невесело усмехнулся Куропавин, окончательно избавляясь от внутренней «заслонки», подумал, что Белогостев спешит «под телеграмму» принять меры. На миг увидел и его самого: в нервном нетерпении щепотью подергивает нижнюю губу — брезгливо-обидным и детски-капризным становится полное лицо секретаря обкома. Захлопывая и передавая книгу телефонограмм, сказал:

— Обзвоните всех, предупредите, — выезд из горкома в пять утра. Я побуду еще здесь.

— Хорошо. Вы же сегодня не ели? Много раз звонила из госпиталя Галина Сергеевна… Может, чаю, Михаил Васильевич?

— Чаю можно. — Он смотрел на ее усталое лицо, силясь вспомнить что-то существенное, что запуталось где-то в памяти, заслонилось то ли дневными заботами, то ли теперешней встревоженностью из-за телеграммы. — Да, вот что! Кунанбаеву и Макарычеву передайте — партийно-хозяйственный актив переносится. Они хотели этого… Теперь сначала нам сделают «вселенскую смазь»!

— Это из Помяловского?

— Оттуда.

Раскрыл папку для доклада, — глаза наткнулись на телеграмму:

> «Секретарю Свинцовогорского горкома КП(б)К

> тов. Куропавину

> Копия: секретарю обкома КП(б)К

> тов. Белогостеву

> ЦК КП(б)К обращает ваше внимание на срыв производственной программы 4, 15, 16, 17 октября по выплавке свинца зпт неритмичность работы тчк Плохая организация труда в ватержакетном цехе привела к остановке печи зпт срыву плана по выплавке свинца тчк Вами действенные меры к предотвращению такого положения своевременно не были приняты тчк

> В тот момент зпт когда коллектив свинцового завода горит желанием дать больше стране оборонного металла для разгрома фашистской орды зпт обязаны создать все условия возможности рабочим для выполнения соцобязательств зпт покрыть в ближайшее время всю задолженность по свинцу зпт вызванную остановкой ватержакета тчк».

Что ж, как говорится — ни убавить ни прибавить…

Всю дорогу до Усть-Меднокаменска Куропавин не сомкнул глаз, хотя провел ночь без сна: не выходило из головы предстоявшее заседание бюро. Он сознавал, что оно для него будет не легким, и ему хотелось сосредоточиться, мысленно предопределить возможные ходы и повороты заседания, быть готовым верно и точно отреагировать и ответить, а это — он знал — потребуется непременно.

За окном вагона проплывал унылый и ничем не примечательный пейзаж. Предзимнее однообразие отвесных скальных срубов, поросших поверху карагайником, мелким березнячком, кривым ельником, подчеркивалось затяжным, тусклым рассветом: словно день не мог проклюнуться, обороть в квелости и хилости ночь. Снег, как бы в первой прикидке сыпанувший накануне и быстро стаявший в городе, раскиселивший еще больше улицы Свинцовогорска, лежал тощими натрусями в ложбинках, в сплетениях кустарника над откосами горных увалов, вдоль которых тащился пригородный поезд. По другую сторону вагона тянулась долина Ульбы — сейчас тоже темная от почернелого безлистого леса, мокрых валунов, неприглядная и унылая в эту пору.

В купе с затянутыми шторами, с деревянными лавками было темно, неуютно. И разговор не клеился. Вспыхивали две-три фразы, обрывались, — выстукивали колеса, скрипуче подергивался вагон, — сидевшие в купе директор комбината Кунанбаев, директор завода Ненашев, парторг Макарычев испытывали то же, что и он, Куропавин, и больше молчали, размышляя о том, что ждет их в Усть-Меднокаменске.

Куропавин и сам не заметил, как понемногу мысли его вернулись к событиям минувшей ночи.

После того неожиданно оборвавшегося разговора с женой он пытался несколько раз дозвониться в ординаторскую госпиталя, но безуспешно, и отступился: Галина Сергеевна сама даст о себе знать. Настроился на деловой лад, убедив себя в том, что у жены в ее врачебной практике и раньше случались всякие «критические ситуации», а тут — госпиталь, раненые, много тяжелых, не один Скворцов. Да и чего греха таить — Галина Сергеевна, как думалось ему, хоть и хирург, профессия для женщины редкая, требующая даже не нервов, а канатов, хладнокровного и рационального отношения ко всему, все же была склонна преувеличивать остроту ситуаций — и в этом, полагал он, недостаток ее как хирурга. Вместе с тем он относился к подобной ее черте снисходительно, с пониманием: на то она и женщина, и, хотя, случалось, подшучивал, подтрунивал над ней, когда острота не оправдывалась, когда открывалось очередное преувеличение, он втайне радовался, что в ней жило это человеческое свойство.

В тот поздний уже час он решил, что спать домой не пойдет, — до пяти часов, до отъезда в Усть-Меднокаменск, приляжет в кабинете на диване — байковое одеяло, подушка всегда тут, в шкафу. Начал листать, вчитываться в записи, наброски планов, в пометки с разных совещаний, летучих заседаний — во все, что хранила пожелтевшая картонная папка по «Большому Алтаю». И опять не успевшая еще захолонуть, отогретая память беспрепятственно завладела им: страницы как бы оживали реальными событиями, дышали невытравившимся временем, вскипали крутыми и грозными страстями…

Под руку попалась коротенькая, без эмоций запись — Куропавин даже удивился, что она оказалась среди бумаг:

> «Восстанавливали рудник Соколинский. Пришел крепежный лес — целый эшелон. Две недели очищали забои, переукрепляли горизонты. На две недели остановили и обогатительную фабрику. Демонтировали и привели в порядок ватержакетные печи».

А вот эта запись была пространнее:

> «7 ноября 1937 года. От станции Локоть, на Турксибе, достроена ширококолейная железная дорога до Свинцовогорска. Победа огромная! Газета «Свинцовогорский рабочий» вышла под шапкой: «Зеленый семафор открыт. Экономика Свинцовогорска включена в общую экономическую систему страны». Абсолютно справедливо! Кончилось извечное, существовавшее со времени английской концессии Уркарта невежество: все привозилось и увозилось так — от Свинцовогорска до Усть-Меднокаменска по узкоколейке, дальше — до Семипалатинска по Иртышу, и наоборот. Становился зимой Иртыш (по существу на полгода) — останавливалось все. Полгода мерзости, запустения!

> Поезд пришел в обед. На станции митинг. Открывал и вел Портнов. Настоящий вышел праздник, — собрались не только свинцовогорчане, на подводах со всех деревень съехались казахи-кочевники, юрты поставили. Эх, сам не мог присутствовать: свалила простуда, температура под сорок, — за два дня до этого на Кречетовском прорвали грунтовые воды в запасном штреке — малость покупался. Баданом да малиной отпаривался. Но Портнова просил подчеркнуть на митинге слова про «экономику». «Бергал от роду, Михаил Васильевич, — напомнил тот. — Цену чугунке для родного края ох как понимаю!»

Прочитав эту запись, Куропавин сидел некоторое время в блаженной раскованности, и нехитрая связь той первой записи с этой вдруг прояснилась: это же все звенья одной цепи, и цепь та как бы оттиснута в плане «Большого Алтая», значение которого не утратилось и теперь, спустя годы! И опять подумал о том, что на бюро обкома обязательно поднимет вопрос о строительстве шахты «Новой», о расширении свинцового завода, что бы ни произошло с ним на бюро, каким бы ни сложился для него там «климат».

Было уже далеко за полночь, хотя он точно и не представлял, который час, не возникало желанья повернуться к стенным в деревянной оправе часам, висевшим на боковой стене кабинета: чувствовал позднее время лишь по сжатой тишине да по темноте за окном, загустелой и черной, будто вар. Спать не хотелось, он думал обостренно, что и как скажет на бюро, и не сразу уяснил, что в кабинет не вошла, а как-то неслышно возникла в нем Галина Сергеевна: подняв в какой-то момент взгляд и увидев ее в дверях, он не мог понять сначала, откуда она и почему здесь. Он никогда не видел жену такой — простоволосой, с рассыпавшимися, небрежными прядями, в съехавшем на спину полушалке, в расстегнутом пальто, под которым виднелся врачебный халат.

И испугался не только потому, что сообразил — она, судя по всему, шла так по улице, в предзимней непогоди, — он догадался, что с ней что-то произошло! Была она бледной и взволнованно-потерянной, и угасший взгляд ее был обращен куда-то внутрь, в себя. Почудилось, что она сама не сознавала, как пришла к нему, как оказалась вдруг здесь, в его кабинете.

— Галя? Что с тобой? — вырвалось у него, и, встав впопыхах, еще не связывая ее появление ни с чем, ни с каким конкретным событием, весь еще в тех своих недавних размышленьях, забыв о том, что в конце того разговора с ней, там в ординаторской, случилась какая-то суматоха, он шагнул из-за стола ей навстречу. Она обессиленно присела на стул возле стола.

— Со Скворцовым все… Под скальпелем… — Она протянула к нему ладони застывших, посинелых рук.

Должно быть, испытывая потребность выговориться, излить накопившееся, ломким голосом стала пояснять, борясь с собой, сдерживаясь, чтоб не разрыдаться, почему прервали тогда их разговор: прибежала сестра, Скворцову плохо, бредит, подскочила температура…

— Прихожу — мечется, синюшность пошла. Сепсис. А лицо в жару — молодое, красивое… Жить да жить! Узнал в бреду. «Доктор, что хотите делайте, режьте! Вам только верю». Ну и вот…

Взгляд ее, неподвижный, пепельный, вперился перед собою в стол; ее начал потряхивать озноб, губы сводились в конвульсиях, в непроизвольной зевоте, и Куропавин бросился к графину, налил стакан воды, заставил ее выпить — в сдавленной тишине дробный стук стакана о зубы показался ему жутким. Думая, что никогда не видел жену в таком состоянии, поднимая ее со стула, говоря ей бестолковые, бессвязные слова утешения, повел к дивану, лоснившемуся пестренькой матерчатой обивкой, уговаривал прилечь, достал из шкафа подушку, одеяло. Она, возможно не понимая, где она и что с ней, с тоской, рвущей душу, тянула:

— Проклятая война!.. Проклятая война!.. Откуда только взялся этот ирод Гитлер? Отку-у-у-у-уда-да… Такие молодые гибнут… Скворцов и, может, Павел! Вот чувствую… Не могу больше туда! В госпиталь не могу!..

И, разом затихнув, откинулась на спинку дивана, и беленая тень наползла от шеи на лицо, словно иней стянул губы; Куропавин, державший ее руку, ощутил заледенелость пальцев, кинулся к телефону, вызвал госпиталь:

— Товарищ дежурный! Куропавин говорит. Жена у меня в кабинете. Ей плохо. Прошу вас…

Опять подступил к ней, растирал руки, щеки, постанывая от бессилия, беспомощности, не замечая этого.

Двое военных медиков явились спустя несколько минут после звонка, ей сделали укол, — миндально-горьковатый запах камфары тотчас растекся, утвердившись в кабинете.

##### 2

Белогостев любил точность — любил до болезненности, не упуская даже самого незначительного повода подчеркнуть эту свою «слабость». А с началом войны, в эти месяцы перестройки всего прежнего уклада, он особенно ретиво следовал этому своему правилу, еще больше утвердился в своей привычке. Но открылись и другие «новшества», каким он стал следовать, возведя их в непреложные традиции: если раньше он щеголял не только во френче с отложным воротником, но и не чурался обычного штатского костюма с рубашкой и при галстуке, то теперь неизменно одевался на военный лад: бриджи, сапоги, коверкотовая гимнастерка, комиссарский ремень — бронзовая пряжка с рельефно-выпуклой звездой в центре. Пышная еще копна непокорных с проседью волос при строгой военной форме подчеркивала массивность и неординарность его головы. Стало непременным и такое правило: рабочие заседания секретарей, бюро обкома, не самые важные совещания проводились теперь не в просторном зале, предусмотренном самим Белогостевым еще при строительстве нового здания обкома, — торжественном, со стенами и потолком, расписанными лучшими альфрейщиками: мотивы революционные, из гражданской войны, строек пятилеток, — а в рабочем кабинете Белогостева. Помнили — во время закладки нового здания обкома тот, возгоревшись замыслом создать такой зал заседаний, воскликнул: «Новую область, считай, создаем; новый обком… А в новом все должно быть красивым!»

Рабочий кабинет был скромным, строгим, без излишеств, подчеркивал аскетизм секретаря обкома: стол Белогостева, приставка для заседаний, по стенам — плотно стулья. Кроме оранжевых штор, сейфа в переднем углу приметной здесь была, пожалуй, карта области, висевшая позади стола секретаря обкома, — «поднята», рельефная, усеянная цветными условными обозначениями промышленных предприятий, строительных объектов, машинно-тракторных станций и колхозов.

Перенеся заседания в свой рабочий кабинет, Белогостев и этим подчеркивал изменившуюся обстановку, особенность военной поры, и ему казалось, что так он приближает, смыкает свою работу в новых условиях с новыми требованиями. Парадный зал законсервировали, и туда стали сносить стенды, картины, в которых по нынешним временам отпадала надобность.

В приемную, небольшую комнату, из которой вели две двери в кабинеты Белогостева и второго секретаря, народу набилось много — все вызванные на бюро. И свинцовогорцы, не единственные «именинники» этого дня, оказавшись притиснутыми справа от входа, стояли, ожидая срока, когда всех пригласят к Белогостеву. До десяти оставались считанные минуты, многие курили, сизые космы дыма бунтовались — от ядовито-грубого табака першило в горле. Негромкие переговоры касались, главным образом, фронтовых новостей, далеко не оптимистичных, не веселых — падения Смоленска, Вязьмы, угрозы Москве. И оттого в приемной не было ни одной вспышки смеха, веселой тирады. Куропавин, несмотря на свое прежнее, не рассеивающееся минорное настроение, все же подумал, что раньше, в довоенную пору, здесь, в «предбаннике», смеялись, рассказывали анекдоты, «отмачивали» шутки — люди как бы заряжались настроением, накапливали бодрость перед теми головомойками, какие ждали их в «альфрейном зале».

Куропавин видел, что за военные месяцы люди эти, руководители разного ранга, кого он знал, с кем встречался не только у Белогостева, но с кем решал многие дела, изменились, по-другому относились к этим совещаниям и заседаниям: точно бы собирались здесь, чтоб ощутить локоть соседа, выявить единство духа и помыслов. Сам Куропавин, раньше недолюбливавший эти «сходы», теперь с готовностью отправлялся на них и всякий раз надеялся, что постигнет нечто нужное, услышит такое, что прочнее укрепит его веру: все еще в этой войне обернется праздником на «нашей улице»!

Так ему хотелось, и поэтому с особенно тяжким чувством он воспринимал то грозное, что вершилось там, за тысячи верст от Свинцовогорска и Усть-Меднокаменска — в жестоких битвах на фронтах Отечественной войны. Собственно, и на этот раз все, происшедшее ночью в его кабинете, было одним из проявлений той огромной трагедии: и Галя, и смерть неизвестного ему Скворцова, и страх за судьбу сына Павла. Тогда, разволновавшись, взвинтившись, — должно быть, военные медики успели спуститься на один марш лестницы, — он почувствовал, как слева в груди запекло, словно туда положили картофелину, только что извлеченную из костра, и он, подхватив со стола стакан с водой, не допитый Галей, жадно выпил его.

Тужисто отступало жжение в груди, и тужисто же, не заметив, когда случился такой поворот, почему возник, Куропавин, как бы в споре с собой, подумал: «Нет, они же герои!.. Герои… Все — Скворцов, Павел! Другие! Они умирают там, в окопах, на фронте, и здесь, в госпитале, в других госпиталях! Герои, герои!.. А ты — такое слышал и от других — пытался бранить: мол, бегут, отступают, жидковаты аники-воины…»

Зазвонил телефон, и Куропавин по слегка дребезжащему тембру голоса узнал начальника госпиталя, сухопаро-высокого седого «доктора Зародина», как тогда, в первый свой визит, отрекомендовался он совсем не по-военному; добрый и интеллигентный, коренной ленинградец, призванный в первый же день. Он, извинившись, пояснил:

— Галине Сергеевне лучше. Переутомление, знаете ли, кряду операции, да и случай с летальным исходом, — перегрузилась, знаете ли, перегрузилась! Так что извините, Михаил Васильевич, на время высвободим, высвободим.

Потом стал говорить о похоронах умирающих раненых, о том, что нужно выделить место, чтобы «скромно, но по-воински совершить погребение».

Куропавин прервал начальника госпиталя:

— Скромно, Всеволод Иннокентьевич? Почему так? Почему скромно? Герои они! По-геройски и будем хоронить! Со всеми почестями. Всем городом. Народ это должен знать. Поймет! В центре место подберем. И первого — Скворцова. И памятник поставим. Вот послезавтра, после партийного актива, и похороним Скворцова… Согласны?

— Согласен! Мудро, знаете ли, мудро… И человечно! — проникновенно заключил начальник госпиталя.

— Готовьте, Всеволод Иннокентьевич. Я — с утра в Усть-Меднокаменск, а что надо — к Портнову и к военкому. Люди они понятливые!

Секретарша наконец, метнув взгляд через головы толпившихся в приемной на стенные часы, тряхнув в решимости кудряшками копнившихся рыжих волос, скрылась за бесшумными черно-дерматиновыми дверями кабинета первого, тотчас же вернулась и, заслоняя собой вход, вздыбив грудь под кофточкой, объявила:

— Александр Ионович просит, товарищи!

В начавшемся общем движении — кто-то уже пошел в дверь, кто-то одергивал полы пиджака — Куропавин машинально вынул из брючного кармана свои хромированные «кировские» на кожаном ремешке: было ровно десять.

Сидя в высоком кресле, Белогостев говорил по телефону, по-видимому с кем-то из «верхов»: подхватывая фразы, заходился умеренным басовитым рокотом и, казалось; был всецело поглощен разговором. Однако остро, неотступно поглядывал на входивших и рассаживавшихся за приставным столом людей. Располагались по укоренившейся привычке: первые места, «привилегированные», — ближе к выходу, подальше от начальства; свинцовогорцы оказались примерно в середине стола.

— Да, да, Закир Шияхметович, — подхватил оживленно и подчеркнуто громко Белогостев, — как раз бюро… Заострим. Будет — и с песочком! Будет! Конечно, конечно, — по заслугам! Вашу телеграмму — во главу угла. Понимаем: свинец — хлеб фронта. Прокол?! Докладывал о нем первому… Спросим и устраним. Есть!

При последних словах Белогостев даже подобрал увесисто-плотную фигуру в кресле, построжел и, положив трубку, немигаючи взглянул на рассевшихся за столом, скорее всего не видя их, весь еще оставаясь в том телефонном диалоге. И Куропавин догадался: Белогостев разговаривал с секретарем ЦК республики по промышленности и «прокол», упомянутый им, — это конечно же касалось их — «козла» на свинцовом заводе.

Прищурившись, заострив взгляд и этим острым лучом поискав, Белогостев наткнулся на Куропавина, задержался, как бы оценивая что-то, примеряясь, сказал с густотой в голосе, лишь самую малость подчеркивавшей его неудовольствие:

— Что же это, можно сказать, главные именинники, а сидят не по чину? Уж давайте, товарищи свинцовогорцы, сюда, ближе. Чтобы, как говорится, лицом к лицу…

Куропавин поднялся и в перекрестье взглядов, чувствуя их на себе, пересел на одно из свободных первых мест. Пересели и Кунанбаев, Макарычев, Ненашев. Сцена эта вышла молчаливой и удручающей, чего, должно быть, не предвидел Белогостев, — посумрачнел, ждал, пока рассаживались свинцовогорцы, — рассаживались совсем близко от него. Дождавшись, шевельнулся в кресле, словно сбрасывая короткое оцепенение, утвердившееся тут, — коверкотовая гимнастерка на женственно округлых плечах натянулась, и он упрямо-веско положил руку на край стола. Пронзительный взгляд его скользнул по двум рядам сидевших за приставным столом.

— Что ж, товарищи… Мы вынуждены были собрать это бюро по крайнему поводу. Да, по крайнему, не терпящему отлагательств и отсрочек. Мы должны сказать со всей прямотой, что некоторые товарищи не поняли и, верно, не хотят понять момента, смертельной опасности для страны, не перестроились в работе на новый, военный лад, ведут дело государственной и военной важности через пень колоду. До их сознания не дошли краеугольные указания товарища Сталина о том, что «враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом…» О том, что «дело идет… о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том — быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу…»

Ему явно доставило удовольствие, что он наизусть, с чувством процитировал эти слова: на последних голос его поплотнел, упал до низкого тембра, и он, выравнивая его, давая возможность всем сидевшим в кабинете оценить эти слова, вслед за тем с ходу набрал силу.

— Нет, некоторые товарищи не поняли и не перестали быть беззаботными! Не осознали эти исторические указания! — с подъемом, вдохновляясь, продолжал Белогостев. — Иначе чем объяснить, что Свинцовогорский комбинат преподносит сюрпризы? Оказывается в прорыве? А горком бездействует? И это в такой момент? В грозное для Родины время? — Он стал постукивать ребром ладони по столу. — В августе план по свинцу недовыполнили, в сентябре план дали, а в октябре — опять на восемнадцать процентов недовыполнение… Чехарда какая-то! И вот достукались — телеграмма секретаря ЦК республики!

Быстрым и точным движением надел очки в тонкой металлической оправе, отчего лицо его как бы больше округлилось, а глаза — вроде бы уменьшились, и странная произошла перемена: голос наливался строгостью при чтении телеграммы, а на лице проступило знакомое, обиженно-детское: вот, мол, вынуждаете, заставляете злиться!..

И Куропавин, после сцены с пересаживаниями малость поотмякнув, отметил это несоответствие, хотя с Белогостевым встречался довольно часто и не раз видел его и в очках. Невольно подумал: «Ему-то еще круче приходится. Поводов вертеться как на сковороде у него побольше!..»

Белогостев читал ту самую телеграмму, которую Куропавин уже знал чуть ли не назубок. И слушал в прежней раздвоенности, старался переломить, побороть свое состояние, понимая, что дальше так нельзя, надо вникнуть в то, что происходит на бюро и еще произойдет, — Белогостев только еще информирует членов бюро, значит, это пока цветочки, ягодки — впереди… Он повторял слова телеграммы вслед за Белогостевым, складывал упрямо в те знакомые фразы — сейчас они в чеканном голосе секретаря-обкома обретали еще большую весомость и грозность; однако, как ни силился Куропавин, все же воспринимал их не чувствами, лишь сознанием, — чувства его словно были заслонены невидимой пленкой.

Закончив читать телеграмму, отложив ее, Белогостев помолчал: твердо и упорно смотрели немигающие под очками глаза, раскрылья носа побелели.

— Сами понимаете, мы не могли пройти мимо этого факта, должны были забить в колокола, — начал он после паузы. — Однако наших указаний свинцовогорцам оказалось мало, — подумаешь, обком! Что им требования товарища Сталина: «Всю промышленность — на военные рельсы»? Наплевательство! Иначе нельзя расценить. Ибо, вместо того чтобы, засучив рукава, взяться за работу, выйти из прорыва, покончить с чехардой, они преподносят новый сюрприз. Да, сюрприз! Встал свинцовый завод, закозлил ватержакет. Нет свинца, которого ждут оборонзаводы, ждет фронт. И это в суровый час, грозный для Родины, когда немцы под Москвой, товарищи!

Голос его, нервически взлетев, сорвался; Белогостев, вынув платок, отер под тугим воротником гимнастерки шею, эластичной складкой сползавшую на ворот, и, когда вновь заговорил, — голос оказался приглушенным, будто Белогостев осторожно пробовал его. За столом молчали, никто не поднимал головы, и Белогостев, испытывая досаду — не сдержался, дал «петуха», — подумал: «Ничего, ничего, пусть знают — человек… Как там? «Ничто человеческое не чуждо…» — И уже увереннее, укрепляясь в этой мысли, решил: — Это даже хорошо — вышло естественнее, а главное — проникновенно, доходчиво…»

— Поэтому прошу, товарищи, — проговорил он, — давайте со всей ответственностью и строгостью разберемся в критической, я бы сказал, ситуации. С позиций, интересов фронта, военного времени. — Он потер виски, давая тем самым понять, что ему не просто говорить, что он выложил немалые душевные силы. Однако, взглянув на Куропавина, усилил тональность: — Да, прошу! К тому же свинцовогорцы еще и партизанщину, прямой разбой насаждают: у Джигартаняна с угольной базы пароходства угнали эшелон кокса!

За столом началось движение, люди поднимали головы, поглядывали на свинцовогорцев, сидевших впереди, — одни с недоумением, ожиданием; другие — с удивлением; кое-кто заулыбался; возникли переговоры, шумок заколыхался в кабинете.

— И об этом тоже поговорим, — подтвердил Белогостев, улавливая, что обстановка переменилась к лучшему.

И тут от дальнего конца стола подал голос Джигартанян; перед началом бюро Куропавин не заметил Джигартаняна в толчее и теперь повернулся на его напористый голос:

— Э, Александр Ионыч, никакого конфликта нету. Мировая есть! Пароходству докладывал: займы взяли, по военной нужде. Все в порядке!

Пухловатая рука Белогостева взлетела в недовольной отмашке.

— Знаем ваши и «мировую», и «порядок»! Вы уж лучше не становитесь на защиту. Знаем, и как оказались в Свинцовогорске…

Джигартанян, маленький, юркий, вскочил со стула, будто его вскинуло пружиной.

— Джигартанян — не собак на сене! Джигартанян — есть кокс, дает кокс! Не-ет, такой, понимаешь… Свинцовогорск поехал, почетный гость поехал!..

Он так же быстро сел, как и вскочил. За столом улыбались, уже многие оживленнее заговорили, сорвались две-три реплики.

Белогостев, сминая благосклонную улыбку, тронувшую его тщательно выбритые губы, поднял над столом руку.

В кабинете стало тихо. О причинах «провалов» и «сюрпризов», как выразился Белогостев, докладывал директор комбината Кунанбаев. Говорил спокойно, все в докладе было вразумительным, логичным, была и критика, и самокритика — оказались нарушения в производственном ритме, не смогли быстро овладеть кадровой ситуацией, вызванной призывом рабочих-специалистов на фронт, не обеспечили их замену. Кунанбаев приводил цифры, примеры, однако вину не перекладывал ни на кого. К концу сообщения, возможно расценив внимательную и настороженную атмосферу за столом как некое предостережение, стал нервничать, чаще поминать: «мы тут не доделали», «не смогли…»

Куропавин после выступления Джигартаняна был в хорошем настроении — молодец, стоит на своем! — и слушал директора комбината внимательно. Доклад отзывался в нем знакомыми и ясными фактами, примерами, вызывал созвучную реакцию в душе. Нет, не ошиблись, выдвинув Кунанбаева, в прошлом начальника рудника Кречетовский, на пост главы комбината. Вспомнил, что Кунанбаев не сразу, однако, стал директорствовать после отъезда в Москву Буханова, — тот в Москве упорствовал, обивал пороги, грозил «найти управу», и Куропавина вызывали в столицу, вместе с Бухановым представали они перед секретарем ЦК.

Поезд подходил, должно быть, к поселку Ульба: за окном вагона, хотя и был поздний вечер, за редколесьем, проползавшим мимо вагонов, угадывались срубы-коробки поселка. А дальше, к самому Иванову кряжу, тянулся могучий лесной клин. В купе темно: по военному времени светом не баловали. Впрочем, Куропавин не замечал этого неудобства, хотя и не любил темноты, — теперь же тьма в вагоне и за вагоном даже соответствовала его душевному состоянию: он мрачно размышлял о том, что произошло в конце заседания бюро. То, что Белогостев предложил записать в решении «строжайше предупредить горком, руководство комбината и лично товарища Куропавина», было пустяком, мелочью. И без предупреждения сознавал, что немедленно, не мешкая, надо выправлять положение. Между прочим, меры были приняты еще задолго до бюро, — не он один, в комбинате тоже об этом думали, — Кунанбаев и об этом сказал подробно в докладе. Да, без обиды он принял решение бюро, а вот то, что равнодушно, инертно выслушали его предложение — строить шахту «Новая», поставить на свинцовом заводе еще одну, дополнительную печь, новый ватержакет, — это его угнетало. Не поддержали, пропустили мимо ушей идею, какую он вынашивал, лелеял, видел в ней реальное, бесспорное. Лишь один Белогостев недовольно процедил: «Мы тут о серьезном, о его хреновом хозяйствовании, а он — в прожектерство ударился…»

Что ж, Белогостеву это пришлось не по вкусу: ревностно, щепетильно оберегавший свой престиж, он, возможно, усмотрел в предложениях Куропавина подкоп, посягательство на его авторитет, на «высшую инстанцию». Это открылось Куропавину и по поведению Белогостева после бюро: обычно в силу их старого знакомства он задерживал Куропавина, расспрашивал, они беседовали в комнате отдыха, куда подавали чай, и Белогостев наслаждался покоем, отдыхом, неторопливо отправляя из сахарницы в рот мелко колотые кусочки сахару, отпивая короткими глотками из стакана. На этот раз, когда все покидали кабинет, он не окликнул его, не остановил; Куропавину показалось даже, что он сделал вид, будто занят, отыскивая что-то в бумагах.

Но именно на сей раз Куропавину хотелось, чтобы Белогостев задержал его, — он объяснил бы, попробовал бы доказать то, что считал целесообразным, даже неизбежным. И Куропавин замедлил шаг, выходя почти последним: мелькнуло — самому напроситься, но в следующий момент, остуженный мыслью — Белогостев не примет, не захочет говорить, — съежившись, точно и впрямь тот уже «отшил» его, он заторопился на выход.

Белогостев, Белогостев…

Что ж, пожалуй, ясно, почему он отмел предложения. А другие члены бюро? Не поняли? Или не захотели? Там сидели многоопытные люди, знающие что к чему. Так что же, — не хватило доказательств, вышло неправдиво, неубедительно, и, значит, вызвал обратную реакцию? Ты же сам, и не единожды, замечал в себе эту реакцию: едва почувствуешь, что не все, как в цепи, увязано, не все притерто, есть пусть незначительный пробел в доказательствах, и уже — настороженность, недоверие, и пиши пропало… Или действует та мудрая, поразившая его формула, вычитанная где-то: современники делают историю объективно, судят же о ней субъективно?..

Макарычев, Ненашев и Новосельцев, возвращавшийся тем же поездом из Усть-Меднокаменска и подсевший к ним в купе, вышли покурить. Кунанбаев сидел притихнув в углу, возле самой двери. Куропавин подумал: директора комбината, тоже, верно, терзают нелегкие раздумья — главные-то шишки получил он, и «строгое предупреждение» для него весомее, чем для тебя! Случись еще что — не защитить, не отстоять его перед Белогостевым: рубанет с маху — и наповал!

На какое-то время отвлекся, всматриваясь в лоснившееся чернью окно, и вдруг услышал сквозь привычные вагонные звуки еле различимое похрапывание; это было скорее даже не похрапывание, а утяжеленное напряжением и усталостью, всем пережитым дыхание, и Куропавин поначалу не понял — откуда оно. В первый миг оно показалось неуместным, раздражающим, а в следующий — отозвалось теплотой в душе Куропавина, понявшего, что в купе они вдвоем и, значит, Кунанбаева сломили, укатали эти бессонные ночи.

Вспомнилось: в перерыве они, спустившись в обкомовский буфет в цокольном этаже, устроились за столиком, крытым клетчатой клеенкой; Кунанбаев жадно пил, обжигаясь, почти пустой чай (всего по два кусочка сахару положили каждому на блюдце), молча осушал стакан за стаканом, и живые картечины пота проступили на матово-шафранной коже лба. Куропавин не мог тогда взглянуть прямо, открыто на директора комбината, сознавая, что у Кунанбаева все это вызвано неоправданной грубостью Белогостева. Там, на бюро, слово взял завпромотделом Терехов. Подражая секретарю обкома, хлестко «припечатывал» случившееся на комбинате, — с узких губ слетало: «нерасторопность», «близорукость», проводил какие-то параллели, а когда коснулся случая с остановкой печи на свинцовом заводе, воскликнул: «Верх головотяпства! Ничем оправдать нельзя!» И тут-то Кунанбаев, словно бы в раздумье, не поднимая от стола крупной и аккуратно стриженной головы, сказал: «Даже отсутствием кокса, по-вашему?» Пожалуй, в тихом его голосе не заключалось явного вопроса, но Кунанбаев произнес эти слова как раз в паузу, между фразами Терехова, и все в кабинете отчетливо услышали их. И тогда-то, багровея, нервически подхватился Белогостев, и палец его, пухловатый, как бы перетянутый в нескольких местах невидимой струной, затыкал куда-то вниз, в стол.

— Каленым железом выжгите это себе — идет война! И никто, товарищ Кунанбаев, на блюдечке ничего вам не поднесет. Не поднесет!

И сел раздраженно, пенным воротником поднялась по шее бледность. Терехов скомканно закруглился.

Теперь, радостно думая о том, что Кунанбаев вздремнул — уже к лучшему, к добру, значит, отлегло, — желая посмотреть на него, Куропавин повернулся к нему и встретил открытый взгляд, перламутрово голубеющие блики в темноте.

— Вздремнул, Кумаш Ахметович?

— И сам не пойму, — отозвался тот, и в голосе его — чистосердечное признание. — Вроде бы из головы все не шло, и вдруг… Не знаю, долго ли?

— Да нет, какое долго! Товарищи покурить не успели. А вздремнул — дело! А то уж я подумал: Белогостев надолго выбил из седла.

Бросив, что называется, этот пробный камень, Куропавин сощурился, пытаясь уловить реакцию директора комбината, однако ничего не разглядел: Кунанбаев или не придал значения, или не счел нужным ответить, — заговорил о другом:

— Я все думаю о вашем предложении… С шахтой «Новой» и дополнительным ватержакетом. Как же так — наотмашь отсечь?! Нет, и все! А призывает-то по большому счету — о Родине, о войне печься. Предложение ваше отвечает этим целям, — не понять нельзя!

— Выходит, можно, Кумаш Ахметович. Мы думаем: реальный, важный план, а другим он кажется прожектерством. А главное, доказать не смогли, — вот где собака…

Он не закончил фразу: в коридоре вагона послышались шум, крики — что-то там происходило. Еще в Усть-Меднокаменске, когда они садились, у вагонов возникали перебранки, давка, — народу скопилось много, с котомками, мешками; много было военных: целые команды и одиночки — раненые, командированные. Потом, когда поезд уже шел, люди переходили из вагона в вагон, перекликались, переговаривались, перетаскивали вещи, — словом, царила привычная суета пригородных поездов, теперь усугубившаяся военной обстановкой, — поезда ходили реже, составляли их из старых, списанных вагонов.

Шум и выкрики в коридоре усилились, кто-то спрашивал в сердцах: «Ты знаешь? Знаешь?!» Кто-то грубо и недобро сказал: «А чего с ними? Тыловые крысы!..»

— А ведь дракой пахнет! — кивнул Куропавин и дернул ручку двери, откатывая ее, вышел из купе.

Две свечи в фонарях над тамбурными дверями еле-еле освещали коридор, в котором столпились люди — несколько военных, два-три раненых. Куропавин увидел Макарычева с Новосельцевым и Ненашевым, шагнул к ним, в шум и выкрики, спросил:

— Что, товарищи, происходит?

Невысокая фигура Куропавина оказалась перед всеми на виду — он стоял в пальто, без шапки, засунув руки в карманы. И взгляды, настороженные, колючие, сошлись на нем: кто это, откуда такой? Близко было лицо раненого бойца, вероятно, того, кто надрывался: «Ты знаешь? Знаешь?!» — небритое, курносое, взопрелое, будто он только с банного полка; маленькие, с двугривенный, глаза стреляли; шибало махорочным кисловатым дымом; костыль, на который он опирался, был срезан выше поперечной ручки. Макарычев, как тотчас заметил Куропавин, был бледен, и его трясло как в ознобе; лицо Новосельцева, казалось, было невозмутимым, однако губы покривились в брезгливости, правая рука сжимала ремень поверх шинели, как раз у самой кобуры с пистолетом ТТ.

Понимая, что надо сбить накал, Куропавин снова спросил:

— В чем дело? — И добавил: — Я секретарь Свинцовогорского горкома партии.

Зашевелились в толпе, задвигались, кое-кто из глубины, вытягиваясь, оглядывал невысокую фигуру Куропавина.

— Вот оно што! — протянул курносый, придвинувшись почти вплотную лицом. — Товарищ Куропавин? Верна, видывали. А ети, значица, с вами? Так понимаю?

— Со мной, да! А что случилось? Не пойму.

— Вот и значица, говорю, — скорые! — Красноармеец нахохленно повел взглядом на Новосельцева, на его руку возле самой кобуры. — Играца удумал, а у нас для игры вота!

Он кивнул на костыль и стал нервно прилаживать солдатский вещмешок на плече.

— Да вот, — Новосельцев указал глазами на красноармейца. — Пропаганду ведет… Патронов, говорит, на фронте нет, винтовок ему не хватает… Ну, я и сказал: побросали, мол, драпая…

— Ишь ты, «побросали»! — сердито сказал красноармеец. — А я, товарищ секретарь, дорогой и хороший, не бросал, сдал ее под Свяжском. Оборону держали. Три атаки отбили. Патронов ни хрена. Ну и в четвертую немец попер. А тут наш комроты Долгушин по окопам: «За Родину! За Сталина!» — в штыковую, значица… Поднялись. Ну, немец прет… в касках да с автоматами. Двух киданул штыком, а третий — жердина, рукава взасучку, косачом налетел, винтовку не развернуть. И тут по ступне секануло, разрывной прошило… А ее, винтовочку-то, я не бросал — сдал честь честью… Так-от! Теперича домой, в Ульбу возвертаюсь. Долечиваца, говорят, дома. А чё долечиваца, — не отрастет боле!..

Он смотрел в сторону, и взгляд его блуждал не здесь — где-то далеко, верно в том бою, о котором только что поведал.

Вагоны задергало — с лязгом засеклись тормоза, — но тут же чуть отпустило, и состав катился, дотягивая последние метры. Куропавин коснулся шинельного сукна у предплечья: сейчас этот курносый взъерошенный боец, рассказавший о страшном бое, резонно обидевшийся на напраслину, сойдет в Ульбе, и Куропавину захотелось сгладить его обиду.

— Не обижайся, друг, — сказал он. — Время видишь какое трудное. Можно по-разному понимать неудачи: и что патронов нет, и что не научились стоять, биться, что драпаем… — И взглянул в глаза — еще сторожкие, неприязненные. — И по-разному оценивать людей — ты вот обозвал нас «тыловыми крысами», а мы ведь тоже не щадим себя… А что живой — уже хорошо! Будь здоров, поезд-то сейчас остановится.

Тот подкинул мешок на правом плече, хотел что-то ответить, но лишь повел головой, промолчал и, прижав левой рукой коротышку костыль, стал боком подвигаться к выходу, потягивая ногу неловко, еще не обвыкнув управляться с костылем.

Часть пассажиров сошла, толпа поредела, однако Куропавин в минутном забытьи еще стоял, не отрываясь взглядом от тамбура, в котором скрылся боец. Не впервой видел он раненых, покалеченных, слышал от жены, как ампутировали руки и ноги, спасая жизни, слышал — немало из них умирало, вон как Скворцов, но эта близкая встреча ошеломила его: «Калека он. Калека… А Новосельцев обидел его. И… пистолет, что ли, хотел?..»

— Зря вы оскорбили его! — строго сказал он Новосельцеву. — Не тот случай.

Хотел повернуться, чтобы войти в купе, но в это время кто-то возникший сбоку произнес негромко:

— Тем более что боец сказал правду.

Оглянувшись, Куропавин прямо перед собой увидел военного в фуражке, шинели; мельком отметил в малиновых угольчатых петлицах по шпале, проступило лицо сказавшего ту фразу — удлиненное и худое, в глазах — еле уловимая раскосинка, вернее, легкая, оживлявшая их несогласованность, отозвавшаяся чем-то знакомым, но забыто далеким.

— Не узнаете, товарищ Куропавин?

И только произнес он эти слова, как Куропавин уже знал, кто стоял перед ним.

Епифанов!.. Сначала директор школы, после — инструктор горкома, начальник политотдела МТС. В тридцать девятом его, утвердили завотделом пропаганды, и — на тебе: спецпризыв в Красную Армию. В военкомате уверяли: всего на полгода — и вернется Епифанов в горком. Держали полгода место, держали больше — не вернулся Епифанов: закружили, завертели события — участвовал в кампании по освобождению западных областей, там и оставили его стоять на новых, на исстари законных границах; после довелось ему угодить и в морозное пекло финских событий — поднимал бойцов комиссар Епифанов на маннергеймовские бронированные укрепления, а с окончанием финской застрял в Ленинграде — семья переехала туда. И вот нежданно-негаданно — встреча в пригородном поезде, в трудную годину! Поистине — грянул с самых облаков…

Качнувшись, стискивая сильно, с чувством плечи Епифанова, припадая к шерстистой, дымком отдававшей шинели, Куропавин заговорил:

— Да как же?! Не забыл, нет! — И в радости от встречи, отринувшись, разглядывал его, еще держа за плечи. — Откуда, Николай Евдокимович? Какими судьбами? Из туч аль с Иванова белка грянул?

— С белка не с белка, из госпиталя, в Семипалатинске лежал. Попросился к родителям завернуть, так что день завтра… Семья в Ленинграде, обложил фашист, ходу туда нет.

— Так пошли, пошли в купе! — потянул его за рукав Куропавин, думая, что растормошит, расспросит, что там, на фронте.

Макарычев с Новосельцевым и Ненашевым тоже вошли следом за ними в купе. Епифанов, стряхнув с плеча тощий вещмешок на лавку, сел.

— Да, как ни крути, а тот раненый прав! Выходит, где-то рядом с ним пыль отступления глотали — он Свяжск помянул. Меня там танковым снарядом угостило, два осколка в грудь… Повезло! Чуть только легкие зацепило. — Он похлопал легонько ладонью по правой стороне груди, помолчал. — Давят фашисты техникой — танками, авиацией, спасу нет. Да нахальство к тому же — напролом прут. Проигрываем в технике. Злости да веры у наших людей хоть отбавляй. А боеприпасы… Склады-то ведь многие взорвали при отходе… Ох как свинец нам нужен!

— Нужен, Николай Евдокимович! — подхватил Куропавин. — Сами понимаем, а вот удар за ударом… Свинца надо больше, а возможностей у нас меньше — тоже реальность войны! Как из этого противоречия вырваться?

— А какие удары? Что случилось, товарищ Куропавин?

— Квалифицированных рабочих призвали почти две трети — выработка руды упала. Железная дорога кокс с Кузбасса не поставляет — забита эшелонами. Ну и на свинцовом заводе ватержакет встал, «козла» пустили. Едем с бюро обкома, после головомойки.

— Понятно… — протянул Епифанов, и молчание воцарилось в купе, лишь скрип старого вагона, подергивания паровоза, выбиравшегося по станционным стрелкам, отзывались в деревянном сиденье, передавались телу.

И словно бы в этом перестуке на стрелках Куропавину вдруг явилась закономерная связь того, что они именно в этом поезде встретились с Епифановым, с комиссаром, живым свидетелем происходившего на фронте, и что завтра актив, а после похороны Скворцова, — все это вдруг связалось, сплавилось в сознании Куропавина, и он, порывисто склонясь к Епифанову, сидевшему напротив, сказал:

— Вот что, Николай Евдокимович, прошу вас! Завтра у нас партийно-хозяйственный актив — разговор о наших бедах. Выступите, расскажите, как нужен сейчас свинец. Здорово будет! А то ведь отвлеченно понимать одно, а знать точно — совсем другое! Пусть от очевидца, участника боевых дел услышат! А вы к тому же — свой человек, вас тут помнят. Идет?

Епифанов явно смешался:

— Признаться, один день. Старики. Вечером должен назад. На восток надо пробираться. На формировку сибирских дивизий.

— Отправим честь честью! А выступить, сказать слово, обстановку объяснить — в нашем партийном деле, известно, уже немало! — подхватил Куропавин, не отступаясь от этой счастливо пришедшей идеи. — Нет, нет, не отказывай, Николай Евдокимович, надо! Так — по рукам?

Куропавин накрыл ладонью его — почуялось — бескровную, холодную руку, лежавшую на колене; она отозвалась едва ощутимым движением.

— Есть, товарищ Куропавин. Надо, значит, надо.

До Свинцовогорска, встретившего редкими огнями, проплывавшими мимо поезда, ехали, забрасывая Епифанова вопросами, слушая его рассказы, окрашенные то горечью и досадой, то ненавистью к врагу, бессильной яростью, и Куропавин словно бы наэлектризовался, синхронно возгораясь теми же чувствами.

Поезд замедлял ход. Верно, у Епифанова подходивший к станции поезд, совсем скорая перспектива — выйти из вагона, оказаться в родном городе, жившем по военным законам (он не только сам рассказывал, но и расспрашивал о делах свинцовогорцев), — вызвали смешанные чувства; он как-то примолк, вглядывался в чернь за окном, нащупав вещмешок, машинально потянул его на плечо, и в этом движении открылось сковавшее его волнение.

— Свинцовогорск! Встреча, выходит, — тихо проговорил он и отяжеленно поднялся. Поднялся и Куропавин, сердцем чуя состояние Епифанова, сказал тоже негромко, проникновенно:

— Ничего, Николай Евдокимович, мы тоже воюем — весь город ваш родной воюет! Свинцовогорцы не подведут, и там, на горячем фронте, и тут, в тылу, на нашем свинцовом фронте… Погодите! — И понял: все же сорвался на патетику, хотя и знал — слетело непритворно, придержал себя: — О партийно-хозяйственном активе договорились — заеду. К старикам сейчас подбросим. В «аэропланах», что ль, живут?

— Да, там…

### ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

##### 1

Одеваясь в коридоре, чтоб ехать после обеда в горком, Куропавин услышал из соседней комнаты, служившей ему дома кабинетом, в которой стояли телефоны и висел репродуктор — его не выключали круглые сутки, — что диктор заговорил о сборе теплых вещей для воинов. Куропавин перед тем, допивая чай, слушал сводку Совинформбюро и на эту передачу из Алма-Аты вряд ли обратил бы внимание; однако после паузы диктор произнес:

— Слушайте выступление почтальона-активистки из Свинцовогорска Антипиной Агнии Мокеевны.

Куропавин, уже в пальто, не надев шапку, вернулся от вешалки к двери, прислушался: «Антипина… Антипина? Так это та самая, что на митинге о муже просила — на фронт его отправить!» Живо представилось, как она тащила к трибуне покорного, будто телок, тщедушного мужа. «Интересно, какая военная судьба у этого Антипина?..»

И Куропавин вслушался в ее грудной, напорный голос, — казалось, она хотела выплеснуть все одним махом:

— Я так скажу: зима на носу, морозы, поди, лягуть нонче ядреные, и как мы есть бабы, женщины, то должны быть с понятьем, — как им там, нашим мужьям, дорогим бойцам, в тех окопах?.. Не сладко, поди, до косточек самых холодом пробират. Так што вещи чтоб мужикам-от нашим, бойцам родным, тепло было, чтоб били они этого фашиста, пакость эту до победы. Сама я сдаю пимы да нагольный полушубок своего мужа — пушшай, кому достанеца, на здоровье носит да теплым-от в холодный гроб фашиста заколачиват!..

Она впрямь выплеснула все это одним духом. Куропавин подождал, что она еще скажет, но после паузы диктор стала читать какую-то статью из газеты, и он в огорчении — ну что за выступление, не могли солидно подготовить! — уже закрывая дверь, подумал, что выскажет свое неудовольствие завагитпропом Вылегжанину.

Однако в горкоме, до самой минуты, когда надо было отправляться на актив, он не смог увидеть заведующего отделом, — тот разбирался на свинцовом заводе с очередными бюллетенями и заявился к нему в кабинет последним. Угловатое лицо его с ежистыми, будто накладными бровями было каким-то сдержанно-веселым.

— Времени нет, опоздаем на актив, — сказал Куропавин Вылегжанину.

Однако завагитпропом все-таки задержал его.

— С бюллетенями разбирался на свинцовом, Михаил Васильевич. Остро! Невзирая на лица. И начальству достается. Но польза какая! Так что, думаю, в обкоме зря волнуются.

Куропавин, глядя на Вылегжанина, подумал, что тот, вероятно, не все говорит, что и в самом деле командиров производства «принародно секут», — именно эти слова употребил Белогостев. Он позвонил Куропавину утром и, не касаясь бюро, будто ничего накануне не было, хмуро, с «подступом», так что Куропавин не понял, о чем речь, спросил:

— Что там у тебя, на свинцовом?

— На свинцовом? Очередного «козла», по крайней мере, не пустили.

— Не пустили!.. — протянул тот с открытым небрежением. — Так другое… Не знаешь, что под носом делается.

Этот ироничный, небрежный тон, слова «под носом» укололи Куропавина, и он коротко ответил:

— Не знаю!

— То-то! Командиров производства принародно секут. Позволяешь?

— Не слышал о таком.

— А о бюллетенях слышал? Что в них пишут да на заводской доске вывешивают?

— Не только слышал, но первые и читал. Неплохая форма борьбы за план. Кое-кого за ушко да на солнышко!

Белогостев помолчал. Непроизвольно представив, как он затвердел там, в кабинете, полным белым лицом, Куропавин тоже молчал, зная, что такие паузы не предвещали ничего доброго.

— Ну, вот что… — с расстановкой забасил Белогостев. — Говорил уже: склонность к партизанщине! А формы… Есть проверенные, доказавшие свою жизненность, на них и надо ориентироваться! Не открывать Америк!

Весь этот неприятный разговор промелькнул в памяти Куропавина, взмутив в душе осадок, и он сказал Вылегжанину:

— Ладно, вместе съездим, посмотрим. А вот с выступлением Антипиной по радио — недоработка. Подготовить не могли?

— Могли. Но… не надо. Сказала, как сама думает. А главное — результат. С обеда люди несут пимы, рукавицы, полушубки, белье… К вечеру посмотрим сводку, — убежден, будет невиданно!

Куропавин промолчал, подумав: ну, вот и сам ты не лучше даешь советы! А тут, верно, сработала именно простота, непосредственность! И, как бы запоздало споря с Белогостевым, мысленно заключил: «Вот тебе и «Америки открывать»!»

Народу в клубе горняков собралось много. Деревянное, крашенное в желтое здание пооблупилось, пошелушилось, и в тусклом свете дня, в окружении голых, прибелившихся от морозца тополей изъяны давно не ремонтировавшегося фасада лезли в глаза настырнее, когда Куропавин подошел сюда по дорожке парка, притрушенной шуршащими, смерзшимися листьями. Он знал свою слабость: не терпел неряшливости, если замечал ее в клубах, дворцах, театрах. «Война войной, а весной заставлю отремонтировать, — решил про себя. И с горечью пришло: — Весной… до нее еще дожить надо…»

Пока Андрей Макарычев открывал партийно-хозяйственный актив, объявлял повестку, Куропавин старался овладеть собой, выровнять свой настрой: от этого будет зависеть, как скажет, как выступит с короткой речью, тезисы которой, на двух листах, лежали перед ним. Куропавин отмечал и по себе, и по другим людям, и это жило в нем неистребимо, светло: такие активы всегда в довоенные годы не только превращались в деловые акции, но и неизменно подогревали атмосферу, порождали дух торжественности, даже праздничности, хотя на них нередко накалялись страсти, вспыхивали схватки и баталии — становилось жарче, чем в сибирской бане, когда поддадут пару, плеснут на раскаленные голыши водой из ковша. Теперь же, глядя в зал, по рядам, старался уловить атмосферу, открыть прежние ощущения, однако угадывал другое — сдержанность, настороженность. Что ж, война и тут внесла свои коррективы… Выходит, тем более ты обязан не только сказать людям важное по сути, но и по духу — укрепить их веру, хотя у тебя самого скребут кошки на душе, гнетет обстановка под Москвой, давит ночами бессонница, черная неизвестность с Павлом… А у них? Им — легче, проще? Нет. У многих из них, ты знаешь, хуже, тяжелее: утром тебе доложили — пятьдесят шесть похоронок с начала войны!.. А ты — партийный руководитель и всеми своими делами, поступками, поведением должен крепить веру и стойкость. Так-то, товарищ Куропавин, значит, и соответствуй, отвечай этому, — ровняй настрой…

Рядом сидел Епифанов в отутюженной гимнастерке, выбритый; бледное лицо его выглядело не таким костистым, усталым, как вчера в полутемном вагоне, — вроде бы стало свежее; желтовато-янтарные глаза сияли фосфорически, словно в них горел пламень, просачивался наружу. «Вот ему и надо первому дать слово, — до Кунанбаева», — мелькнуло у Куропавина, и он наклонился к директору комбината, державшему папку с докладом, готовому выйти на трибуну: «Есть замысел — дать слово Епифанову перед тобой, потерпи!..»

Куропавин поднялся за столом президиума:

— Товарищи, есть предложение немного изменить порядок работы. Дать сначала слово комиссару батальона Епифанову, бывшему работнику нашего горкома. Николай Евдокимович только что из госпиталя, он живой свидетель, знает, что делается на фронте, — пусть расскажет! Как, товарищи? А уж потом — доклад?

Из зала поддержали: «Знаем его!», «Пусть говорит!», «В самый раз!» Всплеснулись сдержанные хлопки и быстро загасли.

Говорил Епифанов возбужденно и горячо — и о первых днях войны, о том, как сражалась его родная дивизия, о гибели своих товарищей, о разрушенных городах и селах, о том, что всюду, отступая, части Красной Армии взрывают мосты, склады, население эвакуирует заводы и колхозный скот. Видел он все своими глазами, когда после ранения везли его на повозке, а потом через всю страну — в эвакогоспиталь. Повторил он и то, о чем рассказывал вчера в их купе, — что проигрываем фашисту в технике, что есть нужда и в стрелковом оружии, что мало патронов, снарядов…

Тишина в зале, как казалось Куропавину, уплотнилась до предела: не было слышно ни шороха, ни кашля. Сидевшие в зале люди, все до единого, внимали живому, горькому, болью пронизанному свидетельству — внимали благоговейно.

Епифанов вспомнил и вчерашнего раненого бойца, на секунду задумался, руками перехватил, показалось, поудобней по краю трибунки, возвысил голос:

— Герой он и по чистой вернулся домой. И знает все беды наши — хлебнул их вдосталь. Это так. Но не знает он другого… Сила наша собирается, и скоро, — Епифанов поднял крепко сжатый кулак, — она обрушится на врага. Верьте, товарищи! Сибирские дивизии формируются, оснащаются самым новейшим вооружением — танками, орудиями, пулеметами. Туда я и направлен, товарищи. — Он глотнул воздуху. — Будем бить по-русски, по-сибирски фашистскую нечисть — обещаю! А вас мы, фронтовики, просим: свинца побольше, чтобы не было недостатка в патронах, чтобы вместе с вами затянули мы петлю на шее зверя-фашиста! И еще: за эти полдня наслышался и насмотрелся, каково вам живется и работается. Обстановка, вижу, нашенская, окопная, фронтовая! Спасибо вам за трудовое, геройское ваше дело!

Хлопки взорвались: будто люди только и ждали, когда Епифанов кивнет, встряхнув копной седеющих волос, шагнет от трибуны четко, по-военному. Они заглохли, когда Епифанов сел.

Подойдя к трибуне, раскрывая папку, Кунанбаев взглянул в зал, вновь притихший, сказал:

— Я, товарищи, так думаю… Общую обстановку вы знаете из сводок Совинформбюро. Да вот только что и Николай Евдокимович, спасибо ему, хорошо все рассказал. Так что я начну прямо с деловой части…

— Правильно! — подал реплику Куропавин. — Быка надо прямо за рога! Фронтовики нас о свинце просят!

Доклад Кунанбаева слушали тоже с вниманием — он был конкретным, директор комбината с «песочком» прошелся по рудникам, по свинцовому заводу, обогатительной фабрике, знал, где что делалось, и голос его — со скрытой картавинкой — спокойно пульсировал, заставлял слушать:

— Многие наши товарищи — рабочие, инженерно-технический состав — понимают, что значит свинец для фронта, и случается, поступают, как герои. Именно так. Иначе не назовешь. На прошлой неделе возникла угроза срыва подачи оборота в шихтовое отделение — шестнадцатая лента аглоцеха, знаете, подводит: старенькая, состояние ее плохое… Собралось открытое собрание, решили: немедленно выйти всем свободным от смены на прорыв! И вышли. И отремонтировали ленту. Завод выполнил план по свинцу. Постигло нас несчастье, случился «козел»… Что же, плавильщики трое суток не покидали ватержакета, печь работает, товарищи! Нашли и смелый резерв: теперь до тридцати восьми процентов в загрузку пускают простого угля, и плавки свинца отличные. Честь и хвала смене Федора Пантелеевича Макарычева! — Кунанбаев сделал паузу, взмок аккуратный зачес будто черненых волос — А есть, товарищи, другие примеры. Нашей нерадивости, халатности, что нетерпимо, позорно особенно в военных условиях. В ватержакетном цехе больше месяца тянется ремонт трубовоздуховодов, печи работают на сбавленном дутье. А кто виноват? Мастер Воробцов.

— Так в бюллетень его! — неожиданно взвился где-то в центре зала моложаво-звонкий голос. — На чистую воду! Чё, в пользу МОПРа, что ль, «воротит»?

Раздались смешки: каламбур поняли.

— Да он уже как миленький красуется в бюллетене!

— Гли, советчик выискался! — мрачно из сумеречной глубины парировал с запозданием баритон. — Кобелю хвост!

Смешок перекатился живее, заплескался по рядам. Люди задвигались на креслах — шумок настаивался, крепчал.

Куропавин вдруг тоже бойко повернулся на стуле, светясь лицом, смотрел на директора комбината, улыбчиво, терпеливо ожидавшего тишины.

— Вот уж извини, товарищ Кунанбаев, что прервали, — сам виноват: задел болячку! — И с той же живостью обратился в зал: — А что, товарищи, вот о бюллетенях! Нам говорят, что остры они, кадры принародно сечем да избиваем, — так это? Жалоба поступила в обком…

— Кто такой? Где тот жалобщик? Показать его!

— Верно — поглядеть, пошшупать!

— Жи́док, видать, парень! Не нашего, бергальского, заквасу!

— Может, и есть Воробцов? Он самый?

Низкий баритон снова отозвался недовольно из задних рядов:

— Жаловаться!.. Это — лить воду против ветра, тебя же и окатит. А кто бергал — еще поглядеть надо…

Куропавин поднял ладонь, привлекая внимание зала, — разрядка изменила общий настрой, и ему на секунду померещилась прежняя, довоенная атмосфера, — и он сказал:

— Хорошо, товарищи, с бюллетенями разберемся! Остроты бояться не будем, а если, и верно, избивают — подправим… Так? Будем продолжать собрание.

Завершал Кунанбаев в прежней тишине. Вскипевшая перепалка, видно, тоже оживила директора комбината: пульсировал голос, и примеры, которые он приводил, теперь, казалось, представали выпуклее, ярче. Вскрывал недостатки, промахи со знанием, — сдавалось, он сам только что с рудника, из забоя, ватержакетного цеха, от агломашин, и, слушая его рассуждения, все эти названия — машина Ллойда, фурмы, скипы, эксгаустеры, котлы Паркеса, бегхаузы, — вникая напряженно в его предложения, что и как надо делать, где «тонкие места», Куропавин испытывал удовлетворенность.

Уже к концу доклада — Кунанбаев произносил заключительные фразы — Андрей Макарычев нагнулся к Куропавину, зашептал:

— Оботуров, начальник механических мастерских, просит внеочередное слово. Дать надо…

— Что он?

— Не знаю. Важное, говорит…

Первым движением у Куропавина было — спросить, здоров ли Оботуров, вышел ли из шока, но какое-то чутье удержало его.

Оботуров встал не один: с крайних мест четвертого ряда встали еще двое, и все они пошли к сцене. Те двое несли какой-то ящик, окрашенный в зеленый цвет.

Встав у края сцены, Оботуров повернулся к залу, в телогрейке нараспашку, рубашка в полоску, узкий галстук, сосредоточенный и ссутуленный, — ожидание воцарилось в зале. Сказал негромко:

— Товарищи, в этом ящике наш рапорт партийно-хозяйственному активу: мины для фронта. Мы их начали делать с сего дня.

Державшие ящик раскрыли его, подняли повыше, — две черненые с перистыми стабилизаторами мины, похожие на бомбы в миниатюре, поблескивали жирной смазкой, поясками свежей расточки на утолщенной части.

Взорвались аплодисменты, — рукоплескал весь зал и президиум. Оботуров, все так же сутулясь, ровно ему что-то мешало распрямиться, пошел на место.

Горестный вид его невольно вернул Куропавина к тому, что произошло месяц назад. Оботуров коренной бергал, подъемистый, охочий на всякое компанейское дело — вылазку в горы, на «шишкованье», на обклад медведя, на «харьюзову страду», в застолье — шутник и весельчак, вязким красивым басом всякий раз вытягивал — стекла вызванивали:

Хлебом кормили крестьянки мее-еня-ааа,
Па-аа-аарни-ии снабжали махо-оо-ркой…

Жена его, Акиста, тоже местная, маленькая, по плечо Оботурову, юркая, будто нашпигованная электричеством, родила одного сына, а после приключилась какая-то беда у нее «по женской» — отрезало, не рожала больше. Сына Оботуровых призвали в армию по весне сорокового, и с месяц тому назад пришло письмо от товарищей: убит.

У Оботурова поначалу будто сделался столбняк: сутки лежал бессловесно, не ел, не вставал, три дня после, запершись, пил, бушевал в слезах, бил посуду, крушил все, что попадалось под руку. Акиста перемогала и беду и грозу мужа у родни. Андрей Макарычев сообщил тогда Куропавину о беде Оботурова: за невыходы на работу его полагалось судить. Куропавин попросил Макарычева пригласить Оботурова в горком. Тот явился, молчаливый, убитый, на все доводы повторял заведенно: «Отпустите на фронт». Куропавин тогда, уже раздражаясь, сказал: «Ну что ж, Подумаем… А мы собирались поручить мастерским важное фронтовое задание: освоить выпуск мин и минометов, в них сейчас большая потребность. Прямое указание Государственного Комитета Обороны…»

И вот — рапорт мастерских, рапорт делом…

После перерыва в прениях выступали активно. Куропавин с ревностным вниманием слушал геологов, маркшейдеров, не пропуская ни одного слова. Завгору рудника Соколинский, когда тот помянул о Западной линзе с богатым содержанием свинца в руде, не утерпел, подкинул вопрос: как к ней подобраться-подступиться?

— Проходить надо ствол новой шахты, — ответил тот.

— А время? Терпит?

— Время? — на секунду задумался завгор. — Другого выхода нет, товарищ Куропавин. Короткой быть войне — после все равно проходить станем, а затянется война — тем более сейчас надо думать!

«Ну вот, еще довод в нашу пользу, товарищ Белогостев», — подумал Куропавин с удивившей его самого жестковатостью.

Слово дали Косачеву. Бурщик шел к сцене по проходу степенно, с достоинством; только тот, кто знал его близко, мог заметить — чуть, лишь самую малость прихрамывал Петр Кузьмич на левую ногу: в грудь и в ногу досталось ему в гражданскую, стороннему же могло подуматься — просто манера, привычка в малую развалку, будто по палубе, ходить. В зале, как бы сопровождая известного не только на комбинате, но и на других рудниках Беловодья бурщика-стахановца, шелестел притушенный шумок: так, попусту, для видимости, Петр Кузьмич не возьмет слово, значит, скажет что-то не пустячное, а главное — «вопросиков наставит», кой-кого за ушко приподымет, крапивы будто в интересное место иному подкинет — покатается тот бедолага на потеху всем…

Куропавин тотчас ощутил этот настрой в зале и с явным расположением смотрел на приближавшегося бурщика, собранного и, казалось, не обращавшего внимания на бурлящий шумок. Одет он был не в обычную робу, а в рубашку с косым воротом, в суконный костюм, хотя брюки и заправил в навакшенные и блестевшие «кирзачи», и волосы причесаны — с пробором сбоку.

«Крепок он, кремень!» — думал Куропавин, и память высекла вдруг историю с обвалами — с «диверсией» на рудниках. Бригада Косачева первой тогда на Соколинском повела забой, стала выдавать руду. Промелькнуло: лишь через год, когда выправилось положение, поулеглись страсти, открылись и причины тех обвалов.

…Мистер Миттельпедж, преодолев на пароходе океан, прибыл из Америки, приглашенный как специалист по разработке медных рудников. Прямиком его и направили на Урал — знакомиться с рудниками Карабаш, Калата, Красноуральский. Юркий, подвижный, будто колобок, удивлявший русских рудокопов своими желтыми крагами, кожаными громадными чемоданами, толстыми сигарами, которые он не выпускал изо рта, мистер Миттельпедж полазил по рудникам: надо отдать американцу должное — забирался во все закоулки. После твердо объявил: рекомендует метод «рейстопинг» — обрушения.

Метод этот повсеместно использовался на новых американских рудниках: проходят шахту «на хвосте» рудоносной линзы, ведут ее ниже, после пробивают штреки, а затем обрушивают руду — производительность подскакивает во много раз.

Однако предложение мистера Миттельпеджа наши специалисты встретили в штыки: всю систему для такого метода следовало закладывать новую, а тут рудники старые, добыча десятки лет велась привычно — по горизонтам. Особо рьяных противников, однако, объявили ретроградами, оппортунистами, — метод заставили принять. Укатил мистер Миттельпедж восвояси, обласканный, радуясь по-детски новенькому ордену на лацкане своего клетчатого пиджака, щедрому гонорару. Предложение его применили на старых рудниках, применили и оказались перед фактом: перекосились горизонты, не руду, выходит, надо добывать, а заново переукреплять горизонты…

Здесь, в Свинцовогорске, та история отозвалась, обретя свою местную трансформацию: руководство комбината задумало — не обрушать, а, приостановив добычу на седьмом, восьмом, девятом горизонтах Соколинского рудника, бедных содержанием свинца в руде, начать брать богатую руду на десятом горизонте, — задумало и сделало. Тогда и пошла свистопляска: не только перекосы, но и обвалы…

О том, с чего началось, как трансформировали здесь идею мистера Миттельпеджа, напрочь забыли, и выходило, что обвалы — вражеская диверсия…

Косачев поднялся на сцену, сначала потрогал трибуну руками, словно убеждаясь, что она недостаточно прочна, отстранился, одернул пиджак.

— Сказали уж много. Путем говорили, — негромко, будто приноравливаясь, заговорил он. — И о планах, и о нужде в свинце… Известно: фронт, война. Обязательства брали. Все это так. Правильные слова. Но каждый ли из нас душой да сердцем понимает эти слова? Война, фронт… Не все, кажись. То-то и есть. Маракуете, поди: чё Косачев крутит, петляет, ровно та лиса на снегу? Не буду томить. Вот иду я вчера полевым штреком на Северную, вижу: в тупике спокойненько — «коза» с бурами. Давно забытая. Сверху, известное дело, капает. Буры ржой взялись. А буры — один в один, как по заказу калёны. Смотрел на них, и, поверьте, с сердцем стало плохо… И опять же выручил навал смоленых, новеньких шпал — на него присел. Для того он вроде там-то и был. И выходит, не все знают о войне, о цене даже гвоздя теперь. А совесть? Не сама ж та «коза», те шпалы забежали в тупик?

— На то и коза, Петр Кузьмич! — отозвался кто-то весело. — Сорвалась с привязи — и вся те недолга!

— Эт точно! — со сдержанной иронией протянул Косачев. — Только хочу для памяти узелок завязать: не поняли мы, почему оставлены, здесь, в забоях, а не на фронте, не в окопах, не утюжим пузом грязь да снег под Москвой иль на Днепре. Так что уж извиняйте, не сторожами тут при бабах, по-фронтовому должны работать, давать свинец… — Он заметно возбудился, был то ядовитым, то гневным, но в словах на этот раз бурщик был построже, выбирал их. Потом помолчал, и лицо его, казавшееся суровым, будто вырубленным из горного монолита, чуть разгладилось, и сказал так, ровно бы не на активе говорил, а сидел в доброй компании: — Товарищи наши, бойцы Красной Армии, может, лежат под пулями, а у самих, гляди, как сказал товарищ Епифанов, и отстреляться нечем. По себе знаю, как такое погано… И мы тут — за них. И чтоб все ладом делали — для победы. А встречный план — тут говорили, — так поддерживаем, возьмем обязательство. А кто спит, будто сурок, довоенным сном, пушшай сам просыпается, чтоб не будить его без вежливостёв…

Хотел ли Петр Кузьмич еще что-то добавить или готов был на этом закруглиться, неизвестно, но он еще стоял возле трибуны, жесткой ладонью провел по рыжеватым негустым волосам, сбивая их набок. И в этот-то момент распахнулась одна из боковых дверей и вихрем влетела Агния Антипина с тугой сумкой письмоноши, сдернула с головы платок, захлебываясь словами, возвестила:

— Что скажу-то!.. Что скажу!.. Наши под Москвой остановили антихриста — ни туды ему, ни суды! Да вы включите радиво, включите! Повторяют все раз за разом…

Кто-то на сцене метнулся за боковую портьеру, Куропавин успел вслед ему бросить: «Да, да, включите!», и тотчас из двух репродукторов по бокам сцены с разрядным треском и шорохом пересушенного пергамента громко раздалось:

— …Фашисты, шедшие буквально по трупам своих солдат и офицеров, остановлены нашими войсками у Яхромы на северо-западе, под Звенигородом и Кубинкой на западе, у Каширы на юго-востоке… Более чем миллионная группировка отборных гитлеровских войск разбилась о железную стойкость, мужество и героизм советских воинов, защищавших столицу.

Противник имел целью путем охвата и одновременного глубокого обхода флангов фронта выйти нам в тыл, окружить и занять Москву. Он имел задачу занять Тулу, Каширу, Рязань, Коломну — на юге, далее взять Клин, Солнечногорск, Рогачев, Яхрому, Дмитров — на севере и потом ударить на Москву с трех сторон и занять ее…

В ходе этих боев противник понес значительные потери. По далеко не полным данным, нашими войсками было уничтожено и захвачено, не считая действий авиации: танков — 777, автомашин — 534, орудий — 178, минометов — 119, пулеметов — 224. Потери противника убитыми более 55 тысяч…

Когда дослушали сообщение до конца, когда голос диктора умолк, Куропавин в радости, хлынувшей волной, поднимаясь за столом президиума, хлопнул ладонями, и люди, вставая в рядах, тоже захлопали. И он уже в громе аплодисментов, напрягаясь, крикнул «спасибо» вслед Агнии Антипиной, которая так же внезапно юркнула в дверь, как и явилась сюда. Аплодисменты схлынули, и Петр Кузьмич, все еще стоявший около трибуны, сказал:

— Вот такое дело!.. А теперь, чтоб не тока задержать фашиста, но и одолеть, работать будем!..

И опять загремели аплодисменты. Косачев сходил со сцены, будто они его нимало не касались: сдержанный, строго-неулыбчивый.

Скользящим взглядом Куропавин быстро пробежал первую страничку своих тезисов, восстанавливая их в памяти: сейчас идти к трибуне.

##### 2

Колонну военнопленных немцы гнали по проселкам, в стороне от большака, выполняя строгое предписание — не забивать важных, основных дорог, по которым на восток, к Москве двигались немецкие войска. Однако проселки иногда подступали близко к большакам, а случалось, и пересекали их, и тогда Костя и Кутушкин, шагавшие где-то в середине длинной колонны, отмечали с тоскливой горечью то танковые потоки, то затяжные вереницы пятнистых, закамуфлированных тупорылых машин, груженных боеприпасами, то бесконечные обозы высоких пароконок, в которые были впряжены дюжие, гривастые, невиданные лошади-тяжеловозы. Когда проселок пересекался с большаком, конвоиры входили в раж: орали, перекликались, на пленных налетали верховые — свистели плети. Спускали на длинных поводках собак, замешкавшихся раненых пристреливали, трупы стаскивали в запорошенные снегом кюветы.

Где сформировали колонну — ни Костя, ни Кутушкин не знали. Их влили в нее три дня назад вместе с другими пленными красноармейцами, которых согнали в пустой, заброшенный сарай на окраине Вереи. Построили, пересчитали, вывели огородами на лесную разбитую дорогу, с час держали, пока не подошла колонна, передали быстро, без проволочек, и третий день они плелись на запад, — как ни крути, в противоположную фронту сторону, дальше от той цели, к которой через все испытания, выпавшие им, они стремились. В том, что уводили их на запад, сомнений не было: отдалилось, лишь иногда, изредка прорезалось ворчливое погромыхивание, не окрашивался заревом небосвод на востоке — плотная пелена предзимья затянула небо, сжала его в низкий серый купол.

Как ни следили конвойные, ни запрещали переговоры в колонне, однако слухи расползались, и были они разными: то будто идти им до самого Смоленска, а там — в эшелон и в Германию, на подземные заводы; то будто еще два-три перехода — и все, встанут зимним лагерем, начнут прокладывать магистральную дорогу к Москве — якобы даже для парадного въезда в нее самого Гитлера…

Однако Костя с Кутушкиным не только равнодушно относились к слухам, но по молчаливому согласию не обсуждали свое теперешнее положение — словно бы это было запретным, постыдным и не подлежало обсуждению. И все же оба они настораживались — не пропустить бы слова, — когда среди разнообразной молвы о их судьбе передавались слухи о попытках побега, о том, чем кончались они: «схватили», «разорвали овчарки», «пристрелили». Случаи такие возникали то и дело — пленные узнавали о них по стрельбе, собачьему лаю, перекликам конвойных, которые после нервничали, злобели, пресекали малейшие «вольности». Вдоль колонны, взрывая ошметья грязи, стреляя вонючим дымом, прошмыгивали вперед-назад мотоциклисты с пулеметами на передке колясок.

Погода снова изменилась: морозец, задубивший было землю до звона, затянувший ледяным хрусталем лужи, прозрачными, ажурными закрайками берега речушек, сменился промозглой мокрядью, ртутно-грузкие туманы скатывались в ложки, к речным низинам, заливали их, висели, не рассасываясь.

Днем колонну останавливали на отдых лишь один раз, в полдень. Охрана выбирала открытое, безлесное место, по цепочке охранников от головы колонны прокатывалась команда «хальт», и пленных принуждали садиться там, где застал их резкий окрик, — в разбитой колее, в грязи, размешанной, истолченной тысячью ног. Нерасторопных тотчас доставала плетка, сыпалась чужая угрожающая брань. Овчарки, востря уши, усаживались вдоль колонны.

С ногой Кутушкина вовсе стало худо: к вечеру, к ночному привалу она опухала, становилась похожей на толстое полено, пергаментно-натянутая кожа на ней сухо отсвечивала. Кутушкин давил ногу большим пальцем — оставались глубокие, с трехкопеечную медяшку вмятины. У него кончился запас подорожника, а из колонны не выйдешь поискать целебный лист — враз схлопочешь автоматную очередь. Заматывал тамбовчанин ногу разным тряпьем — туго, с силой; надрезанное голенище сапога разорвал до задника; хромал, но упрямо шагал в колонне, с пустым вещмешком за спиной. Держался Кутушкин спокойно, и Костя, поглядывая на него, ждал от тамбовчанина жалобы, хотя бы просто вздоха, которым тот выдал бы свое состояние. Случись такое, и Кутушкин стал бы Косте по-человечески понятнее: у него тоже есть свой предел, свои слабости. Костя знал: тащил бы, не оставил бы на поругание, на смерть одного, — уж пусть тогда вдвоем, вместе. За эти долгие дни, полные опасности, постоянного пребывания на грани, на последней черте, они как бы стали единым целым, неделимым, и Костя не мог себе представить теперешнее свое бытие без тамбовчанина, с которым его повязала судьба. Но знал он и другое: откройся хоть малая слабина у Кутушкина, проявись она в стоне, простой жалобе, и это бы тотчас уравняло их, он, Костя, перестал бы испытывать неотступное довлеющее превосходство тамбовчанина над ним — и стало бы ему легче, покойнее. Он не понимал, что ему хотелось в этом малом увидеть себя, свои слабости, отраженные в другом…

В предвечерней пасмури колонна пленных протекла, меся грязь, по глухой деревеньке из десятка дворов, и от пустоты, безлюдья, от холодной мокряди, сгустившей воздух, бревенчатые дома, тоже мокрые, выглядели особенно убогими, неуютными, хотя некоторые из них щеголяли расписными ставнями, резными наличниками и крылечками. Позади дворов и огородов, отлого спускавшихся в редколесье, угадывалась речка, — кусты ветел, обрамляя ее берега, терялись, размываясь на фоне черневшей вдали стены леса. «Должно, ничё жили, и речка, и лес под рукой», — невольно шевельнулось у Кости. Деревенька, окрестные распахнутые, несмотря на пасмурь, дали вызвали у Кости щемящую тоску: что-то похожее, знакомое, родное почудилось ему — напомнило кержацкие деревеньки в верховьях Ульбы.

Кутушкин хромал, с трудом переставлял разъезжавшиеся в грязи ноги, стиснув спеченные губы. Лицо — в рыжей щетине, обветренное, мокрое, непроницаемо напряженное. И сквозь эту каменность проступала боль — Костя ее чувствовал как свою. Он старался подладиться к коротким и неловким шагам товарища, думая, что Кутушкину так легче идти, сберегать силы, а главное — чувствовать, что они рядом, вместе, что при нужде Костя поддержит его, не даст упасть.

Будто похоронная процессия, тянулась колонна по черному разбитому проселку; чавкала грязь, оскальзывались истощенные, истомленные, голодные люди, с трудом удерживали равновесие; белели почернелые, истрепанные повязки раненых; иных поддерживали товарищи. И вся картина плывущего, угрюмого, оборванного, в заляпанных, мокрых шинелях человеческого потока была удручающей и противоестественной.

В отрешенности и заведенности, будто роботы, двигались люди, не замечая ни деревеньки, которую проходили, ни домов, ни тех настороженных редких глаз, все же глядевших на них из-за створок ворот, дверей, в щели прикрытых ставней, — тягучие, схожие с самой их чудовищной судьбой думы владели этими людьми, не знавшими, куда их вели, что их ждало.

За редколесьем, на отлогом взгорье, сбегавшем к речке, показалась крыша большой риги. Колонну пленных свернули туда: ночь, видно, они проведут в ней. Костя, догадавшись об этом, тревожась за товарища, у которого с ногой делалось все хуже, обрадовался — авось отдохнет, полегчает, — сказал негромко, не поворачивая головы:

— Вон рига!.. На ночь, должно, в ней остановят.

Кутушкин никак не отреагировал — губы его оставались плотно сжатыми.

— В ригу ведут, отдохнешь там, — снова сказал Костя. — Может, у кого бинты есть…

Суровая каменность Кутушкина была жутковатой, а плотная глянцевитость болезненной; желваки шевельнули щетину на скулах, губы его чуть разлепились:

— Не та придумка!.. Как телков на ярмарку ведут… Право слово — телки!

— Стреляют же, гады! — сказал Костя, косясь на конвойного, проезжавшего на коне как раз мимо них, — огромная темношерстая овчарка, вывалив розовый язык, выгнув спину, скользила на длинном поводке.

— Всех не постреляют.

Кутушкин замкнулся, будто теперь только и думая о том, чтоб не поскользнуться, не оступиться, упрямо глядел под ноги, в осклизлую, растоптанную грязь. Конвойный не удалялся, ехал близко, — скрипело кожаное седло, и Костя тоже замолчал, ревниво, даже с раздражением думая о Кутушкине: «Чертов тамбовчанин, настырен, что медведь-шатун! Старше его, а вот желтышом каким верчусь…»

Конвойные заорали: «Шнель! Шнель!» Засвистели плетки, заскулили, настораживая уши, встопорщивая волчьи гривы, овчарки. Конвойные спешили засветло упрятать пленных в ригу, — сумерки налились, загустели — вечер надвигался быстро.

Рига была старой, с прохудившейся соломенной крышей; ее давно не использовали по прямому назначению — давно в ней не хранили хлеб; земляной пол промерз, гудел под ногами вливавшихся сюда пленных: пахло прелью, мышами. О тепле, укромном сухом месте, о соломе на подстилку — о чем подумал Костя, когда их с Кутушкиным вдавили в ригу, — не могло быть и речи: ночь предстояла жестокая и бессонная.

Костя и Кутушкин пристроились неподалеку от входа, у промерзшей стены. В чернильном сумраке, покряхтывая, сосредоточенно прилаживался тамбовчанин: сначала что-то разгребал на земляном полу, после невидимо стягивал лямки вещмешка — Костя догадался по матерчатому шелесту. Кутушкин и тут преподал ему предметный урок: сам Костя с ходу, без оглядки — в темноте все равно ничего не увидишь — кулем жмякнулся на землю.

Струйчатая сырость потягивала низом. В настежь распахнутую дверь вливались и вливались под крики, галдеж чужой речи снаружи пленные, растекались, заполняя в темноте ригу. Теперь в открытую переговаривались, слышались выкрики, брань: должно быть, натыкались, наступали друг на друга. Тянуло сырью и сверху: между крышей и стенами зияли дыры. И Костя, привалившись к стене, смежив веки, слушал, как ныли жилы, сосало от голода, — теперь, когда расслабился, не брел, в бесконечном, унылом однообразии вытягивая ноги из грязи, все «выпирало», усугублялось, казалось противным, и он старался отвлечься не только от своих собственных ощущений, но и не слышать галдежа, ругани в риге и снаружи. Он знал: дверь запрут, выставят часовых с собаками, оборудуют несколько постов с пулеметами, остальные конвойные устроятся в деревеньке, в тепле и сухости. Утром, выстроившись у полевой кухни, пленные получат по черпаку жидкой гороховой похлебки. А потом? Потом их снова погонят куда-то по раскисшей дороге. Косте до крутой тошноты захотелось, чтоб поскорее все улеглось, отступило — взялась бы тишина.

Пленные еще входили в ригу, и, хотя в темноте ничего нельзя было различить, чувствовалось, что свободного пространства уже не оставалось, люди сбивались, теснились все больше, чаще вспыхивала брань, кто-то орал: «Хватит напирать! Некуда! Раздавите же!» Наперли и на Кутушкина с Костей, прижали к стене. Костю придавили коленом в грудь, и он взъярился:

— Осади! Человек-от рядом, раненый, дурья башка!

— Все мы тут ранетые! — огрызнулся невидимый, кого Костя сгоряча ткнул кулаком. — Не нравится — выходи! А кулаком и я горазд!

Как раз в тот момент, когда немцы-конвоиры втискивали последних пленных, орудуя прикладами, с бранью, травя собаками, — те злобно рвались, взлаивали, — где-то в середине риги прорезался душераздирающий крик и кто-то по-бабьи плаксиво возвестил:

— Человека задавили-и! Задавили-и-и-и-и…

Там пошла свара, галдеж, возможно, вспыхнула потасовка, и чей-то голос, высокий, сильный баритон, властно прорвался:

— Тихо! Скоты, что ль? Нелюди?.. Прекратите!

Немцы сбежались к двери, начали стрелять: автоматные очереди прошивали поверху, дырявя соломенную крышу. В отсветах пламени из автоматов люди скользили тенями. Одышливо сипя, пригнулся совсем близко к Косте тот, с кем он обменялся перед тем «любезностями», и Костя увидел в красно мигающем отблеске на плоском лице глаза, налитые дурным страхом.

Конвойные стреляли для острастки: Костя это понял сразу же, как только оборвались очереди, ни стонов, ни криков — оборвалось, и все разом замерло. И еще, должно быть, не веря, что стрельба прекратилась, пронесло, что жив, плосколицый, озираясь на входной проем, примирительно прошипел:

— Патронов, гады, не жалеють, мешками, кубыть, у них.

Снаружи на ломаном русском языке прокричали:

— Ахтунг! Слушать! Предупреждаль: кто есть разговаривать, кто есть бунт — стрелять беспощадни!

Конвойные задраили вход, и Кутушкин, на ощупь что-то делавший с раненой ногой, сказал в раздумчивости:

— Ить верно! Скоты и есть. Чуть пужнули — и вона: молчок!

В дреме, не согреваясь поначалу нисколько, прижатый к стене, боясь — как бы не придавить Кутушкина, не повредить ему, Костя не представлял, сколько скоротал времени. Очнулся от гомона, невнятных голосов снаружи, глушившихся стеной риги. От стены нахолодило, пробрало, несмотря на то что спереди чувствовал тепло от беззастенчиво навалившегося «храпуна» — так он мысленно прозвал того пленного: забористый, со всхлипами храп его слышал сквозь дрему.

Тамбовчанин не спал, возле самого уха Кости проронил:

— Еще партию пригнали — такая заварушка…

Со скрипом распахнулись створки, и в непроницаемой темноте в ригу втиснулись еще пленные. И тотчас спросонья, в испуге посыпалось:

— Что? Что?! Люди же здесь!.. Давите! По живым идете! Куды-ыы…

И уже знакомый, сильный, должно быть, командирский голос спросил:

— Кто такие?

— Люди. Такие же…

— Много вас? Здесь, как сельдей в бочке, некуда!

— До ста будет, не менее…

— Что же они, сволочи, делают? Тут раненых половина!

Кто-то тонко, будто лопнула перетянутая струна, взвизгнул:

— Братцы, кореша задавили! Давю-у-тт!..

— Ти-ии-хо! Слушайте все! — снова раздался властный голос, возвысившийся над воплями, стонами, руганью, заглушая их, — он заставил притихнуть, умолкнуть людей. И, верно, сознавая момент, теперь свою исключительную роль, человек заговорил: — Я комбат Куропавин. Попал в плен по контузии — придавлен в окопе танком. Немцы хотят, чтобы мы сами передушили друг друга, — поступают, как со скотами. А мы — советские люди, бойцы Красной Армии. Предлагаю — бить конвойных, захватывать оружие! Позади у риги — второй выход. Выломать! Ломать и стены! Выходить! Сосредоточиваться в лесу, за рекой. Вперед, товарищи!

Вновь зашумели, загалдели, задвигались. И Костя, охваченный каким-то неосмысленным порывом, сказал, стараясь подняться с пола: «Слушай, тамбовчанин, он правильно говорит!»

— Да ить пощелкают из автоматов, пулеметов, как рябчиков! — крикнул кто-то.

— Всех не пощелкают! Вперед, товарищи! Промедление — смерть!

Костя чувствовал, что возбуждение, охватившее сейчас людей в риге, подчинило себе и его, — через какие-то секунды люди разнесут ригу, повинуясь голосу, воле невидимого и неведомого комбата Куропавина. Ринется со всеми и он — тогда уж не остановить до конца, до любого конца. Однако в эти самые секунды какая-то инерция еще держала его, держала всех людей, словно той пружине, чтоб сорваться со взвода, недоставало какого-то незначительного усилия…

Он не ведал, что всякое событие, всякое действие должно вызреть, подготовиться, и те самые секунды, недостачу которых он подспудно ощущал, те секунды — удалось ли их выиграть или нет — определяли во все времена в равной мере исход и малых замыслов, и исторически значимых предопределений и явлений.

Этих секунд, однако, хватило, чтоб конвойные, учуяв недоброе, поняв, что назревал бунт, тотчас приняли меры: часть конвойных оттеснила вновь прибывшую партию пленных, другие же, бросившись к входу в ригу, выкрикивая на все лады: «Хальт! Цурюк!» — застрочили из автоматов. Стреляли не поверху, не в воздух — стреляли в темноту, где плотно теснились люди. По крыше, по стенам снаружи ударили два или три пулемета — посыпалась трухлявая солома, взбилась мякинная пыль. И сразу — стоны, крики, люди метались, падали на землю, отползали в сторону, давили друг друга — взлетали рвущие душу нечеловеческие вскрики…

Костю, не успевшего осознать происшедшее, принять какие-то меры, сбили с ног, подмяли. Неимоверная тяжесть навалилась ему на грудь, он пытался вздохнуть, глотнуть воздуха — и не мог.

Утро пробивалось реденькое, квелое: ночь, казалось, не хотела открывать завесу над трагедией, какая разыгралась под ее покровом, — отступала с трудом, и день, чудилось, не разгуляется, не осилит сумерек и тумана, молочной полостью прикрывавшего землю.

Пленных выгнали из риги на большую открытую поляну, конвойные, взбудораженные ночным бунтом, озверев, кричали, толкая прикладами, жали к земле, заставляя садиться. К кухне водили по десятку, к речке — за водой, по нужде отпускали парами. Всю колонну до низкого заболоченного берега оцепили: стояли конвойные, овчарки у их ног разевали клыкастые пасти, зевотно повизгивая.

У Кости ныло, ломило в груди: ночью его крепко придавили — спасла стена: волна ошалелых людей, ударившись о мерзлую стену, отхлынула. Очнулся он, когда тамбовчанин приладил к его губам фляжку, и Костя с жадностью глотнул болотистую воду.

Лагерь военнопленных присмирел. Ночная трагедия — теперь все знали — стоила жизни двадцати семи пленным: трупы утром побросали в прошлогоднюю силосную яму у скотного двора на краю деревеньки. Яму закидали валежником, притрусили некрепким слоем земли — засыплет снегом, заморозит — и ладно.

Когда Костя очнулся, уже не стреляли, тот же фальцетный голос, который предупреждал, когда в первый раз немцы открыли стрельбу поверху, надрывался — фальцет звенел, будто вот-вот сорвется, лопнет:

— Молчи-ии-ть! Русский свини… Все есть на мест! Три минут исполнять приказ! Не есть тихо — все есть стреляйт! До один!

Новую партию тогда все-таки втиснули в ригу, и до утра в ней среди живых оставались и убитые, и умиравшие тяжелораненые. Костя больше не слышал того командирского голоса. Поначалу он не обратил внимания на фамилию — Куропавин, однако после стал повторять ее про себя, повторял лишь по редкому, заинтересовавшему его созвучию, но затем ощутил словно бы какую-то причастность к тому человеку и вдруг в какой-то момент вспомнил: «Куропавин! Фамилия секретаря горкома! Вот те, дурья голова, сразу не упомнил!» До утра маялся жгучими, противоречивыми вопросами: «Неужели — он? Как же ему было поспеть на фронт и — в плен? Нет, что-то не так… Не так! Однофамилец! И тот башковитый, в трудное время явился в Свинцовогорск! И этот… комбат…»

— Слышь, тамбовчанин, — в конце концов шепотом спросил Костя, — чё с комбатом-от? Куропавин, кажись?

— Кажись.

— Так чё вышло?

— Сказывают, убит. Крикнул опять «вперед», когда стрельба началась… На очередь, грят, и напоролся.

Костя замолк в непонятной тягости: известие сжало сердце, хотя он никогда не видел, не знал этого комбата. Из головы, однако, не выходило: «Куропавин, Куропавин…» Когда в рани выносили трупы, Костя, превозмогая боль в груди, поднялся с места, пытался разглядеть того комбата Куропавина, но из-за тесноты, людского скопища ничего не увидел, и то чувство тягости, какое вошло в него, не улетучивалось и теперь, во время еды.

Они молча доели жидкую похлебку, и Кутушкин, отерев алюминиевую ложку, глядел на нее долгим, пристальным взглядом, словно что-то там старался обнаружить, вновь тщательно вытер полой шинели, неторопко засунул плоской ручкой за голенище целого, неразрезанного сапога, попробовал, плотно ли легла. Костя видел, что он делал все это до странности медленно, неспешно, будто поглощенный внутренней, очень важной работой.

Стало натягивать от речки низким знобистым ветерком, и Костя, невольно передергиваясь в зябкой судорожи, тоже засунул ложку за голенище. Пелена тумана то сгонялась на болотистую низину, очищая берега, поросшие осокой и густым ивняком, то вновь наползала, застилала непроницаемой ватой речку. Что-то недоброе почудилось Косте в этой бесхитростной игре природы. «К перемене, к снегу, должно», — подумал он.

Поднявшись с мокрой земли, Кутушкин проронил:

— К речке спустимся, водицы набрать… — И, повернувшись в сторону ближайшего конвойного, потыкал заскорузлым пальцем в котелок, кивнул головой в направлении реки.

Костя встал рядом с ним. Белобрысый, с розовой кожей и длинными, бесцветными ресницами, конвойный оглядел их с ног до головы, будто ощупал, и, верно, не найдя ничего подозрительного, равнодушно кивнул.

Они поплелись, обходя плотные кучки сидевших на земле людей, все ниже спускаясь по отлогой луговине к реке. И опять Косте пришло, что Кутушкин не торопился, даже почудилось — нарочито больше припадал на раненую ногу, — казалось, все это было подчинено какому-то расчету и резону, и, еще не понимая ничего, Костя шагал позади тамбовчанина, в упрямости стараясь попасть в ногу с ним.

Они были в низине, шли по осклизлым кочкам, вылизанным туманом, увидели заросший берег в десятке шагов — ватную пелену разорвало, и Кутушкин замедлил шаг, не оборачиваясь, тихо сказал:

— Спеши помалу. Подгадаем: бель как нанесет — в воду сразу. Лес недалече. Авось…

У Кости, подстегнутое, зачастило сердце, в голове зароилось: «Все — сейчас и решится! Пан или пропал. В воду… А они не дураки, вот этот в пяти саженях, с собакой… Рисково! Комбат Куропавин ночью тоже рисковал. Провалилось, а могло и нет… А тот берег, кажись, крут…»

И, как бы возвращая его к реальности, в лицо дохнуло гнилостно-болотным, космы тумана наползли, заскользили, обтекая живыми тенями, впереди контуры тамбовчанина размылись — он словно парил над землей. Костя непроизвольно провел по лицу влажным рукавом шинели.

— Самое время, — услышал он точно сквозь обложную вату. Все! И он сполз вслед за Кутушкиным с кочковатого топкого берега в маслянистую, с тихим всплеском расступившуюся воду…

Кутушкин уже подбирался к тому берегу, темневшему в прореди тумана, а Костя замешкался, зацепившись за коряжину в илистом, засасывавшем дне. Высвобождая ногу, подумал: надо выбираться ближе — берег поотложистей, да и лучше врассыпку. Он по плечи окунулся в воду и, не выпрямляясь, скованный ледяной водой, заскользил бесшумно по струистому течению. Его отнесло не к тому отложистому берегу, к которому он рассчитывал выплыть, — отнесло под кусты ивняка, и он задержался как раз под низко нависшими плотными ветками; пилотка слетела с головы раньше, плыла по середине неширокого плеса. В этот момент встревоженно заговорили позади конвойные, залаяв, шумно кинулись по осоке к берегу овчарки. Крики, топот скользили над водой, и Костя невольно взглянул туда, где выбирался на берег Кутушкин.

Пелену тумана отнесло, берег очистился, и Костя увидел, как тамбовчанин с трудом поднялся в рост. Что он собирался сделать, было неясно, но, должно быть, он понял, что его игра проиграна, и, возможно, хотел принять смерть стоя. Двое конвойных были уже возле отлогого, в бочажинах берега, держа автоматы наготове. Огромная овчарка с лаем выскочила из воды на берег, кинулась с рыком на Кутушкина, — вздыбившись на задние лапы, рвала мокрую шинель, — пасть ее мелькала, будто окровавленная тряпка на ветру. И вдруг что-то неладное случилось с собакой — лай ее стал хриплым. Она теперь, казалось, хотела вырваться, высвободиться, но не могла, заскулила хрипя, давясь. Конвойные переполошно метались по пятачку берега, не решаясь ступить в воду. И Костя увидел: Кутушкин повалился на землю, подминая под себя собаку. Визгливо вскрикнув, в воду бросился белобрысый конвойный… Под Кутушкиным, извиваясь, хрипела собака, билась громадным серо-черным телом, судорожно царапала лапами воздух.

Выбравшись из воды, конвойный, суетясь, приставил к животу автомат — длинная очередь рассекла глохлую тишину утра. И Кутушкин, будто устав в этой нелегкой схватке, потянулся, словно освобождаясь от чего-то, — потянулся натужливо немогучим своим телом в изодранной шинели, устало затих…

Костя сдавил глаза, не видел больше ничего. Откуда-то, будто его, Костю, заключили, замуровали в пустую бочку, резонируя, била по перепонкам чужая речь:

— Och, Donnerwetter! Russisches Schwein! Der Schäferhund hat erwürgt. Den Hals durchgebissen!

— Hier war noch einer, Kurt! Sieh mal im Gebüsch.

— Er ist vielleicht versunken. Dort schwimmt seine Uniformmütze.

— Laß dieses Schwein hier liegen, den Hund werden wir begraben. War der beste!

— Er ist noch am Leben. Man muß ihn totschießen[2].

Защелкали по кустам пули, ссекая ветки; завертелись, закрутились узкие лодочки-листики, затюкали пули и по воде, выбивая рядки фонтанчиков. Удар в плечо опрокинул Костю, и он, увлекаемый неведомой силой, вдруг точно бы поплыл куда-то в странной и бесконечной огромности, которая словно бы текла, плыла вместе с ним.

### ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

##### 1

В доме Макарычевых были гости. Собралось немного, только свои — родня да близкие. Поначалу Федор Пантелеевич наотрез этому воспротивился, «встал даже на дыбки», как определила Матрена Власьевна, когда утром подступилась к нему с осторожным предложением. Однако потом, вернувшись вечером с заводского торжественного собрания «по случаю Октябрьской», заметно оттаял, — от нее такое не скрылось: умылся, фыркая в довольстве под краном, вытер поданным Матреной Власьевной полотенцем выбритое, запалое на щеках, мосластое лицо, худую, прокаленную, жилистую шею, на которой воротник праздничной, в полоску, рубашки, одеванной, поди, раза три, был свободным, — «будто хомут с чужой шеи», — пришло неприятно, в виноватости Матрене Власьевне. Вернув ей полотенце, огладив ладонями влажные волосы, сказал, не глядя на нее:

— Так ты гоноши, што ль! Лешие — не отстрянешь от них: на собранье што репьи — Садык да Анфис Машков, бабий командир…

Она промолчала, думая о том, что считала своей оплошкой, — о воротнике, чего не заметила, когда Федор Пантелеевич, отправляясь на завод, одевался и прилаживал к лацкану пиджака извлеченный из коробочки орден «Знак Почета», — с орденом и с этим костюмом он возвернулся тогда, в сороковом, из Москвы. Калинин, вручая орден, долго не выпускал его руку, чувствительно держал, благодарил за труд, буравил из-под очков лучистыми в морщинистых веках глазами лицо Федора Пантелеевича, будто хотел запомнить, оставить в памяти своей, спросил участливо:

— Говорят, несправедливость к вам допустили в двадцать девятом? И не хотите, чтоб поправили?

— Оно как? — уклончиво ответил Федор Пантелеевич. — Время прошло — и заживает всякая болячка.

— Понимаю, понимаю вас… Время — лекарь, известно!

Награжденным уже в гостинице вручили приглашение в магазин, там предложили всякие обновы-подарки на выбор, — вернувшись домой, всех щедро одарил Федор Пантелеевич.

Расценив молчание жены по-своему, как обиду из-за того, что утром воспротивился ее предложению, и желая смягчить, а вместе и предупредить, чтоб не широко затевала, — не до пиров, сама знает, — сказал, уже подсаживаясь к столу:

— Ты, мать, только не разводи киселя на маланьину свадьбу, — сама знаешь, што и как. И утром того… какие уж, думал, праздники?

— Полно, Федя! Ай не поняла? Завтра те полста отобьет, — не в осудку будет, чай, поймут люди. А нынче на собранье было што иль ничё? Забыли, может?

— Не забыли, — протянул Федор Пантелеевич со скрытой горделивостью, доставая из кармана шуршащую, сложенную плотную бумагу. — Ненашев в конце пригадал — и к трибуне… Грамота и талоны на промтовары — бесплатно! А мне на што? Сама погляди! Иль вот Катерине — баба она и опять же внучка там…

— Неужто не разберемся? Ломать голову-от! А к столу тоже припасено: медовуха, дичатина — пельмени сготовим, три женщины в доме!.. Тимофевна, Катьша-мала да я.

Он понял, что она не держит обиды, если шутит, и, значит, ночь напролет будет ладить пельмени, лепить, выставлять листы на мороз. Придут из школы постоялица с дочерью Катьшей, тоже подключатся, помогут. И в довольстве вспомнил, что в самый раз, выходит, неделю назад после той трехсуточной работы, когда ликвидировали «козла», смотался с ружьишком в белки, чтоб пострелять рябчиков, да на счастье наткнулся в каменной расселине Громотухи, у самой Власихиной заимки, на кабаржонка-подранка, все одно уже обреченного.

Что ж, не удалось шумно отметить новоселье, их переезд в эти хоромины, — грянула в то воскресенье война, порушила застолье. Может, и права Матрена Власьевна: все хоть малая выйдет поправка?

За столом кроме хозяев сватья Косачевы, уравновешенные, чем-то похожие друг на дружку; Садык Тулекпаев с Бибигуль, — тонко, мелодично взванивает на шее ожерелье из серебряных монет; против них — Машков с женой, — Глафира то и дело накидывает петлю на пуговицу разъезжавшейся на полной груди батистовой кофточки; рядом — Идея Тимофеевна, усталая, озабоченная, — ей ночью придется корпеть с проверкой тетрадей. Особняком, с краешку стола, приткнулся Гошка: при первом удобном случае улизнет через улицу, наискосок — Тулекпаевы, там Роза, Ахмедка; с Тимшей Машковым кашу сегодня не сваришь: домовничать оставлен при больной сестренке Насте. Невестки Катерины не было, — в смену заступила, а вот Катя-маленькая, сосредоточенная, строгая, сидела между дедом и бабой Макарычевыми; если бы не знать, что она и Косачевым тоже родная внучка, признать по внешности такое просто нельзя: вся она в женскую породу Макарычевых — чернявая, круглоликая и скуластая, с курносым носом, широко поставленными глазами. Не было за столом и Андрея: Матрена Власьевна все же улучила минутку, поведала гостям, что тот днем заскочил на завод, поздравил отца да укатил в Усть-Меднокаменск, — известно, срочности.

Разговора раскованного, праздничного не выходило, все зачиналось с войны и поворачивалось опять же к ней, к сводкам, что печатали газеты, вещали репродукторы. И как того ни хотелось всем, — старались щадить хозяев, не заговаривать о сыновьях Васьше да Косте, — а все же срывался, соскальзывал разговор и на них, на знакомых и товарищей, теперь тоже где-то мыкавших военную долю, и женщины, не выдерживая в нервной слабости, смахивали слезы. Чаще других слезилась хозяйка, вздыхала, и Федор Пантелеевич, расчесанный по случаю именин, с распаренными и отскобленными от окалины ладонями, хмурясь носатым, чернобровым ликом, останавливал ее негромко, без нажима: «Буде, мать…»

Пили медовуху: у Матрены Власьевны в погребке еще сбереглась бутыль от того несостоявшегося новоселья; золотистый напиток, хоть и был отменным, ядрено-хмельным, но из-за нервного, беспокойного настроения гостей не брал не только мужчин, но и женщин. Все же попозднее, к концу застолья, даже затянули про Ермака:

На тихом бреге Иртыша
Сидел Ермак, объятый думой…

Изъеденное оспой круглое лицо Анфиса Машкова глядело задумчиво-симпатично, от рябины даже казалось мужественным; руки, тоже как и Федора Пантелеевича, отскобленные, чистые, не гляделись уж столь неуклюже крупными, увалистыми. С голубыми, умытыми глазами, в отглаженной рубашке, он весь был каким-то чистым, отрешенным, выводил подголоски долго, плаксивым тенором.

Чуть дребезжал голос у склонившего голову Федора Пантелеевича, когда он брал самые низкие басовитые ноты: казалось, какая-то голосовая пластинка ровно бы надкололась, пошла трещинкой, и оттого тревожащим настроем отзывалась привычная для их застолья песня, точно бы она и сама по себе обретала некий новый смысл, значение большее, чем просто судьба неведомого, далекого казака — покорителя Сибири.

До страсти любил песни Петр Кузьмич Косачев, и хотя певцом слыл не ахти каким, однако старательно, самозабвенно тянул все голосовые оттенки, как ему представлялось, в точности и красиво, искренне недоумевая, когда эти его непритворные душевные движения недооценивали, чаще жена, Евдокия Павловна, и осаживала шутейно мужа — петь гож, да слух негож.

Когда все же подразгорячились — медовуха взяла в конце концов свое, мужиков потянуло проветриться, перекурить, и они вышли в сенцы, прохладные, еще пахнувшие свежими лиственничными досками, живицей. Петру Кузьмичу сдалось, что они только-только успели приладиться с куревом, как распахнулись наружные двери сенец и с приступок сюда, в сутемь, воззрилась, ровно бы не узнавая никого, Агния Антипина.

Наконец она качнулась полной фигурой, откинула толстую сумку назад, за спину, строго позвала:

— Давай, Петр Кузьмич, выдь на волю!

А когда Косачев, не подозревая ничего, словно забыв, что от нее, Антипихи-почтальонши, теперь исходили нередко известия о бедах, спустился по ступеням — в одном пиджаке, без кепки — вниз, где она поджидала его, Агния сунула ему в руки узкую, шероховатую бумажку. У Петра Кузьмича в один миг схлынул хмель, пронесся ураган — с Савкой?! С Савелием?.. С ним, на фронте? Он даже не подумал, что могло быть вовсе не с сыном, могло быть иное, тоже близкое ему, но с другой стороны, с другого краю. Он молчал, утратив дар речи, и слова Агнии Антипиной дошли до его сознания точно из пустоты:

— Ты уж сам Макарычевым, дядь Петь… О Васьше тут.

И только когда она, прикутанная ношеным полушалком, в мужниных сапогах, в ватнике, пошла за новенькую, еще не крашенную калитку дома Макарычевых, Петра Кузьмича торкнула запоздалая злость: «Эк, язви тя, штоб хоть завтра принесть?»

Он обернулся и увидел — в проеме двери, будто приведенный известью, держась одной рукой за косяк, другой расстегивая невпопад ворот рубахи, стоял Федор Пантелеевич, тупо смотрел на него. Вскудлаченные брови перекосились, отчего правый глаз почти слепился, левый — глядел широко, с остылой напряженностью, и Петр Кузьмич понял, что тот догадался.

— Говори, сват… — хрипло, будто та трещинка в голосовой пластинке вовсе разошлась, проговорил Федор Пантелеевич. — Не к добру распелись… Меня касается, так, што ль?

Петр Кузьмич пошел на него.

— Иди в дом, Федор Пантелеевич, — сказал он, но голос — со ссадинкой — выдал его.

В сенцах, отступив, как бы давая ему проход, Федор Пантелеевич вдруг остановил Косачева за плечо, развернул к себе.

— Не тяни! Меня же касается…

— Обоих касается. И тебя, и меня: с Васьшей, сват…

Федор Пантелеевич опустился на скамейку, возле бадейки с водой, вовсе бумажно-белым стало лицо, дышал порывисто — под неодолимой ношей. В смятении, желая хоть чем-то помочь ему, Петр Кузьмич, зачерпнув из бадейки ковшом холодной воды, поднес ковш к губам, — тот пил, вода проливалась струйками на грудь.

Распахнулась дверь в переднюю, и в креповой кофте, застилая свет, возникла в проеме Матрена Власьевна, скороговоркой, охладело вскрикнула: «Чё? Чё у вас тут?» В тусклом свете увидела мужа, ойкнула и, будто подстреленная, сорвалась в крик, осела к косяку на приступок. Из горницы, от стола, выбегали Евдокия Павловна, Бибигуль, Идея Тимофеевна, Глафира Машкова, — заголосили, запричитали; расталкивая их, кинулась к бабушке Катя-маленькая.

##### 2

Еще по-темному, пригадав к утренней смене, когда на свинцовом Ненашев проводил планерку и, значит, все начальники цехов, служб были в сборе, Куропавин и приехал вместе с двумя заведующими отделами горкома — заворгом и завагитпропом Вылегжаниным. Успели они только-только. Ненашев теперь проводил планерки коротко, говорил: «Прошу, товарищи, общие вопросы взаимодействия, претензии, а остальное по каждому цеху на месте разберемся!» Краткость стала правилом, после планерки все участники тотчас, без задержки расходились по цехам, а вслед за ними — Ненашев. Начинал с главного — с ватержакетного, после по ему одному понятной очередности являлся во все другие. Такое обрело и свое определение: пройтись по всему циклу. По его выходило, что таково веление времени, следствие требования: всю работу управленческого аппарата вести на местах. И сам он не «вылазил» с завода, из цехов, отсыпаясь накоротке в холодном кабинете, — подтапливать кабинет запретил, чтоб долго не рассиживаться, не спать, «как дома на перине».

Выбрался Куропавин, выкроив эти ранние часы, чтоб самому наконец вникнуть в злополучные бюллетени на месте. Он собирался это сделать давно, но все выходило недосуг — захлестывали авральные дела: на Ульбинке латали водовод, явочным порядком, сколотив бригаду добровольцев, начали подготовку к установке четвертого агрегата. Подстегнула Куропавина телеграмма, пришедшая вечером. Что ж, в обкоме не захотели, выходит, ограничиться тем разговором, резкой оценкой Белогостева — «командиров производства принародно секут», теперь оставили «письменное свидетельство»: то ли для порядка, то ли на тот особый случай, — мол, указывали, решительно требовали…

Текст оказался коротким, без особых изысков, но и тоже прямым, без деликатностей:

> «Бюллетенях выполнения задания свинцовом заводе вами допускаются серьезные ошибки тчк Бюллетени должны носить агитационно-воспитательный характер зпт предупреждать возможные срывы зпт брак работе зпт вами же употребляются недопустимые угрозы адрес руководителей цехов тчк Такой метод осуждаем зпт одобряем форму подачи материалов по соревнованию тчк».

Дочитав, отметив, что подпись стояла не Белогостева, а «бюро обкома», Куропавин невольно подумал: «Прав заворг! Вот и не секретарь подписал, а бюро — коллективный орган, мнение, мол, не одного человека!» Сказал же заворгу без оценки, просто:

— Завтра в семь тридцать, к планерке, и поедем на свинцовый. Предупредите Вылегжанина. Вместе посмотрим.

«Неужели и впрямь розгами секут, что Белогостеву покоя нет? — размышлял он, въезжая в тополиную, примороженную и заиндевелую и оттого нарядную аллею, ведшую на заводской двор. — Вылегжанин разбирался, докладывал — далеко не так. Но кто-то же накапал в обком? Кому-то не нравится, что «без вежливостёв», как говорит Петр Кузьмич Косачев, указывают на просчеты?»

Проехав ворота, тоже в наростах куржака, сверкавшего будто бриллиантовые вкрапления, Куропавин вспомнил, что на заднем сиденье — оба завотделами и что за весь путь от горкома они не проронили ни слова, с запозданьем осознал, что сам и дал повод к молчанке, и, стараясь сгладить теперь под конец свою оплошку, сказал бодровато водителю — подвернуть прямо к стенду, где вывешивались бюллетени, обернулся назад:

— Кажется, приехали! Думаю, посмотрим тот, который висит, а после уж снятые и — на летучке обговорим! Так? Возражений нет?

— Можно и так, — отозвался Вылегжанин.

Фанерный стенд оказался большим, на прочно врытых, ошкуренных столбах, и Куропавин, подходя сюда, усмехнулся довольно: «Не времянку замышляли, — надолго ладили-строили! Молодцы!» Под козырьком — тусклая лампочка; дорожка в смерзшейся земле наторена, уплотнена сотнями ног — это сразу уловилось, — а рядом со стендом площадка и вовсе утрамбована до тверди; за обширным ее полукругом комковатая земля, бурьянистый пустырь запорошены сахарно-смороженным куржаком, похрустывавшим под ногами пересохлым песком. Легкое возбуждение опахнуло Куропавина, и он невольно, прямя угол тропки, прибавил шагу. Издали хоть и было видно, что бюллетень написан на крупном листе, крупным шрифтом, однако освещение из-под козырька — хилое, и буквы сливались в фиолетовые стежки.

Помеченный номером седьмым, бюллетень оказался совсем свежим, — Куропавин понял по дате: его могли повесить накануне вечером, а то и успели в это утро, до их приезда.

> «Товарищи! Страна переживает тяжелые дни, фронт требует больше продукции для борьбы с проклятым фашизмом, — читал неспешно Куропавин. — Мы получили сырья в достаточном количестве, наша обязанность — выполнить фронтовое задание на каждом участке…»

— Ну-ка, ну-ка, новый! Интересно!.. — ринулся шумно сбоку заворг.

«Ну что ж, ну что ж, — тепло отзывалось в груди у Куропавина, хотя стужесть успела подступить под пальто, заставляла не к месту ежиться. — Верно ведь пишут! Верно!»

> «…Начальник конного двора т. Сухописчев, когда вы прекратите безобразную подачу кокса к ватержакетам? По вашей распущенности печи задерживают плавку.

> Предупреждаем, что если вы хоть еще раз допустите задержку подачи кокса, мы вас привлечем к государственной ответственности как саботажника выполнения сталинского фронтового задания.

> Тов. Запальный и тов. Рюмин, около 100 тонн шлама раскидали ваши работники и, значит, несколько тонн свинца… Кто дал право добытый огромными усилиями всех рабочих свинец втаптывать в грязь и давать возможность его расхищать?»

Крякнул, сам того не ожидая, Куропавин, — вышло и бодрячком, вроде и в поддержку прочитанного, но и, верно, какое-то сомнение проскользнуло — поздно уловил это.

— Невеселая жизнь, конечно, у Сухописчева, — отозвался из-за плеча Куропавина Вылегжанин. — Не мед, — так что теперь? — И уже веско добавил: — Не красная девица — поймет! Глас народа…

— А за шлам и того больше, — болезненно супясь, выталкивая в неудовольствии слова, проговорил заворг, — в бюллетень угодить — семечки! На скамью можно сесть, — военное время.

Схитрил Куропавин, не откликаясь на высказывания товарищей, подумав: пусть до конца выскажут точку зрения без расспросов, понуждения, — интересно же! Сделал вид, что занят, дочитывает бюллетень до конца. Он и действительно продолжал читать, хотя в душе и был согласен, даже думал: «Нет, не страшен черт, пусть его и намалевали там, в обкоме!..»

> «Тов. Кириченко, тов. Макаров, тов. Степанов! Весь коллектив мехцеха! Поздравляем вас с выполнением фронтового задания — окончанием ремонта 2-го коробчатого конвейера!

> Предупредите мастера тов. Любимого, что его невнимательность в работе привела к ошибке, которую пришлось исправлять 5 часов.

> По-фронтовому за эти дни работали:

> 1. Смена тов. Березовского, выполнившая задание 26 октября на 103 %, 28 октября — на 102 %.

> 2. Смена тов. Куценко, выполнившая задание 28 октября на 104 %.

> 3. Старший горновой тов. Макарычев и старший загрузчик тов. Машков выполнили норму на 129 %».

«Молодцы ватержакетчики! И это после аварии, после «козла» — гляди, наверстают, выправят положение…» — подумал Куропавин, но тут же, с толчком в сердце, пришло: вечером вчера, уже поздно, позвонил Кунанбаев, сообщил — у Макарычевых похоронка. Сморозился тогда язык, не сразу отозвался: «Это на того, что на свинцовом был?» — «Нет, кладовщиком на станции работал, Василий…»

С отяжеленностью, вступившей сейчас в ноги, безотчетно повторяя: «Похоронки, похоронки…» — Куропавин выпрямился. Свет из-под козырька мертвенный, — исподволь, должно быть, его уже снедал еще пока невидимый глазу дневной свет, но уже бравший в темени свое, — оттого, возможно, товарищи не заметили и отяжеленности, и бледности лица Куропавина. Решив, что обязательно заглянет в ватержакетный цех, наведается к Федору Пантелеевичу, он молча пошел от стенда.

В парткоме читали другие бюллетени.

> «…Товарищи агломератчики! Печевые товарищи Кузьмин и Гайворонский! Нужно лучше бороться за выполнение плана!

> Руководители аглоцеха, когда вы наладите работу? 10 и 11 октября ломался питатель 16-й ленты три раза из-за того, что товарищи Плеханов и Хмелев, зная состояние барабана, не приняли мер своевременно. Направив слесарей на ремонт, не проверили их работу.

> Смена тов. Березовского за 10, 11, 12 октября задание выполнила.

> Весь коллектив агломератчиков! Равняйтесь по смене тов. Березовского!»

> «Товарищи механики! Быстрее завершайте ремонт печевого узла аглоцеха. Готовьтесь выполнить установку бремсберга и скреперного устройства у старых машин.

> Товарищи агломератчики и ватержакетчики! Вы должны показать образцы фронтовой работы. Перевыполняйте свои соцобязательства!

> Тов. Калистов и тов. Окунев, когда будет установлен компрессор и сделаны патроны для фильтров? Вы уже давно срываете работу электролитчиков».

> «…Тов. Симченко! Когда вы выполните свои обещания, разрешите квартирный вопрос для товарищей Семейко и Макарова? Они трудятся по-стахановски на решающих участках завода, но не имеют возможности нормально жить исключительно по вашей вине.

> Завстоловой товарищ Колошин, когда у вас перестанут «теряться» по 40 литров сливок и другие продукты? Когда наведете порядок в столовой, чтобы каждый рабочий мог обедать без задержек?»

Куропавин молчал; в тесной комнатке партбюро было холодно, — канцелярский стол, два шкафчика, стулья, казалось, пристыли не только от свежего, настоявшегося морозного духа, но и от того, что редко здесь бывали люди, — тоже теперь прямо на местах и велась вся работа партбюро. В задумчивости, слетевшей на него, смотрел, как дочитывал после него бюллетени Вылегжанин. Когда тот отложил стопку коробившихся, хрустких листов, Куропавин, выходя из задумчивости, — ему в эти короткие минуты отрывочно, в беспорядке приходило и о сыне Федора Пантелеевича, которого ему не довелось видеть, и о своем Павле, о канувшей в неведомое семье сына, о Галине Сергеевне, совсем затуркавшейся, сниклой после того случая со Скворцовым, — сказал, не обращаясь в точности ни к одному из завов:

— Вот сказали: «глас народа»… А ведь тут подписи: партбюро, комитет комсомола, завком — как это?

Вылегжанин вскинул голову с густыми, черными, блестевшими, будто шелк, волосами, глаза, тоже темные, возгорелись, полыхнули огоньком:

— Не администрация же! Общественные организации, — за ними народ, они и есть его голос, они — выразители его воли…

— Ладно, — скупо улыбнулся Куропавин, довольный напористостью завагитпропом. — Пошли! Посмотрим, что скажут руководители, — они тоже народ!

Они и в самом деле успели только-только. Когда, войдя в кабинет директора и на свету зажмурившись, обвыкаясь глазами, отметив привычные навалы книг, рулоны чертежей на шкафах, сейфе, боковых стульях, а возле недлинного стола для заседаний сидевших людей, разномастно одетых, во главе стола — в распахнутом, с каракулевым воротником пальто Ненашева, услышал его небыстрый, резковатый говорок, Куропавин понял, что директор «закруглял» планерку. Заметив вошедших, всплеснул рукой над столом, скомканно проговорил: «На этом закончим!» — и поднялся.

— Нет-нет, товарищи! Мы на минутку, долго не задержим, — сказал Куропавин, быстро выходя к началу стола. — И пригадывали как раз к планерке. Дело тут не ахти какое, но все же посоветоваться надо.

Здороваясь за руку с Ненашевым, кивнув всем, приветливо оглядывая, сидевших за столом, усаживаясь на стул рядом с директором, Куропавин как-то даже все делал суетливо, в возбуждении, сев, затих разом, замедленно снял шапку, положив ее перед собой на стол, — со стороны, в слабом, падавшем от потолочной люстры свете особенно разительно проступила утяжеленность в его лице, давняя, как бы въевшаяся усталость, воспаленность зеленоватой кожи. Люди молчали в ожидании.

— Вот о чем неотступно думаю, товарищи, — заговорил он наконец, как бы взвешивая слова, а вернее — преодолевая эту открывшуюся и ему самому утяжеленность, что он чуял по нытью в коленях и локтях, — значит, что-то не самое лучшее вершилось в нем. — Хотел посоветоваться с вами… Многое мы делаем — делаем в неимоверных условиях. Я бы даже сказал — в таких условиях, что, не будь безмерно тяжелого времени, не будь смертельной опасности, того фашистского меча, занесенного над страной, — не выдержали бы, отказали бы и нервы, и силы. Постоянно на пределе живем и работаем. Тяжело, слов нет, но другого не вижу. Да и вы, думаю, не видите. А нужно еще напрячься, сжать в кулак, в один узел стянуть все силы — до каждой частицы, до самой малой составляющей. Нет другого мнения, товарищи? Или есть? — чуть возвысил он хрупнувший голос и, выправив его, вновь продолжал: — А если кто считает — есть другое, пусть скажет, послушаем. — Обводил напряженные, сумрачные лица, чаще — продубленные, небритые. — Гибнут наши люди, гибнут на фронте самые молодые, — за сотню уж похоронок пришло в дома свинцовогорцев. Вот и Федора Пантелеевича Макарычева на днях война тоже пометила. Тоже похоронка. — Голос его притушился, упал, и Куропавин сглотнул подступившее першение; глаза в изъюлившихся вокруг морщинках сделались жалеющими и влажными, и он все же подстегнул голос: — А что получается? Что выходит? В одном месте недосмотрим, недоглядим, в другом — спустя рукава отнесемся, а то и вовсе — разгильдяйство допустим. Вот занимались бюллетенями, — на партийно-хозяйственном активе обещали разобраться. Так они как раз об этом! Верно, — чаще там руководителям достается, и тут, если неправда, напраслина, — категорически надо исключить! Такого не должно быть. А если правда? В суровую годину, когда дело идет о жизни или смерти людей — товарищей наших, сыновей, братьев и отцов на фронте, когда поставлен вопрос о существовании самого государства, — тут, товарищи, не до обид, не до позы… Так говорю?

— Чё уж, понятно, — отозвался одиноко сумрачный голос, и Куропавин не знал, кому он принадлежал.

— Ну а понятно, так давайте и разберемся! — Он поискал глазами по рядкам у стола, делая передышку: произнеся тираду, все ж подвыдохся. — Есть Запальный или Рюмин?

Шевельнулся рядом Ненашев, до того сидевший пригнуто к столу, ровно его притягивали волосяные арканы, негромко сказал:

— Есть Рюмин, — и кивнул отяжеленной головой.

— Я здесь! — неожиданно рыхлый отозвался тенорок с дальнего конца стола.

Мелькнуло у Куропавина: «Должно быть, бабье обличье у этого Рюмина», однако, когда тот поерзал, выказывая себя, обнаружилось совсем неожиданное: голова — крупная, лысеющая, нос, щеки, подбородок — фарфорово-литые, резкие, выпирающие; темное родимое пятно у левой ноздри. Невольная внутренняя усмешка отеплила Куропавина, — надо же, ошибся, надо же, какое несоответствие.

— Так скажите, товарищ Рюмин, — правда там, в бюллетене, о шламе? Или нет?

— Чего уж… правда. А начни, используй тот шлам, так обжиговые печи мелочью забиваются, стынут.

— Что же дальше?

— Не раскидываем боле! Печи чистим, зато чаще ленты останавливаем.

— Значит, хвост вытягиваем, нос вязнет, так?

— Ну, не так… Получше маленько!

Хихикнули двое-трое, видя, как неуклюжий Рюмин елозил, будто на горячей сковородке.

— Выходит, «розги» справедливо? — допытывался Куропавин. — На справедливость же, известно, не обижаются.

Ответил бы Рюмин или нет, Куропавин не успел даже подумать об этом: Сухописчев, начальник конного двора, распрямился над столом, будто откинутый пружиной, — черный полушубок врасстежку, сивые, точно бы подкуренные, жесткие волосы ссыпались двумя валками на стороны, открыв ровный пробор, ноздри хрящастого носа вспучились.

— Но правда правде рознь! — отсек простуженно сиплым голосом: знали сидевшие тут — Сухописчеву туго приходилось и с лошадьми, и с возчиками, бегал тот по конному двору будто наскипидаренный, ругался, подстегивал и упрашивал ездовых, теперь все больше баб да мальцов. — Вон меня уже как саботажника, врага расписали… А где их, где взять лошадей? Самому бы впрягаться — так толку чуть! А по мне — лучше фронт! Ничего, одна рука еще осилит, подержит винтовочку, не привыкать! — И он подкинул правую, будто пятикилограммовка гиря, руку — левая у него прострелена в гражданскую, ссохлая, — и сел так же неожиданно.

— Так что напраслина, товарищ Сухописчев? У вас другое мнение на бюллетени? — мягко спросил Куропавин в притихлом замешательстве, которое незримо утвердилось в кабинете, — почудилось: сидящие ниже пригнулись к столу.

Нет, Куропавин с самого начала, отправляясь сюда, вовсе не настраивался на жесткий, крутой разговор, и теперешняя вспышка Сухописчева отозвалась непредвиденной и до конца пока не осознаваемой виной: «А он, кажется, прав, с ним хватили лишнего, перехлестнули. Вон и ты, — щелкнет Белогостев по носу, крутнет, не шибко задумываясь, заводную ручку на полный оборот, — и, глядишь, в душе у тебя протест, а то и целый бунт!.. Справедливость любые наказания стерпит, а вот между ней-то и несправедливостью зазор совсем порой маленький, — ничего не стоит и перехлестнуть, обернуть справедливость в свою прямую противоположность…»

— Да нет, я не о бюллетенях, не против, а чтоб справедливость была, — негромко, видно уже охолонув от вспышки, сказал Сухописчев. То, что он выразил по существу его мысли, заставило Куропавина на миг внутренне съежиться, когда Сухописчев добавил: — А подстегивать надо, а то и кнутом огревать, — злее будем!

— Ну, так ни к чему, Иван Акимович! — отозвался Куропавин. — А вот о справедливости полностью согласен! Чтоб вина и мера тех самых моральных «розог» точно соответствовала, не было б перехлеста. Как другие думают? Вот, к примеру, товарищи Окунев, Калистов или Симченко?

— Симченко нет, — тихо пояснил Ненашев, — повестка… В эшелоне теперь катит. С квартирами для Семейко и Макарова сдвинули воз. Дадим.

— Значит, дело? — оживился Куропавин. — Бюллетени-то работают!

— Согласны, чё уж, — с ленцой протянул механик Калистов, крепенький, плотный, с запорожскими вислыми усами, отливавшими старой бронзой. — С нами справедливо.

И вдруг торчмя, точно пенек, вырос рядом Окунев — полная противоположность Калистову: усохлый, темный, мелко морщинистый, будто сухостойная ель, сорвался подхлестнутой лошадью в карьер:

— Како?.. Како верно-справедливо? Не согласны! Компрессор? Да его латай-перелатай — все одно что старого пса кормить! Задарма, и только… А с патронами для фильтров?.. Хожу — ноги пооббивал — на склад тот за металлом.

— Оббивашь, верно! — подал голос Калистов, со значением оглаживая обвислые усы. — А уж для правды, Митюха, скажи, как и друго было! Приходит етот комсомольский контроль, а ты прям на том металле так-то сладко рулады выводишь…

Будто от спички, пошел перекидываться смешок за столом. Взъерошенный Окунев замотал головой, ища поддержки, потерянно огрызнулся:

— Так два дня не спавши!..

Не погасил смеха, — он грохнул накальней. Сел Окунев, под смех продолжал вертеться, — видно, пытался что-то объяснить, тонкие губы нервно и подвижно кривились. И Куропавин, сквозь тоже развеселенность, подумал: уж не он ли, Окунев, тогда на активе огрызался невидимо, где-то в рядах сидящих? «Жаловаться!.. Это — лить воду против ветра, тебя же и окатит. А кто бергал — еще поглядеть надо…»

Слегка всплеснув широкой ладонью, сбивая смешок, Ненашев повернулся к Куропавину:

— Я так скажу, Михаил Васильевич: работают бюллетени — и, поверьте, хорошо работают! И прикрывать их никак нельзя, и не бояться, — я, директор, заслужу, меня туда! За просчеты, за промахи! Время такое, — правильно вы сказали, ох как всем надо понять! Вытравлять у себя «мелочи», разгильдяйство наше… А это, — он чуть повел тяжеловатой головой, ухватистый взгляд прошелся по-над столом, как бы магнитом стягивая в фокус внимание всех, — являлась, срабатывала у Ненашева иной раз такая «магия», — мы как-то вроде с вами и не бергалы! Критики бояться стали! Вот и все. Больше нечего говорить!

Нестройным хором загалдели в поддержку слов директора, кто-то, возражая, тянул: «Чё уж, бергалы и есть, крепкость свою еще окажем…»

Закруглились. Куропавин лишь сказал, уже встав, что никаких решений принимать не надо, — просто посоветовались, а справедливость — это главное в бюллетенях, чтоб не доводить дело до обид.

Уезжали от ватержакетного цеха, садились в «эмку» в тягостном молчании: не вытравилось, не развеялось впечатление от встречи у горновой площадки с Макарычевым-старшим. Они вошли всем скопом — Куропавин, Ненашев, оба завотделами, когда только что пробили летку, пошел свинец, и блескучее зарево ослепило их, и они стояли, и в желтом, сиявшем золотом и заполонившем все вокруг свету взрывались, выстреливали фонтаны белых искр, и Куропавин в осветленной бездумности, знакомой ему, возникавшей всякий раз у печи, не отметил, как схлынул поток свинца в желобе, как, приметив их, Федор Пантелеевич ткнул голицей марлевую повязку, сбивая ее под подбородок, шагнул по гремевшим железом ступеням вниз.

В быстро пригасавшем зареве Куропавин не разглядел, когда, спустившись, Федор Пантелеевич очутился рядом с ним, что тот был подавлен и темен не от окалины и копоти — от безвестности: что там дома с Матреной Власьевной?.. Тогда же, в запрошлый день, после известия, принесенного Антипихой, она и подкосилась, слегла в одночасье при застолье.

Пожав руку горнового и не выпуская ее из своей, Куропавин сказал слова соболезнования, спросил:

— Как Матрена Власьевна? Женщины, — им труднее…

— Што уж, — сдавленно и поспешно ответил Федор Пантелеевич. — Слегла…

И, морщась, недобро кривясь, отвернулся, пошел нетвердо к площадке.

— А врач? — прерывая тягостную сцену, спросил Куропавин Ненашева.

— Послали… Будем поддерживать.

…«Эмка» завернула на выезд, к заводским воротам, и слева открылся стенд, у которого они утром изучали свежевывешенный бюллетень, — Куропавин, лишь мельком взглянул туда, отметил: утрамбованная площадка под махрово-куржавелыми, повислыми ветвями деревьев была сбито запружена людьми.

##### 3

Проснулся Андрей Макарычев в какой-то смутной и тягучей тревоге. С усилием раскрыл глаза, чувствуя, что не отдохнул, не снял в коротком, непрочном сне скопившуюся не за дни, за месяцы усталость. И непроницаемая, спрессованная тишина и непривычно белый свет, заполнявшие его холостяцкую комнату, как бы слились в мгновенном восприятии в одно целое, и он, сдернув рывком одеяло, спустил ноги на домашний, сотканный из разноцветных лоскутьев половик — подарок матери, — шагнул к окну. И непроизвольно ткнулся руками в раму: вокруг белым-бело, лег снег. Тополя и липы в парке горняков припорошены снегом, а стволы их казались угольной черноты, будто прихваченные шало гулявшим снегом. Снег, должно, высыпал перед утром, лежал нетронутым, — не успели проложить и первую тропку.

Оттолкнулся от окна, включил радио. Одевался, и сквозь сумятицу в голове, не просветленной после сна, возникло недобро, со злинкой, словно относилось неведомо к кому: «Зима!.. Достукались! Дожили!»

Пока застегивал рубаху, отмечал про себя, что говорили в динамике: «Упорные бои… Сдерживая натиск врага… тяжелые оборонительные бои…»

Фронтовые сводки он слушал по нескольку раз на дню, знал, что самое критическое положение все же складывалось там, под Москвой, хотя врага и остановили. На карте, которую он сейчас, одеваясь, не видел, но которая висела на стене, над столом, красные флажки сбились внакладку, — передвигать их уже не представлялось возможным: они вплотную подступили к контурной линии, очертившей границы Москвы. Накануне, злясь и негодуя, он кое-как переместил, приткнул флажки, часть их все же упала на стол: все, больше он этим заниматься не будет!..

Нет, не впервые являлись ему тяжкие мысли, мешали его покою, но он справлялся с ними, перебарывал настроение, однако вчера сорвался, бушевал — это было после прихода Гошки.

Тогда в открытую дверь кабинета он увидел долговязую его фигуру в короткой телогрейке и кепке, удивился: младший брат раньше тут не появлялся. Но это его появление и свое скользнувшее удивление Андрей не связал с дурной вестью, подумал: может, где рядом шлёндал брат с товарищами, вот и заглянул. Он в ту минуту забыл, что Гошка теперь работал с отцом, что ему не до пустых забав. Кивнув Гошке — авось поглядит и уйдет, — он углубился в чтение бумаг, лежавших перед ним, которые намеревался подписать, — их ждал инженер из управления комбината. Были и другие люди: вернувшись утром из Усть-Меднокаменска, не заезжая к себе, он добрался в кабинет, и тотчас к нему потекли — с вопросами, с разными документами. Но что-то подтолкнуло Андрея: поднял голову, посмотрел на брата — не шало-беспечным, без обычной ухмылки на лице стоял Гошка в дверях.

— Ну, ты чего? С чем… пришел?

Узкое лицо Гошки как-то странно вытянулось, насупленные брови резко выделялись на лбу под кепкой. Он стянул ее с головы, тихо проговорил:

— С Васьшей… Похоронка… Мать слегла.

Андрей тогда неизвестно зачем встал со стула, снова сел, молчал, не зная, что сказать. Испытывал странное, неустойчивое состояние: в голове дергалась глупая несуразная мысль: «Ну вот… ждали, думали, с Костей… а тут, тут…»

Сказав глухо: «Ну, я пойду», Гошка ушел, и Андрей, будто разом весь выветрившийся до пустоты, не остановил его, не расспросил. Люди, бывшие в кабинете, тоже молчали, потихоньку вставали, уходили. Инженеру, ожидавшему бумагу, Андрей сказал:

— Позднее давайте!.. Позвоню.

И когда остался один — инженер уходя, прикрыл дверь, — словно взорвалась в нем ждавшая своего часа ярость. «Братья твои!.. Не только Васьши, может, и Кости нет! Сложили головы. Они свершили свой солдатский долг, да и другие… А ты? Ты в тылу, живой, невредимый, не стреляют по тебе, не рвутся рядом бомбы. Верно тебе сказала жилица родителей — не в бровь, а в глаз. Проглотил? И еще будешь глотать. Будешь! К месту и не к месту рассуждаешь о патриотизме… Как же, патриот! Глянешь на Ивановы белки, на Громатуху, на Филипповку, Ульбу — сердце от любви млеет. Родина!.. А какой же патриот, если в крутые дни для Родины сидишь на задворках, — какой?! Любить свой дом, горы, реки, лес, восторгаться и восхищаться с детства всем окружающим тебя еще далеко не достаточно, чтоб считать, числить себя в патриотах! Вот когда при нужде встанешь с оружием, чтоб защитить все близкое, дорогое тебе, — вот тогда, тогда!..»

Вывод будто опалил его изнутри и — странно — даже смягчил ту спеченную боль в душе, и он понял: все, должен принять единственно возможное для себя решение…

Позвонив Куропавину, сказал, что дома беда — поедет проведать мать, — он вышел из кабинета, сел на дрожки, хлестнул Мухортку.

Теперь он вспомнил о своем вчерашнем решении.

Выдернув вилку репродуктора, думая тем притушить раздражение, Андрей заторопился: сейчас стрелки большого никелированного будильника покажут восемь, и он свяжется с военкомом, потребует отправки на фронт — должен же он понять, что нельзя ему, Андрею Макарычеву, отсиживаться в тылу.

Уже в нетерпеливости, еле дождавшись, когда минутная стрелка подступила к зениту, покрутил ручку аппарата, попросил телефонистку соединить его с военкоматом. Устюжин ответил простуженно-усталым голосом, — и Андрей, подумав, спал ли тот и в эту ночь, выпадает ли ему спокойная минута в эти военные месяцы? — представил себе невысокого полноватого майора с редеющими волосами, всегда озабоченного, будто бы решающего в уме бесконечную задачу со множеством неизвестных, и, чуть взвеселев от этого, сказал:

— Вот, товарищ Устюжин, звоню… Забыл, должно быть, обо мне? Затерялась фамилия в делах-скоросшивателях?

— Нет, товарищ Макарычев, у нас ничего не теряется, — порядок! — В голосе военкома послышались обиженные нотки.

— Ладно, извини! Я ведь в шутку. Знаю — ни дня, ни ночи ведь… — Устюжин, приняв похвалу, молчал. — Вот что, о чем прошу: пришла моя пора, убежден в этом, товарищ Устюжин! Не могу, пойми! Другим даю рекомендации, благословляю, как говорится, а сам отсиживаюсь. На фронте нужны политбойцы. Враг у Москвы, хотя и остановили его. Вот и считай это моим заявлением, а надо — письменное представлю. И не волокить! Идет?

Ему подумалось: что ж, вроде как хотел — доверительно, даже просительно вышло. Неужто не поймет военком? Майор в трубке вздохнул, как после бега, проговорил:

— Ну вот… то начальник УльбаГЭС Востряков, теперь вы, товарищ Макарычев. Руководящий состав. Особый перечень. Не имею права. Требуется особое решение.

— Думал, по-человечески войдешь в положение…

— Должен сказать: был у меня и ваш младший брат. Рвется, а ведь молод! Мобилизационным законам подчиняемся! И потом война везде — здесь тоже! Доложу товарищу Куропавину.

— Докладывайте, дело ваше! — взвихрился в недовольстве Андрей. — А заявление я напишу! — Бросил трубку на рычаг.

Одеваясь в коридоре — он был уже в бобриковом пальто, в шапке, натягивал подшитые кожей пимы, — услышал телефонный звонок, ругнулся, полагая, что это Устюжин, верно, не объяснившийся до конца, — и, вернувшись в комнату, с нахлынувшим раздражением снял трубку:

— Да!

— Не в духе, Андрей Федорович! — негромкий, с картавинкой голос охладил — голос директора комбината Кунанбаева. — Из-за снега? Зимы?

— Да нет… Только что выяснял отношения с одним бюрократом-чиновником… — Макарычев уклонился от прямого объяснения. — Словом, не поняли мы друг друга, Кумаш Ахметович.

— При своих остались?

— Вот именно.

— А нам с тобой в горком. Сейчас прямо. Куропавин ждет. Сказал — посоветоваться.

«Вот и кстати! — с внезапной ехидной жестокостью подумал Андрей. — На ловца и зверь… Там и поговорю!»

— Еду, Кумаш Ахметович!

К горкому он подъехал раньше директора комбината и, соскочив с дрожек, привязал Мухортку к пряслу, хотя при смирном нраве меринка надобности в том вовсе не было, — просто затягивал время, поджидая Кунанбаева, чтобы вместе оказаться в кабинете первого секретаря. Крыша дома, палисад возле горкома были заснежены, дорожку к крыльцу еще не успели расчистить, белизна резала глаза, с непривычки заставляя щуриться даже в этот бессолнечный день.

Молодость есть молодость, ей свойственна быстрая переменчивость настроений. И хотя Андрей Макарычев был парторгом крупного комбината, достаточно опытным, серьезным человеком, однако ему исполнилось всего двадцать шесть, и в эти минуты он забыл о своих огорчениях, бездумно радуясь снегу, несильному морозцу. Два-три работника горкома, прошагавшие к крыльцу, поздоровались с ним, перекинулись пустячными фразами, и Андрей Макарычев отвечал им, возясь у прясла.

Подъехал Кунанбаев. Отношения их складывались дружескими; оба были молоды — директор лишь ненамного старше парторга, — и хотя Кунанбаев выдвинулся к руководству комбинатом со времени, когда в Свинцовогорске прокатился девятый вал — рушились горизонты на рудниках, а Макарычев — весной этого военного года и в «паре» работали недолго, однако берегли деловую, без скидок, всепрощенчества дружбу. И это при том, что характерами далеко были не схожи: Кунанбаев — мягче, деликатнее, принимал решения не торопясь, взвешивал все «за» и «против», умел советоваться, и люди к нему шли с хорошим и дурным, с радостью и горем, будто к доброму духовнику на исповедь. Андрей Макарычев — покруче, взрывчат, но легок и спор на дела, упорен в поддержке добрых начинаний, а вспыльчивость его с лихвой возмещалась отходчивостью, незлопамятливостью.

И малая разница в возрасте, и то, что они по молодости оказались у руля руководства комбинатом, определяло и прошлые и нынешние их отношения: не только дружеские, но и острокритические, принципиальные, и на людях, не боясь уронить, подорвать свои авторитеты, они называли друг друга по имени.

Теперь, после того, как они пожали друг другу руки — у Кунанбаева они были горячими, будто под смуглой кожей пролегали микроэлементы, подогревали их, — Андрей Макарычев, еще ощущая это тепло на ладони, шагая к крыльцу, спросил:

— Ну, так что за совет? Не знаешь, к чему быть готовым?

— Сказал — на месте узнаем.

На месте так на месте. И Андрей Макарычев, вздохнув, подумал с забряклым упрямством: твердо скажет о своем решении Куропавину, а то и положит на стол заявление: бумага — не слова, не сделаешь вид, мол, не слышал, — на нее отвечать надо.

В кабинете Куропавина у стола, покрытого зеленым, забрызганным чернилами сукном, стоял заворг.

Куропавин, не выпрямляясь до конца сухопарой фигурой, подался вперед, здороваясь с вошедшими Кунанбаевым и Макарычевым, взглянул на них коротко и пристально, жестом показал им на стулья, продолжая пояснять заворгу о каком-то собрании, протоколах, и наконец отпустил его.

— Все! Только, пожалуйста, проверьте и возьмите под контроль бюллетени на свинцовом. Остроту не снимать, сечь нерадивых достойно.

Тяжеловатый, в возрасте, заворг ушел. Половицы натужливо проскрипели под пимами, подшитыми, с высокими кожаными нашлепками-задниками, и Куропавин, отложив папиросу со змеившейся струйкой дыма на пепельницу, тут же снова поднял ее, приладил в уголок рта, стянув до щелок глаза, метнул взгляд на Макарычева:

— Та-ак… Значит, на фронт? Надеюсь, правильно военком проинформировал?

— Правильно.

— Заявление написали?

— Нет еще.

— Вот бумага, чернила — пишите! Обсудим на бюро. Близорукость, непонимание, — так думаю…

И замолчал, не отводя взгляда, в котором не столько вопрос или упрек — чего ждал, что было бы естественным, — прочитал Андрей Макарычев, а боль — морщинки возле глаз стянулись. И хотя сам ждал и хотел такого разговора, все же смешался — выходит, Устюжин сразу же и исполнил свое обещание: доложил секретарю! Мысль о военкоме пробудила улегшееся было раздражение, и Андрей Макарычев напористо подхватил:

— Не так думаю! При такой постановке, выходит, вроде как дезертировал…

— Как же тогда прикажете понимать? — Боль в глазах Куропавина не улетучивалась, она лишь отодвинулась вглубь. — На то мы и партийные работники, на то и бойцы партии, — душа разрывается, кричать от боли хочется, а ты должен, как говорят, наступить на собственное горло, делать все в партийных интересах, делать, как партия повелевает. Конечно, родной брат, — понимаю…

— Не в этом дело, Михаил Васильевич! А вернее, и в этом. Брат Василий, да и Костя, другие наши советские люди… Вот и хочу в открытую с фашистами. Поймите! Людям стыдно в глаза глядеть, — по тылам, мол, околачивается!

— А ты не ярись, не вздергивайся да в толк возьми!..

Фразу ему закончить не удалось: в открывшуюся дверь не вошел, а ввалился директор леспромхоза Субрятов, — должно быть, не пускала секретарь Куропавина, — полушубок нараспашку, уши кроличьей шапки с тесемками обвисли, будто их жаром прихватило; безбровое лицо искажено отчаянным испугом, спрятанные в орбитах глаза дурно таращились. «Славился» Субрятов тем, что в срывах, загулах шалел, — откуда что бралось в его тощей, иссушенной фигуре, — буйствовал, куражился, гонял домашних, жену, которая не знала, как к нему подступиться. «Какой я тебе Вась-Вась, я директор леспромхоза, от меня, хошь знать, весь комбинат, Свинцовогорск зависит! Я — великий Субрятов!» И, скрежеща зубами, сжимал сухонькие костистые кулачки, вытягивался, — багровые, будто крапивой нажженные пятна усеивали жилистую шею.

На втором месяце войны прислали повестку и ему, предстал он перед медкомиссией в чем мать родила; за столом, где сидели члены комиссии, пошел изумленный смешок: не человек, живой скелет, да и только! Разница заключается лишь в небольшом: далеко не могучие кости Субрятова все же обтягивала кожа — синюшная, пупырчатая, «гусиная». Военный с двумя шпалами в голубых петлицах, уже не сдерживая своего крайнего изумления, колко воскликнул:

— Куда мне такого «геркулеса» в воздушно-десантные войска?!

Отпустили Субрятова с миром, больше не тревожили повестками.

Сейчас, будто подтолкнутый маятник, он сгреб граблясто шапку с головы, бухнул об пол:

— Все, товарищ секретарь! Судите, отдавайте Субрятова под трибунал! Нету леса для рудников. Нету! Белки что ножом отрезало за ночь, — заносы, не успели вывезти!

Поднявшись за столом — и оттого, как показалось Андрею Макарычеву, сделавшись рослее, крупней, Куропавин жестко сказал:

— Сядьте, товарищ Субрятов. Комедию не ломайте — не на ярмарке! Разберемся. Виноват — будем судить, не иначе! — И, не спуская колючего взгляда с директора леспромхоза, — тот боком двигался к стульям, остановил: — Шапку-то поднимите!

И, словно бы разом утратив интерес к Субрятову, перевел взгляд на Кунанбаева и Макарычева, не садясь, сдержанно проговорил:

— Думал — посоветуемся, как встречать зиму, а, выходит, она грянула, не дожидаясь наших советов. Надо собирать экстренное бюро… — Молчал, будто старался проверить себя в чем-то, потом сказал: — Придется создать оперативную группу для выручки леса, — возглавить ее вам, товарищ Макарычев. А о заявлении — потом.

Наклонясь, дотянулся до кнопки звонка в приемную: сейчас распорядится — собрать членов бюро.

Подавленный и сценой с Субрятовым, его сообщением — нету крепежного леса, значит, теперь осложнится дело на рудниках, — и решением Куропавина, Андрей Макарычев сидел не шевелясь, не распрямляясь над столом, и перед глазами чернильные пятна на сукне то расплывались, образуя общий фиолетовый фон, то закручивались в спираль.

### ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

##### 1

Три дня заснеженные окрестности Ивановых белков оглашались перестуками топоров, взвизгом пил, перекликами человеческих голосов. Курились кострища, дым от них скатывался в низины, в каменистых распадках висел нерассеивающейся сизью, в разреженном морозном воздухе, еще сыроватом, не успевшем закрепчать, — позднее, еще до крещенья, он выстынет, будет ровно бы силком-удавкой перехватывать горло. Выстрельно-тяжко падали наземь лиственницы, пихты, кедры, взбивая тучами не успевший слежаться снег. Отзывались эхом белки, — что-то таинственное, грозное копилось в перекатном ропоте гор.

Пожалуй, Андрею Макарычеву, знавшему изменчиво-коварный норов Ивановых белков, первому открылось в конце этого дня устрашающее предвестье, неприметно и неодолимо вызревавшее в природе. Обежав за день на стареньких, с облезлым мехом, давно не пользованных по охотничьему делу лыжах делянки, за эти дни отдалившиеся вверх и вниз по Калинковскому распадку, он вернулся к заимке, когда костерок уже загас. Сбросив лыжи, приставив их к бревенчатой стене избушки, принялся раздувать огонь, готовить чай в прокопченном чайнике. В первый день, добравшись сюда на лошади, Андрей, обнаружив чайник в избушке, под нарами, припомнил, что чайник этот года три назад, когда еще директорствовал в техникуме, они привезли сюда вместе с отцом. Тогда постреляли всласть рябчиков, уехали, а чайник, новенький, в матовой глазури, оставили, и, видно, за эти годы много людей попользовались им, — живого пятнышка, белой крапинки не сохранилось на нем — зачернился, закоптился по самую горловину.

Заимка в эти дни служила чем-то вроде штаба: здесь распределялись делянки, рабочий инструмент, наряжались бригады людей на вырубку, очистку от сучьев, вывозку крепежного леса. Часть его, связав комлями, стаскивали волоком на лошадях вниз, к подножью белков, распиливали, отвозили на санях и волокушах на рудничный склад. Другую часть леса сбрасывали к Громатухе, стиснутой гранитным обвально-замшелым каньоном: по весне взыграет речка, вздуется, вынесет лес в долину, его станут перехватывать, вылавливать, доставлять в Свинцовогорск, — и по весне на плановую поставку крепежного леса надежд не было: именно к такому неутешительному выводу пришли они на бюро горкома.

В старенькой избушке еще вчера было многолюдно и шумно; однако с утра этого дня делянки начали разрабатывать на значительном удалении от зимовья, палатки для короткого отдыха (работали при кострах и ночью) тоже перенесли ближе к делянкам, и заимка сразу предстала одинокой, заброшенной, подслеповато-покосившейся, и эту смутой отдавшуюся одинокость Андрей ощутил острей, должно быть оттого, что плотный слой снега лежал на покатой тесовой крыше избушки, прижал, приплюснул ее.

Приладив на распорках чайник, набитый снегом, дуя на полоски бересты, чтоб распалить головешки, Андрей испытывал непонятную покойную настороженность; старался заглушить ее, думал о делах, прикидывал в уме, сколько заготовили лесу, что еще надо и можно сделать. Завтра он собирался съездить в Свинцовогорск, намереваясь поставить вопрос ребром: держать здесь постоянно бригаду, «наскрести» вместе с леспромхозом для этого людей.

Береста занялась, потрескивала успокоительно, свертываясь в огне живыми колечками, и Андрей, поднимаясь с корточек, подумал, что тревожное состояние у него наносное, временное: еще утром здесь толкалось много людей, все тут жило и бурлило, гомон и переклики оглушали вокруг лес, а теперь стало пустынно. Но ему не впервой бывать здесь и одному, к тому же скоротает, перебудет всего ночь, утром рано заскочит на делянки, а после — в Свинцовогорск…

Да, здесь ему, Андрею Макарычеву, было все знакомо: и черная от времени, осевшая на один угол избушка, распадок, тропинка, извилистая, петлявшая среди зарослей ежевики, карагача ко дну узкой теснины, к зажатой скальными откосами Громатухе, злившейся, крутившейся в ярости на заступах и порогах, взбивавшей свои струи в радужную пену. Летом буйство Громатухи слышалось у избушки днем и ночью нескончаемым ропотом. Своими были и кедрачи, жавшиеся к уступу, вздымавшиеся мачтами в небо, стволы их — приложи ухо — вечно звенели, будто струна. И тот «басмач» — так окрестили этот кедр — по-прежнему одиноко держался на скале, осанистый, разлапистый; большая часть его корней свисала со скалы, будто плети, перевитые, узластые, и шишек на нем всегда росло немного, но все — тяжелые, точно отливки, и орешки под металлически-прочными фартучками — ядреные, один в один, словно бобы.

И озеро Голубое отсюда — рукой подать: за Гоновой грядой сразу, однако пешему хорошего хода к озеру клади полдня. Гоновая гряда тоже знаменита: заходила откуда-то сюда кабарга, по осени трубно-боевые всклики самцов взрывали тишину окрест, казалось, трубили рядом с заимкой и всегда неожиданно. Вода в Голубом озере — прозрачная, отстойная, будто ее профильтровали, и в утренние тихие часы со скалы, с «креста» дно озера просматривалось далеко от берега, валунное, сбегавшее почти отвесно; синеспинные матерые хариусы разгуливали привольно, водилась другая рыба, поговаривали даже — осторожные, недоступные ускучи.

Войдя в избушку, Андрей в сумраке, при слабо пробивающемся сквозь закопченное оконце свете, подошел к нарам, застеленным лапником, еще хранившим с ночи хвойный разогретый дух. На гвоздях вдоль стены висели пучки пересохшей, крошившейся в пальцах душицы, бурые папуши сморщенных, усохлых листьев бадана — припасы, сделанные, еще по довоенным правилам: вошел в избушку — найдешь на самый первый случай нужное — пользуйся им, но, уходя, оставь и сам, что у тебя есть, пополни запасы — соль, сахар, спички, сухари, наколи дров, нащепли для розжига бересты. Что ж, открылись приметы нынешнего, военного времени: три дня назад Андрей обнаружил в избушке лишь пучки трав для заварки чая да на сколоченном в углу столике три засохлых, не годных к употреблению головки лука; соли, сухарей, сахару и в помине не было.

Отщипнув два листа бадана, вытащив из пучка щепоть хрупких стеблей душицы — натается снег, закипит вода в чайнике, он бросит в него траву, — чай настоится духовитым, крепким. Сейчас, в расслабленности, Андрей ощутил тягуче-ноющую усталость в ногах, присел на край нар. Чайник еще не скоро закипит. Перебирая в памяти все, что случилось за день, снова ощутил беспокойство. Сидел какое-то время не шевелясь, словно прислушивался к этому ощущению, и не заметил, как перед глазами живо и ясно возникло то, кажется, ничем не выделяющееся из общего ряда дневных дел событие…

Обегая новые делянки на лыжах, знакомясь, как на них зачиналась работа, он на Гоновой гряде оказался уже во второй половине дня. В лесу от первоснежья все сверкало, было настороженно-тихо; от режущего света глаза устали, побаливали в перенапряжении. Он уже хотел скатиться вправо, откуда отчетливо доносились голоса и перестуки топоров, как вдруг услышал слева, за кустарниковыми заснеженными зарослями вскрики, понуканья: «Но, но-оо, давай! Пошел!» Что-то там стряслось, и он, повернув лыжи, заскользил туда, огибая густой, в снежных шапках кустарник. И в одно мгновенье ему открылось: два хлыста, комлями уложенные на сани, запряженные тощей лошаденкой линяло-буланой масти, застряли — при повороте хлысты зажало между стволами лиственниц, выперло пологими дугами, и лошаденка не могла сдюжить, сорвать сани с места. Должно быть, уже не раз две женщины, закутанные шалями, в телогрейках, в пимах, — лиц их Андрей не видел — принимались понукать, гикать, хлестать вожжами лошаденку — она рвалась и понуро затихала, бесчувственная к крикам и побоям.

Выпростав на ходу из кожаных креплений лыж ноги в пимах, Андрей пошел к женщине, тянувшей лошадь за ременные вожжи и хлеставшей петельно сложенными концами. Вторая женщина, согнувшись позади саней, тужилась сдвинуть с места хлысты.

Подойдя к женщине, тянувшей лошадь, и еще не видя, кто она, он перехватил вожжи, сказал с раздражением, что стегать бесполезно, что надо выпрячь лошадь — высвободить сначала сани и хлысты. Не оглянувшись — увязанную шалью голову было, вероятно, не просто повернуть, — женщина недовольно сказала:

— Еще один руководитель выискался! Мужчины по военному времени пошли слабее женщин. Вы бы лучше… — И, повернувшись, примолкла.

Однако, пожалуй, лишь всего секундой раньше, по первым словам, Андрей Макарычев догадался, что перед ним Идея Тимофеевна. Вслед за тем увидел ее холодновато-колючие от гнева глаза, но уже расширившиеся в удивлении, и его раздражение угасло, — улыбнулся. Ему было известно, что мобилизация горкома партии на заготовку крепежного леса коснулась и школ, что на делянках работали и учителя, но что он может встретить здесь Идею Тимофеевну — такое не приходило в голову. Он давно не видел ее. От матери — после похоронки на Василия он чаще заглядывал в родительский дом — слышал, что в госпитале лежит сослуживец, товарищ мужа Идеи, принесший дурную весть: выходило, что будто нет того в живых, погиб где-то на западе, в приграничье.

— Вы? — удивленно и вместе обрадованно спросила она; чуть окрасились бледные, затянутые полушалком щеки, и что-то затаенное дрогнуло в глазах. — Второй раз, гляжу, неучтиво к вам! Тогда, на разгрузке угля, и теперь…

— Как раз есть за что! — отозвался он, веселея. — Не со слов бы начинать, а верно, с дела. Но думал, тут женщины наши, бергалки, а с конем, смотрю, не управятся! С вас же другой спрос!

Быстро высвободив из оглобель лошадь, он отвел ее в сторону, подошел к незнакомой женщине, стоявшей позади розвальней, — она, выпрямившись, молчала в ожидании, — тоже в плотной повязи, губы поджаты, а глаза неожиданно удивили: голубые, внимательно-спокойные. Безошибочно пришло — тоже учительница.

— Здравствуйте! — сказал он и, чтобы приглушить бродившее в нем чувство бодрячества, подступив к саням, сноровисто работая, говорил: — Ну вот, теперь отвяжем хлысты, освободим сани, лошадь выхватит, потом по одной сдвинем и сами лесины, а уж дальше — как было…

И действительно, втроем они быстро управились: лошадь вскоре стояла вновь запряженной в сани. Андрей, распахнув куртку, дотягивал, дожимал сыромятную супонь, упираясь ногой в хомут, когда появился хромой начальник лесоучастка и, не видя Андрея Макарычева, стал что-то говорить женщинам. Заведя конец супони, хлопнув рукавицами, Андрей размашисто, в легкой возбужденности, подошел, спросил:

— Что случилось?

— Ничё, — сипло, тонким голоском ответил лесоучастковый, курносый, кудлато обросший. — На другу делянку людей-от перераспределяем, так одну тут, на отвозе, оставим, а другу — туда. Видать, занепогодит, так надо шибче начать на Сухотиной балке.

— Я останусь тут, при лошади, — сказала Идея Тимофеевна, поправляя сбившийся полушалок; кивнула на свою напарницу: — Ольга Сергеевна и вовсе горожанка — из Минска вырвалась. Белорусскую литературу в старших классах вела, теперь вот на подменках, — нет штатной работы. В общем, женщины мы, ветром военным, будто перекати-поле, заброшенные, — Взгляд пожестчел, притемнел. — В прошлом у нас все. Да и то сказать — было ли оно, прошлое?..

И пошла с какой-то неожиданной плавностью, хотя такое, казалось, было невозможным в заснеженном лесу, в простецком ее одеянии, — ловко, легко переступала тяжелыми пимами через валежины, и Андрей Макарычев в прежнем слабом возбуждении понял, что она знала: он будет смотреть на нее, проследит за ней, пока она идет к лошади, отвяжет вожжи, примотанные к лиственнице.

Обернулась сюда, где он стоял, вместе с Ольгой Сергеевной и лесоучастковым, лишь когда меринок дернул с натугой, сорвал сани с места, спросила с игривостью, догадавшись, верно, что вышло все как задумала:

— Вы-то, Андрей Федорович, где находитесь? Что не заглядываете в женскую палатку? Не съедим. Не бойтесь! Иль парторгу нельзя?

— Я не боюсь! А нахожусь там, на заимке, возле кедра-басмача!

Он сказал все это просто, даже весело, не предполагая, что именно в избушке поймет, что та смутная, сдавленная тревожность, какую ощутил позднее, была, выходит, связана с той нежданной, непредвиденной встречей…

Все это сейчас пришло ему, и та тревожность не исчезала, хотя ничего особенного, каких-то видимых причин, как ему представлялось и тогда и сейчас, не было. То, что сказала о прошлом? Так, пожалуй, без связи, скорее под настроение слетело с языка. А может, не просто? Может, впрямь — несчастливая доля? И все же, все же?.. Почему — в прошлом?..

Прошлое… Оно тоже являлось ему, тоже иной раз вставало перед ним, стучало в памяти, било до помрачения, и касалось это, как правило, одного, сугубо личного, скрытого, жившего в нем постоянно, над чем не властны оказывались годы: его отношения к Кате. Боль глушилась и притихала до поры только в той деловой круговерти, какой он жил, требовавшей полной отдачи всех сил, всего себя, не оставлявшей ничего для личного, под которым в обиходном представлении принято понимать возможность располагать собой по собственному усмотрению.

Он нередко ставил перед собой сокровенный вопрос: почему выбрал именно партийную работу? Случалось, что по прямоте характера, а то и по недалекому разумению своему этим интересовались и другие, спрашивали его, и он сначала терялся, в смущении искал тактичный, пристойный ответ. Но потом как-то сам собою явился неожиданный и, оказалось, неотразимый довод… Андрей в таких случаях улыбался, глядел добродушно, открыто, и ответ его — «Потому что трудно досталась» — воспринимался и вроде бы как шутка, и как что-то таившее в себе заветное, касаться чего было попросту неделикатно. После этого на какое-то время у него даже возникало приподнятое настроение, точно бы он вежливо проучил, преподал урок, и, однако, он отдавал себе отчет, что то было простым, хотя и скрытым желанием уйти от прямого ответа.

В те короткие и редкие минуты, когда удавалось подумать о своей работе, спросить себя, какое она имеет значение, в чем ее главный смысл, он с открывшимися ему новыми ее гранями, новыми горизонтами, с накапливаемым опытом, приходил к выводу: она по сути своей не что иное, как человековедение, и требует — он это испытывал всякий раз, всякую минуту — не только точных практических решений, но и всякий раз новых поисков, философских осмыслений. Да, человековедения, в котором нельзя ошибаться, допускать просчеты. Он даже думал, что ошибку, просчет в строительстве, в производстве можно, обнаружив, исправить, свести на нет, в человеческих же делах, в человеческих отношениях — душевные раны хоть потом и заживают, рассасываются, но не исчезают бесследно — остаются невидимые метины, шрамы, остаются и при определенных условиях могут снова начать кровоточить. А случается — приводят к взрывам, завершающимся катастрофами. Он такое знал по себе, по окружающим его людям, хотя и прожил не очень большую жизнь.

Его осеняла, как он думал, дерзкая мысль, когда на память приходили ставшие крылатыми слова: «инженеры человеческих душ». Молодой, склонный к живому, даже обостренному восприятию идей, формул, лозунгов, поражавших воображение сжатым в них зарядом человеческого разума, мудрости, он долго восхищался этими словами, обожженный их глубиной, неожиданностью, боясь расплескать переполнявшее его чувство, удивляясь: «Неужели можно так сказать? Выразить смысл с такой ошеломляющей точностью?» Позднее, когда ощущение небывалой новизны улеглось, стала властно накатывать дерзкая мысль: «Разве партийная работа не сродни такой? Тут что же, не надо быть инженером человеческих душ? — И отвечал сам себе: — А что? Дерзко? С самомнением?.. Пускай! Но… так и только так! Ведь речь вовсе не о том, что есть, а о том, что и к а к должно быть».

И, оглядываясь на каждодневные свои дела, стараясь пристальней разглядеть их в этом своеобразном, усиленном эмоциональном освещении, он мысленно сравнивал их с горкомовскими заботами Куропавина, к которому питал симпатию и ставил по своим представлениям высоко, — и приходил к выводу, что пусть масштаб и несопоставимый, однако по характеру, по сути его работа парторга комбината больше «заземлена» на судьбы, заботы и беды людей, значит, он, парторг, ближе к людям, значит, та формула касается его острее и соответствовать ей он обязан по самому высокому классу. И это для него со временем, с копившимся опытом, становилось непреложным правилом, обратилось в аксиому.

И хотя в ответе — «Потому что трудно досталась» — и таилось желание уйти от прямого объяснения, в нем вместе с тем крылась подлинная правда, немалозначащая истина.

Как же все это началось? И когда?..

Лежа на верхних нарах теплушки, Андрей Макарычев неотрывно, будто его прилепили, глядел, вперившись, в квадратик окошка, а то простаивал в забытьи у раздвинутой настежь двери, опершись на перекладину, просунутую в проушины скоб: Транссибирская магистраль казалась бесконечной и то, выносясь в степь, летела, открываясь наскокам вольного ветра, то ровно бы с трудом пробивалась сквозь зеленую плоть тайги, виляя, увертываясь от хлестких ветвей, то словно натыкалась на горные перевалы, — паровоз устало, отдуваясь, преодолевал длинные километры.

Еще на сборном пункте их, призывников, разбили на команды, распределили по теплушкам ожидавшего в тупике эшелона.

Медленно истлевал, меняя краски, осенний вечер, а в тупике, возле теплушек, царила погрузочная суматоха. Невысокого роста командир, щеголевато одетый, со шпорами на зеркально-хромовых сапогах, с кавалерийскими эмблемами в петлицах — на дужках подковок скрещенные винтовки с отомкнутыми штыками, — подтянулся, вспрыгнул в теплушку.

— Кто тут призывник Макарычев? — раздался живо-импульсивный голос, и Андрей сполз с верхних нар, где пристроил свой чемоданчик, распрямился, на голову выше оказался командира, и тот сказал: — Вот вы… педагог, значит? Из долгосрочников? Старшим по теплушке назначаетесь. Всем подчиняться! Ясно? — повысил голос, оглядывая теплушку, в которой копошились, устраиваясь, новобранцы.

И, вновь пытливо окинув взглядом Андрея, так же красиво спрыгнул на хрустнувший внизу гравий; шпоры отозвались тонким перезвоном.

…Военный городок островком утвердился среди лобастых сопок — желтых, выжженных. Железнодорожная ветка отделяла его от пыльной казачьей станицы, рассыпанной куренями словно бы в одном-единственном стремленье — как можно замысловатей раскидать саманные, под соломенными почернелыми крышами домики. С утра до позднего часа «натаскивали» красноармейцев в полевых занятиях: рыли огневые позиции, катали полковые пушки с короткими стволами — обрубками, с массивными колесами, деревянными ступицами; взмыливалась в постромках четверка лошадей, взмыливались и они, красноармейце, взлетая аллюром на крутобокие сопки; в ложбины спускались не проще: скользили по траве, падали, кувыркались; пропитывались потом гимнастерки, а просыхали — коробились от соляной накипи. Андрей оказался смышленым, ловким наводчиком: на первых стрельбах оставил позади старичков артиллеристов, без сучка-задоринки получил высший балл, и помначштаба Куропавин, тот самый командир, назначивший Андрея старшим в теплушке, подошел, все такой же щеголеватый, сжал мускулисто руку:

— Молодец! Всем нос утер. Жаль, что одногодичник, в кадры бы Красной Армии, в профессиональные артиллеристы, а?

— Мое дело горное… Бергал!

— Смотри, в воздухе горячее зреет, самое время Отчизне послужить!

К концу лагерного срока Андрея Макарычева вызвали к комиссару полка. Недолго тот разговаривал: назначил замполитрука в своей же батарее. После приказа, объявленного на утреннем разводе, Андрею на вещевом складе вручили «треугольнички» — по четыре в петлицы, шитые золотом «комиссарские звезды» — на рукава гимнастерки.

А к зиме ждало новое: на отчетно-выборном комсомольском собрании полка избрали его в бюро. А после собрания, в клубе, за столом президиума, остались члены бюро. Кандидатуру прежнего комсомольского секретаря отвергли; кто-то предложил Макарычева, сказал — преподаватель, инженер, кто-то добавил: знаем, уже избирался секретарем на гражданке. Не успел Андрей осознать, возразить, комиссар поддержал: «Правильно! Давайте голосовать!» Глядя, как вмиг поднялись за столом руки, Андрей пробормотал: «Товарищи, я ж одногодичник…»

Комиссар задержал его, дождался, когда все ушли; закурив, затянувшись смачно, глядя остро-режуще на Андрея, сказал: «Теперь, товарищ Макарычев, придется в кадры. Красной Армии нужны опытные, грамотные политически вожаки… Поздравляю! И — за работу!»

…В тот день он получил из дома письмо. Федор Пантелеевич писал скупо, сторожко, о разных разностях — что шишковали по осени не густо, что крепко убыло белки да рябчика — «ноги только убиваешь, а боле ничего…». Казалось, водил пером не по добру-желанью, а нехотя, по одной нужде: Андрей, не улавливая подоплеки отцовского сдержанного тона, вначале даже испытывал раздражение, пока не прочитал в конце письма фразу: «А на рудниках порча открылась, вражья банда обнаружилась, будто Вебер все вершил, и директора техникума коснулось, — так што в сговоре, выходит…»

Все смешалось в голове ворвавшимся смерчем: «Неужели? Аверьян Герасимович — враг народа?.. Не может быть! Не мо-о-о-ожет… Н-да, теперь, батя, и твоя осторожность ясна, — дела!..»

В замкнувшей сознание мысли — не может, не может — Андрей вмиг оделся, наскоро ополоснувшись, помчался к штабу, влетел в кабинет помначштаба Куропавина, исполнявшего в полку все высшие должности — остальные командиры уехали на сборы, — выпалил:

— Подпишите, Павел Михайлович, документы на демобилизацию. Отслужил срок, так что…

— Вы что же? Толком объясните: какая муха укусила? — нахохленно, верно из-за бессонницы, спросил тот.

— Думаю, знаете, что в Свинцовогорске? Отец письмо прислал…

— Бежишь? — помначштаба взглянул сухо, недружелюбно.

— Не бегу… Должен быть там. Не верю, что директор техникума Игошев — с кем работал, — враг. Разобраться надо.

Отвернулся помначштаба, будто не расслышал его слов, а Андрей, разглядывая его в профиль, почему-то вскользь подумал: схож ли он с отцом, секретарем Куропавиным, присланным в Свинцовогорск, — отец помянул в письме, похвалил — «крепкий, стоящий человек…».

— Должен! — протянул помначштаба и вздохнул. — Нет у меня прав уволить тебя.

Андрей решил пойти напрямую:

— Брось, Павел Михайлович, есть права — ты же за всех теперь! Да и я тут — ноль без палочки, а там надо… Душа болит. А Аверьяна Герасимовича знаю. Не может, чтоб такое с ним.

Глядел тот долго, насупив брови, — ложбинки над ними побелели, будто проступил иней.

— Ладно, иди, бумаги подпишу.

##### 2

Он тогда подходил к домику директора техникума — Андрей бывал у него много раз, подступал обычно в доброй душевной осветленности: проведет с умным человеком время, в хорошей беседе. Теперь же чувствовал во всем теле как бы бесплотность и слышал — сердце, сжавшись, будто комочек, колотилось в грудной клетке надсадно. Открыл калитку, подумал: «Неужели не выйдет навстречу или не поднимется с венского плетеного кресла, не скажет: «А, Андрей Федорович, пожалуйста!»?» Он так называл всякого — и самого молодого, и самого опытного, старого преподавателя, — строго следуя этому педагогическому этикету. Но в их отношениях кроме этикета сложилось нечто и другое: взаимное душевное расположение, уважение, хотя в возрасте была существенная разница: Аверьян Герасимович на двадцать пять лет старше, в отцы годился, а возраста, разницы никогда не подчеркивал.

«А что, если ошибка? Вот сейчас он…»

Но к порожку, навстречу Андрею, вышла Лидия Анисимовна, жена бывшего директора. Историю их Андрей знал: они поженились, когда Аверьян Герасимович жил на политическом поселении в Тобольском уезде, отбыв царскую ссылку, путь в которую для него начался точно в день окончания Петербургского университета. Арестовали его уже в парадном мундире, — он готовился отправиться в актовый зал для получения диплома. «Придется повременить, господин Игошев, с дипломом, знаете ли…»

То ли командирская форма Андрея, то ли что-то еще смутило Лидию Анисимовну — испуг мелькнул в ее глазах, бледность выдавилась на щеках, — но вдруг узнала, засуматошилась, одергивая кофту, приглаживая русые волосы:

— Боже мой! Откуда? Да как же вы зашли? Время такое!.. — Она преподавала русский язык в их горном техникуме и, хотя ей еще не было пятидесяти, выглядела старой, платок кутал плечи, глаза — красноватые, веки припухли, — видно, слезы посещали ее часто. Оглянувшись, должно быть, не зная — приглашать или нет. — Не боитесь?

— Нет, Лидия Анисимовна, не боюсь… Зашел проведать.

— Ну, спасибо, спасибо… — Всхлипнула, но быстро справилась. — Что ж это я? Заходите… Садитесь, пожалуйста, вот сюда.

И тут открылось Андрею: голо в комнатах, где раньше, приходя, оказывался в уютной обстановке — не мещанской, наводненной вещами, ненужными, угнетающими, — в квартире тогда было много книг, картин, поделок из дерева, причудливых творений из корней, — Аверьян Герасимович свое мизерное свободное время отдавал, как он говорил, «пустякам», — и Андрей с тоскливостью понял: ошибки не случилось, «если» не оправдалось, — не было Аверьяна Герасимовича…

С Кимом Дедовым, однокашником, секретарем горкома комсомола, Андрей столкнулся на лестнице — поначалу даже не узнал его. Поднимаясь по ступенькам, повторяя, убеждая себя: «Смелей! Здесь тебя выслушают, поймут! Хотя ты впервые переступаешь порог партийного дома, раньше не был вхож — ты к партийной, вернее, к комсомольской работе всерьез причастился там, в Красной Армии…»

— О, Андрей! — У Дедова на лице искреннее удивление; округлились глаза. — Ты в отпуске? И — комиссарские нашивки? Здорово!

— Не в отпуске, уволился.

— Вот как! В горком — о работе?

— К товарищу Куропавину.

— Значит, к первому… Идем!

Дедов ростом ровня Андрею, тоже высокий, однако округлился, подобрел; золотистые волосы курчавились. Еще со школьной скамьи сужденья его отличались четкостью, безапелляционностью, он редко менял свое мнение, будто всегда видел и знал конечную истину. Со школьных лет Дедов ходил в постоянных комсомольских вожаках.

Пока поднимались по лестнице, он всего несколькими точными вопросами выведал все — и что Андрей Макарычев стал членом партии, что избирался секретарем полкового комитета комсомола, что теперь, уволившись, намерен отправиться на Урал, в родной институт, попробовать себя в научной работе.

— Интересно! А нам здесь не нужны, по-твоему, кадры? А техникум? Ты же преподавал! Кстати, вот — директором! — уже решительно заявил он.

У Куропавина сидели двое. Одного Андрей не знал, должно быть работник аппарата горкома, а второго, в форме НКВД, со шрамом, обезобразившим левую часть лица, признал тотчас — начальник горотдела Новосельцев. Хотя и ничего их не связывало, а вот отец, Федор Пантелеевич, как-то говорил Андрею, приезжавшему на студенческие каникулы домой, что, мол, объявился Новосельцев: «Чудно, вишь, был студентом, в гражданскую от беляков вместе бежали, а вот как…»

Дедов, решительно взяв за руку Андрея, будто тот метил убежать, с ходу возгласил:

— Михаил Васильевич! Вот привел директора техникума. Готовый! И нашенский — бергал! Из Красной Армии вернулся. Преподавал в техникуме. Да вот бежать надумал.

Куропавин встал, другие двое обернулись, смотрели оценивающе, оглядывали ладную, отглаженную форму Андрея.

— Так в самом деле, товарищ Макарычев, уволился, вернулся домой? Работа нужна?

— Еще не решил, товарищ Куропавин. Вернее, есть думка — на Урал, в институт, на научную работу, — приглашали, да и сам…

— И верно — бежать! — Куропавин пыхнул дымом, пригласил сесть, забросал вопросами — сколько работал в техникуме, что преподавал, когда призвали в армию, и после скупых, лаконичных ответов Андрея сказал: — А действительно — директором? — Он задал вопрос — будто прямо ему, Андрею, и вместе — тем, сидевшим за столом, ожидая, казалось, ответа скорее именно от них.

— Нет, товарищ Куропавин, — сказал Андрей, — не в этом дело. Я ведь к вам шел с другим… Мне непонятно: Аверьян Герасимович Игошев был моим директором, моим наставником, старшим товарищем…

— Вот вы о чем!

— Готов дать подписку, подтвердить. Вот как раз здесь товарищ Новосельцев…

И отметил: Новосельцев чуть сощурился, мгновенная тень скользнула по рубчатому шраму, взгляд из-под нависших век полоснул лезвием, однако промолчал, не шелохнулся на стуле.

— Не торопитесь! — спокойно перебил Андрея Куропавин.

Новосельцев поднялся, четко, по-армейски бросил: «Пойду!» — кивнул и вышел. Второй, незнакомый Андрею, солидный, лысеющий, сказал: «Займусь делами, Михаил Васильевич», — и тоже ушел. После паузы, возникшей из-за их ухода, Куропавин, затянувшись подряд несколько раз, распустив слоистый дым, супя негустые светлые брови, вновь повторил:

— Не торопитесь, не просто все…

— Не надо его отпускать! — встрял Дедов напористо. — Подкован, дело знает. А кадры решают все, Михаил Васильевич!

— Верно! Приглядитесь, не спешите, — подтвердил Куропавин. — В техникуме-то были?

— Нет еще!

— Интересно, Михаил Васильевич! — сказал Дедов. — Вечером в техникуме комсомольское собрание — как раз о связи некоторых комсомольцев с вражескими элементами. Возьму его, авось что и поймет!

— Верно, топайте!

Когда вошли в зал, их тотчас заметили: шум стал затихать, те, кто толпился в проходах между стульев, усаживались. На Дедова и Макарычева поглядывали с интересом. Андрей узнавал знакомые лица студентов, ощущал легкую взбудораженность, наплывало в голову: «Думал — приедешь и уедешь. Пока служил, думал, забылось, отмерло. Нет, не забылось, не отмерло, — ты неспокоен, растроган».

Дотронулся до руки Дедова:

— Останусь тут, в зале.

Дедов удивился, однако ничего не сказал, пошел к столу президиума — уверенно, привычно. «Ему таким и надо быть, ему надо сегодня исключать», — пришло Андрею. Сел недалеко от входа, на свободный стул, и невольно восстановил в памяти разговор, который состоялся у них по дороге в техникум.

«Нет, ты, Дедов, скажи, какая вражеская связь у этих комсомольцев?» — «Интересно! Игошева посадили, а они, четверо, самые близкие к нему, кружковцы…» — «Так ведь он какую любовь к горному делу в том кружке прививал!» — «Любовь врага… А они — подручные, получается! Вот исключим — очистим ряды…» — «Так сразу — исключим?» — «Интересно! Похоже, прокис ты там, в Красной Армии!.. Непонятно?» — «Знаешь, и верно, многое непонятно!» — «Что же непонятно? Законы классовой борьбы!»

Дедов между тем уселся впереди, за столом, покрытым красным сатином. Возле него невысокой фигурой вырос незнакомый паренек, и Андрей догадался: комсомольский секретарь техникума. Наклонившись к Дедову, он что-то сказал или спросил, выпрямляясь, вскинув руку, бойко крикнул в зал: «Товарищи, тихо!» Когда он объявил, что надо избрать президиум, два-три голоса тотчас неожиданно выкрикнули: «Андрея Федоровича! Макарычева!» Возник одобрительный гул, взлетали голоса: «Правильно!.. Председателем!..»

Андрей подумал было, что надо возразить, отвести свою кандидатуру — он здесь ни при чем, — но тут же понял — бесполезно: плотно, сбито в зале взметнулись руки. За стол он шел, ощущая на себе те прежние, жгучие, любопытные взгляды, однако шел спокойнее, взбудораженность схлынула.

— Ну, давай председательствуй, — сдержанно сказал Дедов и застыл в нахохленной позе с краю стола.

Объявив повестку дня — информация секретаря комитета комсомола техникума, — Андрей предоставил слово тому самому уже примеченному им пареньку. Он — невысокого росточка, но складный, с коротким чубчиком, зачесанным набок; глаза у него голубые, очень ясные. И старался он держаться строго, и это было заметно по замедленным движеньям, по скупости на слова, какие он ровно бы выталкивал; сводил светловатые брови — напряженные ямочки-воронки врезались выше переносья. Но при всей деланной суровости, видно дававшей ему возможность скрывать истинные чувства, Андрей в тот момент, когда предоставил ему слово, уловил оторопь, даже страх в его глазах. «А ведь и он сам не верит — точно!» — подумал Андрей.

Он слушал сообщение, и возникшее в нем недоверие к тому, что предстояло заведомо сделать на собрании — исключить четверых комсомольцев, утверждалось и крепло по мере того, как говорил секретарь комитета. Голос его повышался, когда он говорил об арестованной вражеской группе, действовавшей на рудниках. Но усилия ему хватало ненадолго: голос опадал, и секретарь уже дряблым голосом называл имена комсомольцев, будто бы связанных с директором техникума и с тем «книгоношей», как, в свою очередь, те были «повязаны» с главным инженером Вебером…

«Вот и понятно, как поведешь теперь собрание, — думал Андрей Макарычев, — призовешь объективно разобраться с каждым! Пусть каждый скажет сам, есть ли вина его, как и где встречались, входил ли в контакт с арестованными. Пусть и товарищи о каждом скажут, что знают, каков он…»

Завершив сообщение, секретарь сел — сел с явным облегчением, что все теперь для него позади; в не перегоревшем еще возбуждении — щеки его пылали — он не глядел в продолговатый зал, уставил взгляд в стол, в красный сатин, испятнанный фиолетовыми чернилами.

В зале молчали, будто не верили, что секретарь закруглился, ждали — продолжит, еще будет говорить.

Недовольный возникшей паузой, Дедов, не размыкая сжатых губ, кивнул Андрею, словно говоря: «Чего сидишь истуканом, ворон считаешь, не ведешь собрание?» Андрей и действительно утратил на две-три минуты представление о том, что он председатель, что сообщение сделано, что нужно вести собрание.

Встал, по армейской привычке одернул гимнастерку, будто перед докладом, и, поймав себя на том, а главное — веселее восприняв кислое выражение Дедова, усмехнулся, почувствовал себя разом проще, раскованнее и уже открыто улыбнулся.

— Что ж, давайте перейдем к обсуждению… Сообщение секретаря мы выслушали. Сообщение суровое. Обвинение не простое, — шутка ли, связь с врагами, потеря бдительности! Революционной, классовой… А такого допускать мы не можем, не имеем права. Враги не дремлют, а нам — уши развешивать? Так вот, повторяю, услышали мы суровые обвинения против нескольких комсомольцев. Все вы их знаете — какие они, чем каждый живет и дышит, как говорится! Вот и призываю вас — не огульно, а внимательно и честно разобраться. До мелочей давайте докопаемся, чтоб точно выяснить вину, если она есть. Сейчас каждый, кого назвали, все расскажет чистосердечно. А их друзья-товарищи тоже о них скажут. А после по каждому решим — что делать. Принимается такой порядок?

— Принимается! Согласны! — прокатилось в ответ по залу.

Андрей облегченно вздохнул: комсомольцы его поняли — поняли, как он поведет собрание. Троих из «четверки» он знал: все они слыли хорошими студентами — Иван Селезнев, Антон Крюков, Нури Сатулганов, — активисты, заканчивали третий курс, через год — доброе пополнение комбинату, мастера смен в руднике, ребята местные, истинные бергалы. Все это пронеслось в его голове, пока затихали выкрики одобрения в зале.

— Начнем с Антона Крюкова, его первым называли в информации, — сказал Андрей и поискал по задним рядам: Антона, кажется, приметил там, когда входил в зал с Дедовым.

Поднялся Крюков неохотно, и точно — с последнего ряда, ворот рубашки в полоску расстегнут, челка, спадавшая со лба, взлохмачена. «Троица» — дружки, хотя после окончания техникума их ждала горняцкая профессия, все в техникуме знали: мечтали они об армии, была у них договоренность — и это не держалось в секрете, — ударит гром войны, пойдут все трое в летчики. Теперь им грозило исключение из комсомола. Андрей смотрел на Антона, хотел как-то ободрить парня, даже чуть было не сказал вслух: «Смелей, Антон, не бойся!» Однако заставил себя сказать другое:

— Расскажи, Антон, когда и где ты встречался и о чем разговаривал с директором техникума? Только ли на занятиях кружка? Да и о своих встречах с книгоношей. Да ты пройди сюда, вперед.

Тот неохотно преодолел проход, бычась и супясь, остановился вполоборота к столу, опустил голову, руки — за спиной.

— Что рассказывать? — дернул плечом. — Нечего и рассказывать.

— Говорят, носил книги директору Игошину? — спросил Андрей. — От книгоноши, — так?

— Ну, раза три… Болел Аверьян Герасимович, попросил — зайди к книгоноше, принеси книжки… Принес.

— О чем с книгоношей говорили?

— Дал книжки, иди, говорит… Злой. Ровно с похмелки.

В зале заулыбались, оживление всколыхнуло, разорвало напряжение.

— А вообще какие у тебя да и у товарищей были беседы с Аверьяном Герасимовичем? Вспомни!

— Газету мы выпускали — «Горняцкий свет», так прочитает, а на кружке ругает за ошибки. «Будущие мастера, а грамота — куриная! Эх, Антон, говорит, учиться надо!» За душу брал…

— А к чему-нибудь склонял?

— Как это — склонял?

— Ну, там… кому-нибудь что-нибудь передать по секрету — письма, записки? Или говорил против Советской власти…

— Ну! — протестующе повел плечами Крюков. — Это Аверьян-то Герасимович против? Так он же за нее там, в ссылке…

В это время кто-то — Андрей не видел кто — в дальнем углу выкрикнул:

— Не выворачивайся! Давай признавайся, как якшался с врагом!

Вслед за этими словами вскочил в противоположном углу паренек:

— А в чем ему признаваться? Молчал бы, Шабров… — И обернулся к президиуму: — Антона Крюкова знаем. Какой он вражеский пособник? Комсомолец что надо, хороший товарищ, не Шаброву чета!..

И сел. Зашумели, загалдели. Больше раздавалось одобрительных возгласов, но были и грубые выкрики, возможно, это не сдавались Шабров и его дружки: «Защитники!», «Дым вам без огня, поди…», «Заткнитесь!»

Андрей порадовался: эти несколько голосов не в счет, общий настрой, выходит, добрый, обнадеживающий, — не верят в причастность Антона к вражеским делам, в его пособничество. Значит, надо попытаться обойтись иными мерами — не исключать из комсомола. Галдеж не заглушался, и Дедов повернулся к Андрею: брови сдвинуты к переносице, лицо — капризно-недовольное, казалось, он готов был встать, взять на себя ведение собрания. Андрей, выдержав его взгляд, улыбнулся, как бы говоря: «Ничего, все идет нормально!» — и сказал, обращаясь в зал:

— Выходит, страсти накалились? Что ж, товарищи, минуту терпения, все желающие получат право высказаться. Последний вопрос Антону Крюкову: пусть ответит, как оказался пособником врага? Пусть даст, как комсомолец, честную оценку этому!

Вопрос перекрыл голоса, галдеж довольно быстро скомкался, в зале восстановилась тишина, и даже Дедов, подавшись над столом вперед, замер в ожидании — что будет? Секретарь комитета комсомола, сидевший слева от Андрея, теперь смотрел то в зал, то на него — минута была критической. Идя на обострение, ставя так вопрос, Андрей сознавал: дальнейшее будет зависеть от ответа Крюкова, от того, что он скажет. Тот нервничал; все так же стоял вполоборота к столу, руки за спиной, кулак в кулаке — терлись; губы стиснуты, казалось, их разжать уже невозможно, и он так и будет стоять, ничего не скажет, не откроет рта.

— Давай, Антон, отвечай! — попробовал Макарычев вывести его из шока, подумав, что сейчас все «взорвется» не в пользу Крюкова: в зале вновь заорут, загалдят, да и здесь, за столом президиума, не промолчат. Чутье подсказывало: еще полминуты заминки — и обстановка изменится, кто знает, куда она повернется, не полетит ли все прахом? Однако Антон как бы тоже уловил ситуацию, мотнул головой, будто освобождаясь от дремы:

— А чё отвечать? Нечего… — И завертел всклокоченной головой, поворачивая лицо то к столу, то к залу. — Вы же знаете, знаете все: ну какой «подручный», «пособник»? Откуда взялся? И знать-то не знаю того книгоношу. Вот Аверьян Герасимович… — Голос у него погас, и он уже тише сказал: — А он… не знаю, не может, не может… чтобы враг!

В тишине, хрупкой, неустойчивой, наступившей после слов Антона, из угла вновь донеслось:

— Чего там! Ведерниковский корень, — кулаки!

Какой-то другой — тоньше, острее — голос поддержал:

— По матери-то он — Ведерников, из Черемышовки!

Спокойствие взломалось: опять загудели — реакция собрания склонялась не в пользу тех, кто выкрикивал из угла, — многие оборачивались туда, что-то отвечали. Сразу несколько рук вытянулось вверх, и Андрей Макарычев, стоя за столом, не скрывая своей радости, не сбивая гула, давая, как он подумал, «побродить браге», лишь поднял ладонь. «Прошу слова!», «Разрешите!» — раздавались выкрики. Ребята вскакивали с мест, не обращали внимания на вытянутую ладонь Макарычева, выпаливали:

— Ребята! Глупости все, что Антон — Ведерников, что корень его оттуда. А где его отец? От бандитов-твердохлебовцев погиб!

— Да кто не знает Антона? Кто? И он — пособник? Смешно!

— Верно — смешно! Активист первый. В летчики готовится, а мы его…

Дедов снова метнул взгляд на Андрея, за которым почудилось крайнее раздражение, проронил, не стесняясь, не заботясь, что будет услышан не только за столом:

— Собрание бы хоть держал в руках! Интересно…

Сделав вид, что не расслышал его слов, Андрей в конце концов остановил стихийно разгулявшиеся прения, наладил порядок и, выяснив — Антон больше ничего не хотел добавить, — предложил ему сесть на место, спросил, есть ли желающие выступить. Желающие не нашлись: запал, верно, был израсходован в бурной, непроизвольно вспыхнувшей полемике. Выждав и переспросив: «Так что, желающих нет?» — Андрей предложил:

— Тогда выносим решение. Секретарь комитета в сообщении ставил вопрос о пребывании в рядах комсомола Крюкова Антона… Но по настроению собрания вижу — есть и другие мнения: можно ограничиться обсуждением. Так или не так?

— Так! Правильно! Ограничиться! — под шум одобрения рвались возгласы.

— Исключить! Не место! — долетело и оттуда, из угла.

— Ставлю на голосование! В порядке поступления предложений. Первое — исключить.

Редко, вразброс, в зале поднялось с десяток рук. Вскрасневшись до пунцовости, секретарь комитета оторвал тяжело, словно рычаг, от стола свою руку. Дедов, нависнув низко над запятнанным сатином, гармошкой сдвинул его, — сдавалось, плечи его придавило, шея под воротником рубашки взбагровела, напряглась, — молча и угрюмо смотрел в зал. За второе предложение проголосовало подавляющее большинство.

Обсуждение друзей Антона — Ивана Селезнева, Нури Сатулганова прошло тоже непросто, хотя и короче. Нури, волнуясь, размахивал руками, путал слова, когда выкриками сбивали его: «С национализмом как — пусть скажет!», «С баями, улепетнувшими в Китай, какая связь?» Хорошо знавший русский язык, Нури совсем терялся, частил: «Какой бай? Какой связь? Отец раньше бай работал, коммуна первый шел…» А Иван Селезнев угрюмо, не глядя ни на кого, сказал лишь одну фразу. «Никакой я не приспешник, не знаю ничего, так каждого можно обвинить», — и замолк, и казалось, не слышал ни шума, ни выкриков — замер оглохший, отрешенный. Шевиотовый пиджачок, поношенный, выгоревший, был расстегнут, — пуговиц на нем не было. Все знали: Иван Селезнев не только учился, но и постоянно подрабатывал то на разгрузке вагонов, то на расчистке дорог, а в каникулы — зимние и летние — непременно спускался в рудник, работал вместе с братом: не пощадил, настиг три года назад силикоз отца, скрепериста Селезнева, осталась семейка что у доброго Емельки. Положение Ивана Селезнева знали: способного, толкового студента привечал директор Игошев, случалось, оказывал помощь, частенько приглашал домой, подкармливал. Лидия Анисимовна, провожая паренька, напихивала по карманам разной снеди — для малышей: сестер и братьев Ивана Селезнева. Сквозь пальцы смотрели в техникуме и на его пропуски занятий, прощали: зря не пропустит, были, значит, веские на то причины. Ему тоже кричали: «Пусть расскажет — в доме директора ошивался!», «В любимчиках числился, все с рук сходило!»

После разбора «троицы» собрание пошло проще: не выкрикивали, шум не вспыхивал, и Андрей Макарычев четвертому задавал вопросы спокойнее — как и в чем выражалась связь с Игошевым, где встречались, о чем говорили, — приглашал задавать вопросы из зала. Но и тут после опроса Андрея Макарычева предложили: «Хватит! Тоже ограничиться!..»

Андрей с Дедовым уходили после собрания вдвоем, почти на ощупь отыскивали тропинку по пустырю, который надо было пересечь, прежде чем попасть на улицу, освещенную редкими лампочками, прикрытыми жестяными козырьками. В потемках приходилось напрягаться, разглядывая тропку, быть все время настороже, чтоб не поскользнуться, не упасть, — оба молчали. А когда вышли на улицу, Андрей, все время думавший над словами Дедова, сказанными на прощанье секретарю комитета: «Интересно, Попцов, провал! Подготовить так собрание, — на бюро горкома пригласим!» — заметил:

— А зря ты, по-моему, так с ним: провал, на бюро… Наоборот, ведь зрелое собрание. Зрелые комсомольцы.

На полшага тот шел впереди, словно тем самым подчеркивая свое недовольство Макарычевым, — догадываясь об этом, Андрей и сказал так прямо, чтоб вызвать на откровение: пусть выскажется, чем недоволен. То ли обдумывая ответ, то ли усвоив за правило — не сразу отвечать, Дедов выдержал паузу, полуобернулся, разглядывая Андрея, — в темноте зрачки его, казалось, растеклись по глазным яблокам, были большими и неподвижными.

— Я вот удивляюсь, — начал он, подбирая слова. — Тебе не кажется, что ты утратил революционное чутье, бдительность, к которым нас призывают? Чем мы сильнее, известно, — тем враг больше злобствует, беснуется! Не видишь, куда враг протянул щупальца спрута, как вьет гнезда своей агентуры?..

— Брось, Дедов! Ничего не утратил.

— Убежден?

— Убежден.

— Интересно! А ведение собрания… Как считаешь?

— Послушай! — Андрей остановился — улица была пустынной; остановился и Дедов, возможно что-то почувствовав. — А тебе не приходит в голову, что бы это значило, если бы исключили четверых парней сегодня из комсомола, причислив к врагам, пособникам?

— Означало?! — подхватил Дедов. — Означало бы, что очищаемся от скверны! Этому учимся у партии…

— Так-то оно так, — протянул Макарычев, — да не совсем. Во-первых, отравили бы несправедливостью жизнь хорошим ребятам, а во-вторых, — Андрей сделал паузу, — означало бы, что вскрыто вражеское гнездо в городской комсомольской организации, — вскрыто значительное! Не понимаешь, что из этого следует?

— Н-не понимаю! — с вызовом ответил Дедов.

— А ты подумай! Кто тут первый секретарь? Куда он смотрел? Ну?!

Словно бы немота сковала Дедова, ему, казалось, недоставало воздуху, и он, слышно было, сглатывал сушь во рту, выравнивал дыхание. В следующую секунду большие зрачки его сверкнули, он протянул скрипуче:

— Вот ты как?

— Только так! — сказал Андрей и удивился своему спокойствию. — Бывай! Я домой.

Свернул в проулок, к родительскому дому, чутко улавливал: Дедов еще какое-то время стоял на месте, потом затопал по булыжной мостовой, — шаги удалялись, напружистые, сердитые.

Куропавин встретил, пряча насмешливый взгляд за тучной завесой клубившегося дыма, оттого Андрею трудно было разобрать подлинную реакцию, однако показалось: насмешливость была неодобрительная.

— А, здравствуйте! Говорят, повернул вчерашнее собрание в горном техникуме — все агнцами оказались?

— Агнцы не агнцы, но и исключать их не за что, — ровно сказал Андрей Макарычев. — Я пришел, товарищ Куропавин…

— Раз пришел, садись, товарищ Макарычев.

Сев на стул, подумал, что сейчас секретарь горкома отчитает за вчерашнее, но тот молчал, по-прежнему курил и вроде бы забыл, что не один: держа папиросу в левом уголке губ, скривился от дыма, что-то рылся в стопке бумаг на столе. Андрей продолжал начатую фразу:

— Пришел, чтоб сказать: сегодня провожаю семью Игошева. Лидия Анисимовна из Тобольска, решила туда уехать. Чтоб вы знали, как хотите и рассматривайте мой поступок…

— Что ж, дело человеческое.

— И вот заявление, — Андрей вытащил из кармана гимнастерки сложенный лист бумаги. — Об Игошеве. Как коммунист отвечаю за каждое слово заявления: никакой он не враг.

— Что ж, дам ход, — взяв заявление, сказал Куропавин. — И все же на Урал решили?

— Подумаю еще. Несколько дней поживу у отца.

— Вот от сына Павла письмо. — Куропавин придавил пальцем отложенные на столе листки. — О вас пишет… — Встревоженный летучий огонек метнулся в его глазах, но загас — Так какие все же планы?

— Хочу в Алма-Ату съездить: с Игошевым — напраслина…

Промолчал Куропавин, будто не расслышал фразы Андрея Макарычева, затягивался дымом, протяжно, словно в раздумчивой сосредоточенности.

— А предложение остается в силе: директором техникума или инструктором в горком.

— До свидания, — кивнул Макарычев.

— До свидания.

##### 3

Теперь Андрей и вовсе не смог бы ответить, откуда все же взялось это тревожное чувство, которое, пока он сидел на нарах, покрытых лапником, усилилось, бередило наплывами, и он поначалу даже подумал — оно обострилось вот из-за этих обложивших воспоминаний. Разволновался, поежился от клейкой волглости на спине. И последней, скользнувшей о том прошлом мыслью было: Дедов тогда вскоре «выкинул фортель» — ушел в военно-политическое училище; вспух слушок, будто решился он на такой шаг не сам — Куропавин «помог»…

Мысль о Дедове точно бы тронула в душе что-то неприятное, запретное, и Андрей Макарычев, встряхиваясь, увидел в руках листья бадана, душицу — вспомнил, что снег в чайнике, наверно, натаял, вода закипела, надо вставать, заваривать чай. Поднялся, не замечая, что за минуты, пока он сидел, захлестнутый прошлым, в избушке потемнело, мрачная загустелость, выползшая из закоптелых до жуткой черноты углов избушки, растеклась в воздухе.

Распахнув низкую дверь, сбитую из толстых плах, скрипнувшую на петлях, он шагнул через порожек, нагибаясь под притолокой, ощутил жгуче опахнувшую лицо морозность и увидел на притоптанном пятачке у входа струистые, бегучие ручейки поземки; по пимам стегануло крупчаткой. В костерке под чайником металось желтое пламя — низко осаженное. Выпрямившись, Андрей увидел в лесу дыменно-белую мглу, — должно быть, надвигалась стена снегопада. Уловил сквозь ропотный гул, стекавший откуда-то сверху, от вершин кедров — их качало, гнуло, — еле различимый стон, верно, исходивший от их бронзово-литых стволов. И понял — начинался буран.

Сняв чайник, бросил в клубившуюся паром горловину листья бадана, искрошенные, пересохшие стебли душицы. Подумал — надо запастись дровами, отнес чайник в избушку; отыскал топор, принялся колоть напиленные березовые чурочки, сложенные под стенкой, бросал поленья прямо в открытую дверь избушки — они бухали на пол, и грохот как-то успокаивал, рассеивал чувство тревожности и одинокости.

Он уже заканчивал колоть короткие, напиленные по размеру печурки кругляши, когда молочная мгла, подступив, обрушилась вихревой снежной коловертью, запеленала все вокруг, секла по рукам, лицу, забрасывала снежные ошметья за ворот — холодные потечины стекали по шее на грудь. Набрав в охапку поленьев, уже не видя ничего в метре от себя, даже слабо различая пригасшее огнище, Андрей вошел в избушку, сбросив дрова, и, плотно притянув тяжелую дверь, засветил железную «пятилинейку» с закоптелым сколотым стеклом, принялся разжигать печурку: нагреется, закраснятся жестяные бока — лампу погасит, от печурки будет светло.

Глядя на плохо разгоравшийся огонь — тяга в трубе из-за бурана была слабой, дым выбивало из печурки прямо в лицо, — Андрей, стискивая веки, подумал о людях, работавших на делянках, но успокоился, сказав себе, что там есть местные жители, настоящие бергалы, знающие, что такое буран и как вести себя: лошадей распрячь, оглобли саней связать, поставить торчком, самим — в палатки; все это объявлено, знают все.

Кое-как дрова все же взялись, от железных боков печурки, потрескивавших ржавой окалиной, поплыло тепло; заложив полешками печурку, Андрей присел на нары к столику. Парок, срывавшийся из открытого чайника, приятно щекотал ноздри мятно-терпким, покруживавшим голову духом. Алюминиевая кружка стояла у противоположного края столика; кусочек хлеба, завернутый в тряпицу, так и лежал там, куда его положил Андрей, уходя утром на делянки, — у оконца, забитого снегом; там же несколько мелко колотых кусочков сахару — все наличные припасы. Подвинул кружку, наливая настоявшийся до черноты чай, — выходит, не рассчитал заварку, — но однако в душе даже одобрил, что так вышло: верней снимет усталость.

Делал все замедленно — брал чайник, кружку, лил чай, буйно исторгавший сейчас вокруг густой аромат; этим мешканьем, подчеркнутым, даже нарочитым, он сам, не отдавая все же до конца отчета, хотел вытравить или хотя бы ослабить ту тревожность, которая не отпускала его с той неожиданной встречи на делянке.

Пил чай тоже короткими глотками, с долгими перерывами, остановками; он было дотянулся до тряпицы с хлебом и колотыми кусочками сахару, даже развернул ее, но в той утвердившейся неспешности, даже лености шевельнулось предостережение: а если буран за ночь не иссякнет, сутки-другие придется тут, на белках? И он так же аккуратно завернул тряпицу, отложил ее на прежнее место, в угол подоконника.

И все же чаевал с наслаждением — до обливного пота, до легкой, как бы перерождавшейся в свою противоположность слабости — от тягучей, давящей до воздушной, невесомо-струистой. Четыре раза наполнял вместительную, измятую и правленую кружку доверху; после сидел несколько минут, не двигаясь, не шевелясь, блаженствуя в бродившей размягченности, внутренней угретости. Однако чаепитие все же не заглушило душевной смятенности.

Подложив еще поленьев в красноватую печурку, он подумал, что сейчас устроится на нарах, уснет, сном все изойдет; гляди, и бурану недолго буйствовать, — утихомирится, и хотел уже погасить коптившую «пятилинейку», но снова, как и в случае с припасами, что-то остановило его, хотя он уже поднес к сколотому стеклу ладонь — готовясь было дунуть на нее, — будто какой-то голос сказал: «А зачем? Мало ли что…»

Не загасив лампу, он лег на нары во всем одеянии, тоже не отдавая отчета, почему так поступал, и вскоре, сморенный и теплынью, уже наплывавшей сюда, в глубину нар, и смолистым духом лапника, беспокойно задремал.

Снилась ему сначала та ссора с отцом; в страшной перекошенности лица отец немо зявил рот, силился ударить тем коромыслом, но оно будто незримо было привязано в воздухе, и Андрей с каким-то сатанинским грозным смехом, который не слышал, лишь чувствовал, подхватил отца на руки, и тот разом превратился во что-то бестелесное, невесомое… Потом будто они вдвоем с Катей искали папоротников цвет, но не в Вороньей балке, а почему-то в узком, тесном забое, — он задыхался, обливался ручьями, ему казалось, что сердце его сейчас лопнет, разорвется, и он умрет, а Катя в безрассудной настойчивости, зло требовала: «Ты ползи, там он, там!..» И вдруг — взрыв, но бесшумный, и сразу вокруг — темь, беззвучная, мертвая… И не было Кати. Однако из какой-то пугающей, бесконечной черноты возникло лицо Идеи Тимофеевны: «В прошлом у нас все. Да и то сказать — было ли оно, прошлое?..»

И она вдруг, точно пораженная мишень в тире, скользнула в пропасть. И пропасть рядом: Андрей Макарычев то в крутом холоде, то в обливном жаре ощущал край обрыва, — обмирая, силился отползти, но вокруг все крутило, выло, напор ветра отрывал его от тверди, и Андрей цеплялся, упирался из последних сил… Он чувствовал, что край пропасти — это как раз то место возле «басмача», — борясь со стихией, он пытался даже разглядеть кедр — разлапистый, жилистый. Он все же повернул голову, и в этот момент на него откуда-то ринулся с хриплым блеянием козел бабки Водянихи Анчихрист, как она его звала, бодливый, со сколотым правым рогом. Распаляли ребята, дразнили его, и однажды он прыгнул на обидчиков, но промахнулся, вонзил рог в бревенчатый сруб, — на роге остался косой скол.

Анчихрист, встряхнув сивой, грязной бородой, поддел его, Андрей, не успев опомниться, полетел в бездну, чувствуя давящую тяжесть: выжималась кровь, дыхание останавливалось, — и он рванулся…

Сел на нары. Был весь влажный и будто помятый, с пустой головой, не понимая в кромешной черни, очнулся ли он или продолжается еще бестолковый, с нелепыми нагроможденьями сон. Медленно припомнил, как улегся после чаепития, догадался — времени прошло немало: прогорела печка, на столике загасла «пятилинейка». Слуха коснулись гул, царапавшие биенья, из-за двери долетали посвисты, завывания — буран, выходит, свирепствовал, набрал силу.

Андрей поспешно встал, на ощупь отыскал полупальто, шапку, надел. Необъяснимая решимость куда-то идти, что-то делать подстегивала его.

Дверь еле поддалась — намет плотного снега достигал до ее половины. Сразу обдало мглистым холодом, забило глаза, дыхание, когда он шагнул в метельную коловерть. Ни зги не было видно, но он, побуждаемый той внутренней решимостью, теперь как бы вызревшей, определившейся: должен пробиться к «басмачу», — хотя и не представляя, зачем и почему, — побрел, еле двигаясь вперед, прогребая путь в снегу, не видя ничего перед собой.

Сколько он так брел по пояс в рыхлом, сыпучем месиве, он не знал, утратив чувство времени. В мятущейся пелене, снежном вихре не отмечал и привычные приметы пути к «басмачу» — продирался скорее по наитию, догадываясь, что где-то близко провалистая теснина Громатухи, близко и кедр.

Внезапно его рука, вытянутая вперед, коснулась чего-то мягкого, теплого в этой непроглядной снежной мути. Андрей невольно отдернул руку и, напрягая зрение, подавшись вперед — не наваждение ли, не мерещится ли, — различил прямо перед собой шею лошади, а после и ее морду. Он стал счищать голицей снег с лошади, чувствуя под рукой живую дрожь; под «мазками» проступала короткая шерсть, снег заметывал, притрушивал ее вновь. Не та ли это лошадь, с которой там, на Гоновой горе, застряли Идея Тимофеевна и ее напарница? И где они? И почему здесь оказалась лошадь? Не могла же она сама… Нащупав хомут, оглоблю, держась за нее, отворачивая лицо от секущих струй, Андрей добрался до розвальней, думая, что женщины, когда обрушился буран, все же успели укрыться в палатках, а лошадь бросили, оставили не распряженной.

И он принялся разгребать снежный намет над розвальнями, чтобы убедиться, что произошло не самое страшное. С лошадью и санями он сделает что нужно — распряжет и свяжет оглобли, выставит их торчмя. Порывы ветра вскруживали, бросали снег, который он разгребал, колючими охапками ему в лицо — Андрей отворачивался, сплевывал. Снова заметало, заравнивало то место, какое он только что разгреб. Он уже подумал, что не то делает, тратит время впустую, лучше пробрести по розвальням, как вдруг руки его в снежном намете наткнулись на что-то, и он тотчас догадался — человек! Захлебываясь снежной пылью, отбрасывая торопливо снег, ощутил под пальцами полушалок… Женщина? Идея Тимофеевна? Неужели?..

Он нащупал рукава фуфайки, напрягаясь, думая в сумятице, жива ли, потянул к себе и понял — она! Сунув голицу за отворот полупальто, он голой рукой отирал от снега ее лицо — оно было холодным, но не ледяным.

— Идея Тимофеевна! Это я — Макарычев! — Он с трудом приподнял ее, взял на руки.

Она будто застонала — или ему почудилось в завывании бурана, — даже будто шевельнулась у него на руках, точно расслышала его.

— Вы потерпите! Потерпите минуточку! Сейчас! — в суетной обрадованности частил он, снова опустив ее в снег, сбросил с себя пальто, накрыл им Идею Тимофеевну — сам остался в стеганке-душегрейке, которую ему силком навязала Матрена Власьевна, прослышав, что он отправляется к белкам. — Лошадь только распрягу и — в заимку. Сейчас! Как же такое случилось? Как?..

Он шел к избушке с тяжелой живой ношей на плечах, прокладывая, по пояс в снегу, новый путь — прежний сровняло начисто, выгладило бураном, да и в неутихавшей снежной свистопляске он бы его все равно не обнаружил.

Идея Тимофеевна очнулась еще там, на снегу, когда он накрыл ее своим пальто, оставил, справляясь с лошадью. Пересиливая упругие, рвущие порывы бурана, радуясь, что она пришла в себя, Андрей сказал:

— Теперь — все! Теперь — порядок! До избушки — и все! Вот так, давайте — на плечи… Вы меня слышите?

Порыв ветра на секунду затих, чтобы снова с яростью закружиться колючим холодным вихрем, и Андрей услышал ее слабый голос:

— Знала, что придете… Ничего, только ноги не мои, не чувствую.

Ввалившись в избушку, в темноте угадывая край нар, он опустил Идею Тимофеевну: «Считайте, дома, в тепле». Избушку порядком изветрило, остудило, — должно быть, уходя, он неплотно прикрыл дверь. Нащупал «пятилинейку», вздул ее и, обернувшись, встретил широко раскрытые, настороженные глаза Идеи Тимофеевны — какая-то легкая смутность подступила к сердцу, но он, ломая ее, решительно шагнул.

— Будем ноги приводить в чувство!

Стащил стылые, смерзло-тяжелые пимы, подтянул вверх штанины брюк, узнав их, невольно улыбнулся. И Идея Тимофеевна, разматывая полушалок, шевельнула непослушными губами:

— Угадали? Ваши? Я ведь всем обязана вам: в доме родителей живу, работу получила…

— Пустяки! — отозвался он, сдергивая с ее ног носки. — Не благотворительностью занимаемся — обязаны! А штаны не мои — батины или Гошкины…

Ноги ее отморозиться не успели, лишь сильно охладились. Андрей стянул с шеи шарф, растирал им ступни, икры — размашисто, сильно, — то и дело допытывался: «Отходит? Пошло тепло?»

Идея Тимофеевна молчала, будто не слышала его вопросов, испытывая с каждым очередным взмахом шарфа, скользившего по коже, блаженную волну тепла, растекавшегося от ног по всему телу — к голове, теперь открытой, со взбившимися русыми волосами, к пальцам рук и ног, как бы плавившихся в щекотной терпкости.

С детства она помнила такое состояние: застывали, коченели на морозе руки, становились бесчувственными, а вбежишь в дом, сунешь их на припечек, в сугрев — через минуту пойдет в пальцах ломить, постреливать…

В те минуты, когда Андрей днем появился у застрявших саней с хлыстами и быстро, с какой-то игривой ловкостью справился с их горем, а потом, уходя, сказал, что ночует в заимке, ей, Идее Тимофеевне, в каком-то коротком наваждении представилось, будто вокруг никого и ничего не существовало — лишь только она и он, сноровисто, быстро ускользавший на лыжах среди заснеженного редкого леса. Не подвластная рассудку сила держала ее, приковав ее взгляд к высокой, чуть согнутой в движенье фигуре в коротком полупальто, в пимах, мелькавшей меж стволов. Он удалялся, то пропадая среди лиственниц, то вновь открываясь, и ей нестерпимо хотелось быть там, с ним, скользить рядом, уплыть, раствориться вместе с ним в неверной замутненной мгле…

Ее тогда окликнула Ольга Сергеевна, настороженно воззрилась печально-дымчатыми, как у лани, глазами, — Идея Тимофеевна не ответила, повернулась, пошла к саням, словно не желая ненароком расплескать свое состояние, — прямая, твердая.

После она сделала еще три ездки, потом решила: повернуть лошадь в начавшемся буране, отыскать заимку. Свое появление там было просто объяснить — лошадь вывела к жилью… Ей приходили расхолаживавшие, теснившие грудь мысли: ну как она, женщина, отваживается сама на такой опрометчивый шаг, зазорный и постыдный? Ведь он ни разу не выказал ей прямого расположения, простого мужского интереса, — она бы легко такое почувствовала. К тому же у него есть Катерина — неразделенная любовь, есть своя печаль. В глубине души мерцающим огоньком возникла жалость к мужу Анатолию, ни в чем не виновному, доброму, покладистому. Она его по-человечески жалела — искренне, без сердечной фальши; она пережила смятение тогда, бросившись к школе, думая, что это он, Анатолий, и не просто ранен, а искалечен… Рассказ старшего лейтенанта не успокоил ее, не снял смятения, — напротив, прибавил боль: неужели Анатолия нет и она уже никогда не скажет ему обычного «прости»?

И вместе с тем необъяснимым представлялось ей самой ее полное неприятие старшего лейтенанта, вестника беды, в общем-то симпатичного, которому к тому же ранение, костыли, командирская шинель, пробитая в двух-трех местах, прибавляли значения в глазах людей. Недаром во второй его приход в школу женская половина учителей уже оделяла его своим вниманием. Он-то как раз — она чувствовала это — смотрел на нее с понятным ей интересом. До конца она не сознавала, что ей не нравилось в нем, даже раздражало — нервозность ли, налет ли показного, что улавливала она в том, как он присаживался, устраивал раненую ногу, прикрывая ее пробитой полой шинели. И когда он сказал, что хотел бы приходить, видеть ее, она ответила: «Не надо, Олег Николаевич, сама навещу, если что…»

Тяжело, мрачно поднявшись тогда, он приладил костыли, разжал нервно тонкие губы: «До свидания». Кивнул коротко, резко.

Так что же… Ее осудят? Но кто такое сделает? Она могла бы сама стать себе судьей, пожалуй, куда более строгим, беспощадным, — это она знала, потому что у нее была любовь к Кириллу — была, да сплыла…

Теперь же, слушая бодрый голос Андрея Макарычева: «Отходят? Пошло тепло?» — она не отвечала и в блаженстве и в беспокойном ощущении того, что рок наконец свел их, что сама судьба руководила ею, когда она свернула лошадь к заимке. И она знала — неотвратимо суждено свершиться тому тайному, что бесовским наваждением, душевным смятением являлось ей в иные ночи, когда она в душной разгоряченности лежала на узкой лавке в доме Макарычевых…

Сейчас, сощурив, сведя до щелочек глаза, она неотрывно смотрела на Андрея, сквозь сетчатую размытость ресниц видела его узкое смугло-цыганистое лицо, мужественное и даже красивое, — тонкий нос, чуть раздвоенный подбородок, выдававший упрямость характера, блестящие волосы, ссыпавшиеся на высокий лоб, шею с напряженными, вздутыми жилами, с костистым подвижным кадыком, длиннопалую руку с зажатым концом шарфа, скользившего по ее ступне, — видела его широкие, налитые силой плечи, угадывала высокий стан, изогнутый оттого, что он сидел перед ней на корточках. Точно бы таинственный, сокрытый магнит неотступно водил, правил ее остро-жгучим, пристально-нежным взглядом…

А он, продолжая растирать ее ноги, иногда взглядывал на нее снизу вверх и по своему простодушию не догадывался о том, что происходило в ней, — видел лишь бесстрастно-невозмутимое лицо, еще бледное и, казалось, неживое, с сомкнутыми длинными ресницами. Думая, что она попросту еще не отошла, он тер, массировал ее ноги, приговаривая бодряческим тоном:

— Ничего, сейчас станет тепло! Начнут отходить — в пляс пойдете еще! А у меня музыки нет…

— Мне уже лучше, — отозвалась она. — Могу дальше сама.

— Вот как? Значит, и верно в пляс?

— Так у вас же музыки нет…

Подтянулась, выпрямилась на нарах, взглянула на него как бы со снисхождением, оттого, что больше, чем он, что-то знает и понимает. Однако лишь на короткий миг мелькнуло в ней это потаенное женское превосходство, и она уже с ласковым смешком потянула шарф из его рук.

Он, пожалуй, только теперь взглянул на нее по-иному, что-то открывая для себя. Отпустил шарф и быстро поднялся, достав головой черный потолок избушки, сыпанувший крошками.

— Будем чай пить! — сказал он. — Есть целый клад по нынешним временам — кусок хлеба, сахар!..

В эту минуту он почти по-детски обрадовался, припомнив, что с вечера не поддался искушению, напился пустого чаю, не притронулся к ломтику хлеба, к колотым кусочкам сахару, завернутым в тряпицу, — ей сейчас надо подкрепиться, отогреться горячим чаем, вообще — нужно тепло, и он не мешкая разведет огонь, поставит чайник…

Вскоре печурка затеплилась, желтые язычки пламени, потрескивая, прорывались сквозь дым, все еще плохо выходивший из печурки наружу, — буран по-прежнему давил. Напряженный стон кедров, обступивших заимку, посвист ветра врывались в рассохшую дверь, сквозь квадратное черное оконце, сливались в неровный гул. На полу у порожка — белая горбатая заструга, примело и подоконник, притрусило снегом тряпицу с припасами. Андрей дул в открытую дверцу печурки, стремясь расшевелить огонь, и неожиданно, словно в прозрении, увидел в дымном желто-красном полумраке избушки ее белое, округлое, с тонкими, приподнятыми бровями, с живыми, чувственными ноздрями лицо, не похожее на строгие, смуглые лица местных женщин-бергалок, у кого подчас текла кровь крутого и сложного перемеса; увидел ее маленькие ступни, которые он только что растирал, чистую, с золотисто-матовым отливом кожу и тоже маленькие, вроде бы девичьи руки с удлиненными пальцами. «Неужели она могла разгружать вагоны с коксом, могла управляться с хлыстами, с ленивой, старой лошадью?..» Но тут же, будто прибойной волной, захлестнуло и смыло эту мысль, — ощущение близости женщины опьянило, одурманило его, мутя и мешая сознание. Он поднялся с корточек, шагнул в чаду, в полумраке, к нарам, к ней, сидевшей на одуряюще пахнувшем лапнике, услышал как бы отдаленный грудной с ломкостью голос:

— Я ведь сама повернула лошадь сюда, к избушке…

В его сильных, сдавивших руках вся она задрожала в призывной и вместе расслабленной трепетности, и Андрей Макарычев с перенапряженной, отзывавшейся гулкими ударами кровью притянул ее к себе, коснулся губами ее упругих, почудилось — огненных губ.

### ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

##### 1

Бараки стояли в два ряда, ровно, будто по линейке, выстроенные давно, — старые, облезлые. Где была эта «обитель», в какой местности, Костя не представлял, хотя по тому, что принимались меры светомаскировки, — окна с вечера завешивались смолисто-вонючим рубероидом, — да по тому, что ночами над бараками в морозном воздухе плыл нудно-тягучий гул немецких самолетов, от которого Костя в сполошности подхватывался, можно было судить — фронт недалеко, не за горами-долами.

Не склонный от природы к философским поискам и обобщениям, принимавший жизнь, открывавшиеся ему ее светлые и мрачные грани просто, без особых мудрствований, Костя не раз становился свидетелем, как вспыхивали, занимались, будто сухой хворост, споры в бараке — о судьбе войны, о их собственной доле, происходящем с ними теперь, — и в той своей простоте, неспособности размышлять и думать о глубинных процессах, сокрытых пружинах и подоплеках, не знал зачастую, какую принять сторону. Впрочем, все они, очутившись вне нормальной, привычной обстановки, где были полезны, нужны, умелы, сейчас выброшенные внезапно, словно седоки из седла, уже не могли свободно и непредубежденно ориентироваться, думать о происшедшем, и одни находили их нынешнее положение мерой справедливой, необходимой, — есть враги, предатели, — и выходило: надо проверять, чистить и обезвреживать. Иные вскакивали с соломенного ложа, горячились: «Ты покажи, покажи, кто тут враг, предатель?! То-то, другие, значит… Умен!» — «Ну, кто — разберутся, без вины виноватить не станут!» — «Поживем — увидим: лес рубят — щепки летят, тоже знаем». — «А ты немецких диверсантов, переодетых в нашу форму, видел? Нет? Я сталкивался!.. И вот он, и вон тот тоже их видел… Так-то!» — «И пятой колонны, получается, нет, и предатели перевелись, — благодать, и только! Доверяй и проверяй, — известно!»

Нет, он, Костя Макарычев, мог выкинуть коленце, отчаянно рискнуть по-пустому, по дурости, из-за вспыхнувшего и разгоревшегося вздорного спора — как тогда, когда, отвязав трос лебедки и скатившись в вагонетке, влетел с наклонной эстакады в подсобный цех свинцового завода, сбив опоры и опрокинувшись с вагонеткой, чудом оставшись живым. Прибежавший из ватержакетного Федор Пантелеевич — лица нет, точно на морозе отбеленное полотно, — в гневе схватил сына при всех за шиворот, влепил страшную, до звона и помрачения в голове, затрещину, выхрипнул: «Дурачина царя небесного!» Да, он мог выкинуть коленце, мог, но… кто-то же делал такое в тридцать восьмом в их Свинцовогорске — обвалы, погибель людей? Или само по себе?.. Не-ет, не само по себе, — без причины, известное дело, и баран не чихнет, курица не закудахчет. Враги, «недобитки» орудуют — иначе он, Костя, не думал, — это как гнус, столб его только что толокся вот рядом, а взмахни голицей — мошкара смешалась, рассеялась, ан глядь — столб чуть поодаль, опять толчется, перекипает…

Но были в бараке и такие, кто, лежа на соломе, покидая свое место лишь на малый срок, по нужде, в споры не встревали и, казалось, в неотступной и безысходной думе невидимо сгорали, таяли. Неподалеку от Кости очутился командир, поджарый, рослый капитан; он лежал, постелив в изголовье шинель, был при полной форме, точно бы в сосредоточенности и внутренней готовности каждую секунду ждал команды — исполнить нечто значительное, важное. Однако форма его лишь с натяжкой могла быть принята за таковую: носок левого хромового сапога обмотан тонкой проволокой, как заметил Костя, аккуратно — подошву, должно, отсекло осколком; снаряжение с двумя портупеями, с пустой кобурой стягивало через плечи и в талии гимнастерку, прорванную в двух местах — на груди и на подоле, однако тщательно зашитую; левая штанина бриджей выше колена мелко, просяно иссечена — тоже, должно быть, осколками, просечины заштопаны, белел и подворотничок, правда, застиранный, с рыжиной, а вот знаки различия — по шпале в каждой петлице, рядом со «стрелковыми» эмблемами — рубиново горели в барачной нерассасывающейся затеми.

Не ведал Костя, мельком иногда, в какой-то сумности взглядывая на молчаливого, будто немого, безъязыкого капитана, — тот, казалось, не замечал, что происходило вокруг, не обращал внимания на возгоравшиеся споры и схлестки, — нет, не ведал, что станет невольно причастным к страшной разгадке капитана. Да и не был капитан безъязыким: Костя слышал, как он ответил сумрачно, с металлической перекаленной сипотой, когда кто-то спросил его, кажется, о пистолете:

— Перешел линию — ну и такие вот, — он неопределенно кивнул, — заставили сдать. Ничего — отдадут! — В горле его внезапно заклокотало, показалось, он сейчас задохнется, и он умолк.

С горьким осадком, с царапающей необъяснимой болью, — Косте ведь казалось, что с ним произошла просто нелепая, досадная неувязка, — он вспомнил в этот момент, как его самого приняли за линией фронта, на своей стороне. Остановил его оклик часового охранения, и Костя, захлебываясь, в окатившей радостной волне, зачастил, сглатывая эту волну:

— Свой! Свой! Я — Макарычев. Костя Макарычев! Боец. Выхожу к вам, к своим. Паря, друг, свой я!

Его из охранения проводили в полупустынные, притрушенные снегом ночные окопы, правда ухоженные и добротные — с ячейками и козырьками, стандартными поворотами, — это он успел понять, покопав их до надрыва пупка за три года действительной службы, — и боец, сказав — ждать его у дощатой двери в землянку, ушел докладывать. В жидкой рассветной зорьке вышел командир в белом полушубке, от которого разом будто и посветлело в закутке окопа, сказал:

— В штаб полка придется…

— Зачем в штаб? — отозвался Костя, еще не сознавая до конца, о чем идет речь, но чутьем угадывая, что мытарствам его не конец, просительно сказал: — Винтовку, товарищ командир, дайте — воевать стану! У меня злость к тому фрицу…

— Не могу — приказ! Разное бывает… Проверят — по справедливости решат. Препроводите, красноармеец Зыкун.

И, однако, собственная судьба представлялась Косте ныне проще, понадежней: он среди своих, на своей стороне, все кошмары, вся маета, бесплодное, порой животное, на волоске, бытие — позади, а впереди — чё тут, все ясно, все как на ладони, — расскажет по порядку, и его вернут в часть, дадут оружие, и опять он, Костя Макарычев, боец Красной Армии, «активный штык», как любил говорить комроты Шиварев. А в том, что его отправят сразу в часть, что дадут оружие, — вона и капитан-сосед, вишь, тоже уверен: вернут пистолет — и баста! — Костя не сомневался нисколечко. А проверять надо — значит, надо. Впрочем, он не исключал — и такая мысль возникала, чертиком выставлялась: а случись, не найдется ему винтовки, скажут — добудь в бою взамен своей утраченной «самозарядной Токарева», и он врукопашную пойдет, отнимет! Не бог весть какая фрицы сила (теперь-то знает!), и та сила на бергальскую силу не выдюжит, кишка тонка.

Его вызвали на другой день — вызвали не одного, целую группу по алфавиту, и Костя, выходя из барака, по какому-то необъяснимому толчку оглянулся туда, где привычно лежал капитан, отметив, что его не было там, что на соломе осталась овальная удлиненная ложбинка-вмятина, ее еще не успели взбить, — значит, капитан исчез совсем недавно, — Костя на миг ощутил тягуче сосущую боль и беспокойство, однако спасительно возникло: «Ну чё, пошел человек по надобности, а может, тоже вызвали, — не беда…»

В коридоре с чередой одинаковых дверей по обе стороны группку быстро рассортировали, негромко, пофамильно выкликая и отправляя за двери, — правили рослые красноармейцы в начищенных сапогах, с револьверами в кожаных кобурах с витыми шнурами. В быстроте происшедшего Костя не заметил, что оказался последним, не обратил внимания, думая лишь о том, что ждало его за одной из этих дверей, как возникло небольшое замешательство, и двое бойцов подступили к третьему у столика с телефоном, в привычной негромкости обменивались репликами: «Аржанов кончил?» — «С капитаном, что ль?» — «Будто…»

Уже в невольной приглохлости, не сознавая, что к чему, лишь вскользь воспринимая разговор, Костя, повинуясь не столько отдаленно прорезавшемуся голосу, сказавшему «сюда», сколько хваткой потяжке за рукав шинели, очутился за дверью и остолбенело встал: за фанерной переборкой, на табуретке — знакомый капитан, ссутулившийся и как бы смятый; руки, стиснутые в кулаки, — на коленях, острые костяшки прибелены, будто их прихватило морозцем. Костя не видел, перед кем он сидел, — мешал косяк проема, — но видел руки, нервно листавшие бумаги, сшитые в картонное дело; запястья мосластые, отливают краснотой, и Костя наконец догадался, что руки поросли рыжими волосами, усеяны блестками конопатин. В звоне, вступившем в голову, Костя не расслышал, что сказал тот невидимый человек — резко, отрывисто, но отметил: капитан как-то замедленно разогнулся, нервно сказал:

— Не тыкайте, товарищ старший лейтенант! Не забывайтесь, я — капитан!

И тут Костя увидел того, кто сидел против капитана, — тот подался через стол, и голова, плечи его открылись из-за косяка, — рыжеволос, короткая стрижка, лицо скуласто, — будто немного мараковали: секанули ото лба наискось, а после уже к подбородку, — и все.

— Капитан? — с недоверием возгласил он. — А вот этот документ вы писали, ваша подпись? — И, приподнимаясь, повернулся к двери, позвал: — Конвойные!

Зеленоватые глаза старшего лейтенанта прожгли пространство, остановились в недоумении, беспокойстве на Косте, и белесая заволочь наползла на них.

— Вы?.. Вы — откуда здесь?! Кру-у-гом!

Он оказался опять в бараке. Часто всхлипывала дверь, приколоченная кусками автопокрышки, и он вздрагивал, оглядывался, будто ждал удара, — в молочных клубах пара, когда открывалась дверь, возникали фигуры, однако капитан не возвращался.

Костю вызвали снова только к вечеру. Новую группу сопровождал один из тех, кто утром выпроваживал его из «предбанника» — Костя его узнал, — курнос, с чуть вывернутыми ноздрями; шинель на крутых плечах натягивалась барабанно, — проталкивая внезапно возникшую как бы корку во рту, Костя подступил к нему и чужим, сдавленным голосом, спросил:

— А капитан тот… чё с ним?

Ноздрястый смерил Костю в равнодушном безразличии, светловатые безбровья шевельнулись:

— Предатель. Подписку немцам дал. — И вдруг озлился: — А ну, топай на место!

«Вот те! Вот!.. А держался, что те пророк какой!»

Одеревенелость внутри, спеклость во рту у Кости не прошли, и когда он из знакомого «предбанника» ступил за порожек, увидел наконец всего старшего лейтенанта, сел на табуретку перед ним, — тот что-то писал, согнувшись над столиком, кивнул коротко, автоматически. Грудную клетку Косте поддавило — воздуху не хватало. Судьба его, выходит, зависела вот от этого человека, перед которым он сидел, и, хотя он об этом не думал, скованный и углохлый, — лишь подспудно, как бы даже мерцающе, жило в нем это чувство, однако теперь, будто властно притянутый магнитом, не смея шевельнуться, он смотрел на руки старшего лейтенанта — крепкие, в тусклых блестках конопатин, в золотистых остюках волос, лицо — молодо-налитое — можно было считать вполне чистым: только редкие, словно стертые, шелушинки проступали кое-где, да и те, сдавалось, вскоре отслоятся, отпадут. И странная, совсем не вязавшаяся с теперешним положением мысль вдруг протекла в пустоте Костиного сознания: «Вот кабы на Свинцовой горе сойтись лава на лаву, врукопашную, — выстоял бы он, не дал стрекача?..»

Казалось, что-то передалось старшему лейтенанту, и он рывком поднял голову; все же какая-то отрешенность жила на его лице, возможно, он не успел устраниться от того, чем был только что занят, — глаза непроницаемо уставились на Костю, и в них, будто притушенных пленкой, Косте почудилась как бы сгустившаяся, затверделая усталость. Он, кажется, не узнавал, кто перед ним, забыв, что утром жестоко скомандовал «кругом», а может, делал вид, что не помнит, спросил без интереса:

— Так что, плен?

Сглотнув звучно голодную слюну, Костя подался вперед на табуретке — сейчас правду и выложит.

— Вроде бы плен. Так ить два дня всё про всё! Утром вывели из риги — речка, туманец гуляет, ну и смекнули с тамбовчанином: в воду, мол…

— Отставить про это! — оборвал тот устало. — При каких обстоятельствах сдался? Руки, что ль, поднял?

— Не поднимал, — выдавил через силу Костя, испытывая сосущую тоску, ниже осев на табуретке. — Скрутили обоим. К своим пробирались. Тамбовчанин еще…

Теперь он не сознавал, то ли говорил, связно ли, логично ли выходит: смешавшись, в оглушенности все же мелькнуло — надо говорить больше, сказать, что было и как, должен же понять, поверить, что Костя перед ним чист, открыт, не кривит душой, его не за что винить, и он заторопился, выкладывая ночное событие в риге, происшедшее с комбатом Куропавиным, утренние похороны убитых, после — как решили с Кутушкиным спуститься к речке… Однако старший лейтенант, посерев лицом, раздраженно остановил:

— О себе рассказывайте! Как присягу нарушили. Да по порядку. И правду, — ясно?

Костя замолк, сбитый с настроя, и уже не знал, как дальше вести себя, мрачно молчал; пусто и глухо было внутри, будто в одночасье выдуло из него все, не оставив ни мыслей, ни желаний.

Закурив папиросу, старший лейтенант перекатил ее языком в угол рта, кривясь, посасывая мундштук, — чуть всхрипывала папироса из-за просыпавшегося табаку, — медлил, должно, отдыхал. А в Костиной памяти, словно в подтверждение реальности всего происходящего, высеклись те два случая — высеклись открыто, рельефно, в странной, однако, временной сближенности, хотя случаи те разделяло не меньше десятка дней. Он, пожалуй, это-то помнил отчетливо, пусть тогда, после гибели Кутушкина, перестал реально чувствовать время — прятался, отлеживался в страхе — днем и ночью; иногда подступала, царапала, рвала по живому мысль: куда и зачем идти? Вот подвернуть к глухой деревеньке, приткнуться к какому-нито дому, прибиться в примаки, сбросить изодранную амуницию — и утихомириться, ровно сверчок на шестке, — будь что будет! И сквозь помрачительные приливы боли, вызываемой и этими мыслями, и голодом, и слабостью, возникал с жутковатой реальностью лик тамбовчанина — возникал бессловесно, прожигал тяжелым, неотступным взглядом из-под низких, вислых бровей, — Костя в суеверной опаске съеживался, сламывал расслабленность, торопился уйти от того, как ему казалось, бесовского, нечистого места; лик Кутушкина тотчас, будто мягчея, исчезал, растворялся…

Тогда немцы-конвойные в переполохе, спешно свернули стоянку, должно быть, думая, что у речки, в густевшем тумане еще могут возникнуть попытки к побегу, и с криками, стреляя для острастки, пленных построили, и Костя из ледяного своего схрона, слыша, как уходила колонна, — с бугра, от риги, в которой пленные провели ночь, звуки как бы стекали сюда, к воде, к тихой глубокой речке, — еле дождался, когда все отдалится, стихнет. Он больше уже не мог выдержать, закоченев, сморозившись под водой, под низко нависшими сырыми ветками ивняка, оказавшимися спасительными для него, — не удосужившись поискать его, конвойные лишь построчили по кустам из автоматов. А он уже чувствовал — и вода, и кусты, скрывавшие его, могли — еще чуток — стать его погибелью: не обеспокойся чего-то там охрана, не подними они в спешке пленных, Костя закоченел бы, свело бы тело судорогой, захлебнулся, пошел бы ко дну.

Дождавшись — колонна ушла, все стихло, — Костя попробовал выбраться из своего укрытия на берег, но это оказалось делом нелегким: закостенелые в воде, чужие руки и ноги не слушались, к тому же мокрые жесткие ветви крапивным морозцем ожигали руки, небритое лицо, и ему показалось, что выпутывался он из-под куста неимоверно долго. Берег был крутым и глинистым, трава, за которую он цеплялся, рвалась, комья ссыпались в воду, и шорох, бульканье чудились громовыми раскатами в непроницаемой квели утра, — Костя в боязни, обессиленно затихал, после вновь начинал карабкаться.

С последними, истекшими из него, улетучившимися каплями сил, исцарапав в кровь руки, с налипшей между пальцев охряной грязью, не чувствуя, однако, этого, он все же вытянул свое тело, вытянул наполовину: мокрая пудовая шинель вдавила его в пожухлую траву, остюки кололи лицо, но Костя не мог пошевелиться. Ноги его свешивались к воде, за травянистый, рыхлый берег — с носков глянцевито блестевших ботинок, со сбившихся в валики обмоток стекала замутненно-глинистая вода.

Сколько он лежал так, казалось, утратив признаки жизни, не шевелясь и, могло показаться, не дыша, — ему было неизвестно. Как бы сквозь дрему, тягостную, неодолимую, смутно уловил какой-то шелест, осторожное дыхание, шепот, не понимая, что бы такое значило, происходило в яви или бредилось ему, и он в беспомощности, возможно, застонал.

— Дяденька! Дяденька! — услышал боязливо-призывный зов и, по-прежнему не соображая, что происходит, разомкнул неподатливые веки, однако глаза его увидели совсем рядом лишь спутанную траву.

— Дяденька, а дядь?.. Живой? — опять позвали громче, но тем же встревоженным шепотом, и Костя с трудом повел головой на голос, в расплывчатости, метрах в двух различил притаившихся в осоке двух мальцов, — малахай и кепка торчали над урезом травы.

— Живой… — Ему показалось, что произнес это громко, в действительности же губы выдавили слово невнятно, почти беззвучно.

— Сичас! Мы мигом!.. — отозвались голоса.

…Он лежал на шубине, постеленной на жаркой, угретой печи, прикрытой дерюжкой, и его отпаивали кипяченым молоком из крынки — пил, обжигаясь, шумно схлебывая, в обливном поту, будто на самом верхнем полке парной: потечины заливали глаза, скатывались по носу, соленые струйки стекали по губам.

Молоко приносила, будя Костю, вздремывавшего, солодело плавившегося в парной купели на печи, хозяйка-старушка, маленькая, подвижная, в шерстяной жакетке, черной юбке, с клетчатым фартуком, в очках с толстыми стеклами, — глаза сквозь них виднелись округло-выпуклыми, и чудилось, они вот-вот выкатятся из орбит. Лицо ее было не по-старушечьи белым и чистым, и она «окала», что для Кости было в новинку, непривычливо.

— Ну, милок, молока-то вот те, попей…

Напротив, хозяин — росл, крупноват, но не рыхл, не тучен, — за счет кости́ — широкой, тяжелой; и лицо у него тоже крупное, вытянутое, с хрящеватым, горбившимся носом, с пышными седыми усами; и хотя он припадал на левую ногу, что-то сразу угадывалось в нем кавалерийское, бравое; он и пояснил: «В драгунах его превосходительства Алексея Алексеевича Брусилова служил, фугасом германец угостил».

Он и притащил на себе в дом Костю и после, когда вечером Костя, отпоившись молоком, изойдя семью потами и отогревшись, сполз неуклюже с печи к столу, степенно поведал, что у него один сын — командир Красной Армии, другой — инженер на Урале, что он «по чести» и «православному обычаю» захоронил бойцов, каких немцы постреляли, усмиряя «вспышку» в риге, сказал, что нашли на берегу бойца: «Пристрелили, гады, бежать, поди, собирался… Тоже в ту могилу, в балке, положили».

— А уж чего собаку, ту овчарку пристрелили, — ума не приложу? Здорова, все три пуда потянет.

— Значит, тамбовчанина, кореша, схоронили… Бежать вместе удумали. С собакой у него и вышло…

И Костя принялся рассказывать про ночную стычку в риге, про смерть Кутушкина. На столе курилась сытным паром картошка, в тарелках — ломти хлеба, соленые огурцы, помидоры, нарезанный лук в подсолнечном масле. Старик в стеганой, местами лоснившейся душегрейке, супясь, налил в граненые высокие рюмки самогона, вытащив из бутылки бумажную затычку, негромко возвестил, подняв рюмку крючкастыми пальцами:

— За упокой героя…

…Уходил Костя утром обсушенный и чистый, с торбой за плечами, — в ней буханка хлеба, вареная картошка, огурцы, кусок сала. Дед Лаврентий прикинул: два ночных перехода, и выходило — быть Косте у своих. «Под Можайском, чую, бьются», — изрек он, прикладывая заскорузлую ладонь щитком к уху и вслушиваясь в притушенную, неблизкую канонаду. Вывел Костю огородами на лесную, малоезженую дорогу, пояснил обстоятельно, как держаться, чтоб не выходить на большаки, не наткнуться на немецкие колонны, и Костя шагнул в черно-антрацитовую, поглотившую его темень, рассчитывая до света, до утра, пройти больше, оторваться от деревни, возможно, добраться до Акулинского леса, как сказал дед Лаврентий, — в глухомани можно и днем передвигаться, — авось скорее у своих и окажется.

Уже в предвечерье, не ожидая никакого подвоха — днем действительно удачно пробился захламленным, пустым лесом, ориентируясь лишь по звукам отдаленного боя и даже, верно, утратив остроту осторожности и предусмотрительности, Костя внезапно очутился на широкой поляне. Это оказалось столь неожиданным — из густого леса, после резкого колена чуть приметной, брошенной и заросшей дороги выступить вдруг на поляну, к двум или трем домам, открывшимся перед ним и поначалу показавшимся нежилыми, бросовыми, — что он, забыв окончательно предосторожность, сделал несколько шагов по поляне, еще не зная, как поступит, и тут, будто пробуя голос, раз-другой взбрехнула собака, следом залаяла азартно, должно, рвясь с привязи. Тотчас из фиолетовой густоты, кутавшей сбитые заснеженные постройки, резкая скороговорка взлетела над собачьим лаем:

— Halt! Sonst schieße![3]

В опальном, точно удар, выводе — немцы, Костя невольно сделал шаг назад, оступясь, упал, и в тот момент, когда он, не сознавая всего реального, следуя лишь инстинктивному побуждению, рывком отполз в сторону, в лес, — автоматная строчка рассекла сырой воздух, пули, шмелино бася, затюкали по веткам.

Падение спасло Костю: очередь прошла выше, и, рванувшись понизу, он ощутил дергающие толчки — по спине ли, по торбе ли, но почудилось: толчка было два.

Поднявшись с четверенек, пригибаясь, он старался уйти от опасного места, от дороги, в сторону, в разгоряченности соображая, что, если немцы бросятся в лес, станут преследовать, все же вернее они кинутся на старую, бросовую дорогу; он еще слышал какое-то время галдеж, должно быть, встревоженные, немцы высыпали наружу — две-три очереди еще прострочили лесную глухоту, и все замолкло: возможно, часовому не поверили или посчитали безнадежным пускаться в ночную погоню.

Костя, еще задыхаясь, хватая ртом холодную сырь воздуха, удалялся в глубь леса — бежал по инерции, в несхлынувшей боязни; наконец почувствовал — больше не может: горло подирало рашпилем, сердце, казалось, лопнет, разорвется, и сам он рухнет и уж не встанет, утихомирится в темном лесу, и, шатаясь, не видя ничего, растопырив руки и нащупав влажный, холодный ствол дерева, он прислонился к нему. Ноги в мелкой дрожи не держали его, и, сползая по шершавому стволу, он в острой, режущей ясности вдруг ощутил: торбы с провиантом за плечами не было, ее, выходит, ссекло той очередью на поляне.

##### 2

Нет, расчет деда Лаврентия не оправдался: в два ночных перехода Костя не только не вышел к своим, за линию фронта, как надеялся, но миновали четвертые сутки, и он в отчаянии, теряя самообладание, сознавал, что, прячась здесь, совсем близко у линии фронта, голодный, мокрый и заросший, был фактически даже дальше от желанной цели, чем тогда, начав путь ночью от деревни, где остался навеки его Кутушкин, остались в земле бойцы, жертвы той ночной вспышки-бунта.

Он несколько раз натыкался почти вплотную на немцев: здесь, у невидимой линии фронта, стеклось, скопилось множество немецких войск — он натыкался и на танки, и на артиллерию, и на тыловые части — обозы с боеприпасами, бензовозы, и в нем, бесшабашном, рисковом человеке, зрела удручавшая мысль: неужели не найдет выход, лазейку?

Сталкивался Костя и с разрозненными группками, чаще — безоружных красноармейцев, сторонился, не примыкал к ним, хотя испытывал искушение — с людьми веселей, да и случись умереть, погибнуть, тоже ведь легче, однако останавливала охотничья природная сметка: одному отыскать лазейку, прошмыгнуть сподручней. Другое дело — будь бы не мелкие, безоружные группки, а рота, батальон, да к тому же винтовки, пулеметы…

Все больше он думал — отыскать, наткнуться на речную пойму, на болотину, он бы рискнул, пошел напролом: пан или пропал, и слушал перебивистую канонаду, то удаленную, то возгоравшуюся яростно, жарко и тогда чудившуюся совсем близкой. А вечерами, когда будто над невидимым, но совсем близким гигантским кострищем огненные сполохи пузырили светом черноту неба, на Костю накатывало чувство одиночества и щемящей тоски. Эх, не было рядом рассудительного Кутушкина, не было людей, — один, точно зажатый, обложенный зверь, бессильный, издыхающий от голода, — подступавшая жалостливая к себе волна стучала в виски: «Вставай и иди! Ищи выход. Ищи! Пробирайся к своим. Подохнуть еще успеешь, — повоюй, отомсти за кореша-тамбовчанина, за тех безвинно полеглых ночью у риги, за тех закопанных под сосной, где фамилии выведены химическим карандашом… И твоя тоже… А ты — живой. Живой!..»

За полночь он набрел на то место: приглохла, иногда лишь стукнет короткая канонада, вспыхнет бубнящий пулеметный переговор, точно бы там, у орудий, у пулеметов, задремывали люди, да прокидывались, палили в сонной одури на чем свет стоит минуту-другую, и опять все притихало сторожко. Реже вспучивалось всполохами небо, и черно и гулко становилось в лесу, будто в бросовом отработанном штреке. Еще тогда, до призыва, Костя как-то спускался на Соколинский, возгорелась блажь — перейти со свинцового завода на рудник, — а подняли его на-гора, вышел на рудный двор, сказал себе: «Не, паря, тёмно да глухотно больно».

Немцы жгли ракеты, они взметывались, лопались дрожаще-блеклым, тревожным светом, и свет этот, неестественный, гнетущий, давил к стылой приснеженной земле, — Костя задыхался, в испуге теряясь, жался к кустам орешника, трудно выравнивал дыхание.

Тогда он обостренным чутьем, — хотя к сырости, холоду, казалось, приноровился, привык, — уловил в темноте где-то близко, он еще не мог точно оценить, — воду; не мог и понять, что это могло быть — речка, озеро, болото? Однако в волнении заторопился: что-то смутное, неосознанное подсказывало — он набрел на то, что может стать для него поворотным, стать его спасением, и он поспешил тогда, сколько мог.

Он не видел, что натолкнулся на передовой склад боеприпасов, — его немцы разместили в длинном колхозном коровнике, стоявшем на отшибе и пустовавшем: коров успели угнать на восток, за Москву. Оттого, что коровник был в стороне, у самого леса, немецкая охрана с наступлением ночи ошалело жгла осветительные ракеты, и Косте в темени леса, в мертвый час на излете ночи, пожалуй, до самой последней минуты не открывалось, что ракетный свет, взрывавший чернь, возникал вовсе не на передовой, еще не близкой отсюда, а рядом, у склада боеприпасов.

Да, он учуял воду и шел в возбуждении, напролом, торопясь сколько мог, в голоде, в слабосилье, вновь утратив выработанное за все скитания чувство предосторожности, словно догадывался, что судьба вывела его сюда, представляя ему последнюю возможность, единственный шанс, которым он должен был вот сейчас, сию минуту, воспользоваться, исчерпать его, — иного уж не будет.

В какой-то продолжительный период между вспышками ракет, — Косте было невдомек, что два часовых, ходивших по обе стороны длинного коровника, нарушив служебные нормы, промерзнув и продрогнув от сырости, под плащами, сошлись за тыльной стороной коровника, раскурили по крепкой эрзац-сигарете, посудачили о погоде и солдатских новостях, разошлись и на время тоже утратили предосторожность, забыв о ракетницах в кобурах, — Костя и обнаружил, что лес оборвался, и вот она, торцевая стенка коровника. В два шага он оказался на углу, вышел из-за него…

Позади шлепнул выстрел, с пороховым свистящим шипеньем взвилась ракета, желтым куполом выдавила низкое небо, и Косте в одном охватном миге предстало: черные тени от коровника, в трех-четырех метрах — навозные кучи-наметы, дальше — мелкоольховые заросли, сухостойные пики, чахлые редкие елки, белесые отсветы воды, а в тени от коровника, в двух-трех метрах; громоздкая, в плаще, фигура часового. Немец глядел на выступившего из-за угла Костю — теперь открытого — обомлело, молчал. Поверх тускло блеснувшего влажного плаща Костя успел отметить — автомат и остылые, в ужасе расширенные глаза.

Были всего доли секунды, был миг, и он должен был оборваться, обрушиться катастрофой, — это осознание вошло в Костю огромным, казалось, неимоверным напряжением, опалило — все! Или… И в следующий момент, как бы предопределенное сокрытым до того звериным инстинктом самосохранения, высеченное одной искрой, слилось: визгливый, животно-обреченный вскрик «хальт!» часового и внезапный, как молния, неистово-безумный бросок Кости вперед.

Сбитый с ног немец неуклюже барахтался, спутанный в длинном, до пят, плаще, хрипел, задыхался, хрустело под пальцами Кости кадыкастое, выпиравшее и будто отделенное от шеи горло…

Из оцепенения Костю вывели автоматные очереди, топот ног по ту сторону коровника, крики на чужом языке, и, разжав пальцы на горле немца, он в суетливо-возгоравшемся дрожащем свете ракеты бросился со всех ног между навозных куч к ольховым зарослям, к спасительному болоту.

— А капитан тот… иль как его, — в точности предатель?

— Отвечайте на мои вопросы! — Старший лейтенант устало-тяжелым взглядом пригвоздил Костю, и, словно из тюбика, у Кости выдавились из памяти последние отголоски той бушевавшей, беспорядочной стрельбы, судорожные всплески, ракет — караул подняли «в ружье», и он прочесывал напропалую край леса, прибрежные кусты болота, — выдавились и загасли. И стало глухо и непривычно тихо, словно Костя умер.

Он сидел на табуретке опустошенный, и ему чудилось — нет, не те почти месячные скитания, голод, пережитые невероятные события, в которых он не раз оказывался перед смертью, перед гибелью, а именно эти вот короткие секунды (хотя ему мнилось — прошло бесконечно большое время), вернувшие его к недавнему, еще свежему, живо помнившемуся, заставившие его все вновь физически пережить, и выветрили его последние силы, и он даже, возможно, качнулся на табуретке; отметил — человеческое, живое беспокойство мелькнуло в глазах старшего лейтенанта, услышал, как тот, казалось, с удивлением спросил:

— Вы что?.. Что с вами?

Костя не ответил, инстинктивно напрягаясь, чтоб уравновеситься на табуретке, найти устойчивое положение, однако, от табачного, ароматно-сладкого дыма голову кружило, а от бессильности своей, от гадливо-расслабленного хруста горловых хрящей, какое вновь ощутил в дрожащих пальцах, противно накатывала тошнота, он звучно сглатывал ее.

Вопросы старший лейтенант задавал уже как-то глуше — где, когда, как случилось, что «оторвался от части», при каких обстоятельствах попал в плен. И Костя в бесплотности машинально отвечал и вместе чувствовал — там где-то, в закоулках мозга, будто застрявшей занозой, сидела та нелепая мысль о Свинцовой горе, о рукопашной, — выстоял бы хоть в одной из них старший лейтенант? Было нелепым и то, что мысль эта теперь даже как-то веселила Костю, рождала какую-то тихую, необъяснимую радость, точно ему, Косте, уже открылось, виделось тайное свое превосходство, и оттого ровно бы легчало, меньше слышался голод, не так покруживало голову от табачного дурмана.

Когда Костя коротко пояснил, как схватили их с Кутушкиным, старший лейтенант взъярился, наливаясь краснотой, отодвинул толстую ручку с пером «рондо».

— Искали с фрицами встречи? Хотели сдаться?

— Чё уж, отвечал: не так, и все тут.

— Говоришь — рабочий, а Кутушкин, тамбовчанин, напарник твой, из крестьян, так? Не из кулаков?

— Не… точно. Над отцом антоновцы надругались…

— Спрашиваю: уговаривались, был план — сдаться? Обсуждали?

— Был бы уговор, так не полег бы в землю Кутушкин и я б вот этак перед вами…

Не смаргивая, буравили сухим взглядом глаза «старшого»; в блестках, поросшие рыжиной кулаки лежали теперь как-то неловко на бумагах, и Костя, непроизвольно мягчея, подумал: «Ах, старшой, по уму бы все и порешить…» И шевельнулся на табуретке, поднял взгляд.

— Правду говорю… Отправьте в часть, воевать стану. По совести…

Долго, с каким-то трудом, словно в глуби мозга, за красными натруженными глазами у него никак что-то не связывалось воедино, старший лейтенант смотрел на Костю, потом, сжав пальцами окурок, отложил на пепельницу, разжал шорхлые, белесые губы:

— Ладно, идите.

##### 3

Костя брел в барак, меся грязь, — осклизали, разъезжались ноги, пудовые, с налипшими вязкими ошметьями. С низко обвислых заволочно-угрюмых туч срывались, будто в суетной нервозности, снежные хлопья, оседали в маслянистое месиво, мигом исчезали. Сырой тягучий холод беспрепятственно проникал под шинель, стылым панцирем стягивал худое, изможденное тело, и Косте в апатичности, казалось, вселившейся на бесконечье, было все безразлично — даже стылости тела не замечал, не чувствовал, и, однако, в какой-то момент явилась, не тронув его, не разрушив апатии, мысль: «А пусть и решетка, — чё ни то одно уж!»

Ночью в бараке хоть и угоманивалась дневная жизнь, утихали споры и страсти по случаю оценок военного положения, их личной судьбы, — полного покоя, тишины все же не наступало: одни храпели на разные лады — от тихого, умиротворенного до громкого, со всхлипами храпа, другие — разговаривали во сне, командовали, отдавали четкие и ясные распоряжения, третьи — вскакивали, садились на соломе, шало вопрошали: «Где? Где мы?!»

Костя не спал. Улегшись на сухую солому, в тепле, какое было сотворено, поддерживалось телами людей, живым их дыханием, он лежал с открытыми глазами, смутно различая в темноте потолок, оклеенный бумагой, порыжелой и изодранной, свисавшей лохмотьями, и впервые ему с поразившей его ясностью открылось: он с людьми, пусть даже вот не близок с ними, они тут отовсюду, самые разные, но, оттого что они рядом, чувствовал постепенно, но уверенно входившую в него покойность и силу. И пусть, как этот «капитан», еще, поди, найдутся, но большинство из них, несмотря на жестокую, зачастую не по своей вине сложившуюся долю, хотя и разные были у них точки зрения на происходившее с ними и на ход войны, помышляли об одном, рвались в части, на фронт, чтоб снова биться, драться с врагом…

Более того, он думал, что, построй таких сейчас, вот так, оборванных, изнуренных, дай оружие, произведи боевой расчет, и они, уже понюхавшие пороху, испытавшие горечь неудач, вновь с ходу, без колебаний пойдут в бой.

Он твердо в это верил, поскольку знал, что и сам бы в числе первых встал не мешкая в такой строй. И, думая так, испытывая светлые приливы в душе, — ему уже проще и отдаленнее, как несущественное, как пустяковое недоразумение, представлялись и вызовы к Аржанову, и нелепая возможность угодить за какую-то неведомую решетку.

Должно быть, такой вывод ему явился во сне или в дреме — он не мог бы в точности сказать, уснул или нет, задремал ли только, — очнулся как-то легко, без обычной, знакомой тяжести, вызванной застарелым, скопившимся недосыпанием, и какая-то как бы даже несообразная ясность, светлость, растворившись во всем теле, жила, наполняла каждую клетку, — и Костя в потаенности, боясь утратить возникшее настроение, лежал не шевелясь на соломенной, измельченной подстилке. Было и другое, что взбудоражило и теперь, еще не затихнув, не унявшись, как бы электрическими токами пульсировало в жилах: будто и вывод, явившийся ему, был предопределен вот такой фразой, осязаемо-выразительной, чеканной: «А ты вот к ним приглядись — к людям будь ближе». Черты Косте не запомнились — расплывчатые, дрожащие, — не «ноздрястый» ли тот конвойный?.. Казалось, сказавший их был скрыт кисеей скользящих теней — и странно, будто от развесистой, старой лиственницы, к которой приткнулась Ивановская заимка, возле нее-то Костя и сказал Кате Косачевой вроде бы и смехом, и всерьез: «А чё, выходила бы, Катьша, за меня замуж? Не прогадашь, поди».

Но это уж он сейчас, лежа, вспомнил, что сказал Кате тогда, когда вместе с заводскими, «свинцовиками», в воскресный день отправились рвать кислицу, а та фраза о людях вроде и была произнесена конвойным, но голос-то — что больше всего поразило Костю, держало его в состоянии взбудораженности — был Кутушкина, тамбовчанина… И сейчас, лежа с открытыми глазами, Костя еще слышал с ленцой говорок, глушинку, будто горло Кутушкину прочно прихватило, — до самого тепла не отпустит.

До тепла… Кутушкину того тепла уже вовек не дождаться. Вовек!..

На секунду пришедшее на ум поколебало, расстроило ту светлость, тот настрой, с которым Костя очнулся, лежал крепко поджатый с боков, в волглой и душной от спертости темноте, — окна были задраены рубероидом. Только теперь понял, что лежал стиснутым с обеих сторон и не догадывался, кто были его новые соседи, — он не видел их: очередную партию впустили поздно, по-темному. Верно, уже в дреме Костя смутно угадывал тогда возню, отрывочные неразборчивые переговоры, хлесткий матерок, приглушенный ропот. Сейчас мысль о Кутушкине, вот об этих новых людях, которых он не видел и которым предстоит пройти проверку, внезапно по какой-то своей зависимости связалась с тем прежним представлением, казавшимся ему непреложным, абсолютно необходимым, — пройти эту проверку, — и в душе его как вопль взметнулось: «А капитан-то!.. Капитан — предатель… Вот те и на! Есть, есть такие, — и, выходит, промеж нас споры — надо не надо проверять, — зряшные?!..»

Отходил Костя от вспышки трудно, удивляясь и недоумевая, откуда ей было взяться, — однако в бессонье, продолжая лежать с сухими, открытыми глазами, — сон не шел к нему, — он все же не понял, не доискался до причин вспышки, этого срыва. Не заметил, когда успокоился, улеглось окончательно в душе; прежней светлости, однако, уже не было, не вернулось то давешнее удивившее ощущение, и все же мало-помалу, вместе с успокоением память Кости опять взыграла, то подсовывала близкое, то уводила далеко отсюда, перекидывала через тысячи верст, через реки и леса…

…В первый год действительной службы «пропускали их через рентген», — дошла очередь и до Кости. Военврач крутил его между ледяными пластинами и так и эдак, мял нестерпимо живот, после удивленно сказал:

— Макарычев, что с вашим желудком?

— Чё, нету? — простовато осведомился Костя, опуская подол нательной рубахи.

— Он болит у вас? Чувствуете его?

— Чувствую… Собаку с шерстью могу съесть! Добавки бы, товарищ военврач, в красноармейской столовке…

— Гм, уникальный случай!..

А через неделю после «рентгеносмотра» вышел приказ командира полка: Косте «согласно медицинскому заключению» устанавливался двойной паек.

…Сходились они — стенка на стенку. Гусляковские — все больше заводские, со свинцового, с обогатительных фабрик, а против вставали сазоновские — парни рудничные, крепыши, здоровяки, «коногоны», как свысока, презрительно обзывали их ребята с заводской стороны.

Ему, Косте, почитай, каждый раз доставалось вставать против Степки Козла, вожака «коногоновской» стенки, отпальщика с Соколинского рудника — тот «пудовиками» игрался, будто волосяными мячами для лапты, однако был же и неповоротлив, увалист, ровно барсук, шел обычно в центре стенки мрачно, проломисто. Знал Костя: задача у того была простой, нехитрой — с первого напора свалить, смять супротивника, а уж лежачего, известно, не бьют — и делу конец. Костя частенько не давал Степке Козлу осуществить свой «коронный маневр» — увертывался, наносил чувствительные удары; Степка же, если не удавался первый маневр, молол, будто ветряк, мерзлый морозный воздух кулачинами, пыхтел, исходил паром, рванув нагольник так, что сыпались пуговицы в снег, серые глаза стекленели на вскраснелом, округло-поддутом лице, — входил в раж.

Не всегда выходило победно-гладко, напарывался Костя на кулаки Степки, являлся домой в изодранной одежде, кровенились сопатка, губы. Отмывая его под рукомойником, трясясь от волнения, Катя причитала:

— Ну, когда угомонишься? Когда?!.. Срамишь и себя, и меня… Горе мое!

Перебивали ему нос, хрящ срастался, однако нос стал с горбатинкой, малость и потянуло, повело его в сторону. «Наплевать, женился!» — утешал он Катю.

…Эх, Катьша, Катерина, Катя!.. А ладно ли, в согласии ли жили? Тоже разно бывало, по-всякому складывалось. И те ссоры, как понимал он теперь, большей частью происходили по мелочам, пустякам, которым придавалось более повышенное значение, чем они того заслуживали на самом деле: то он задержался с дружками, закалякался, то она, Катя, не так посмотрела на мужика, то он неласково обошелся с ней, а в другой раз померещится — жалеет, что связала судьбу с ним, а не с Андрюхой, брательником… Чаще же размолвки возникали из-за его, Костиной, роли примака, — упрекал Катю, выговаривал, будто не ко двору он, не так его привечают ее родители, раздражался, случалось, выпивал, поздно являлся, а наутро маялся-терзался, да будто уж сделать первым шаг к примирению — неловко, не к лицу, — макарычевское опять противилось. И чаще все же ей приходилось делать шаг навстречу: «Ладно, Костик, сама судьбу выбрала… Не могу так, ровно чужие».

Теперь передумывал все, что было с ним в его не такой уж долгой жизни, однако казавшейся сейчас неимоверно отдаленной, — возникали множество раз одни и те же факты и детали в обостренной, как бы промытой памяти, — выходит, та распахнутость, с какой очнулся, то ощущение светлости до конца не утратилось, не улетучилось. И он в этом новом для себя чувстве критичнее и жестче судил себя, и, должно, оттого в нем рождалась, будоражила досада за свое прошлое, за «куролесенье». Но вместе с этим внутри него, где-то в глыби, сталкивалось в веселой сшибке и осознание, что позже-то, в этих своих нынешних делах, он ни в чем не мог упрекнуть себя, и это как бы уравновешивало многое и в собственных его глазах, и перед ней, Катей.

Ему все чаще теперь, когда тревога за свою судьбу отступала, когда не стало единственного и всеохватного стремления — выйти к своим, прорваться любыми путями, — толкались мысли о доме, сжигали сладостным чувством озабоченности — как они там все — обе Кати, мать, отец, брательники, старики Косачевы? В коротких вспышках воображения рисовалось самое неожиданное, — то кто-то из них болеет, может, дочь Катя — маленькие часто болеют! Или — там спокойная, мирная жизнь, о войне ни сном ни духом не знают, — отсюда ведь не одна тысяча километров до их Свинцовогорска? Но после успокаивала догадка: что бы он ни воображал, ни рисовал себе, будет далеко от истины, очень далеко…

На ум наплывало и внезапное и совсем даже новое: доведись сейчас, выпади такое, он бы не прочь пожить опять вместе, одной семьей с Косачевыми, родителями Кати, — смирился бы, нашел общий язык, — не бог весть какая это трудность, а старики они — не прижимистые, не злыдни какие, и дружбу, хлеб-соль по-семейному Макарычевы да Косачевы годами водили.

И неприметно в той размягченности и успокоенности, вошедших в него, он стал думать о том, что вот уладится все, устроится, он напишет письмо, может, вначале обычное, жив-здоров, а уж после — особое, ей, Катерине, благо первые слова уже есть, сложились в прошлый раз, он их помнит в точности, наизусть, а пока маленько подождет, — пусть разбираются, выясняют! Да и написать-то — пожелай он — не на чем и нечем: листка бумаги, огрызка карандаша не сыскать во всем бараке. И все же, не заметив когда, он мысленно начал складывать, продолжать письмо, и первая фраза легла довольно бойко и просто: «Пишу свое письмо, Катя, дальше…»

Трудно шла мысленная, непривычная работа: то, сдавалось, слова получались грубыми, резали слух, будто колотые камни, то складывались слащаво-приторно, то — вроде расплывчато, неточно, больно далеко от того, что хотелось выразить.

После, уже в усталости, сонливой слабости, фразы наплывали, выпадая из общего строя, однако Костя со странной настойчивостью повторял вот эти из них: «А сейчас, когда пишу тебе, Катя, решается моя судьба… Ну да знай — чист я, так что не беспокойся».

Было предутрие, и в бараке спали глубоким, безмятежным сном. Жиденько, тягуче просочилась первая просинь в щель неплотно прижатого к окнам рубероида, — отяжеленность пересилила, придавила голову Кости к соломенному изголовью, и он уснул.

— Значит, так, Макарычев, еще раз… Капитан Шиварев вам известен? Командир батальона? Показал: говорит, вы — ворошиловский стрелок, две проднормы от народа получали, так? В общем, сначала вы в охранении с Кутушкиным были, а после, на лесном привале, воспользовавшись бомбежкой, откололись от батальона, в плен сдались! Так?

— Не так. Докладывал… С охранением-то так, и бомбежка так, а вот в плен не было желанья… — И вдруг Костя решился, даже, будто поднятый возникшей мыслью, встал: — Да вы сами-то верите, что… ну, вот сдался, поднял руки? Верите?!

— Мне не верить, мне точно знать надо! — отрезал старший лейтенант и тоже поднялся.

Они стояли друг против друга, разделенные знакомым Косте за два предыдущих посещения столиком, простым, с кое-где облупившейся от времени краской, слева два чернильных, потечных пятна еще отсвечивали неистертым золотым отливом. Умолкнув, решив, что больше ничего не скажет, Костя глядел на фиолетовые пятна, на тяжелую мраморную подставку, тоже в крапинах чернил; в гнезде подставки — из толстого стекла чернильница. И вздрогнул, услышав голос «старшого»:

— Кто может подтвердить ваши показания?

«Кто? Кто? Кто? — билось теперь в затылке у Кости сквозь стыд и жар. — Кто может?!» И он не помнит, то ли сказал, то ли подумал: «Там, в Верее, сестра Вострякова, директора «Ульбинки»… Она. При ней все было…»

Он очнулся, вернулся к реальности, только почувствовав, что тот, «ноздрястый», тянул его настойчиво за рукав шинели — на выход, к двери.

##### 4

Белогостев нагрянул без предупреждения. Куропавина отыскали на свинцовом заводе, — они с Ненашевым ходили по ватержакетному цеху — обмозговывали, как потеснить, что убрать, чтоб расчистить место под третью печь, о которой они уже говорили как о деле решенном: будет «англичанка», круглая, небольшая, места ей надо мало. И только вернулись в тесную, холодную приемную Ненашева, как секретарь, в ватнике и платке, подала трубку, сказала:

— Ищут, Михаил Васильевич!

В трубке всполошенно-сдержанный голос заведующей общим сектором:

— У нас товарищи Белогостев и Потапов… Здесь уже! Александр Ионович предлагает срочно собрать членов бюро… И вас ждет.

И хотя в душе Куропавин посмеялся, представив, какой переполох произвел Белогостев, возникнув своей тучной, весомой фигурой в горкоме, когда ни сном ни духом его не ждали, когда басовитый рокот его забился в тишине пустых горкомовских кабинетов — завотделами, инструкторы все были в разгоне, — все же нежданное появление Белогостева таило загадку. И Куропавин, стараясь говорить спокойно, сказал:

— Что ж, собирайте бюро… Сейчас буду. — Положив трубку, оглянулся на Ненашева: — Белогостев в горкоме. Ты — член бюро, поедем!

В промерзлой машине, с тряской судорожью преодолевавшей снежные наметы, разговор не клеился.

Куропавина упорно занимал приезд Белогостева, но в конце концов он как-то даже равнодушно сказал себе: «Приехал — так объявит зачем, не утаит, — нечего ломать голову!» Однако, когда за поворотом открылся заснеженный палисадник, беленая стена горкома и возле — черный, горбатый, щучье-величественный на ее фоне «ЗИС», Куропавин подумал: «А почему он… с Потаповым, начальником областного управления НКВД?.. Простая случайность или…»

В настылом за ночь кабинете, в синей затененности — окна в узорчато-искристых морозных росписях плохо пропускали свет, — Белогостев, распахнув пальто с каракулевым воротником, выпростав пестрый шарф, сидел в деревянном кресле за столом. Черты его лица были скрыты уплотненной синевой, и Куропавин, войдя с Ненашевым, не уловил, как надеялся, настроения секретаря обкома: к худу иль к добру пожаловал? На стульях у стенки сидело с полдесятка членов бюро, — успели, выходит, перехватить, в пожарном порядке вызвать. Потапов, за которым ходила слава человека разумного, доброго, в шинели, широколик, с крупными, даже грубоватыми чертами, с удивлявшим всегда Куропавина взглядом, будто лениво-отрешенным, спрятанным под козырчатые надбровья с просяно-рыжеватыми бровями, сидел вполоборота к столу, — жесткие волосы, заломленные спереди, топорщатся. На столе перед ним — кожаная папка.

Белогостев беседовал с членами бюро и при появлении Куропавина проговорил:

— А, отыскался наконец!.. Вот приехал — как дела в кузне свинца? Зима грянула… Бюро, сказал, собрать, надо потолковать. Надеюсь, не возражаешь? — Подал руку, не поднимаясь с кресла.

— Нет причин возражать, — сдержанно ответил Куропавин. — Была б польза.

— Сомневаешься? — Набряклые нотки прорезались в голосе Белогостева. — С заготовками крепежа вон когда спохватились, когда жареный петух в задницу клюнул!

Сказав себе, что надо держаться спокойно, — не известно, с чем приехал Белогостев, — Куропавин промолчал, отойдя к вешалке возле двери, снял пальто, шапку, негромко предложил:

— Рассаживайтесь, товарищи!

— Я думаю, начнем разговор, — пробасил Белогостев. — Другие пусть подходят… Разговор о зиме. Что у нас получается — с провалами, через пень колоду будем выдавать свинец?

— Ну не совсем так, — сказал Куропавин. — Положение все же выправилось.

Взгляд Белогостева прожег Куропавина.

— Сегодня выправилось, завтра — опять провал? Хвост вытащим, нос увязнет… А вот что реально, какие меры для стабильности принимаются — хочу услышать!

— Делаем, что необходимо. Но убеждены: требуются коренные меры. Я опять о шахте «Новая», о печи в ватержакетном, — оттуда с директором Ненашевым…

— Вот уж правда: кто о чем, а нищий — о суме! — Белогостев недобро крякнул и, запоздало почувствовав — вышло резко, пощипал нервно щепотью губы.

— Не кулаком — растопыренными пальцами действовать предлагаете? — заговорил он. — Распылять силы, которых и без того с гулькин нос… Сами жалуетесь! Слепота, товарищи! Не понимаете, — поправим, обязанность наша, на то поставлены. Но играться, слепо экспериментировать не время, потому как война, знаете… Вон вчера весь день место для «Электроцинка», завода, эвакуированного из Орджоникидзе, выбирали, — у Долгой деревни решили ставить, под открытым небом, людей бы только укрыть, рабочих, семьи… ГКО предложил принять и Харьковский тракторный, — а куда, куда такую махину?.. Ни сил, ни возможностей… — И в недовольстве примолк, как бы давая понять: «Вынужден, заставляете…» После паузы заключил: — Так что хватит о пустом, о реальном давайте!

Подходили члены бюро, у двери задерживались, оценивая, что происходит, улавливали напряженье, скованность, витавшие в кабинете, — рассаживались вдоль стены. Пришли вместе Кунанбаев и Андрей Макарычев. И Куропавин, начав было пояснять, что предпринято, — начав через силу, будто с трудом прокручивались в нем невидимые жернова, — замолчал, воспользовавшись короткой заминкой, вызванной их появлением. Белогостев мрачно сказал:

— К столу давайте, — о ваших делах речь!

И Куропавин предложил:

— Сами пусть и докладывают, что делают!

— Что ж, пожалуй! — Белогостев отяжеленно повернулся к директору комбината и парторгу: — Меры какие принимаете? Да и зима — это как учитываете?

Постепенно и Кунанбаев, и Андрей Макарычев освоились, разговорились — убедительно и подробно изложили решение партийно-хозяйственного актива о соревновании, ударных вахтах стахановцев, фронтовых заданиях, о плавке свинца с добавкой в кокс угля, замене дефицитных реагентов, о перестановках в бригадах, сочетании опытных кадров рабочих с новичками, о том, как используют труд женщин и подростков… Оживился и чуть помягчел Белогостев, прерывал, подкидывал вопросы — резкие и дельные. Куропавин тоже вступал в разговор, в конце концов отвлекся от первого ощущения, что Белогостев пожаловал «с подвохом», и от тех давящих в груди жерновов, — они возникли из-за этого отмашливого заявления секретаря обкома: хватит о пустом, о реальном давайте… Да, полегчало, оттянуло на душе, — словно бы рассеялась та изначальная скованность в кабинете, будто и дневной свет стал ярче за разрисованными морозом стеклами. И Куропавин, забыв о Потапове, неподвижно сидевшем возле Белогостева, даже почувствовал теплоту к секретарю обкома: «Человек — серьезно, по делу, а ты в амбицию!..»

Белогостев под конец задал вопросы еще двум-трем членам бюро, после, держа мягко-подушчатые руки на подлокотниках кресла, повернулся к директору УльбаГЭС Вострякову, появившемуся последним.

— А у вас что же это? Так и будет — водовод пробивать, станция останавливаться? Мертвечина, а? Военное время — к ответственности привлекать надо!

Востряков побледнел, вскинул порывисто, в протесте голову, сказал:

— Дальше фронта не пошлют, а туда — хоть сейчас!

— У коммуниста фронт там, где его поставила партия, — это вы запомните! По существу отвечайте.

— По существу… Водовод — старый тришкин кафтан, вот и латаем. И будем латать. Слесарей нет. Вообще — станция слаба, надо ставить четвертый генератор…

Будто подпалили Белогостева снизу, под креслом, — крутнулся всем корпусом, щемливо взвизгнуло кресло, и серые глаза его, заледенев, вперились в Куропавина:

— У вас что тут… все мастера воду в ступе толочь? Сговорились?

— Сговоров нет, — негромко сказал Куропавин. — Наболело — вот и говорят.

— Ну вот что, — холодно произнес Белогостев и, опираясь на подлокотники, поднялся. — В кабинете хватит разговоров — поедем на рудники, на свинцовый завод, посмотрим, что на деле. Кстати, бюро будем считать неофициальным. Смысл, думаю, ясен: не прожектерством, а боевыми делами, таранами, как летчик Талалихин, преодолевать все, ломать трудности, давать бесперебойно, без чехарды, свинец — вот боевая задача бюро горкома, каждого члена партии, каждого большевика… — Он примолк, будто ему не хватило воздуху, потом сказал: — Все, товарищи. Кто поедет, одевайтесь, а мы с первым задержимся.

Не оглядываясь, оставаясь на месте, Куропавин не видел, но чувствовал, как молча расходились члены бюро, и усмешка, скорее горькая, чем ехидная, скользнула у него: «Сейчас и получишь «вселенскую смазь», Белогостев отыграется за «сговор»!»

Белогостев, однако, устало опустился в кресло, прикрыв глаза, оставался неподвижным — ждал, пока последние покинут кабинет, после шевельнулся, сказал:

— Тут неприятное, видишь ли… Шифрограмма. Давай, Василий Дмитриевич.

Подтянув растопыренными пальцами по столу и раскрыв папку, Потапов подал Куропавину лист, и тот, взяв его, не прочитав, а лишь пробежав глазами первую фразу, связал в один миг слова «плен» и «капитан Куропавин». Тотчас заперло голову теменью, и он уже в бесчувственности не читал, а точно бы глотал машинописный текст:

> «Сообщаем предварительные сведения о сдаче в плен капитана Красной Армии Куропавина П. М. Данными органы располагают на основании показаний красноармейца, попавшего в плен под Вереей и бежавшего (по его показаниям) из плена, перешедшего линию фронта 15 ноября на участке Колюбакино — Тучково. Из показаний следует, что будто бы Куропавин называл себя комбатом, пытался поднять бунт пленных и был убит немецкой охраной, однако действительная судьба его неизвестна. Данные показаний подлежат допроверке, поскольку на наш запрос по месту службы Куропавина получен ответ, что последний не был командиром батальона, а значился начальником штаба СП. Следовательно, поднимавший бунт мог быть однофамильцем капитана Куропавина, который, по сведениям уполномоченного «смерша» полка, значился как сдавшийся в плен. Известно, что отец Куропавина П. М. — Куропавин М. В. является первым секретарем Свинцовогорского горкома КП(б), и, следовательно…»

Дальше он не мог читать: словно бы какой-то клапан перекрыл в груди дыхание, он задохнулся и все же думал, что ему надо что-то сказать, возразить, — не верит, все не так, не может такого быть! Возможно, крикнуть, отшвырнуть прочь от себя эту лживую бумажку. Но спазмы сдавили горло, в тело вступила ватная расслабленность, и он, напрягшись, через силу, произнес:

— Извините… он у меня… один… сын… Павел…

И замолк, сознавая — сказал не то, и слезы подступили, вспухая, застили глаза, и, чтобы скрыть их, он нагнулся и услышал будто откуда-то до странности издалека голос Белогостева:

— Понятно, что один… А вот плен, да если подтвердится… сам понимаешь, ситуация. Нелегкая. И для тебя, и для меня, считай. Мы и так с полковником совершили недозволенное, посвятив тебя в такую тайну.

До этого Куропавин лишь взвихренными чувствами пытался сквозь строчки шифрограммы уловить, постичь судьбу Павла, теперь же его обожгло пришедшей мыслью: «А ты… ты!.. Как тебе дальше?.. Ты же — секретарь горкома!.. Тут не только Павел, но и ты, — это и тебя касается, с тобой связалось…»

Что-то огромное навалилось, надавило на Куропавина. И, стараясь побороть эту неимоверную тяжесть, думая — должен встать, стоя встретить все, что еще скажет Белогостев, он поднялся со стула, сквозь невылившиеся слезы — все перед ним расплывалось, точно в зеленоватом жидком стекле, — ни Белогостева, ни Потапова он уже не различал. Молчали Белогостев и Потапов. И, возможно, порывом ветра, снизу, от поворота дороги на свинцовый завод, от столба с черным зевом репродуктора наверху донесло, влило в открытую форточку:

— …В последний час… 6 декабря 1941 года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери…

Порывом ветра откинуло, смяло слова, они где-то метались, приглушенные, неясные, — метельная коловерть, приближения которой они с Ненашевым не разглядели, возвращаясь сюда, в горком, теперь набирала силу, свирепела, — качалась, жалобно поскрипывая на петлях, форточка. В нее опять знобисто дохнуло, по полу сыпануло снежной крупой, и отчетливо вплыло:

— …Войска генерала Говорова прорвали оборону 252-й, 87-й, 78-й и 267-й пехотных дивизий противника и заняли районы Колюбакино…

— Ну вот, дождались… Кажется, дождались, — тихо, точно в суеверной сдержанности, обронил Белогостев, глаза его мокро блеснули, и, опираясь кулаками о край стола, он поднялся, замер, весь обратившись в слух…

«Ну вот, Колюбакино, Колюбакино… как связалось, связалось! И в такую минуту, в такой час…» — захлебисто приходило Куропавину, в душе его что-то теперь билось, клокотало, немо кричало, и он стиснул веки, выжимая взбухшую влагу, смахнул ее рукой, шагнув к графину с водой, не слыша своего голоса, возможно, не зная этого, вслух повторил: «Колюбакино, Колюбакино…» Сглотнув из стакана, повернулся, давая понять, что он готов поступать, как того хочет Белогостев, — взгляд его был полон безысходности, боли, серое, смятое лицо враз постарело, осунулось. Оглянувшись, Белогостев молчал, будто не понимая, что с Куропавиным, и насупился, должно быть, разом все припомнив.

— Ты вот что… — негромко, даже с болью сказал, — семь бед — один ответ. Это о нас с Василь Дмитричем… А ты хочешь — поезжай в Москву, потолкайся, может, какие концы удастся обнаружить… А сейчас возьми, Михаил, себя в руки: людей надо сюда, пусть слышат все! Понимаешь, поворот, поворот!.. Товарищи, товарищи! — позвал он торжественно-высоко.

Распахнулись двери, и люди, уже частью одетые, втекали плотно, густо — не только те, кто был тут пять минут назад, но и сотрудники горкома. Потапов шагнул за столик, воткнул вилку репродуктора, и кабинет наполнился усиленным, резонирующим голосом диктора:

— …В итоге за время с 16 ноября по 10 декабря сего года захвачено и уничтожено, без учета действий авиации: танков — 1434, автомашин — 5416, орудий — 575… Потери немцев только по указанным выше армиям за это время составляют свыше 85 тысяч убитыми…

### Книга вторая
СВИНЕЦ

### ГЛАВА ПЕРВАЯ

##### 1

Гошка Макарычев, сиганув из ватержакетного цеха на рудник, в бригаду Петра Кузьмича, наведывался к Косачевым теперь часто, заскакивал по разным поводам: узнать о смене, наряде, да и просто — тянуло его в этот дом.

Когда выдавалась свободная минута, Петр Кузьмич устраивался на раскладной низенький стульчик с кожаным, сыромятным, потертым за годы верхом, возле сапожного верстака, держа в углу губ только что навощенную, еще теплую дратву, низко согнувшись, — очки сползали на кончик мягкого широковатого носа в мелкой и редкой поросли волос, — подшивал уже не впервые пимы Кати-старшей, прилаживал на задник толстую нашлепку из кошмы. Кожа на стульчике была тоже толстой, плохо выделанной, с необструганной волокнистой мездрой. Года за два до военного лета Петр Кузьмич обнаружил в балке, неподалеку от Голубого озера, раненого сохатого, судьба которого все равно была предрешена: забили бы волки, а то и полакомился бы медведь.

Мясо в доме Косачевых ели целую неделю, одарили, как водилось по обычаю, соседей по «аэроплану», шкуру же Петр Кузьмич кое-как, с грехом пополам, выделал до сыромятины, натянул на стульчик, пускал на подошвы для домашних чувяк.

В углу передней, у верстака, пахло особенно — воском, шубным клейстером, канифолью, кожей; лежали в своем порядке сапожные припасы и инструменты: гвозди, шурупы, шпильки из кленовых высушенных чурок, мотки ниток для дратвы; разномастные молотки и ножи, наборы наколюшек и шил, резцов — свой уют и своя располагающая к покою и неспешному разговору обстановка. Правда, по военной поре, круто все повернувшей, смешавшей привычные представления о прежних рабочих сменах, графиках, Петру Кузьмичу редко приводилось присесть к верстаку, успевал лишь отдохнуть, выспаться — и опять на горизонт, в забой.

В другие времена, когда все было размеренно и определенно, когда довоенная жизнь текла в своем заведенном ритме, он садился к верстаку, как за праздничный стол: в приподнятом настроении, весь устремленный, нетерпеливый, даже чудилось порой, будто и рубаха-то на нем свежая, опрятная по случаю, хотя далеко не всегда было так, а вот фартук повязывал неизменный, вырезанный из мягкого хрома, со временем вытертый, с пошелушившимся верхом. Садился и творил: сапоги ли мужские — хромовые, юфтевые, а если фартило, выпадал добротный материал казанских кожевников — сафьян, шевро, то мастерил женские сапожки, полусапожки с коротким шнурованным верхом на фисташках. Обшивал домашних, знакомых — не ради приработка, живой копейки в кармане, — ради интереса, и за работу Петр Кузьмич брал с клиентов чисто символически, он испытывал истинное удовольствие, когда в округе встречал тех, кто щеголял в смастеренной им ладной, пригожей обнове.

Не был Петр Кузьмич от природы мастаком петь, однако здесь, за сапожным верстаком, в тишине и покое, мурлыкал приходившие на ум мотивы, и Евдокия Павловна, тоже неторопко делая свое дело, неслышно переходя из комнаты в комнату в теплых кошмяных чувяках, сшитых мужем, знала, что он в светлом и добром настрое, весь размягчен, будто воск на солнышке, — лепи, что твоей душе угодно. А так ведь крутым и жестким слыл Петр Кузьмич: бергальская, на нелегкой жизни настоянная, от роду к роду словно бы выпарившаяся от сантиментов кровь текла в его жилах. Косачевы, как о том гласила молва, брали свой род от Устина Косачева, попавшего на прииски близ горы Чудовки «в зачет рекрут» после высочайшего царского указа, по которому для освоения земель по рекам Убе, Ульбе и Бухтарме расселялись русские люди — до двух тысяч человек. Устин Косачев был названым братом знаменитого Федора Алсуфьева, четырежды пускавшегося в побег «за камень» из «казармы для жительства служителям»; его хватали, били «тростями», трижды он был «гонен шпицрутен через тысячу человек», кого за последний побег после бития «через тысячу человек три раза» завели в пустовавший штрек, приковали цепью к стойке, вход в штрек замуровали. Бегал с ним дважды и Устин Косачев, его тоже ловили, били шпицрутенами, из карцера в забой сопровождали под конвоем солдат, на рабочем месте в газенке приковывали цепями, лишь ночью выводили на короткий отдых. Устина Косачева помиловал гиттенфервальтер Филипп Риддер, горный офицер, открывший прииск, — при нем способный к горному делу бергайер выслужился до младшего горного мастера.

К началу разработок Чудской горы восходит имя Устина Косачева, а вот прапрадед Петра Кузьмича, Игнатий Косачев, мальчонкой трудился на рудоразборке: за день мальчишкам была положена норма — отсортировать руды по три деревянных бадейки-кужни, емкостью по три пуда каждая. Крепкие да шустрые кое-как успевали, укладывались в норму, Игнатий Косачев в свои девять лет не всегда преуспевал, случалось, отвлекался — бросит разборку, погонится за ярким крупным кузнечиком, с раскатистым шелестом отлетавшим боком на добрый десяток метров, то улепетывал к небойкой, холодной Филипповке — окунуться, смыть едкую рудничную пыль, набивавшуюся под рубаху, в волосы, стекавшую с потом на глаза. Как правило, следовало наказание: нерадивых проводили сквозь «зеленую рощу», выстроив в два ряда товарищей с прутьями в руках, — стегать провинившихся обязан был каждый.

Трудно, трудно, братцы, достается
Нам под рощицей стоять,
А еще того труднее
Сквозь «зеленую» пройти…

Долгая и крепкая бергальская родословная стояла за плечами Петра Кузьмича, и по ней равняться да считаться с Косачевыми могли немногие. Теперь же, как порой трудно и тяжко думал он, бергальская линия Косачевых рвалась, не было ей больше мужского продолженья с бегством из-под родительского крова, из Свинцовогорска, Савки — непутевого сына, которого силился он вытравить и выжечь из своей отцовской памяти.

Сапожному делу Петр Кузьмич научился в малолетстве — выпало такое случайно. По весне, по самой распутице ребячья ватага разбрелась, прочесывая Матренин соколок, отыскивая под блинно-оселым, грязным снегом стрельчатые ростки подснежников. Нежно-голубые головки их вспыхивали не ярким, но каким-то непорочным, неземным светом, и шумливо, наперегонки мальчишки рассыпались по взгорью, поросшему хмурым редким сосняком, перекликались, аукались и не заметили, когда на разбитой, изжиженной дороге внизу остановилась телега, и Петька, замешкавшийся возле края леса, услышал сиплый оклик:

— Эй, мальчик, тивой отьец, мъать дальёко жиль?

В удивлении, распрямившись, таращил глаза Петька на диво-человека, очкастого, закутанного глухо, по-бабьи, толстым шарфом с кистями, прикрывавшими перед нерусского пальтеца; человек восседал на узлах, ящиках и коробках, диковинных пухлых чемоданах, нагроможденных горой позади верзилы-возницы в собачьей распахнутой дохе, и это пуще подчеркивало нелепость и никчемность пассажира. Шмыгая носом, в опаске подступился Петька к дороге, все же на добрых три сажени остановился, протянул:

— Не-е, близехонько! А пошто надо?

Подле человек оказался худющим, небритым, а вот за очками глаза навыкате, крупные, горели нездоровым блеском, будто жар у него, горячка, но и были добрыми, чем-то пока неуловимым располагали, вызывали доверие. Он поманил синей, тоже нездоровой рукой, выпростав ее из узкого рукава пальто.

— Подходиль близько, не бойся, дом твой провожаль, конфет получаль.

Зажав в руке конфеты в ярких разрисованных обертках, какие тот извлек из кармана, Петька не сел на телегу, как предложил человек, а шлепал по грязи сбочь дороги в старых великоватых сапогах, а очкастый весело заговорил, будто ему доставило неожиданную радость внезапно сделанное открытие:

— О, твой сапог есть плёхо! Я есть сапожник, будьим майстерить новый, корош сапог! — И, подмигивая, весело выставлял большой палец, синий, корявый.

Он действительно оказался неунывающим, веселым, этот человек со странными и смешливыми именем и фамилией — Ян Берзинь (и не береза, и не пихта, как окрестил Петька), хотя до веселости, радости ему — открылось после — было вовсе далеко, гнула его, давила чахотка, однако любил он с верой повторять: «Вылечусь, Петья, — мьед, молоко, о, воздух, горы, — назад, Латвию, пошел Ян Берзинь!»

Недоумевал Петька: киргизы, китайцы, дунгане — это он знал, а вот что оно такое латыши, какая-то неведомая Латвия, Балтийское море, янтарный камень, о чем рассказывал постоялец, были диковинными, непонятными, вроде звука, не несущего в себе никакого представления.

Через две недели съехал их постоялец, сняв заимку неподалеку от Поперекова, и потянулись к нему из округи: сапожным мастером Ян Берзинь оказался первостатейным, — никогда еще за всю историю Свинцовогорска местные модницы, дочери лавочников, не щеголяли в столь красивой и добротной обуви. Он оказался бездетным и, несмотря на тяжелую и безнадежную болезнь, умел заразительно смеяться, был живым и общительным, не в пример Берте, своей жене, осадисто-костистой, молчаливой, по-русски знавшей всего несколько слов. К Петру Косачеву он «прикипел» — оттого ли, что тот первым встретил его возле Матренина соколка, в чужом для него краю, то ли, обойденный судьбой, просто восполнял человек душевную пустоту, острое желание, чтоб рядом был мальчонка, и постоянно зазывал Петьку, относился внимательно, ласково, говорил:

— Ты, Петя, — камень! Понималь? Пьетр — камень! Ты все понималь, ты, как это? Смишльений! Надо смотрель, делаль, — майстер сталь, во! — и привычно в подтверждение выставлял заскорузлый, измазанный краской, клейстером большой палец.

Нет, не вернулся Ян Берзинь к себе в Латвию, судьба распорядилась с ним беспощадно, замкнув свои клещи на нем звериной хваткой: умер он ровно через год в такую же раннюю распутицу, в какую приехал сюда со скарбом на телеге, с надеждой в сердце…

В Латвию, к неведомому морю, уехала одна Берта, увозя в обратный путь еще меньшую поклажу из коро́бок и чемоданов, оставив Петру Косачеву швейную машину «Зингер». «Так Ян желаль», — сказала Берта, и машина та, ножная, на чугунно-решетчатом станке, старенькая и дряхлая, стояла и теперь возле верстака Петра Кузьмича.

— Так как, дядь Петь, с вахтой-то? Чего-ничё надо? — Гошка смотрел, как прокалывал Петр Кузьмич тонким шилом подошву пима, зажатого между колен, откладывал спокойно шило на край верстака, за бортик, выпрастывая из губ концы дратвы со всученной щетиной, заводил с двух сторон в невидимое отверстие щетину, и в этих неторопких действиях Гошке чудилась раздражающая размеренность, которая ему непонятна, чужда: завтра в ночь на ударную вахту, а тут — пимы, сидит, спокойно чинит. Доведись до него, Гошки, сейчас бы надо думать, как завтра обойти бурщика Афанасия Халина с одиннадцатого участка, побить его предновогодний рекорд, — не шутка ведь работать на четырех телескопных перфораторах, на четырех «пээркашках»! Отбить за смену триста тонн руды, выполнить норму на тысячу двести тридцать процентов! Фантастика — и только! Ни на минуту эти цифры не выходили из головы Гошки, он не мог о них забыть, они будоражили его воображение, лишали покоя и устойчивости, особенно со вчерашнего дня, когда Петр Кузьмич, вернувшись из рудничного управления, объявил бригаде, сгрудившейся в тесном забойном отсеке, буднично-просто: «Становиться на вахту, выходит…» Нет, Гошка теперь знал, что такое ПР, перфоратор ручной, или, в горняцком обиходе, «пээркашка», — это железный грохот, от которого, как думал Гошка, трещат ушные перепонки, это пружинисто-стальные удары в руку, плечо, во все тело, беспрерывно, будто тебя, связав, приладившись за грудину, трясут жестоко, непрестанно. От такой работы после смены не один час еще билась под ногами земля, ходило все вокруг ходуном. Знал он и что такое триста тонн руды: это пять сцепок — рудничных поездов, с верхом загруженных каменно-спечными глыбами, раскрошенными отпальным взрывом. Он тогда в искреннем восторге, с завистью, но и в огорчении — чё бы такое не о дяде Пете? — читал на фронтонах копра красный плакат, вздувшийся ветром:

> «Слава гвардейцу тыла Афанасию Халину, давшему за смену 1200 % нормы! Горняки! Равняйтесь на славного гвардейца, нашего товарища!»

Гошка не принимал душой Афанасия Халина, жившего через уличный порядок от них, при всяком случае демонстрировал свою неприязнь, буркал при встрече, отворачивался, хотя сам не мог дать отчет, почему так поступал: то ли из-за ревности, что не Петру Кузьмичу выпала слава, досталась Халину, то ли оттого, что хоть и в возрасте, но мужичишка он похвальбовый, суетливый. На лице его с серо-выцветшими, близко посаженными глазами, отчего казалось, что Халин видел лишь узко перед собой, — самоуверенная похмылка; да и где объявлялся Афоня Халин, там в центре, будто петух, покруживал, сыпал словесную шелуху. Гошка и слышал, как тот напрашивался: «Дайте забой, и я тыщу процентов выложу!»

И выложил, как ни крути: герой — ничего не скажешь! И потерял покой Гошка: выстоит, выдюжит Петр Кузьмич против Афони Халина?

Петр Кузьмич, однако, догадывался о состоянии Гошки, видел, что тот нервничал, вел себя беспокойно, чуял бурщик и эту деликатную сторону: не просто за исход вахты, за ее конечный результат волновался Гошка, — дух соперничества, выходит, буйствовал в нем, и Петр Кузьмич не сразу ответил на вопрос, сделав вид, что осмысливал его, — было желание сбить Гошкин настрой, ввести в покойное русло.

— С вахтой-от? — переспросил он, как бы уточняя вопрос. — А чё, встанем, и все тут.

— Так Афоня Халин вон!.. — напористо качнулся Гошка на табуретке. — Муторно, ну вот, дядь Петь!.. Ему и телеграммы наркома, и «слава гвардейцу», и в президиумы… А кто был первым ударником-стахановцем да семиволосовцем? Не он, а вы.

Вытянув концы дратвы, Петр Кузьмич пристукнул легким молотком по кошмяной подшиве, затянул с усилием дратву, отложил молоток на верстак, после уж сказал, будто не замечая Гошкиной горячности:

— Успех Афони к делу прилагать, Гош, надо, а не к шелухе. Вон кедруешь, бывало, нарвешься — шишки во, что твои кулаки, а ядрышек, гли, кот наплакал, а иные шишки-от маленькие, ладные, и зерен под каждой чешуйкой, да все — ядреные, ни одной пустой… А это польза, что Афоня сделал; по делу и суди: война-от почище, чем с Мамаем бились! Да и гражданская — с отцом-от твоим знаем — пожиже будет, так понимаю. Вон под Москвой ответ дали, да, гли, не просто. Тут всем надо подтянуться, везде фронт, тут до надрыва пупа, Гош, надо. Вполсилы ежели, так немец тот напорист, лют — свалит, ихнего брата знаю, встречался под тем Псковом в восемнадцатом.

Было поздно, Катя-маленькая давно спала, и разговаривали они в закутке, у верстака, не в полный голос, так что слышно было, как отсечно тикали ходики на стене. «Должно, к морозу», — подумал Петр Кузьмич. Ему представлялось, что ходики его особенные, живые: к усилению мороза всегда начинали стучать жестче, с металлическим отстуком. Появлялась из горницы Евдокия Павловна, посматривала в сумеречный угол на них, не решаясь напомнить о поздней уже поре. Она тоже, как и Гошка, сама не зная отчего, разволновалась, когда, вернувшись со смены, Петр Кузьмич объявил, что завтра в ночь на ударную вахту, в недоумении всплеснула руками:

— Чё такое?

— Ну, Афоню Халина поддержать… О рекорде-от Афони говорил тебе… А выйдет, мол, так и побить не мешает. Вроде так, чтоб отметить победу под Москвой.

За годы, теперь уже немалые, прожитые вместе, — Евдокии Павловне порой даже сдавалось, что они уходили в прошлое бесконечно, как в туман, — она до малой тонкости знала мужа, научилась улавливать его настроение и состояние по незримым вроде бы черточкам, неприметным деталям; знала она и непростой, проявлявшийся по-разному и неожиданно характер Петра Кузьмича: да, он мог быть и покладистым, мягким, будто растопленный воск, — лепи что хошь, душа его отзывалась на доброе щедро, распахнуто; но и мог замкнуться, закусить удила, если сталкивался с обидой, несправедливостью, если, случалось, обманывался в чем-то важном, значительном. В те минуты, когда мысли ее обращались к нему, к прожитым годам, он представлялся ей с твердым характером, в сердцах, в моменты размолвок, про себя она называла его «камнем, чистым околотнем», однако в долгой жизни видела его и плачущим — видела дважды…

Первый раз, когда ушел из дому Савка, уехал, не сказавшись, в одночасье, будто тать, хотя и до того болью, саднящей, невытравимой, лишь слабо, на время приглушавшейся, отзывалась вся Савкина линия жизни.

Погодок с Костей Макарычевым, Савка бросил школу, как ни урезонивал Петр Кузьмич — и лаской, и ремнем, всяко было, — однако проку из науки не вышло: связался Савка с промысловиками-охотниками, после — со старателями, пропадал месяцами, являлся с деньгами, бражничал, кутил напропалую, сходился с женщинами; возвращался со старателями вроде бы домой, да дома-то и не жил: бражно-дурной вихрь носил по чужим поветям, не только в Свинцовогорске, но и в Усть-Меднокаменске, по селам в округе. А потом, замешанный в «золотой» спекуляции, отбыл три года на Алдане, возвратился.

Пил жестче, отчаянно, вел себя на нервной, суетной ноте. Подвыпив, стекленея злыми глазами, рассуждал: «Дуракам все сгодится, а есть другая, вольная жисть!» «Одна честная и есть жизнь, чтоб перед людьми не стыдно, а все друго — какая жисть?» — пытался еще вразумить Петр Кузьмич сына. «Э-э, не надо, батяня!..» Она, Евдокия Павловна, холодея душой, теряясь, чувствовала неминуемую беду, пыталась по-своему, по-женски повернуть сына, просила униженно, жалко: «Остепенись, сынок! Оженился бы, Савушка, а? Жену-от бы, ребятенки-внуки…» Отсмеивался тот грубо, бесстыдно: «Тако добра что навоза в овчарне!»

С дороги, с неведомого перепутка, куда занесли его шалые, недобрые ветры, пришли карандашом нацарапанные короткие строчки:

> «Не поминайте лихом. Одно чё будет: грудь в крестах али голова в кустах».

Тогда, прочитав их, Петр Кузьмич враз побледнел, закаменел и, тяжко разгибаясь, будто вступила ему во все суставы канифольная сухость, поднялся из-за стола, молча у притолоки снял с гвоздя одежонку, ушел надолго, невесть где был, вернувшись же, лег спать, а ночью Евдокия Павловна, заснувшая рядом, пробудилась точно бы от сдерживаемых сдавленных всхлипов и попервости, со сна, в пугающе-липкой темноте горницы не поняла, что он давился слезами, уткнувшись в подушку, а поняв, больше впадая в смятенье, бросилась в сенцы, принесла отвар валерьянового корня, силком заставила пить горьковатый настой прямо из кринки.

Утром он поднялся — без кровинки в лице, опалый и притихлый.

И раньше стеснялся людей Петр Кузьмич, хотя и крепился в беде своей, носил ее трудно, будто горючую, не рассасывающуюся боль, а тут в одночасье постарел годков на пять, пуще замкнулся, да люди знали его, уваженье к нему не притускнело, не подмочилось, редко кто, разве что по недомыслию, поминал при нем о Савке, — напасть знатного бурщика понимали и щадили: не искал он ее, не кликал, подкараулила, точно медведь-шатун.

Канул Савка, молчал более двух лет, только зазноба его, Верка Денщикова, красуля, но шалая, блудная бабенка, с кем чаще кутил, прожигал деньги Савка, как-то перестрела Евдокию Павловну, похвалилась: «А ить Савка отписал! Грит, средь хохлов прижился, снабженьем правит…» Вот уж правда-истина: не было бы счастья, да несчастье помогает, и за эти годы Петр Кузьмич в полном неведении о сыне, его сумасбродствах даже успокоился, подрасслабел и оттаял, и Савка родителям дал знать о себе лишь в самый разгар финской войны: «Собирались меня под ружье, да я ить подсмеялся — «судимый алимент». Отступились».

Все после вспоминал Петр Кузьмич далекое, что стояло перед его глазами: Савка к материнской груди припадал жадно, налетом дергал, рвал сиську, будто коршун поверженную жертву, и Петр Кузьмич посмеивался, говорил жене: «Ить, язви его! Подлеток! Чё, паря, дергашь да рвешь, — соси!» Втайне лелеял надежду — вдохнет силу в крылья своему первенцу-подлетку, будет Савелий Косачев добрым продолжателем их бергальского давнего роду, да вон как обернулось: не тот вышел подлеток, не тот!..

Второй раз Евдокия Павловна видела мужа плачущим уже перед самой войной, когда умерла его мать. Плакал Петр Кузьмич навзрыд, и Евдокия Павловна будто в прозрении, внезапном наитии, поняла тогда: плакал он не только об этой утрате, но и выплескивалось, исторгалось из сердца, что накопилось, наболело за годы.

Понимала она своей измытарившейся душой, щадила слабость, какая открылась за эти годы в муже: должно быть, восполняя душевную жажду, привечал он, приласкивал сыновей Федора Макарычева, сначала Андрея, который тут, в их доме, дневал да вечеровал, пока не собрал котомку, в сапогах — обнове, сшитой Петром Кузьмичом, не укатил на Урал учиться, а теперь вот и младший, Гошка, не только зачастил в дом, но и ушел от отца, со свинцового завода, на рудник, в бригаду Петра Кузьмича. Сидит он с ним, будто с ровней, рассуждает, планы прикидывает. Конечно, с Андреем в те давние, уже туманцем затканные, как думала Евдокия Павловна, годы было другое: не в первую голову Петр Кузьмич, его суждения тянули в дом Андрея Макарычева, — Катерина манила-приваживала. А вот Костю Макарычева, хоть и зятем стал, не жаловал Петр Кузьмич так, как его братьев, был с ним сдержан, подшучивал над собой: «Тесть за зятя рубль давал, а после — полтора, чтоб свели со двора»…

Евдокия Павловна уже и чаю подавала им сюда, к верстаку, — темного, густого, запаренного баданом, ставила в блюдечках ревенного варенья из остаточных довоенных припасов, угадывала, что Петр Кузьмич в настрое, доволен, как она щедро по нынешним скудным временам угощала Гошку, взглядывал улыбчиво из-под косматившихся, свислых бровей, и она читала там, в глуби темных, отсветью от лампы зачерненных глаз, и поощрение, и благодарность, и не отваживалась сказать о позднем часе, — сдержанно вздохнув, отходила от верстака.

— Так, Гош, кумекаю, — употребив свое словечко, сказал Петр Кузьмич и опять потюкал молотком по кошме. — Афоня-от не иначе вруб клином гнал, — привычно, да и оно вроде как спокойно. По всей площади забоя сделал двадцать шесть врубов, — и точка! Надёжа полная, только вставляй боевики да зажигательные трубки — и пали… А вот помечал, что отпал после не на всю глубину шпуров выходит? Помечал? То-то, значит, вхолостую, зазря по четверти, а в иных шпурах и поболе бурим… Вот и кумекай, сколько руды не добирам? Соображашь?

Гошка, склонясь на табуретке, слушал с напряженным вниманием бурщика — это уже то, чего он добивался, хотел знать, — и морщил лоб, шевелил напряженно губами, на верхней рано (макарычевская порода сказывалась) пробились смолистые редкие волоски. Он, и верно, соображал, прикидывал, и когда во взвихренном работой мозгу явился вывод, Гошка будто выстрелил, подскочив на табуретке:

— Десятка два тонн руды верных, дядь Петь! — и вдруг усомнился, осел. — Аль чё не то?..

— Будет на круг, верно, паря. А мы на другое против Афони пойдем! Есть еще вруб — воронка зовется. Получше, паря, отпал руды может выйти. Давно подступаюсь. Перед войной мараковал — как его? — эксперимент провесть. Да вона — война! Теперя рискнем! На воронку дадим восемь шпуров, а вокруг получаца еще шестьдесят семь очистных, — вот те и пальнем!

— Шестьдесят семь?! — выдохнул Гошка в восхищении и задохнулся, будто ему не хватало воздуху. — Вот да!.. — И, справившись с дыханьем, но все еще в возбуждении признался: — А у меня, дядь Петь, в голове свинцовой наледью прикипело — придавил Афоня… Такую глыбищу руды наколоть! С чем против него?

— Вот завтра с утра начальству выложим да затвердим.

Щурились, искрились со смешливой ласковостью в узких просечках век глаза Петра Кузьмича, мягкий, с широкими раскрыльями нос добро и уютно морщился: забыл он в эту редкую и светлую минуту обо всем — и о беде с сыном, жившей под сердцем, точившей годами, о войне, тяжко, перемолотно гремевшей где-то там, под Москвой, катившейся через Украину к Волге медленным железным валом, калеча, убивая тысячи людей, в своих зловещих факелах огня сжигавшей города, села; в ее чудовищном, невообразимом котле были многие свинцовогорцы, кого он знал и на кого приходили похоронки, и где канул зять Костя Макарычев без слуху-духу. Все это, отчетливо и постоянно жившее в нем, сейчас отступило, отошло, Петр Кузьмич с оттеплевшей душой смотрел на Гошку, и в какой-то миг ему почудилось: не Гошка перед ним — Андрей Макарычев, молодой, горячий, напористый, и время — не это, трудное, а то, мирное, такое давнее, нереальное нынче, что он смутился, внутренне осек себя. И все же та прежняя искристость, смешливая ласковость не угасли на его добром, в эту минуту как бы разгладившемся от морщин лице, что, верно, еще больше подчеркивалось тишиной, полусумрачностью закутка, — «семилинейка», притуленная в углу верстака, озаряла реденько, тускло-желто; Петр Кузьмич с добродушной укоризной сказал:

— А ты, поди, паря, в кино не пошел? Розу, гляди, в обиду ввел?

Заварным кипятком словно плеснули изнутри к лицу Гошки, жаром взялись уши. Он знал: сейчас предательские пятна, будто спелую малину подавили, запламенели на лбу, щеках, благо желтая сумеречь спасала, и он признался:

— Не пошел, дядь Петь… «Парня из нашего города» крутят.

— Не баран чихнул, вишь ты! Знатный фильм. Однако засиделись, а? — Уже серьезно, с озабоченностью, вертанувшись на кожаном стульчике к ходикам на стене, сказал Петр Кузьмич. — И то верно! Утро вечера-то мудреней, Гош.

…С крыльца Гошка шагнул в морозную ночь, терануло жгуче-наждачным колючим свежаком, тянувшим с Ивановых белков. Что-то даст новый день, а вернее, следующая ночь, когда они встанут на ударную вахту? Теперь он знал: старый бурщик не с пустыми руками, не на авось выходил против Афони Халина, и хотя то, что ему открылось, всего лишь планы, «бабка надвое гадала», как отрезал бы отец, — из Афониной-то руды он небось уже дает плавки, — все же в душе Гошки плясали, неистово хороводили бесы, и он сейчас рванул бы, понесся со своей новостью к Тимше Машкову, ворвался бы к Розе Тулекпаевой, однако понял правоту Петра Кузьмича — глухая, поздняя ночь вязкой чернью спеленала городок, будто в тягучем ожидании. Гошка ощутил это явственно, и тотчас с охолонувшим сердцем пришло: «Ух ты, обойти Афоню?! Триста тонн руды отвалить зараз — не баран чихнул…»

И, оборвав ворохнувшееся сомнение, Гошка пересек хрусткий под ногами заснеженный двор, скользнув за калитку, растворился в ночной черни.

##### 2

Как рассчитывал Петр Кузьмич, — встанет на вахту тихо, мирно, без излишнего шума, он даже поставил условие на совместном летучем заседании парткома и рудкома, чтоб «тока без этого шуму-плеску», — ничего не вышло ровным счетом; не вышло и из той его маленькой хитрости, на какую он тоже пошел не без тайного умысла: вахту отстоять в ночную смену, авось потише, понезаметней все пройдет, опять же ротозеев всяких ночью поменее. Афоня Халин посмеялся на том заседании: «Хо-хо! Чё прятаться? Не крадено, поди, — пушшай смотрют да за гуж сами берутся!»

«Халин Халиным, пусть его…» — успокоил тогда себя Петр Кузьмич, не вступая в перекоры. Афоня и в военную пору оставался самим собой, не упускал случая похорохориться, выставиться, что петух перед курами, а ему, Петру Кузьмичу, старому бергалу, негоже равняться, пример брать с пришлого, ветром прибитого, будто пух-перо, Афони, хотя, что уж грешить, путем знающего горняцкое дело.

Когда перед вахтой, окончательно все обговорив и уточнив, Петр Кузьмич вышел из управления рудника, он понял, что расчетам и предположениям его не было суждено сбыться: афиши и объявления, извещавшие, что он встает на ударную вахту, написанные то красной, то синей тушью, были расклеены и у входа в управление, и на заборах, — он не читал их, супился, мельком отмечая свою фамилию. Над входом в бытовку, под карнизом крыши, придавленной полуметровым наметом снега, в калено-морозном воздухе, в безветрии, обвисло пологой дугой красное полотнище:

> «Приветствуем гвардейца тыла П. К. Косачева, встающего на Сталинскую вахту в честь героической победы Красной Армии над фашистским зверьем под Москвой!»

Не знал он, что нет в том вины рудничных руководителей, что не выходило «без шуму-плеску», — вмешался, все порушил секретарь горкома Куропавин, «накрутил хвоста», отчитал и Сиразутдинова, начальника рудника, и молодого партийного секретаря: «Значит, непонимание момента, роли и значения агитации в мобилизации людей? Вон, как было в Москве, помните? С парада на Красной площади — и в бой! Так шли части Красной Армии на героическую битву! А вы?.. Героев, шагнувших на трудовой подвиг, должны знать. Близорукость, товарищи. Немедленно поправить!»

«Ровно-от невесту под венец!» — ворчливо, супясь, отворачиваясь от плаката, проговорил Петр Кузьмич про себя, и пред глазами его высветилась утренняя сценка. Уходил он рано, Катя-маленькая спала, дочь, Катя-старшая, еще не вернулась со смены, он думал, что уйдет, не потревожив и Евдокию Павловну, — проверит перфораторы, подготовит буры и забурники, опробует воздушную систему: как ни старательны эти ребята — Гошка Макарычев и крепежник цеха Сырнов, пятнадцатилетний подросток, а надо предусмотреть сотни мелочей, не упустить ничего, чтоб не сорвать вахту, не оскандалиться. Он уже думал, как выскользнет в сенцы, но замешкался с портянкой, не лезла нога в пим, пришлось перематывать, а когда, распрямясь, поднял голову, Евдокия Павловна выплыла из горницы, натягивая на ходу кофту на ночную рубашку, остановилась и, сжимая левой рукой кофту на груди, правой перекрестила, обнесла его знаменьем — торопливым, еле уловимым. Поначалу он и не понял, что она сделала, после, догадавшись, опешил, смешался — за все годы жизни с ней такого не случалось, — в пугливой накатности зачастил: «Ты чё? Чё с тобой?! Дуня?!»

Призналась, вздрагивая, ежась, — сон приснился: «Будто ты буришь, буришь, а руда не поддается, ровно железо… И ровно как в руду и уходишь, растворяешься. На такое ить идешь!..» Он посмеялся: «Сон в руку! Эх, напугала… Спи!»

Нет, он не сказал бы, что не волновался, не нервничал, хотя за эти дни, оставаясь после смены, а то и приходя раньше за час, отлаживал, доводил до кондиции буровой инструмент, отрабатывал методику одновременного бурения четырьмя перфораторами, отыскивая точные и верные приемы, стараясь не терять драгоценные секунды и минуты на перевод перфораторов, на смену буров и забурников, и сколько ни проверял, выходило вроде по расчету, ладно. Но именно сейчас, подходя по запорошенному рудному двору к бытовке, открывшейся среди прибеленных куржаком осин — иглистое крошево стряхивалось с них даже в морозном безветрии, — прочитав приветствие на плакате, он и ощутил щемящую тоскливость: «На что отважился, пошел, старый пень! Эвон, Афоньке — с гуся вода, а тут бы путем норму давать, не до сиганий уж…» Конечно, он понимал и другое: сейчас это щемление, даже опаска, холодно-колким комком угнездившаяся в груди, вызвана вот этой парадностью, афишами и плакатами, кричавшими о нем, и еще от смущения, что встречные люди — знакомые и незнакомые — смотрели на него, как ему чудилось, загадочно, с лукавинкой, он больше угрюмился, чуть только отмахивал головой под волчьим облезлым малахаем встречным людям, здоровавшимся с ним. Возможно, именно это непривычное, смущавшее его внимание исподволь и вызвало в памяти Петра Кузьмича событие, теперь уже давнее, — начало войны: тогда ему, поднявшемуся на-гора, еще не ведавшему, что стряслась самая страшная напасть, тоже показалось странным, сумятившим поведение товарищей по работе.

Он задержался в забое, чуть ли не самым последним подняла его клеть на поверхность, и в бытовке очутился, когда многие уже переоделись, выдавливались из двери наружу; и когда он, тоже переодевшись, вышел на рудничный двор, люди не расходились, кучились, невесело, угрюмо глядели; какая-то озабоченность и квелая тишина точно бы повисли на заасфальтированной площадке перед бытовкой. Что-то торкнуло под сердце, перехватывая, как пуповину, его незамутненное до того настроение: «Нешто на руднике чё приключилось?!» Почувствовал — и здоровались с ним сдержанно, без обычных громких восклицаний и шуток, без улыбчивости, привычных для горняков: поднявшись с горизонта, из забоя, слабили они свои чувства, раскрепощались, зубоскалили, ядреной «солью» сдабривали шутки. Тут же все было непривычным, даже противоестественным, и Петр Кузьмич в замешательстве подступился несмело к ближней группке, испытывая и угрызения совести: вот что-то стряслось, а он ни сном ни духом…

— Ну, уж такое, как сказать! — в каком-то несогласии произнес Андрей Братушкин, откатчик с девятого горизонта, блондинистый и курносый, дельный парень. — Сила, видать, есть в ем, ежли, почитай, всю Европу под себя, что боров, завалил.

Пососав ядовитую цигарку, рядом очутившийся Гринька Бойцов, или просто Гринька Бой, моложавый и рыжий, словно лицо ему из пульверизатора обрызгали бронзовой краской, она на воздухе схватилась, потемнела, — кивнул неопределенно — маленькая кепчонка еле удержалась на копне волос:

— Наши-от там, тоже не без етой — головы… Силой на силу, — известно чё быват!

— Чё быват?! По-разному.

— То и есть, што по-разному! Чутье: не на день-два каша заварилась, не финская, — хлебать да хлебать, гли…

«О какой каше талдычит Гринька Бой? Чё мелет?» — думал в напряжении Петр Кузьмич, но словно что-то сковало его, удерживало, — спросить не решался, хотя на языке вертелся ядовитый вопросик: «Чё кудахчешь, будто курица на чужом насесте?»

Вздохнул Андрей Братухин, с пристылым хрипом заключил:

— А ить правда твоя: война не быват в один день.

«Война?! — будто внезапным сколом породы угодило Петру Кузьмичу в грудь, отчего разом заложило дыхание, и он, чувствуя противное удушье, спутанность в голове, отступил на шаг-другой, и будто заело, отдавало в голове безотчетно: — Война, война, война…»

В общем-то такое вроде не открылось ему в нови: не раз в заварной, тоскливой боли являлось вот это ощущение, будто вызревала, заходила обкладная военная гроза, — Испания, Халхин-Гол, финская… Думал он тогда, в споры, случалось, вступал, — как набольшие, по-государственному поступили мы в тех делах с Бессарабией, западными областями, — однако и там, на новых границах, вон газеты и радио толкли, — покоя нету: то и дело провокации ладил немец-германец, нарушая воздушные рубежи, встревал в пограничные стычки, или как там их, — инциденты, шут пойми!.. И все же таилось: обойдется еще, оттеснит и разметет бушевавшую в той Европе черную грозу. Но, выходит, не одного его подвела, обмишурила надежда — ударила та гроза и над нашим домом.

Подходили тогда все новые и новые люди, запруживали асфальтовую площадку: одни горняки — из бытовки, уже помывшись и переодевшись после ночной, другие — на смену, спускаться на горизонты, в забои, и над человеческой запрудой, курившейся табачным дымом, прокатилось негромкое, сдавленное: «На митинг, к управлению рудника».

На крыльцо из двери управления вышли в строгой молчаливости и начальник рудника Сиразутдинов, и директор комбината Кунанбаев, Андрей Макарычев, ступивший через порожек и сразу, сорвавший с густоволосой головы фуражку, и секретарь горкома Куропавин, заметно хмурый, будто не спавший эту ночь, — а так оно и было, дежурный по горкому примчался с известием о войне под Восихинскую заимку, застал Куропавина возле догоравшего костра, — на ступеньках крыльца враз стало плотно и тесно. Открыв митинг, Куропавин сказал, что на рассвете Гитлер развязал войну, ударил в спину, предательски разорвав, как ненужную бумажку, договор о ненападении, после складно и остро говорил Андрей Макарычев. Коротко, всего по две-три фразы сказали горняки, но слова их воспринимались обостренно, будто ложились на свежую рану: «Фашист… Ударом на удар… Все для фронта… Работать по-фронтовому, по-военному… Свинцом забьем глотку…»

После митинга, переодевшись в бытовке, обремененный тем новым, тяжелым чувством, бредя к дому по улицам, словно бы опустевшим, притихлым, — казалось, город уже опалило долетевшим дыханьем войны, — Петр Кузьмич подступил к своему «аэроплану», двухэтажному, островерхому дому, построенному англичанами, и как бы сквозь мембрану жгуче прорезалось: Евдокия Павловна говорила, что сватья́ Макарычевы переехали в новый дом, — целую улицу свинцовый завод отстроил для стахановцев, — в гости на это воскресенье кликали. Вся светясь лицом, будто одаренная дорогим подарком, жена передала и слова, и замыслы сватьев. Дом, мол, теперь — целые хоромины, всем хватит: пожелает, так и Катерина с малой Катьшей могут перебраться из своей казенной комнатки; к осени вернутся Костя с Василием из Красной Армии, пусть все и живут: большая семья что пчельник, — все в дом, не из дому… «Ну бытто и не стоит, Петя, возражать, — говорила Евдокия Павловна, утирая лицо передником, верно, желая скрыть свои чувства, игравшие на нем, — ежели всем миром-от поживут у сватьев. Матрена — ладная хозяйка, все присмотру боле, — тоже прибыток. Да и к нам поближе жить станут, чаще, гли, встречаться станем. А то стареем, раз в год по обещанию и видимся: ты, Петя, на шахте, Федор — на свинцовом. Вот и сказано — являться, на хоромины глядеть да все и обговорить по-родственному!»

И та мысль, где-то путавшаяся, будто рябчик, прорвалась, пронизала заслоны: «Какие праздники-гулянки?! Война ведь! Война! Все по-другому теперь, все новым ладом должно…» Тотчас до помрачения в глазах, до желтых искр вспухла в нем ярость, казалось, она взорвет его изнутри, и он остановился, унимая приступ сердцебиения.

В бытовке сейчас было шумно, между деревянными диванами и шкафами народу скопилось много — самый пик пересменки, и все же в эту годами складывавшуюся привычность успело привнестись и новое за эти военные месяцы. Петр Кузьмич, войдя сюда с мороза во влажно-парную теплынь, тотчас и уловил знакомую новизну: коль не по-деловому, а с раскачкой, с переговорами переодеваются к спуску в шахту горняки, — быть митингу. Они теперь стали частыми: дали первый раз фашистам под Москвой по сопатке — митинг, выработали миллионную тонну руды — тоже, свинцовый завод достиг рекордной отметки выпуска свинца — опять же митинг; пришли эшелоны с оборудованием и людьми эвакуированного завода — снова митинг, а после — на железнодорожные площадки, разгружать, ставить оборудование, помогать людям устраиваться.

В реденькой, молочно-размытой просвети бытовки он различил среди горняков Андрея Макарычева, подумал с какой-то подмывающей веселинкой: «На ловца и зверь встречь, в самый раз вопросик подкинуть!» — однако осек себя, направился к своему шкафчику в третьем ряду — переоденется по-быстрому, и в забой, а ежели митинг какой, так, можа, без них троих обойдутся.

Подходя к шкафчику, он увидел «подручных» — Гошку Макарычева, Лёху Сырнова; оба уже в брезентовках, касках, карбидки на поясах. Петр Кузьмич пожал обоим руки солидно, будто ровне. Гошка цвел, из-под каски глаза сияли, будто все эти плакаты и афишки касались его, возвещали, что именно он, Гошка Макарычев, заступает на вахту в честь победы Красной Армии под Москвой.

— Ты, паря, ровно не в ночёнку собрался, — на танцы прям. Эвон цветешь! — пошутил Петр Кузьмич, похлопав его по покоробившейся, огрубелой, жестью отозвавшейся куртке.

— Только бы упряжа была ладной, дядь Петь, — не натрет! — белозубо осветился Гошка.

«Ныстырен, ухватист, сказано: Макарычев корень», мельком, встеплившись, подумал Петр Кузьмич и вслух кинул:

— Дело!

Отметил, как Андрей Макарычев что-то сказал обступившим его людям, зашагал размашисто по узким проходам бытовки, — шел явно сюда, где одевался Косачев, и еще издали загадочно улыбался.

— Здравствуйте, Петр Кузьмич! — сказал он, вывернув у самого шкафчика. — Не вышло со словом: поломал все Куропавин, в близорукости обвинил. И правда — героев должны знать, равняться должны на них.

— Должны-то должны… Так ить из ветру герои навроде не выходют? Либо будет еще, либо нет. Так что ранёхонько в колоколья-от звонить.

— Не рано, дядь Петь, — уверен! Будет рекорд!

— Кабы не «но», генералом-от давно… — сухо отозвался Петр Кузьмич и потянулся к дивану, чтоб сесть, однако сырым жарком окатило его изнутри, спросил встревоженно: — Нешто чё удумал, — так не артист, Андрей Федорыч, — нет!.. — И закачал в неудовольствии головой.

— Нет, дядь Петь, без митинга! — усмехнулся Андрей Макарычев. — Проводить — другое дело! Вот и пришел… Сиразутдинов и Кунанбаев вон тоже! И люди хотят, народ, дядь Петь, а его воля — святое дело!

Промолчал Петр Кузьмич, сел, стал переодеваться, в сумятице думал: ишь ты, чё парторг удумал, — «проводить». Пока переодевался, вешал в шкафчик одежонку, натягивал поверх ватника брезентовку, Андрей Макарычев из деликатности отступил, разговаривал с братом Гошкой, с Лёхой Сырновым — Петру Кузьмичу как бы в подмороженной напряженности слышались только отдельные слова, но, кажется, парторг допытывал брательника о доме. Когда он завершил переодевание, надел каску, приладил под подбородком ремешок, обнаружил, что в бытовке сгрудились люди, заполнили проходы соседних рядов, — крутнув головой, он встретился взглядом с директором комбината Кунанбаевым и начальником рудника — эти рядом. У Кунанбаева на лице улыбка мягкая, добрая, будто он сознавал, на что шел Петр Кузьмич, и вместе — поощрительная; у Сиразутдинова за полузагадочностью на полном лице читалась тоскливая боль, точно он решал для себя задачу: а если не получится, если сорвется?

Все это в короткий, неуловимый миг промелькнуло в сознании Петра Кузьмича, и он еще не успел отреагировать, взять в толк, как повести себя, сбоку Андрей Макарычев возбужденным, на подъеме, голосом сказал:

— Товарищи! Митинг мы сейчас открывать не будем, — это, надеюсь, еще впереди, а вот проводить Петра Кузьмича, сказать ему по-товарищески, сердечно: доброго пути в забой, счастливой и ударной гвардейской вахты, — это мы делаем с большим удовольствием, с радостью. Слава гвардейцам тыла, товарищи! За наш горняцкий вклад в честь победы героической Красной Армии под стенами столицы Москвы! Ур-раа!..

Ладони у него отзванивали, будто серебряные листы, звучно и мелодично, и слова его покрыли громкие крики, аплодисменты, — горняки всплескивали искренне, с отчаянной удалью, не жалея своих огрубелых рук с въевшейся в трещины рудной пылью.

##### 3

При всей скупости на душевные проявления, вернее, на их внешнее выражение — по бергальскому характеру старый бурщик не любил в открытую похвалить, распахнуть свои подлинные чувства, — что пустомелить да елей лить — не длиннорясники, поди, какие, — теперь же, вступив в забой и привычно окинув наметанным глазом забойную камеру, он ощутил, как текучая размягчелость разлилась в его груди, не удержался, обернулся к своим молодым напарникам, от неожиданности чуть не наскочившим сзади на него:

— Все готовенько? Заранее, значит? Чистую добычу, значит?.. Подготовились — и рекорд валяйте, а?.. — Петр Кузьмич строжился вроде в неудовольствии, сыпал свои «вопросики», и было трудно понять, нравилось ему или он осуждал то, что увидел сейчас в забое, но вдруг смягчился, открылся: — Ладно! Хуть раньше, хуть позднее — все наше, все для войны получается. Вот так!

И пошел увалисто в глубину, в самую темень забоя. А увидел бурщик действительно немало: по низу, по поду забоя лежало несколько досок — горбылин; не знал, что Гошка с Лёхой натаскали их сюда после обеда из дальнего тупика обращенного в склад барахла; к перфораторам тянулись резиновые шланги — уже подключен воздух, возле стен стояли «козы» с бурами и забурниками — аккуратно разложенные и отсортированные; отметил Косачев и то, что щербатые, мелко колотые стены щедро политы водой, — в притушенном пятне света от карбидки отмытые грани свинцовой руды — галенита — отсвечивали ртутной сумрачностью, в скользившем пятне света искрились, вспыхивали, будто Млечный Путь на небе, — у Петра Кузьмича удовлетворенно, про себя, выплеснулось: «Богатая ить… в самый раз фашисту подарочек!» А вслух, вновь оглянувшись на подручных, чтоб сгладить впечатление, вывести из заторможенности, бодрее сказал:

— Чё приуныли? Враз и начнем вахту!

Он не хотел, чтоб в забое скапливались люди, просил мастера Веденеева «отводить стороной» всех, кто пожелал бы поглазеть, однако сейчас увидел возле стойки с перфораторами дежурного слесаря: знать, все же мастер не удержался, прислал, — не случайно тот, поздоровавшись, шмыгнув носом, подтвердил: будет здесь, на подхвате, чего ни то стрясется. В неудовольствии сознавая, что слесарь ни при чем, Петр Кузьмич буркнул в ответ — мол, оставайся, коли приставили.

В забое, сбитые в тесноте, световые пятна от карбидок замелькали, задергались в хаотической беспорядочности, — это Гошка с Лёхой, взбодренные и подстегнутые обращением бурщика, принялись каждый за свое дело: Гошка юркнул к «козам», чтоб снова да ладом проверить буры, подтянуть шланги, оглядеть — все ли под рукой, удобно ли лежит, не забыто ли чего, — свет карбидки рыскал, скакал то по стенам, то вздергивался с кровли на под забоя, на оборудование, заставлявшее забой. Увальневатый, но цепкий, въедливый в работе, классный крепильщик Сырнов тоже возился со своим хозяйством — лучик и его карбидки плавал, мешался в общей суетливой игре света.

Из темени, которая точно бы непроницаемой, спрессованной пробкой закупорила забой со стороны штрека — казалось, проникнуть, подступиться сюда не дано никому, — подобно привидению, вынырнул в игру тусклого света мастер Веденеев, приземистый, расплывистый, с постоянной одышливостью, кого за глаза звали «пузырем», подкатил к стойке, к Косачеву, опробовавшему в который раз отливавшие вытертыми кожухами перфораторы, извлек из-под брезентовки за цепочку крутобокие, массивные часы «кировские», левой рукой в голице фатовато подбил каску со лба, воззрился на циферблат, крикнул со свистом:

— Точка! Восемь. Начинай, Кузьмич!

И хотя Петру Кузьмичу было не впервой управляться с перфораторами, все известно, отточено до автоматизма, однако сейчас после слов мастера, обхватив рукой в голице кожух перфоратора, ощутил мгновенно воспламенившееся, как от искры, волнение, — теплый прилив скользнул от затылка по спине; лишь секунду он переждал, утихомиривая это внезапное состояние, и оно было столь скоротечным, скрытым, что его не уловили ни мастер Веденеев, ни Гошка, тоже подступивший сюда, весь в окаменелости ждавший этого в общем-то обычного момента, но ему чудилось — сейчас громом все отзовется на земле.

Первый перфоратор включился, застучал с вибрирующим высоким гулом, забурник, подавшись вперед, легко, будто без усилия, выдолбил «стаканчик»; в пятне света струилась загасающим дымком рудная пыль, — забурник медленно, лишь по миллиметру входил, врезался в овальную щербатую, поблескивавшую свинцовой наледью стенку забоя. Теперь Петр Кузьмич был спокоен, и в какой-то момент ему даже подумалось, будто того мига, того «сбоя» вовсе не было — в руках его сейчас как бы сплавились крепость и уверенность, какие испытывает только мастер, движимый подлинным, созидающим вдохновением; чувствовал он и ту знакомую возбуждающую, словно бы текучую и бесконечную силу.

Он не знал, что тот миг, тот «сбой» явился своего рода психологическим клапаном, открывшим и выпустившим на простор, к действию его силу, его волю.

Видел и чувствовал сейчас Петр Кузьмич все обостренно, возвышенно, — он творил. Как только каленый, в разводьях наконечник скрылся в плотной, каменно-спеченной плоти рудного пласта, Петр Кузьмич включил рядом второй перфоратор — длинный тонкий бур, дрогнув, заходил в мелких биеньях, отсвечивал будто изморозью прихваченными гранями.

Включил в работу и третий и четвертый перфораторы. Забой наполнился неистовым тягучим гулом, грохотом, свистом воздуха — в тесном пространстве ничего нельзя было услышать, при нужде можно было объясниться лишь мимикой, кричать в самое ухо, однако все шло обычно, происходило то, что Петр Кузьмич делал каждый день, каждую смену более двух десятилетий своей жизни. Только теперь надлежало четче распределить внимание, не упустить из виду ничего, действовать безошибочно, — он работает не одним перфоратором: включены, бьются, «молотят», как сказал в первый день Гошка, спустившись с ним в забой, четыре перфоратора, и Гошка рядом, сосредоточен, поза сторожкая — вытянулся вперед, не спускает глаз с Петра Кузьмича, готов без промедленья подать для замены забурник; во время короткой, всего секундной остановки перфоратора, чтоб перекинуть его на бурение другого шпура, успевал терануть масляной тряпкой ударник. При всем теперешнем внутреннем равновесии, казалось бы, обычности, разумности происходившего, при той вере, которую ощущал подспудно, — она отзывалась холодком в затылке, под каской, — Петр Кузьмич, однако, сейчас, в деле, больше сознавал и необычность этого момента и особенность своего положения: невиданна и невероятна в горной практике работа на четырех «пээркашках» сразу, и ему надо доказать, что такое реально, что она может стать обычным, рядовым явлением.

Жило и другое в сознании — теперь тоже острее, реальнее, потому что оно уже начало осуществляться, и его не остановить, даже не задержать, ему лишь должно способствовать: не простая это проба — выйдет, не выйдет, — ударная вахта в честь победы под Москвой, и он не имеет права на «выйдет — не выйдет», ибо встал на эту вахту, как вставал в те давние годы гражданской войны в атаку, — поднялся из окопа, и — все, только вперед, со штыком наперевес. Коли, бей. Коли, бей…

Миллиметр за миллиметром уходят стальные граненые буры, впиваются злее и настойчивее в рудный, мало податливый, кажущийся живым, сопротивляющимся пласт; истрачиваются, текут минуты, текут будто вода, которой то и дело щедро из шланга поливают стенку забоя Гошка с Лёхой, — стенка уже зияет черными дырчатыми провалами. Текучие минуты неумолимо спрессовываются в часы. И как ни занято свитое, будто в струну, сознание лишь вот этими отточенными движеньями, операциями, Петру Кузьмичу все же приходило разное, самое нежданное из жизни: одно являлось тихо и высветленно, другое вливалось напористым половодьем, третье вторгалось буйно-разметным вихрем. Подкатывала горечь о Савке — все же сын, родная кровь! «Где он, какая новая злая воля правит им?.. А вдруг и вправду материны, ее, Евдокии Павловны, мольбы-то скажутся, — за ум возьмется?.. Эх, кабы! Токо известно дело: горбатого могила исправлят, чудес чё-от не доводилось встречать».

Отсекал, ставил в душе заслонку, не хотел растравляться, сбивать напружистую силу, накал, — не подпускал мысли о сыне, а вот о дочери, о Катерине, думал с поднывистой грустью: «Не жизнь, а навроде маета одна у нее — мужняя жена, а с мужем, почитай, и не жила, успели пожениться, народить Катьшу-маленькую, — Косте на службу выпало, а теперь — война, и где он, духу-слуху нет… А норов у Катьши косачевский, бергальский! Ан Евдокия права: схудала, мол, чё от красоты-стати сталось? Знамо, бергальское, горное дело — не в кино шлендать, на танцульки там шастать, не пимы катать, джемперы шить, — оно не по бабьему плечу, сказано дело. Так не одна она, Катерина, в шахте, война, выходит, все перевернула, много теперь здесь бабьего сословия, мужиков позаменяли, ворочают не бабью потребу. И мальцам приспела нужда — бригаду-от вон будто гребнем проредило: на фронте — Степка Астафин, Финоген Кондуров, Леонтий Сурмин, Ильяс Халиулин; сказывали — Ильяс да Финоген уже помечены крепко, в госпиталях маются; Степка тож, как и Костя, канул в безвестности».

Отжимало, потесняло давнее, осветляющее память реденьким всплеском, — своя война, гражданская, в ней тоже случались бедовые переплеты. Вставал в памяти их побег из эшелона — с Федором Макарычевым были закоперщики, в том блужданье по осени, в безлюдье они еще держались, крепились, а тот «попик» — они с Федором заглазно окрестили его, — чудной, клятву дал: выблукает живым из этого вертепа, богоугодный сан примет. Слух прошел: впрямь в попы постригся, сдержал слово. А студентик, Новосельцев, канючил, ныл, но держался, косой шрам от беляцкой шашки напрягался, перекашивал лицо, не дай бог как страшно!

Канул попервости и студент, забылось ровно бы все, да чудное все же случается: в самую середину тридцатых годов объявился Новосельцев в Свинцовогорске, в форме, ремнях, шрам вроде как даже красивше стал, разгладился: собранье не собранье, а Новосельцев в президиумах, в на́первых сидит. Однажды в праздник ВЧК делал доклад Новосельцев, вспомнил те оренбургские степи, блуканье по ним… Вот, мол, товарищи, не стоял бы перед вами, гнил бы в земле один из бойцов нынешних карающих органов, если б не подлинные бойцы революции, — надеюсь, они среди нас, в зале? Петр Косачев, Федор Макарычев, встаньте! Вот они, товарищи! Забил первым в ладоши. Спасибо им! Четвертый еще был, товарищи, да оказался отщепенцем, отступником, в рясу поповскую облачился, ну да известно — по заслугам получил, где-то на Алдане трудится.

А все же встреча у него с «горимператором» была, была, — близкая, в том тридцать восьмом, когда пошли обвалы на Соколинском…

Это уж совсем могло разбередить память, раскачать нервы, и Петр Кузьмич, чтоб заглушить, перебить прихлынувшие воспоминания, выключил очередной перфоратор, уже нагревшийся, теплом каливший сквозь голицу, заменил забурник, подтянул гайку хвостовика, запустил вновь перфоратор, подал забурник к мокрому отверстию шпура, — загрохотал, забился в толчках перфоратор. В гуле, нервно-пульсирующем перестуке крылось привычно-успокаивающее, умиротворенное, и Петр Кузьмич один за другим оглядел перфораторы, прикинул в полутемени, скорее чутьем оценивая, как работали «отбойники», как углублялись ребристые, стальные буры в лоснившийся, тускло-влажный пласт руды. Чутьем же угадывал в сумеречи, в бунтующемся пару своих помощников: они то и дело перетаскивали тяжелые, змеившиеся шланги, окатывали струями воды стенки забоя.

Молочно-водяной пар клубился, уплотняясь в неширокой камере забоя, и в жиденьком свете от карбидок, просеивавшем молочную мглу, ребята видели: то ли обильный пот, то ли оседающий водяной пар струился, стекал по лицу старого забойщика. Они не знали, что Петр Кузьмич успел припомнить еще одно горькое и поразившее его — смерть матери, жившей у сестры в Кемерово. Заставила она Елизавету, у которой доживала последние годы, созвать всю родню, старых и малых, — помирать, мол, буду, приспела пора. Считали, почудить удумала мать Пелагея. Собрались пусть не все, а вышла семейка, как у доброго Емельки: десятка два наскреблось, за стол сели, брагой да белой обнесли всех. И она, мать, светлая, ухоженная, платочком ситцевым в крапинку покрыта, не до смерти вроде бы, полрюмки белой отпила, — кто-то и пошути: «Чё, мать, кака така смерть еще, веселиться будем!» А она в ответ; «Вот с тебя, Митяйша, и почну, обскажусь про всех, как есть…» И выложила правду-матку, каждому досталось: кого в краску вгоняла, кого банным парком обдавала, а кого и на уголья, что хариуса на рожне, выставляла. Про него, Петра Кузьмича, хоть и уважительно говорила, а с Савкой в точку больно попала: потерял, мол, пропел, что глухарь на току, свою пилу-песню…

Никому не спустила, — мужик ли, баба ли, малец ли, — поднялась с места, прощенья попросила, что не так, мол, в пояс поклонилась да и пошла в свою каморку. Застолью и ладно: бабка Пелагея почудила и токо.

Через час сестра Елизавета наведалась в каморку, и — сдавленный вскрик: отошла, преставилась мать тихо, лежала на деревянной кровати уже прихладевшая.

…Заглядывал в забой через каждый час мастер Веденеев, в желто-молочном, непрозрачном, пересыщенном от водяного тумана пространстве оглядывал обуренный скол, рассеянное пятно от лампы скользило по уходившим вглубь шпурам, дотрагивался до коробчатой, набухлой брезентовки Петра Кузьмича, выставлял темный, измазанный, что обломок сучка, большой палец, пересиливал грохот:

— Порядок, Кузьмич!

Вытаскивал, будто хрупкую драгоценность, крутобокие «кировские» на ремешке, вглядывался и отступал в темень, растворялся.

А там, на-гора, в бытовке, чего не знали ни Петр Кузьмич, ни его подручные, на фанерной доске, на которой в другое время обычно вывешивались разного рода объявления, теперь тоже через каждый час отмечали примерную выработку Косачева: мастер Веденеев, уходя из забоя, прикинув и прибросив, торопился в раскомандировку, к телефону, накручивал ручку настенного аппарата — жужжало, звякало под деревянной крышкой, — дозванивался до бытовки. Дежурившая возле доски из рудничного комсомольского поста девушка тотчас, переговорив с мастером, укрепляла на доске очередной квадратик плотной бумаги; квадратики заготовили заранее, вывели на них фиолетовыми чернилами крупные цифры. В бытовке толпились люди: кое-кто не ушел домой после смены, не расходились и управленцы рудника — появлялся на доске новый квадратик с цифрой, люди бросались к доске, — что там, как?

На доску вывесили пятый квадратик; на первом значилась цифра двести, на последующих двух — двести пятьдесят, на четвертом — триста. Когда столпившиеся возле доски люди увидели пятый квадратик, снова обнаружили цифру триста, кто-то, не удержавшись, выдохнул в удивлении и восхищении:

— Ну-у, Кузьмич, в таку бергальску капалку, — тринадцать норм за пять часов!

У кого-то тотчас на всхриплости выплеснулось: «Ура!» — и внезапно это оказалось как бы подпалом, — взорвалось ликующее, бесшабашное «ура», казалось, лишь только одно оно, это короткое слово, могло в эту минуту выразить чувства людей, их восторг, напряженье и ожиданье: удастся ли, выйдет ли ударная, победная вахта у их товарища, старейшего бурщика?

Теперь доска, на которой продолжали отмечать выработку Косачева, мало-помалу перестала вызывать ту нервную суету, что проявлялась здесь, в бытовке, поначалу; даже то, что цифры продолжали показывать все возрастающую сумму выработки и девушке пришлось в спешке переправлять цифры на заготовленных квадратиках — не оказалось столь высоких наборов, воспринималось более спокойно, без летуче-прибойного рокота: тревожность, беспокойство за судьбу вахты отступили, стало ясно — Петр Кузьмич выстоял.

К концу смены, несмотря на ранний час и стужу, куржаком взявшую деревья и надстройки шахты (оттого вроде бы выбеленней казалось в утренней, еще державшейся темени, притушившей редкие звезды на небосводе), на стволовой площадке бурлило живое, подвижное человеческое море: люди двигались, отстукивали закостенелыми пимами, стараясь отогреть ноги; налет изморози белил брови, ресницы, усы и бороды, сахарно-узорчатой окантовкой отсрочивались глухо повязанные платки и полушалки на женщинах; над толпой, гомонившей и гудевшей, в разреженном воздухе плавало облако — от цигарок и от человеческого дыхания.

Набился народ и в бункер возле подъемника; здесь оказались и директор комбината Кунанбаев, и сутулившийся, как бы стеснявшийся своей громоздкости Сиразутдинов, и парторг комбината Андрей Макарычев, и почетные, заслуженные горняки: начальник рудника не упускал случая отличить людей, приветить, — явившись, он и пригласил за собой в бункер стахановцев рудника. Привели и нескольких седобородых бергалов, коротавших век на пенсии, и самого старейшего — Никодима Замятова, угнутого годами, с белой жидкой бородой, казалось, выцветшей в подземельях шахты, мелко подрагивавшего, как и его голос; семейный корень только живущих в Свинцовогорске у Никодима Замятова насчитывал за три десятка, и сам он был еще в добром, незамутненном разуме. Древние бергалы теснились теперь вместе под пыльной тусклой лампочкой, туго судили такое чудо: больше тринадцати норм за смену выработать!

Когда Петр Кузьмич вместе с Лёхой и Гошкой сел в клеть, он поначалу даже не подумал в усталости, гуле, какой ровно бы сбился навечно в икрах ног, жилах рук, во всем теле, что клеть стояла внизу не случайно, что их ждали, и та же клетьевая, полноватая женщина, спускавшая их накануне на горизонт, сказала: «Значица, с рекордом!» Защелкнув проворно переборчатую дверцу, нарушая все условные сигналы на подъем, затрезвонила во все колокола. Петр Кузьмич, достав вафельное полотенце, каким снабжала его всегда Евдокия Павловна, обтирая шею, грудь от обильного пота, уставился на клетьевую. Та улыбнулась.

— Герои! Каки таки правила?.. Чай, должны-от знать, что подымаемся! Мороз скаженный, рань вон кака, а народу набралось, что те на свадьбу.

— И соломенные женихи вот те… — мрачно отозвался Косачев, окончательно сознавая, что затея его, чтоб все было тихо-мирно, лопнула, будто склянка на морозе.

— Како соломенный, Кузьмич?.. Что надоть женихи! — отозвалась клетьевая, и лицо ее в обрамлении плотно повязанного полушалка отеплилось, сделалось миловидным.

Промолчал Петр Кузьмич, в неудовольствии запихнул полотенце под отворот брезентовки, подсознательно принялся, на ощупь отыскивая пуговицы, застегивать куртку: как ни привычен был за годы ко всякого рода чествованиям, а стеснялся прилюдно выставиться напоказ, стать предметом внимания. Покосился на ребят в потаенной пытливости — как они отнеслись к словам клетьевой, ее «трезвону». Лица у них измазаны, изъюлены грязными потечинами, Лёхино — курносое, дурашливое, в редких оспинах — скорее было сонливым, осоловело глядели глаза, обычно светлые, живые, красившие его перед девчатами, сглаживавшие его простоту; Гошкино — узко-вытянутое, осунувшееся, с проступавшими сквозь грязевой налет запалыми подглазьями — казалось даже меланхолично-рассеянным, точно бы он мысленно был вовсе далеко от того, что сказала клетьевая, что ждало их там, на поверхности, на-гора. У Петра Кузьмича нежданно скользнула догадка: «А ить, поди, о Розе Тулекпаевой, пострел, думку мекает», — но враз пригасил веселинку.

Позвякивая железно, поскрипывая в разболтавшихся соединениях, клеть вынырнула из черного подземелья, плеснуло тускло-желтоватым светом, и Петр Кузьмич, точно впервые оказался здесь, невольно прижмурился, и в этот момент — он вскользь, не увидев еще толпы, лишь уловил — мелькнула во взмахе чья-то рука, и громом, расколовшим все, ударил оркестр, смешав в единой силе звуки, моловшие, бившие воздух. Ухал одышливо барабан, звенела сверляще медь труб, в радости залились кларнеты, с басистой покладистостью вторили басы. Откинув звякнувшую дверцу, клетьевая успела сказать: «Ну, вота», то ли желая подчеркнуть, что подобру-поздорову доставила их наверх, то ли что там, внизу, говорила правду — ждали их, как Петра Кузьмича, шагнувшего вперед, подхватили многие руки, оторвали от земли, и с замершим, куда-то провалившимся сердцем он взлетел вверх…

Его подкидывали, ловили, слитные крики «ура» били в перепонки, вздымались над высокими взрывами оркестра. Петр Кузьмич хрипел, просил отпустить, но голос его, слабый, немощный, точно бы не был слышен, тонул в рвущихся всплесках оркестра, в перекатных, будто прибой, возгласах «ура».

Наконец его отпустили, и он, встав на ноги, слабые в дрожи, увидел: по проходу, который раздвигали, расступаясь, люди, шел Никодим Замятов, шатко, непрочно, ровно бы в качку по корабельной палубе; седая жидкая борода встряхивалась, подрагивали сухие губы в неустойчивой старческой улыбке; в красной оторочке век слезились напряженные кругляши глаз. От неожиданности Петру Кузьмичу даже показалось — чудится все: Никодима Замятова не видел давно, не слышал о нем ничего — жив ли, нет ли старый бергал, кто бедовал еще с Кузьмой Косачевым, отцом Петра, при «императорском Кабинете», а после и при «англицкой концессии». Вишь ты, живой, живой! В обрадованности оттого, что вот он, дед Никодим, ждал, когда тот подступится, преодолеет последние метры. И когда ощутил сухую и холодную руку Замятова, мелькнула вновь ладонь дирижера, и тотчас музыка оборвалась. Не выпуская руку Петра Кузьмича, слабо встряхивая ее, в тишине, вдруг зависшей до звона, сипло-дрожащим голосом Замятов проскрипел:

— Не посрамил, Петруха, не посрамил… Ни нас, ни отца свово. Бергаловска кость, а то б какие рекорды, — страмота б одна… — Ему было трудно говорить, да и Петра Кузьмича подмывало острое желание — побыстрей со всем закруглиться, поставить точку да разойтись, и он, в искренних душевных чувствах к старику и вместе испытывая неловкость от всего происходившего, обнял Замятова, стоявшего перед ним в тяжеловатом обвислом пальто, в собачьем расползшемся малахае, из-под которого реденько торчали седые волосы.

— Спасибо, Никодим Гордеич, на уважении! Така работа… да вот война, на нее…

И не договорил: опять зарукоплескали, оркестр заиграл туш, рассыпал короткие, торопливые «та-та-та», и Петр Кузьмич увидел: вновь задвигался народ, расступаясь, и там, в глубине, у дощатой стены, открылся стол под красным покрывалом, — к нему подходило небольшой, компактной группой начальство. «Знать, митинг!» — пришло Петру Кузьмичу, и в этот момент из группки, задерживая шаг, Андрей Макарычев сказал:

— Товарищи, пропустите к столу наших героев! И Никодима Гордеича, других вон старейших горняков!

Оглянувшись, Петр Кузьмич кивнул своим подручным, — Лёха с Гошкой по знаку бурщика, стараясь сохранять достоинство, стали продвигаться к столу.

Митинг открыл парторг рудника, болезненный человек, то и дело подталкивал простенькие очки, негромко говорил о том, что делалось на фронтах, о тяжелой обстановке, хотя под Москвой и «дали фашисту по зубам», перешел к вахте, сказал, что результат ее — достойный горняцкий ответ на победу Красной Армии под Москвой, это рекорд выработки, какого никогда не достигали на рудниках республики.

— Слава, товарищи, гвардейцу тыла Петру Кузьмичу Косареву! Его молодым подручным, обеспечившим рекорд! — заключил он, и его слова потонули во взрыве «ура», оркестр опять вскинул под дощатый свод копра бегучий туш, — звуки глохли вверху в вязком морозном воздухе.

Митинг оказался незатяжным, деловым: четверо выступило горняков, говорили скупо, без «размазывания», — доказал, мол, Косачев, что можно сделать, работая несколькими перфораторами, давали обещание дерзать самим, следовать его примеру — свинец нужен фронту, защитникам-бойцам Красной Армии.

— Что ж, товарищи, теперь слово нашему рекордсмену, герою нашему, Петру Кузьмичу! — с подъемом возвестил через стол парторг рудника и, подтолкнув запотелые очки, первым захлопал в ладоши, вызывая новый накат аплодисментов.

Когда рукоплесканья схлынули, Петр Кузьмич будто для крепости, для прочности, ровно это могло помочь, — ноги, верно, больше слабели от волнения, пережитого, — сунул голицы за пазуху (не припачкать красную материю на столе), оперся кулаками о край, сказал, преодолевая сухость во рту:

— Чё-от турусы разводить… Можна, выходит, работать на четырех перфораторах. Получилось, верна! И парни эти вот — не кисель, добрые бергалы выходют! Довольные мы, — чё тут грить! Што другие горняки в пример возьмут, на пятки почнут наступать. Оно, конешно, быстрее победу ковать станем. Так понимаю. Ну, а значица, все! Работать далее.

Отступил от стола на шаг к сгрудившемуся начальству, точно бы этим подчеркивая, что уж теперь-то конец всему, на этом точка, — даже подумав так, он уже не в яви, а как бы отторженно воспринял новый взрыв одобрительных хлопков, подкреплявших его слова. Глыбившаяся у стола фигура начальника рудника Сиразутдинова в полупальто с каракулевым серым воротником подалась вперед.

— Товарищи! Наши финансовые боги сюрприз приготовили: решили сразу и рассчитаться за рекорд — деньги на кон, как говорится.

Засмеялись, загалдели благожелательно. С краю стола, где больше сбилось женщин (вскользь Петр Кузьмич отметил — вроде была и Катерина), сорвались рукоплескания, оркестр снова отбил короткие «та-та-та», перед Петром Кузьмичом вынырнула кассирша Тоня с ведомостью и чернильницей-непроливайкой. Расписавшись, приняв толстую пачку денег, перевязанную крест-накрест нитками, подержал ее на весу, будто оценивая, что оно значит, — замусоленно краснели под спудом «тридцатки», сверху бледно желтели широкие «рублевки», — сказал в раздумчивости:

— Вахту-от мы стояли в честь победы Красной Армии под Москвой… Вота и пушшай на победу идут! — И Петр Кузьмич степенно положил деньги на покрытый красным ситцем стол, припечатал пачку рукой сверху.

— И я — на победу!

— И я…

Лёхина и Гошкина пачки — потоньше, похилей — легли рядом с пачкой старого бурщика.

— Вот и дело! В другой ведомости-от после подписи поставим, Тоньша, — проговорил Петр Кузьмич и подвинул деньги по гармошчато сбившемуся ситцу к оторопелой кассирше.

Лопнул, раскололся настылый воздух, — от смешавшегося, слитого грома аплодисментов, медью хряснувшего оркестра.

Катя торопилась с митинга домой: успеть проводить дочь в школу — из-за накладки смен не видела ее вторые сутки, — и заметила Верку Денщикову, плывшую по проулку навстречу. С тоскливостью подумала: спрятаться бы, укрыться, куда ей такой — в телогрейке, подшитых тяжелых пимах — встречаться с Веркой, принаряженной в шубейку в талию, на голове — цветной кашемировый платок, короткие теплые ботики на ногах. Невольно озирнувшись, поняла — прятаться поздно, да и некуда: голые, без деревца, палисады, заснеженный проулок, к тому же тут резко сузившийся, и встреча с Веркой, о которой в городе говорили как о шалой, легкого поведения бабенке, выходила неизбежной. И сама не зная почему, Катя остановилась на вихлявой, пробитой в снегу тропке, в растерянности, душевной тревоге и пустоте, будто там вмиг все сплыло, оттекло в ноги.

— А, Катьша! Чё уставилась? Аль нравлюсь? Но ить ты — не мужик, тоже, как я, — баба. Не-ет, уже не баба, забыла ить, — забойщик, бергалка! А мы, Катьша, все одно — бабы! Свою бабью стать да назначенье уметь держать, чтоб, дурочка, весело да легко жилось, — вон как надо! А тя, что рудничну лошадь… На чё похожа-то вон!

Она смеялась, чувственные ноздри тонкого носа поигрывали в каком-то своем, казалось, особом напряжении, не вязавшемся с горячительным, беспокойным блеском глаз, больших и темных, в обрамлении длинных, пушистых ресниц. Но и Верка сдавала: морщины в уголках глаз рассыпались двумя веерками, кожа под чуть наплывшим подбородком одрябла, на щеках — густо румяна, — все подчеркивало, что Верке не просто и не легко уж было держать прежнюю красу.

— Вижу, и тебе с красой твоей, Верка, потрудней стало! — вырвалось непроизвольно у Кати.

— С чего взяла? На мой век хватит: накрасилась, намазалась — марафет называется, — и, гляди, опять ягодка! Мужики липнут, что те осы на мед. Тока не плошай, — вот чё скажу!

Должно, она была настроена на легкий, беззаботный лад, хотела выговориться и потому лишь вскользь отреагировала на слова Кати, будто от пустяка, отмахнулась от них, — даже горделиво подбоченилась, уперев руки в бедра, отчетливо теперь округлившиеся завидной полнотой под шубейкой и клетчатой юбкой, верно, приобретенной на «толчке» у кого-то из эвакуированных, во множестве менявших, как знала Катя, вещи на кусок хлеба, меру кедровых орехов, рамку меда… Весь вид Верки сейчас говорил: «Ты что хочешь думай, а я себе цену знаю!» Катя с неприятностью отметила, что в тесном проулке, где они стояли, из-за палисадов уже выглядывали бабы, привлеченные их разговором. Тоже отметив любопытствующих и, должно, рассчитывая, что ее будут слышать, Денщикова продолжала, веселясь и явно куражась:

— А чё? Двух-от, будто на веревочке, и держу! Один хучь и жидковат и староват, — из хохлов будет Ейбоженька, — и чин малый, старшина, да зато придет, усы разгладит, пропоет: «Хто хочит сладко пить и есть, прошу напротив миня сесть». И, почитай, продсклад весь тут — пей, ешь! А другой, вишь ли, интеллигентный больно — интендант, господи прости, — так складно про книжки рассказывает да стихи читает. А уйдет, — гли, сигареты, батиста кусок, юфти раскрой… Сант-Клаус, мол. Ну, тот — Дед Мороз, по-заграничному, по-мерикански…

— Некогда мне слушать тебя, Верка, пойду, — сказала Катя без боли, нисколько не испытывая зависти к ней, скорее равнодушие, жалость.

— Чё уж так? Не любо? — Верка качнулась, вскинула правую бровь, сгоняя похмылку с припухлых, сочных крашеных губ; передернулись, вздулись ноздри, побелели в резких заломах. — Праведная, несь? Тоже ить двух на веревочке держишь! Ить братьев, Катька! Куда как поинтересней да погрешней!

Съежившись, будто от внезапного и неожиданного удара — игольчато кольнуло сердце, пресекло на миг дыхание, — Катя, не сознавая, что выйдет дальше, лишь с окатившей обидой выдохнула:

— Вот уж правда, язык без костей… Прикусила б его, Верка, коль не знаешь!

— А чё не знать? Все знают! И про учительку тож. Тут все повязаны… — И она грубо, раскатисто рассмеялась.

Обойдя ее, Катя торопливо пошла, сжавшись, слыша, как Верка еще кидала ей вдогонку:

— А чё? Ить и твой Костя не гребовал, хаживал еще до тебя, и Савка, твой братец… — И вдруг затянула нараспев: — Хто хочит сладко-оо пии-ить и есть…

Будто хлестали, стегали Катю не слова — ей чуялся бич, он сек, ожигал, и она ускоряла шаг, после бросилась бегом вдоль тесно сбитых темных домишек проулка.

Запалившись, выбившись из сил, она не заметила, как остановилась возле калитки, и поначалу не поняла, чья калитка, почему очутилась тут, с разносно ходившим сердцем, глотая воздух, увидела Матрену Власьевну — в кацавейке, с колотыми дровами, зажатыми в охапку. Та была возле сенец и, оглянувшись, узнала невестку, засуматошилась, отложив дрова на скамейку, семеня, шлепая старыми ботинками, поспешила к калитке.

— Батюшки-светы, чё с тобой? Чё?! Лица нету… Пойдем вон, пойдем! — И повела, поддерживая Катю, к скамейке, дрожа сама, усадила. — Вот так, вот так.. Кака еще беда?

— Верку Денщикову встрела… — Катя потянула с головы платок, будто он мешал ей. — Похваляется, маманя, будто не токо не брезговал мой брательник Савка, но и Костя тож! Вот как получается!

— Дак чё уж ты Костю! Мне — сын, тебе — муж как-никак! Не знаю, Катьша… Носит ее, шалую!

— Муж, говорите?.. Уж чего так! Правда другая: ни вдова, ни мужняя жена — боле года слуху-духу, письма нет… Какой уж муж? Какой?!

Покривились в обидной слезливости дряблые губы Матрены Власьевны.

— Побойся, Катьша! Можа, его и нет уж, а ты…

— Не верю, — живой он! Душа бы, знаю, подсказала! Другое чую. От баб слышала: и на фронте не теряются, как их там, — полевых жен, грят, заводят. — Она поднялась — опустошенная, с блуждающим, нездешним взглядом. — А я не каменная, чтоб все это слушать да выдерживать. — И пошла, качаясь, непрочно ступая по прихламленному подворью, потом оглянулась, на срыве повторила: — Не каменная! Не камен-нн-ая, слышите?!

Дернула калитку, мелькнула за редким штакетником телогрейка.

Тяжело и тоже непрочно распрямилась Матрена Власьевна, чувствуя, как свело поясницу, прошило, будто иглами; бледно-бескровные губы ее, стянутые, будто судорогой, шептали беззвучно: «Господь с тобой! Господь с тобой, Катьша…»

### ГЛАВА ВТОРАЯ

##### 1

Старожилы-москвичи не помнили, чтоб так лютовала зима, как первая военная. Сначала она, словно бы за какие-то предшествующие свои сроки недобрав и недодав по неведомым причинам, скопив силу, обрушилась на город снегами, выстелила пухом улицы чуть ли не по пояс, после же, будто злясь, бедуя на себя за такую щедрость, задышала северным ветром, сковала метровым льдом Москву-реку, застудила дома, улицы с горами-наметами у тротуаров.

Должно быть, не только из-за военной поры, близости фронта, передовой, частичной эвакуации московских заводов, фабрик вместе с людьми, но и из-за прочно и неотступно стоявших холодов улицы столицы казались пустынными, заброшенными: редко встречались горожане, закутанные в разные одежки, пробегали по улице недолго, юркали в подъезды домов, в вестибюли метро. Троллейбусы и трамваи ходили с большими перерывами, а когда репродукторы в промороженном воздухе объявляли: «Граждане, воздушная тревога, воздушная тревога… Всем в укрытья!» — жизнь и вовсе замирала, вмиг опустевали где попало стоявшие троллейбусы и трамваи, а после беспорядочно сброшенных бомб, рвавших контактные провода, взметывавших над землей покореженные трамвайные рельсы, движенье стопорилось надолго. Лишь дежурные команды МПВО были всегда наготове — убирали завалы, тушили пожары, нейтрализовали «зажигалки», засыпая их песком; без устали и перерыва патрулировали улицы воинские наряды — в полушубках, ушанках, валенках, с винтовками, — строго проверяли документы, пропуска у бойцов и командиров, подозрительных задерживали, отправляли в комендатуру. Замороженные, в инее, многоэтажные дома казались невысокими, придавленными к земле; от заклеенных косыми бумажными крестами окон, на отдалении чудившихся глазами с бельмами, веяло тоскливым ощущением пустоты, покинутости. Крыши больших домов щетинились стволами зениток, пулеметов; каменные надолбы, противотанковые ежи — сваренные автогеном куски рельсов — преграждали в несколько рядов улицы у Дорогомиловской заставы, Можайку, Волоколамку, Ленинградское шоссе; в смерзлой земле по берегу речного канала стояли зарытые в глубокие окопы зенитки и противотанковые пушки — они еще словно бы замерли в ожидании немецких танковых армад с Крюковского рубежа, хотя наступательный вал наших войск сбил, отбросил фашистов за Клин, за Ямугу.

По городу маршировали армейские команды, проходили длинные вереницы резерва — пехота в белых маскхалатах, артиллерия, танки, колонны груженных боеприпасами грузовиков, кавалерийские эскадроны, — вытягивались, змеились по артериям города в сторону западных застав. К ночи девушки-бойцы в шинелях и полушубках, будто на параде, плавно и величественно проводили по улицам, держась за оснастку, тускло серебрившиеся оболочками, вздувшиеся до невероятия аэростаты заграждения: к самой шуге неба взмоют они, зависнут в ночи их стальные ноги-тросы, невидимо встанут на пути фашистских «люфтваффе», рвущихся с бомбами во чреве к Москве.

Рассвет затевался холодным и сумрачным, не предвещавшим и в малой степени послабления мороза днем, и Куропавин, сойдя на Казанском вокзале, по Маросейке, Неглинной вышел к Большому театру. Покатая крыша, капители колонн, медная квадрига Аполлона, сам фронтон — заснежены; забит серым, запыленным снегом и скверик перед театром. Остановившись в замешательстве, — что делать, куда дальше идти? — он в фиолетовом, малопрозрачном воздухе разглядел, что в глубь скверика вела стежка, протоптанная, юлистая, различил у заметенного снегом куста сирени беседку, очищенную, зеленевшую облупившейся краской: кто-то, выходит, наведывался сюда, проводил здесь время. Куропавин ступил на эту тропку, балансируя чемоданчиком, цепляя за жесткий снег высокими подшитыми пимами, дошел до беседки и сел. За тот неблизкий путь от Казанского вокзала он, вышагав пешком, угрелся, почувствовал усталость и теперь, поставив рядом на снег чемоданчик, развязав под подбородком тесемки закуржавелой шапки, испытывал облегчение.

Однако тот вопрос — приедешь, что станешь делать, с чего начнешь? — не возникавший там, в Свинцовогорске, в суматохе и оглушенности отъезда, а позднее, за долгие дни неуютной, с пересадками, дороги сформировавшийся и болево бередивший, вновь возник в голове, разом заполнив ее, вытеснив все, что там гнездилось, и Куропавин вдруг испугался своей беспомощности: в самом деле, с чего начинать, куда толкаться? Тебя здесь никто не ждет, никому ты не нужен со своим бедствием, — здесь заботятся и думают о бедствиях и делах более значимых и весомых, жестоко и круто предопределенных — как вершиться самой истории, складываться судьбе народа, государства. К тому же он никого и не знает, у него нет ни одного телефона, и где ему приткнуться в огромном прифронтовом городе — неизвестно!

В волнении закурил, с раздражением отметив, что пальцы у него, когда вытаскивал папиросы, чиркал спичками, ходили ходуном, словно он только что испытал скверное, неприятное потрясение, и оборвал себя, резко и нелицеприятно, как умел делать: «Рассиропился! Кисель киселем, по тарелке мажь!.. Это еще не самое страшное, — живой, руки-ноги есть, голова на плечах, добрался в Москву… Вот только день разгуляется!»

Курил, затягиваясь глубоко дымом, чувствуя, как голову дурманило, покруживало, от голода посасывало в желудке: последние два дня в дороге перебивался хлебом, кипятком. И все же, несмотря на усилие сломить настроение, на курево, ослаблявшее остроту ощущений, самообладание, однако, возвращалось медленно, и он, как ни хотел сейчас выработать какое-то решение, — голова его, словно выморозившись, была тупой, невосприимчивой, — в конце концов перестал напрягаться, наоборот — расслабился, в ранней и квелой синеве бездумно блуждал рассеянным, бесцельным взглядом вокруг.

И не заметил, как там, в дальних клетках сознания, проклюнувшись, началась работа памяти, захватило давнее, тот вызов в Москву, по коррективам плана «Большой Алтай».

Тогда они сидели в кабинете с Портновым вдвоем. Тот пришел с папкой, в которой хранились материалы по «Большому Алтаю», — с ними знакомили лишь узкий круг людей. Куропавин два дня назад, достав папку из сейфа и передавая Портнову, сказал: «Ты — местный бергал, Алексей Тимофеевич, а тут — судьба родного края, да пожалуй, и больше, чем просто края».

Войдя и положив папку перед Куропавиным, устроившись по привычке с краю стола, Портнов заговорил не сразу, поворошил широкой, толстопалой ладонью коротко стриженные по армейским правилам волосы, — значит, не простые, не однозначные суждения вызвали прочитанные материалы. И Куропавин ждал, не подстегивая, не понуждая, и, чтоб заполнить паузу, не смутить товарища, в преувеличенной сосредоточенности закурил, затянулся до ломоты в груди.

— Да, согласен: судьба края и больше! — Портнов качнулся на стуле, выдернул пятерню из волос, и они, жестковатые, ежисто топорщились справа. — А больше — всей страны, ее, думаю, тоже судьба. Дело пахнет войной, фашизм нагло поднимает голову, — Франко, Гитлер, по-моему, подставные фигуры толстосумов-буржуев… На них, думаю, ставка в борьбе с нами, в войне против нас. Так что события могут грянуть скоро, опять в танк придется садиться. А планы на пятнадцать лет — перспектива, скажу!..

Шумно задышав, сморщившись, — было ясно, что он ломал себя, не желая до конца высказать какую-то мысль, — Портнов умолк, вперив невидящий, заторможенный взгляд в край стола.

— Пятнадцать лет, конечно, это перспектива, — поддержал Куропавин, искоса взглянув на Портнова, спрятав за папиросным дымом беглый взгляд, теперь уже решая понудить Портнова на откровенность. — Но… хорошо, раз партия, страна загадывают наперед, — чувствуем силу свою! А война, ты прав, может грянуть, и об этом не думать — значит, все равно что страусы, голову прятать в песок.

— Вот-вот! — подкинул Портнов, не меняя согбенной позы.

Куропавин, встав из-за стола, прошелся и остановился рядом с Портновым: выходит, надо было напрямую ставить вопрос. Он эту привычку второго секретаря горкома знал: не высказался с ходу, до конца, знать, что-то мешало.

— Ты, Алексей Тимофеевич, танкист, военный человек… Какое в случае войны, считаешь, будет иметь значение наш Свинцовогорск?

— Огромное! Уверен. Свинец, полиметаллы… — Пристальный, настороженно-вопросительный взгляд Портнова скользнул и остановился на Куропавине. — И потом… география, глубина страны! Стратегическая тоже важность.

— Вот и я думаю, — выдержав его взгляд, сказал Куропавин и пошел на свое место, за стол. Сев, продолжил: — А план же предусматривает перспективу, но — дальнюю, а вот с ближней… по-моему, надо разобраться, внести коррективы.

— Согласен! На все сто процентов! Это и беспокоит — журавль в небе неплохо, но синица должна быть в руке.

— Соображение такое, Алексей Тимофеевич, — выйти с предложением в развитие этого плана… Скажем, первый шаг: построить новую шахту на Соколиной горе, расширить обогатительную фабрику, пристроить к ней цех, провести модернизацию свинцового завода… Как думаешь? Собрать, посоветоваться, — руководителей комбината, управления Шахтстроя?

— Чего ж, дело! — настороженность смешалась в глазах Портнова, они возгорелись.

— Значит, комиссар, считаешь — дело? — переспросил, тоже теплея, Куропавин, глядя, как крупная голова Портнова закивала веско и согласно. — И если поддержат и комбинатовцы, шахтстроевцы, — выходим с предложением вплоть до Москвы?

— Как сказали бы танкисты: цель есть, остается «по газа́м»!

— «По газам»… — задумчиво повторил Куропавин и вновь поднялся с папироской, зажатой в пальцах, подошел к окну, в приливе радости думая не впервые, что повезло ему с Портновым, — ладом, без скрипа все решалось, и что во внешней, кажущейся простоте Портнова больше открывались глубина, основательность, крепкая жизненная закваска этого человека. Отвел желтую штору и в удивлении, словно бы впервые такое видел, придвинул лицо к оконному стеклу. На улице — весенний, весь какой-то синий и чистый вечер. Днем же было тепло, зазеленело, топольки перед окнами пустили клейкие листочки, а вот белки́ на Ивановом кряже еще не сбросили снеговые шапки, однако с каждыми сутками те заметно убывали, подтаивали снизу, и в обед, возвращаясь с Соколинского рудника, куда и ездил, чтоб кое-что прикинуть, обговорить с горняками по плану, он увидел: снеговые вершины уже не смахивали на шапки-малахаи, скорее — на кургузые шлемы. Тогда же и прихлынуло это чувство — явилась весна, первая его весна в Свинцовогорске, и сладостный клубок подкатился к сердцу, разлился влажным теплом. Сквозь стекло отметил: над Ивановым кряжем, над первым зубцом «трех братьев», вспыхнула звезда, мерцала зеленовато, прерывисто, будто набирала силу, чтоб запламенеть, сиять ровно. Тот дневной сладостный комок снова отозвался у сердца, но хрупкой, неотчетливой тревогой.

— Неужели все же война? — проговорил он не оборачиваясь, размышляя вслух сам с собой. — Фашистское государство в Германии, путч Франко в Испании, японские милитаристы открыто грезят о «Великой Японии» — реальные и грозные приметы? Должно, прав ты, Алексей Тимофеевич: пробовали силы для серьезной схватки! Думали, глиняный колосс сам рухнет, а он — не колосс, не глиняный тем более, не рушится, стоит да еще, назло врагам, крепчает. Н-да, в невеселую лирику ударился!.. — Обернулся к Портнову. — Что ж, в долгий ящик откладывать не будем — завтра и соберем кого следует для разговора. Так?

Кивнул Портнов, в удовлетворении даже сморгнул глазами.

…Расчеты были готовы, все в короткой емкой справке представлялось логичным, выгоды — явными и бесспорными, а главное, они достигались за полтора-два года. И еще одно виделось Куропавину веским аргументом в пользу их предложений, радовало его: предварительные расчеты показали, что затраты на реализацию проекта составляли около одного миллиона рублей. «Не пятнадцать же, не пятнадцать!» — с мальчишеской непосредственностью, весело оглядывая всех приглашенных на заключительное рассмотрение записки, восклицал он и, закурив, откладывал папироску в пепельницу, забывал, раскуривал другую.

Позвонил в Алма-Ату секретарю ЦК республики Мирзояну, рассказал о замысле, общих соображениях, с веселым рокотом добавил:

— Вот сидим, Леон, в пятый раз рассмотрели справку, — понимаем, сюрприз, но принимай!

— Давай, Миша, высылай! Что-то в таком замысле есть, поглядим.

Прошла потом всего неделя — Мирзоян сам позвонил:

— Все ушло в Москву. Ничего не меняли, считаем дельным предложение. И своевременным. Учитываешь обстановку, Миша. Важно! По телефону сказал секретарю ЦК об этой стороне дела, о важности.

— Ну, спасибо, Леон.

— Не торопись! Посмотрим на реакцию в Москве. Будем отстаивать. До свидания.

В будничной непростой круговерти — выправляли и налаживали горизонты после обвалов на Соколинском руднике — Куропавин не сидел в кабинете, мотался на свинцовый завод, аглофабрику, «Ульбинку», влазил во все дотошно, въедливо, постигал механизмы производства, взаимосвязи, даже забыл, что их расчеты, их справку глядели где-то в Москве и как еще отнесутся — бабка надвое сказала; однако, будто уже речь шла о деле бесспорном и решенном, на свой страх и риск настраивал людей, подвигал делать подступы, заделы, верил: реализация их предложений не за горами.

В один из таких дней заведующая общим сектором разыскала его по телефону на руднике:

— Получена телеграмма, Михал Васильевич… Из Москвы.

— И что?.. — лишь усилием воли сдерживаясь, чтоб не вскрикнуть, спросил Куропавин, и все же сердце сбило такт, захолодило грудь.

— Вам, Ненашеву и начальнику Шахтстроя явиться в Москву.

В приемной секретаря ЦК, куда они вошли втроем, к их удивлению оказался Буханов, бледный, кажется, чуть похудевший, с опалыми, но до синевы выбритыми щеками, поднялся в заметной неловкости, суетливо кивнул — плохо лежащие на большой голове волосы гривасто вскинулись. Секундное колебание коснулось Куропавина: подойти поздороваться или тоже обойтись кивком? Переломил себя, ступив вперед, пожал руку, знакомо влажную, размягченную, мелькнуло: в конце концов не подлец и не враг — безвольный, неспособный человек, только и всего.

Их троих пригласили в кабинет, а Буханова попросили еще подождать. Распахнулась высокая дверь, и Куропавин тотчас увидел — секретарь ЦК стоял у ближнего конца длинного стола, а на стуле, спокойно и вольно, сидел незнакомый, еще довольно молодой человек с острым и упрямым взглядом: Куропавин подумал, что секретарь ЦК не изменился; открытая, ото лба лысина не старила его, а черные усы были пышными, аккуратно подстриженными. Что ж, встречались, виделись много раз: он, Куропавин, до Семипалатинска работал в профсоюзах, близко сталкивались, когда вырабатывали первые нормативы и расценки на угольных шахтах.

Подойдя, тот поздоровался — пожатие было крепким, уверенным.

— С приездом, товарищи. — Взяв Куропавина под локоть, подвел к сидевшему незнакомому человеку. — Вот свинцовогорцы! Знакомьтесь. Это Михаил Куропавин. Он у нас большим доверием, скажу, пользуется. А это товарищ Заломин, наркомом советской цветной металлургии назначается. Значит, ваш нарком. — И подчеркнуто, с заметной чеканностью сказал Заломину: — Так что помогайте свинцовогорцам всячески. — Обернувшись и упористо, из-под темных бровей оглядев стоявших чуть в отдалении Ненашева и начальника Шахтстроя, перевел прямой взгляд на Куропавина. — Есть замысел… Товарищей, прибывших с вами, представите потом, а сейчас — к столу, рассказывайте! Хотя мы и получили вашу записку, расчеты к ней.

Стараясь быть точным и предельно кратким, Куропавин изложил смысл предложений, взглядывая иногда на спокойное и даже будто непроницаемое, удлиненно-бледное лицо наркома, оказавшегося напротив, через стол, и вместе подспудно Куропавина бередило: что-то замышляется здесь, ведь не зря же в приемной оказался Буханов? Да и оброненное как бы между прочим секретарем ЦК — «есть замысел» — обретало грозное значение, таило подвох. Возможно, возникшая тревога заставляла Куропавина быть собранным, кратким, — закончив, он взглянул на секретаря ЦК, однако не уловил в спокойном и открытом взгляде ответа на свой вопрос.

— Ну что, кажется, дельно, — сказал тот, как бы в удовольствии подвигавшись на стуле. — Докладывал товарищу Сталину — предложено вынести на Политбюро. Завтра и поставим ваш вопрос. Придется задержаться, товарищ Куропавин, — потребуется проект постановления подготовить. Так что устраивайтесь, в приемной по всем вопросам помогут.

Куропавин поднялся, полагая, что беседа исчерпана и, выходит, появление Буханова все же никак не связано с ними. Встали и Ненашев с начальником Шахтстроя Спекторовым.

— Не всё еще… — остановил движением руки секретарь ЦК.

Пройдя к дальнему концу стола, он нажал кнопку, и Куропавин, не оборачиваясь, понял, что в кабинет вошел Буханов. Возвращаясь вновь на свое место, секретарь ЦК сказал, должно быть, Буханову: «Проходите, проходите!»

— Ну вот, товарищ Куропавин, директор комбината… Надеюсь, виделись в приемной?

— Виделись, — сдержанно, чувствуя, как пережало горло, ответил Куропавин.

— Теперь представьте нам с наркомом ваших товарищей, в том числе и товарища Буханова… — И кивнул. Легкая, какая-то поощрительная веселость промелькнула в его глазах и загасла.

Лишь секундная скованность, даже ровно бы выветренность вступила в тело Куропавина, в голове возникло: «Не растекайся по древу… Коротко, самую суть! С Буханова и начни». Повернувшись, встретил теперь бурячно-взопрелое, рябившее от бисеринок пота лицо недавнего директора комбината и — странно — ощутил успокоенность.

— Буханов Алексей Фадеевич. — И с протяжкой спросил будто самого себя: — Что сказать? Неплохой человек, точнее можно и так — очень неплохой… — И отметил: секретарь ЦК понимающе кивнул. — Начальник Шахтстроя Спекторов Александр Ильич, тоже человек хороший и… организатор. Ненашев Дмитрий Николаевич, директор свинцового завода, — и руководитель дельный, и человек прочный, надежный. Вот, если коротко.

— Ясно! — с внутренними переливчатыми нотками подхватил секретарь ЦК, и Куропавин по этой интонации понял, что тот все уловил. Жестом руки секретарь ЦК предложил всем садиться, сел и сам. — А мы получили жалобу, товарищ Куропавин: зажимаешь руководителей, дохнуть самостоятельно не даешь. Товарищ Буханов, пожалуйста, давайте!

Краснота на лице Буханова как бы уплотнилась, взялась пунцовостью, и он в привычной суетливости поднялся, и Куропавин вдруг в непрошеной жалости, отодвинувшей то неудовольствие, точнее даже раздражение, вызванное неожиданной встречей с Бухановым, с участием подумал: «Уж хоть бы дельно сказал, выдержал бы…» Глаза Буханова вперились в стол.

— Имейте в виду, я как директор комбината не существовал. Стал с самого начала вроде инструктора у товарища Куропавина: утром докладываю, вечером докладываю о делах на комбинате. Никакой самостоятельности, будто в обручах зажат. Считаю такое положение ненормальным.

— Так. Понятно. Все у вас? — спросил секретарь ЦК, вскинув брови, изучающе-остро скосив взгляд, и, получив ответ: «Все», — сказал: — Садитесь! А что вы скажете, товарищ Спекторов?

Сухоликий, лысеющий, с рыжеватыми подпалинами на висках, Спекторов хриплым от прокуренности голосом сказал твердо:

— Считаю товарища Куропавина опытным и зрелым партийным работником. Умеет руководить! У нас, в Свинцовогорске, такого секретаря не помню, не знаю. Но… есть и зажимы, скажу прямо. — И Спекторов замолчал, открыто взглянул на собеседника.

— И у вас все? Так? — Секретарь ЦК улыбнулся, перевел взгляд с Ненашева, прочно, по-бергальски сидевшего за столом, на Куропавина. — Товарища Ненашева обойдем, не дадим слова: боюсь, вовсе хвалить секретаря станет, получится по басне о кукушке и петухе… — Он теперь рассмеялся весело, всем лицом. — Пусть уж лучше сам секретарь горкома скажет, что может, в свое оправдание!

У Куропавина тоже полегчало на душе: понял, что «атмосфера» всецело складывается в его пользу — ни Буханов, ни Спекторов ничего по существу не сказали, тем более худого или поразившего его, хотя примешивалась и грусть: «Все же, выходит, тебя не оценили до конца, считают «зажимщиком»! Добро бы один — Буханов, а то вон и Спекторов согласен».

— Все верно говорят! Зажимаю, требую докладывать. Опровергнуть сказанное не могу! Только вот один вопрос к ним… Почему так делаю? Пусть ответят, — такой характер? Зажимщик по природе? Власть люблю? Вот, например, хотел, чтоб Буханов…

— Ну как, товарищ Буханов? Отвечайте! — Улыбчивость не сходила с лица секретаря ЦК.

— Да нет, не то чтобы… — Буханов задвигал тяжелыми руками по полированному столу. — Не могу этого сказать…

— Хорошо, товарищ Буханов. — Секретарь ЦК приподнял левую бровь. — Скажите, как работает ваш Соколинский рудник, каким способом идет там выработка руды?

Запыхтел, нервно заерзал Буханов, будто ему под стул подсыпали ненароком горячих углей, вытащив большой мятый платок, отер распаренное лицо. Путано принялся объяснять, как работает рудник, смешал в одну кучу методы добычи руды. Нарком спокойно поправил:

— Золотой прииск — не полиметаллический рудник. Так на золотом ведут добычу. Видно, не освоился еще товарищ Буханов! Вы же с золотого прииска назначены?

— Да! Точно так.

— Давно на комбинате в Свинцовогорске?

— Ну да!.. Нет, всего год. Вернее — полтора…

— У меня значится, — нарком заглянул в бумажку перед собой, — два года без одного месяца.

— Ну да!.. Ну да!..

Взгляды секретаря ЦК и Куропавина встретились, и Куропавин, будто въяве, прочитал за веселым блеском: «Ну, теперь до конца понимаю твою характеристику — «неплохой человек»!». Бесики в глазах секретаря ЦК погасли, и он неспешно взглянул на Буханова, разопрелого, будто после парной, в замешательстве примолкшего, потом на Заломина — умное, тонкое лицо наркома отражало полное понимание происшедшего; с наркома — снова на Куропавина, и что-то тяжеловатое, напористо-свинчатое ворохнулось в глубине глаз, и он спросил уже по-деловому, коротко:

— Ваше мнение?

— Я уже говорил, — выдержав взгляд, ответил Куропавин, — неплохой человек Буханов, но, прошу извинить за вольность, комбинат для него — шуба не по плечу.

— Что предлагаете?

— Есть на комбинате молодой специалист… Казах. Товарищ Кунанбаев, — его будем представлять.

— Что ж, национальные кадры воспитывать, поднимать — задача партийных органов. Соображения доло́жите после. Все свободны!

…Сейчас Куропавин вспомнил: и постановление было принято, и они с Ненашевым, оставшись еще на три дня в Москве, участвовали в его выработке, однако исполниться тому постановлению, стать реальностью не было суждено — тогда закладку шахты «Новая» начали, но грянули события по освобождению областей Западной Украины и Белоруссии, а после — почти без передышки — белофинны вероломно взломали границу на севере, — разразилась затяжная «финская кампания».

##### 2

Синие морозные тени на снегу за кустами сирени, облепленными белыми шапками, за кольцевыми всхолмиями — очертаньями запорошенных цветочных клумб скверика — таяли и растворялись будто с неохотой: январский, с ледяным поземистым дыханьем день восходил нелегко, казалось, сознавая, что ничего хорошего, доброго он в общем-то не мог принести и подарить людям, этот очередной военный день, кроме тяжелых боев на бесконечно протяженном фронте от Кольского полуострова до Ростова-на-Дону, кроме смерти, разрушений, судорожно-напряженных вахт у станков в тылу, замороженно-пустынных деревень и городов на огромных просторах России. Многое знал он, Куропавин, о многом догадывался там, в Свинцовогорске, однако за эти две недели, добираясь в Москву, вдосталь насмотрелся: станции, забитые эшелонами — с войсками, госпиталями, заводским оборудованием, разбросанные на тысячи километров «пятьсот веселые» поезда — длинные, из разномастных теплушек, с эвакуированными людьми, а ближе к Москве и вовсе — разбитые, в руинах поселки, города, вокзальные постройки.

Именно подъезжая ближе к Москве, с перерывами, нудными и долгими задержками, он все больше постигал масштабы войны, той обрушившейся военной напасти, — простаивал, если удавалось протиснуться к окну вагона, в захолоделости, немоте вглядывался в буйство беды, в порушенную размеренную жизнь, в суетную, как ему чудилось, бессмысленность теперь всего происходящего; отступал от окна, пристраивался на вагонную лавку, опустошенный и придавленный, погружался в невеселые и замедленные мысли, булыжно-тяжело, до ломоты ворошившиеся в голове. Он сознавал, что удручающее состояние возникало, возможно, из-за ограниченности, односторонности им увиденного, с болью воспринятого и, значит, далеко не объективного; знай он шире, полней складывавшуюся ситуацию войны, выпади ему случай вознестись над землей, окинуть с высоты раздвинувшимся взглядом панораму вершившегося на тех огромных просторах фронта и страны, он бы по-другому, верно, все воспринимал и расценивал; от этой же ограниченности, тяжких дорожных сцен, человеческого горя, несчастий, с какими столкнулся, какие увидел, Куропавин страдал затяжно, необоримо.

Сквозь страданья, каменно-грузные размышления пробивались, отдаваясь саднящей болью, иные мысли: «Зачем ты едешь? Кто тебе поможет в этой всеохватной войне, гигантскими клещами стиснувшей страну? Кто?! Кому сейчас дело до Павла, твоего сына, что с ним и где он, когда идет чудовищная сеча, гибнут тысячи, десятки тысяч людей? Ты же знаешь — лес рубят, щепки летят».

Тогда в своем кабинете, в горячке после обрушившегося сообщения, он ухватился, словно утопающий за соломинку, за те, быть может, случайно слетевшие с языка Белогостева слова: хочешь — поезжай в Москву, потолкайся, авось какие концы удастся обнаружить. Однако ни он, ни Белогостев в ту минуту не представляли и на йоту, что реально встанет за тем в горячке принятым решением, на что Куропавин обрекал себя, и он, далеко не слабовольный, не умевший пасовать перед трудностями, не раз за дорогу к Москве доходил до крайности, до растравлявшего всю его решимость вывода: «Зря, зря пустился в бессмысленную, никчемную затею! Откажись, пока не поздно, возвращайся назад, восвояси, — считай, судьба твоя, планида такая!..»

Не раз был на грани — взять чемоданчик, сойти на очередной станции или разъезде. Чашу весов перевешивало другое. «А «Большой Алтай»? Оставить, не будоражить? Не более других, мол, надо? Да и не тебя, не тебя это будет касаться, если с Павлом так, если все правда! Может, может! Значит, успокойся, смирись?.. Н-да, удобно выйдет, покладисто, гляди, Белогостеву потрафишь! Вот только ты ли это будешь? Ты?!»

И сламывал себя, терпел долгую, отмеченную лишениями дорогу, ноющую боль сердца от всего, что представало глазам.

Кажется, с неторопливым рассветом мороз собирался покрепчать, закрутить пуще — вдоль Охотного ряда, зажатого заиндевелыми, в дымке домами, от взгорья, на котором лепился Политехнический, дохнуло резко, терануло будто щепой-дранкой по щекам, знобистая свежесть вползла под пальто, и Куропавин зябко поежился. Тотчас ощутил: пока сидел в зимнем, забитом снегом скверике, пока память, навеяв прошлое, приковала к скамье, ноги в подшитых пимах замерзли, отозвались ломотной болью. Пресекая затяжную работу памяти, выбираясь как бы из глубокой воронки, подумал, что так и не знает, с чего начать, куда толкнуться; да и реально встало: давно уехал из Москвы, кто из прежних знакомых остался — неизвестно, идет война, всех поразбросало, развеяло. Не к секретарю же ЦК сразу толкаться? Да и не выйдет: не так-то просто к нему допустят, а как позвонить — он не знал. И все же решил: именно к нему надо найти ход — тогда ведь через него шли коррективы к плану «Большого Алтая», он все знает, проще будет разговаривать…

«Н-да, что будет у тебя с Павлом — темный лес, а вот «Большой Алтай», выходит, главное, сама судьба тебе предопределила. Так что — «чудить», другого не дано! Семь бед — один ответ».

Встав со скамьи, чувствуя, что сидеть дольше на холоде нельзя, выбрался по тропке в снегу и, держась ближе к домам — низовое дыханье ветра калило мороз, прижимало к строеньям, — пошел к Старой площади. Пройдя Политехнический музей, очутился возле памятника защитникам Плевны, забитого густо снегом, в шероховатой изморози, перешел наискосок площадь, подступил к тому самому подъезду, в который три года назад впустили их с Ненашевым и Спекторовым, Люди — штатские и военные — в полушубках, шинелях юркали с мороза торопливо за высокую массивную дверь. Куропавин рассеянно смотрел на скрывавшиеся в подъезде фигуры, все больше приходя к выводу, что затея его никчемная, пустая, что долго на ветру и холоде не выдюжит, придется добираться на Фили, к дальней родне Галины Сергеевны, оставить чемоданчик, а уж после искать серьезные и надежные подступы. На него, пожалуй, не обращали внимания — мало ли что, стоит человек с чемоданчиком, — и Куропавин, уже сказав себе: да, поедет на Фили, — еще стоял по инерции, ежась от знатной на открытом месте наждачно-пронизывающей стужи, перетаптывался с ноги на ногу.

От Китайского проезда поднялась «эмка» со светомаскировочными козырьками на фарах, совсем новая, остановилась у подъезда — Куропавин лишь скользнул по ней взглядом, тотчас пристальнее стал разглядывать группку подходивших с другой стороны людей, и в этот миг какое-то властное побуждение подтолкнуло его взглянуть на того, кто выходил из машины. И увидел: человек в защитной бекеше с мерлушковым воротником, в мерлушковой же шапке, кожаных сапогах, высокий, угадывалось — сухопарый под бекешей, ступил на утрамбованную снежную корку поверх брусчатки, хлопнул дверцей машины, что-то сказав шоферу, на короткое мгновенье повернул лицо. Будто выстрелившая игла пронзила Куропавина: «Охримов?! Федор Демьянович? Секретарь Владимирского губкома?» Во взвихренности, забыв в секунды всё — сомнения, промороженность на пределе, — Куропавин рванулся наперерез «эмке» перед самыми фарами с защитными козырьками.

— Товарищ Охримов?! — вырвалось оглушающе громко над площадью.

Человек в бекеше, задержав шаг, выпрямляясь, оглянулся, — светлые брови сошлись на морщинистом темном лице, глаза близоруко, непрочно щурились.

— Да, точно, — отозвался он чуть окающим баском.

Их разделяло всего несколько шагов, и Куропавин в разогревшем его вдруг возбуждении одним духом преодолел это расстояние, оказался рядом, горячась, сказал, видя, что Охримов еще не узнавал его:

— Куропавин. Небезызвестный вам…

— Глаза, глаза подводят! — засуетился тот, больше окая. — Думаю-гадаю: ошибаюсь или нет? Очки ношу, стекла — что танковая броня…

Рукопожатие его было сильным, руку Куропавина не отпустил, удерживая в своей, — добрый знак.

— С чемоданом, значит? Тоже война кидает? Ждешь кого-то?

— Нет, сложней… Приехал по делам, непростым, а ткнуться не знаю куда и к кому.

— Вон! Загадки, выходит? Знал — в Свинцовогорске ты, Михаил Васильевич, и дела у тебя неплохо идут. — Охримов, глубоко щурясь, отчего морщины разом делались заметней, грубей, оценивающе уставился. — И так и не знаешь — куда и к кому? А старый партиец…

— Знать-то знаю, Федор Демьянович! К секретарю ЦК бы надо, да как? А по второму делу — о сыне, и точно не знаю.

— Ну, пойдем, — кивнул в сторону подъезда Охримов. — Партбилет при себе?

— При себе.

В просторном кабинете с сейфом, с широкими окнами Охримов в защитном френче и защитных галифе, в сапогах — на худой его фигуре полувоенная форма выглядела великоватой, не по нему сшитой, — расспросил подробно и основательно, сказал, что сам он занимается «мобилизационными делами людских и материальных ресурсов», басовито и простуженно прокашлялся, пшенично золотившиеся брови, всползнув на высокий, в складках лоб, замерли в напряжении. По давней, не исчезнувшей за годы привычке помял костистыми пальцами выбритый лопатчатый подбородок: выходит, услышанное от Куропавина повергло его в серьезные раздумья.

— Может, сложно, невозможно? — поспешно сказал Куропавин в запоздалом раскаянье: зря обременяет своими бедами Охримова, вынуждает заниматься ими. — Буду сам, Федор Демьянович, искать подступы.

— Деликатным стал не в меру? — скорее равнодушно прогудел тот, пошевелив бровями, скосившись и отстраняясь от стола. — Ищу мысленно, с какого конца подступиться к твоему личному делу. По второму проще: секретарь ЦК любит, когда к нему старые знакомые обращаются. Да и я могу подключиться, это и моих обязанностей касается… Вот подожди-ка! — И потянулся, сламываясь худой фигурой, к подставке, забитой телефонными аппаратами.

…Спустя полчаса Куропавин уходил: в кармане лежало направление в гостиницу на Пироговке, а «эмка» Охримова должна была сначала отвезти его на Спасскую в какое-то учреждение. Охримов лишь сказал: «Там тебе, будем надеяться, помогут», и Куропавин понял — интересоваться о сути учреждения не имеет смысла. Он прошел вверх по лестницам, мимо двух или трех часовых, которые сверяли его партбилет с талоном, отыскивая талон в стопке, после, проколо́в, нанизывали бумажные квадратики на железный стержень. Наверху, у последнего часового, его встретил в аккуратной форме военный, проводил за массивную дверь, в пустую комнату, попросил присесть, вернулся не один, сказал: «Вот товарищ займется вашим делом» — и кивнул на другого, невысокого и плотного, явившегося вместе с ним. Этот, пригласив к себе, к столу, подробно расспросил, что Куропавин знал о сыне, куда и когда его перевели, откуда приходили последние письма, поинтересовался и шифрограммой, что о ней знал Куропавин; все записывал, а после протянул на узкой бумажке номер телефона, четко и повелительно сказал: «Звонить через три дня».

Черные зрачки у него, большие, расплылись чуть ли не во все глазное яблоко, и оттого, верно, Куропавин, объясняя ему то немногое, что знал о сыне, заглядывал в глаза в надежде уловить хоть какую-то реакцию, намек на ответ — что ему ждать, — однако не отмечал в них ни малейшего движения: глаза, казалось, были неживыми, затверделыми, все сокрыто в темных их недрах, сокрыто под спудом.

Уже взяв бумажку с номером телефона, вставая, Куропавин отважился, спросил:

— Как вас звать-величать?

— Это неважно, — уклончиво и ровно ответил тот.

Куропавин тогда оказался привязанным к Москве, к гостинице: Охримов, прощаясь, сказал, что «поднимет» постановление по «Большому Алтаю», потребуются какие уточнения — сам разыщет его в гостинице, и Куропавин старался меньше покидать номер, а если случалось уйти, предупреждал горничных, когда вернется.

Однако Охримов не звонил, не искал его, хотя Куропавин уже надоел горничным, дежурным по гостинице, допытываясь на дню по несколько раз, не разыскивали ли его, нет ли каких ему вестей, и, кручинясь, подумывал, не изменился ли Охримов, не стал ли за эти годы другим — необязательным, своего рода дипломатом, — сказать, пообещать, а там-де время выветрило, запамятовал, какой спрос. И все тверже зрело: вот выждет срок, пройдут три дня, когда должен позвонить о Павле, а после сам будет толкаться, прорвется в ЦК — известно, на бога надейся, а сам не плошай. На четвертый день, с трудом дождавшись, когда время только-только перевалило за девять, он, оглушенный от решимости, что сейчас позвонит, достал из кармана бумажку, на разом ослабевших ватных ногах спустился к стойке администратора. В голове стучало: «Сейчас, сейчас тебе скажут, подтвердят ту шифрограмму, тогда и всем твоим «чудачествам» разом конец. Ко-не-ец! Не до начинаний будет — складывать придется полномочия. Пойдешь и заявишь в ЦК сам, намек Белогостева тебе понятен: «А вот плен, да если подтвердится… сам понимаешь ситуацию… Нелегкая. И для тебя, и для меня, считай…»

Трубка телефона показалась грузной, будто гиря, и, пока набирал номер, приладив бумажку, уши заложило, точно бы под прессом, топкий до писка звон вступил в голову, и свой голос он не узнал, когда сказал:

— Здравствуйте! Куропавин говорит.

В боязни ничего не разобрать голос различил слабо, точнее, догадался, что он принадлежал тому, с черными расплывшимися зрачками, сотруднику, принимавшему его, — он, кажется, тоже ответил «здравствуйте», а уж после сказал:

— Вы могли бы приехать?

— Приехать, говорите? К вам приехать?.. — захлебисто, напрягаясь, чтоб понять — так ли расслышал и что может крыться за теми словами — доброе иль зловещее для него, наконец смекнув — была не была, напрямую спросил: — К чему быть готовым?

— Приезжайте! — не отвечая на его прямой вопрос, веско предложил тот. — От часового позвоните.

И трубка замолкла. Вешая ее, Куропавин ощутил противную, неостановимую дрожь, даже с трудом попал в вилку рычага, подступила боль в груди, а в воспаленно-распертой голове, обжигая ее, билось: «Все, все, все!.. Было бы хоть что-то, хоть самое малое доброе известие, — намекнул бы, дал бы понять. Дал бы, дал!» Администратор, пожилая седая женщина, поверх стойки взглянув на него, на меловое, бескровное лицо, даже привстала со стула, спросила с протяжкой: «Вам плохо?» Язык его задеревенел, и Куропавин, механически, с трудом ответив: «Побуду в номере», неожиданно осознал, что да, ему лучше отлежаться, перебыть какое-то время в номере. Он настолько разволновался, нервы его расшалились, — по лестнице еле поднимался: подкашивались ноги, и боль, как бы теперь разлившись по всей груди, отдавалась при каждом шаге, и Куропавин с трудом доплелся до номера. Сосед его, директор танкового завода на Урале, свежеиспеченный генерал (в Москве ему и объявили, переодели в форму), что-то складывал в портфель, собираясь по своим делам, оглянулся, когда вошел Куропавин. Выпрямился, отодвинув портфель по столу, и седеющие широкие брови его в неудовольствии подвигались: он знал в общих чертах беду Куропавина, знал, что тот как раз и спускался к телефону, а вот явился — лица нету, и шагнул к Куропавину, встряхнув округлым брюшком под гимнастеркой, стянутой новеньким ремнем.

— Скверно?

Только присев на кровать — было такое чувство, что не успеет, осядет на пол, — Куропавин лишь после этого поворочал языком:

— Кажется, да.

Покрутив головой, словно что-то ища или вспоминая, сосед легко, несмотря на комплекцию, повернулся, шагнул к шкафу, погремел на полке, с каким-то странным оживлением говоря:

— Э, так нельзя! Нельзя… Вот сейчас! Есть средство, надо снять напряжение, перегрузку нервов… — Поллитровка с зеленой довоенной этикеткой взблеснула в его руках, он ловко поддал тяжелой ладонью в дно бутылки, вытащил почти полностью вылезшую от удара пробку, налил в граненый стакан, протянул: — Вот давайте-ка!

Куропавин попробовал было отказаться, — мол, не тот случай, но вяло, с апатией, которая теперь точно бы втекла в каждую клетку тела, однако после настойчивого, почти приказного требования соседа, морщась, с остановками выпил водку, и жгучий клубок тотчас вспух внутри, растекался, впивался сотнями игл в животе. Выложив на стол кусок колбасы рядом с бутылкой, сосед сказал как о решенном, не подлежащем обсуждению деле:

— Вот тут все! Выпивка, закуска. Еще разика два по столько и — спать! Как рукой снимет, не то это первая бомба по мотору… — И он постукал крупным тяжелым кулаком по левой стороне груди. — А я, к несчастью, должен в Совнарком.

Разомлелость, теплота вступили во все тело. Куропавин пожевал жесткую пересохлую колбасу. Сосед-директор ушел, сказав напоследок, что вернется как раз к тому времени, когда Куропавин отоспится. Оставшись один, Куропавин снова выпил, чувствуя, как круче одурманивало сознание, и боль в груди будто затянуло пленкой, притушило, и нехотя ел колбасу, сидя на краю кровати у стола. Он уже автоматически наливал и пил и, оглушенный алкоголем, непрочно и отрешенно думал, что теперь все равно — война проехала колесом прямо по нему, конец партийной работе, надо проситься на фронт, это единственный выход, вот Охримов пусть и поможет. Только что он скажет Галине Сергеевне о Павле? Что?! Когда этой болевой мыслью обращался к жене, трезвел на секунду, прожигалась тупая плоть головы.

Должно быть, он совсем утратил чувствительность, вздремывал, потому что не слышал, когда и как вошла в номер дежурная, смотрел на расплывчатый, дрожкий лик женщины, нетвердо понял, что его звали к телефону, хотел встать с кровати, но не смог — все плыло, дыбилось перед взором, и он заплетающимся голосом сказал:

— Извините, не могу пойти… Потом… завтра…

Он еще сидел, иногда с мгновенной просветленностью думая, что сделал что-то не так, совершил дурное, но тотчас мысль эта, скользнув, опрокидывалась, будто в пропасть, взглядывал невидяще на остатки водки в бутылке, в настырном упрямстве хотел удержаться, усидеть, хотя тяжесть гнула его к кровати — выравнивался с трудом.

В те секундные просветления ему приходило, что, пожалуй, был прав директор-генерал: в алкогольной затуманенности, полной физической беспомощности приглушилось, затаилось то возможное, страшное и неизбежное, что ждало его, и вместе он не желал до конца последовать совету — лечь и выспаться, словно наказывая себя за то, что поддался слабости, обратился в беспомощное существо, в медузу. Возникало какое-то смутное и ленивое желание — идти куда-то, что-то предпринять, однако ноги, все тело не слушались, и он в закостенелом упрямстве, идольно покачиваясь, сидел.

Сквозь неплотно сомкнутые веки в какой-то из этих моментов, — быть может, он даже полудремал — ему вдруг привиделся нечетко Охримов, как тогда у машины на Старой площади, — в бекеше, шапке. Но странно, позади его явно дверь, и он молчит, и взгляд его, растерянный, укоризненный, тяжеловато уставлен на него. Неприятная, вредная жилка заныла внутри — Куропавин с трудом разомкнул веки, четче увидел Охримова у двери, сквозь тупость прорезалось: не привиделось, и попытался подняться, но осел, жалко и беспомощно улыбаясь.

— Да уж сиди, чего там!.. — услышал он Охримова, который шагнул наконец от двери. — Вижу теперь, чего администратор по телефону петляла, будто не можешь подойти. Будто плохо.

Отмахнув вяло рукой, Куропавин, пытаясь собраться, сказал:

— Верно, плохо! Теперь все равно… Вот хочу проситься, Федор Демьянович, на фронт… Партийные дела больше ни по совести, ни по праву вершить не могу… И за сына мстить фашистской нечисти…

Лишь сняв шапку, присев на стул, морщась враз потемнелым нездоровым и изможденным лицом, — две глубокие прорези-складки пролегли резче от носа к краям губ, — Охримов хриповато забасил:

— Постой, постой! Ты что же, пристрастился вот к этому? — кивнул на недопитую бутылку и колбасу на столе.

Хмель держал Куропавина цепко, однако тревогу старого партийца он уловил, сообразил с трудом и другое: присел Охримов на стуле, чтоб не понуждать его к вставанию, не видеть его беспомощности и неуклюжести, и Куропавин, крепясь, сказал:

— Извините… Это сосед: снять, мол, напряжение… С сыном у меня, говорил же… Считайте — слабость проявил. Единственный сын…

— Чего заранее-то? Говорил, просил — до конца навести справки. Гляди, все еще не так! Может, не так… — глуше, с горечью сказал Охримов, сломившись на стуле.

— Какое «не так»?.. Какое? Спросил по телефону: «Чего ждать?» Мол, приезжайте, скажем… Скажут. Было б что, так намекнули… Намекнули — понимаете? — Голос у Куропавина сорвался до дребезжания, голова опустилась на грудь.

— Ну, ты не так, Михаил… прямее, мужественнее смотри, а то свихнуться недолго. И вот этим… заняться. — Охримов вновь кивнул на грязный стол. — Плен — не думаю, а смерть, что ж… Все ходим по земле, и все уйдем с нее. — И поднялся, держа мерлушковую шапку, стоял сутуло, неуклюже. — Ты, Михаил, ложись, отоспись. А встречу с секретарем ЦК придется отложить: согласие есть, но обстановка… На месте его нету, мотается: танки, самолеты, артиллерия позарез нужны… До свиданья.

Натруженно, тяжело перестукали сапоги Охримова на выход, — стук отсекся прикрывшейся дверью.

##### 3

А в это утро, в такую же раннюю пору, в одной из тыловых частей произошло событие, с виду непримечательное, ординарное для всех, и только для Кости Макарычева оно, начавшись просто и даже поначалу недоуменно — с вызова, оказалось поворотным.

Он почти не спал в эту ночь, с вечера отряженный рабочим по кухне, и на второй ярус нар, на свое место, с гудящей чугунной головой добрался лишь перед самой побудкой, забылся в тягучей, беспокойной дреме, какая вовсе не восстанавливала силы, напротив, убавляла, расслабляла. А ночное кухонное бдение не избавляло его после общей побудки и завтрака от необходимости вместе со всеми отправиться на строительство оборонительных сооружений. Они угадывали, что оборону ладили где-то в глубине, далеко за Москвой, хотя точно и не ведали — где, и он, конечно, не выполнит, не дотянет дневную норму. И он нервничал, и даже в дреме не покидала его нервозность, — на трухлявой, измолотой соломе, под шинелишкой, порядком вытертой, латаной и штопаной, ворочался, постанывал, натягивал шинель на влажные, зябнувшие ноги.

Ему в короткие часы забытья на нарах землянки давно уже ничего не снилось из прошлой, доармейской жизни, ни даже из войны, ее горьких и бедовых первых месяцев, какие он испил полной мерой; ему теперь снилось постоянно лишь одно: будто рыл он и рыл без конца и краю окопы, ходы сообщений, иногда выпадало устанавливать бронированные колпаки, монтировать подземные склады боеприпасов, отлаживать помещения для отдыха бойцов, опять рыть противотанковые рвы, ставить бетонные надолбы, ежи, ладить заграждения из гармошчато-спиральных мотков колючей проволоки. Казалось, из его памяти прежнее вытравилось паяльной кислотой начисто, под корень, оно не существовало больше, и только там, на «объектах», как именовали оборонительные сооружения, верно, грандиозные, потому что по их внутреннему «телеграфу» было известно: с полдесятка частей работало здесь, — он, Костя Макарычев, иной раз с шевельнувшейся болью, интересом думал: «Где это? За Волгой, перед Волгой?.. Неужто далеко так? Коль строят, знать, прет-от фашист, знать, тут держать хотят…»

Думать же ему, как и другим его сотоварищам, просто было недосуг: после работы — ткнуться на нары, замереть во сне, в котором как бы прокручивалось все то же самое, что делал днем; снова — копать, сгружать тяжести, таскать носилки, орудовать ломом, киркой; казалось, не раз уже рвались его жилы, хрястал, ломался позвоночник… Он похудел, привык к заведенной однообразности, упрощенным до крайности жизненным выражениям, интересам, давно захлопнул в душе дверцу к тому, что было близко, согревало душу даже в самые трудные моменты: родной город, две его Кати — жена и дочь, — родители, братья.

То ли уже была побудка, то ли ее еще не было? В тяжкой, беспокойной дреме Костя слышал, что, кажись, его окликали, потом стали настойчиво и резко тормошить за плечо, ему же чудилось, будто тащил он с напарником балку, железный швеллер, она его била по плечу, нестерпимо, адски, ноги его подкашивались, и он, стиснув зубы, скрежеща ими, боялся, что сейчас балка подомнет его, придавит, и, наконец, понял, что напарник впереди идет не в ногу, передергивает шаг, оттого балка и бьет, и Костя из последних сил, на взвизге заорал: «В н-но-гу, н-но-но-гу топай!»

Очнулся в липкой, холодной испарине, рванул головой, ткнувшись темечком о горбыльный потолок землянки — с шорохом посыпались крупицы земли, — и услышал:

— Макарычев, эк дрыхнешь! К командиру части!

Его давно уж никуда не вызывали, разве только когда определяли на работу, на самую трудную, тогда, случалось, даже говорили с ним по-человечески, жалостливо: «Ничего, сибирячок, выдюжишь!» Теперь в сознании отозвалось — не на работу наряжали, вызывали к командиру части, что само по себе уже чрезвычайное обстоятельство, и недоумение — чё бы это? — приглушенно, верно, еще от нерассеявшейся дремоты проклюнулось и пригасло. Нащупав в изголовье красноармейскую фуражку, мятую, выгорелую, с треснутым по краю козырьком, натянул шинель, сполз с верхнего яруса на земляной пол. В воздухе, удушливом и от сырости, и от человеческих тел, застоялого, не выветриваемого пота, сквозь сизо-молочную непрозрачность увидел распахнутую дверь — размытое пятно света — и с бесчувственностью в ногах, голове, во всем теле, нисколько не отдохнувший после ночного кухонного наряда, горбатясь, заковылял к свету.

Знакомый сержант, курносый, с белесыми глазами, пришлепнул его по спине, когда Костя выплыл из темноты землянки наружу. По жидкому месиву — грязи со снегом — Костя поплелся к деревянному щитовому домику.

В «предбаннике» — приемной, тесной клетушке с небольшим окном, уже толпилось до десятка бойцов. Войдя сюда, Костя успокоился: не один, значит, все легче.

Никого из толкавшихся в «предбаннике» Костя не знал и стоял в бездумности, тягучей усталости, ожидая, когда вызовут; из дверей кабинета, обитых коричневым дерматином, люди выскакивали удивленными, а то и пораженными, будто там, за дверью, им показывали нечто невероятное, внезапно потрясавшее их, и они как-то вдруг начинали прибираться, застегивая свои бушлаты, шинелишки, не видя никого, вылетали из «предбанника», точно бы пробки из бутылок с перебродившим вином.

Лишь один — в бушлате, короткошеий, будто голова его приросла к плечам, — выскользнул из дверей, остановился, вертел шало головой, плавясь тихим, загадочным смехом, сам с собой сипло-простуженно объяснялся:

— Чудно! Пытает — белковал да куда белку целил! Знамо, в глаз, пошто шкурку ить портить…

Все же, когда Костя услышал свою фамилию, что-то тюкнуло, отозвалось в сердце, и усталость как бы моментально отжалась в ноги, и он с зашумелой враз головой, открыв дверь, против света не сразу различая, кто там сидел за столом, лишь угадывая, что было четверо, услышал глуховатый голос:

— Вот Макарычев! Вы хотели его видеть. Но, повторяю, он — не охотник, до срочной на свинцовом заводе работал.

— Макарычев? Красноармеец Макарычев?! Вы?!

Голос, пораженный, ломкий, зацарапал слух Кости чем-то давним, забытым и беспокойным, и человек резко поднялся из-за боковой приставки к столу — высокий, в командирской форме, и Костя невольно напрягал зрение и еще, однако, не соображал, кто этот командир.

— Не узнаете? Нет?! — И командир шагнул из-за приставки, торкнувшись об ее угол, не обратив внимания, сжал Костину руку, чего тот никак не ожидал, — все в нем вымело вихрем, смешало, — а командир говорил быстро, взволнованно: — Как же? Комроты Шиварев… И я вас не признал бы! Думал, однофамилец ваш. Особый отряд формирую, нужны смелые, просто даже отчаянные бойцы, стрелки первоклассные, вот и выбираю, как говорится, поштучно. Согласны?

Он смотрел, как бы ощупывая, проникая взглядом вовнутрь, и вместе — Костя это чувствовал — искренне, смятенно, обрадованно, и глаза Шиварева блестели, сияли золотистым, теплым светом… Ах, комроты, комроты!.. Зачем такая встреча, зачем так все перевернуть в душе, в сердце, сознании? Когда уже улеглось, умерло, мерекалось, что в безвестности, тихо сгинет жизнь, останется доброй памятью на стесанном стволе ели, возле которого наметан холм могильной земли, выведена фамилия химическим карандашом… И как давно это было? Месяцы? Год? И где тот лес на пути их отхода, их бегства? Что-то клокотало, взбурливало — плескучее, щекотное — в груди Кости Макарычева, мутило сознание, стряло в горле.

— Беру! У меня есть право. — И Шиварев обернулся к командиру части, невысоко угластой головой возвышающемуся над столом. — Не охотник — верно! Но стрелком был первым не только в роте, но, считайте, в полку! — И опять взглянул на Костю, построжело и даже враз приметно постарело симпатичное, узко-породистое лицо Шиварева, сбористые морщинки легли у глаз, в углу губ — несладкая ему, верно, тоже выпала доля, — золотистое тепло загасло в глазах. — В трудную пору для Родины боец Макарычев… За нее же грудью встают… Лейтенант Ребро! — возвысил голос Шиварев. — Зачисляйте, обмундирование выдайте, аттестат — и на сборный пункт. Ясно? Берем Макарычева и того… рыжего…

— Ржавина? — отозвался звонким, пружинистым голосом один из сидевших за столом.

— Да! — отсек Шиварев. — Идите, боец Макарычев! До свидания.

Сам не ожидая того, под строжистым, упрямым взглядом Шиварева Костя повернулся «кругом», четко через левое плечо, в сумятице противоречивых чувств, теперь физически сознавая то невероятное, что с ним случилось, произошло.

### ГЛАВА ТРЕТЬЯ

##### 1

На горновой площадке, огороженной трубчатыми поручнями, погромыхивавшей, стрелявшей жестяным черным полом под пимами, подшитыми, тяжелыми — за месяцы в валяную шерсть набивалось столько свинцовой пыли, въедалось окалины, что они утрачивали свой изначальный вид, обращались в пудовые колоды, — всегда было тесно, жарко, мучила, изводила жажда. Лишь старые, опытные горновые, у кого пребывание здесь, на площадке, исчислялось долгими годами, казалось, без особого труда одолевали и «градусы Сахары», как любил при случае ввернуть Садык Тулекпаев, и мучительно-нестерпимую жажду и вроде бы легко, нисколько не стесненно управлялись на этом действительно малом и тесном квадратике возле бебикессонов.

На площадке, смахивающей на капитанский мостик, всегда огненно-светло — даже когда плавку не сливают, в чреве ватержакета еще бушует огненный смерч, сокрытый, запечатанный до времени, горновая все равно сияет, взблескивает радужьем света — желтого, красного, фиолетового, синего. Лопаются, взрываются невидимые звезды в лотках-сливах, где, истекая, утончается и затихает только что кипевший и бурливший поток расплавленного свинца; живой ручеек схватывается коркой, багрово-сизая окалина на глазах, в короткие секунды, меняет цветовую тональность: до темной крови загущается под спудом окалины багровость, сизь поверху чернеет, гонит юлистые фиолетовые волны, пробежав, они замирают, ложатся настылью.

Гудит, ярится за каменной стеной печи плавящий огонь; ему вторит, тоже гудит, всхрапывая в напряжении, вентиляционный ствол, отсасывая ядовитую гарь; посвистывают ровно, напористо бебикессоны; приглушенным гулом отзывается где-то там, внизу, баянное двухрядье фурм, нагнетающих в чрево печи ураганной силы воздух, — привычные, тысячу раз знакомые, даже бодрящие звуки — шипенье, трески, вздохи, гулы.

А когда наступал срок, Федор Пантелеевич, старший горновой, рукой в заскорузлой голице поправив очки и в какой-то вроде бы одному ему известный момент заглянув подряд раз-другой в окошки бебикессонов, взмахивал голицей фурмовщику — убрать наддув, кивал своему дружку — подручному Садыку Тулекпаеву, выдыхал: «Давай!» В гуле и шуме, скорее не слыша, лишь по движению сухих, опаленных жаром губ горнового догадываясь, что это значило, Садык подхватывал с перил пику-шуровку, держа ее на весу, делал шаг вперед к железной дверце перед ванной для слива и, видя в этот миг там, ниже бебикессонов, огненную окаленность, застилавшуюся свечением и сизой мглистостью, восходившей от желоба, чутьем угадывая, где он — глазок горновой лётки, закупоренный глиной, теперь каменно-спекшейся, вгонял острие шуровки, бил со сдержанной напористостью по неподатливой спеченной глине. Тотчас, будто шаровая молния, выкатывался белый свет из лётки, сияющей дрожащей белью обливало тесную площадку и озаренных, замерших, словно изваянья, горновых, и белая струя металла, вырвавшись на свободу, сжигая перед собой остатки еще не угасшей настыли, лавиной проносилась по желобу, обрушивалась в ванну. И он, Садык, продолжая удерживать шуровку во все испепеляющей огненной дымени, скрывшей теперь и лётку, и бебикессоны, бил расчетливо, освобождая путь свинцу, который, он знал, обернется, в конечном счете, пулями, смертоносным огнем против фашистов там, на большой войне…

Тысячу раз Садык Тулекпаев участвовал в таких плавках, был их активным звеном, душой, видел эти огненные фейерверки, не праздные и бесцельные, а творящие и созидающие, и не становился к ним со временем, как случается с иными людьми, равнодушным, безучастным — работа, мол, есть работа. Будто фанатик-огнепоклонник, он жил этим, его тянуло неудержимо, властно к огню, на горновую площадку, и в тех, как могло показаться стороннему человеку, схожих, точно близнецы, огневых плавках находил всякий раз новые отличия, новые тонкости; и как мать, выносившая у сердца своих близнецов, никогда не спутает их, так и для Садыка Тулекпаева те фейерверки не казались выправленными по одной колодке: вместе со своими товарищами он был их творцом, их родоначальником, и потому-то они всякий раз представали особенными, являлись внове, впервые. «Конечно, — думал иногда с потаенной радостью, сдвинув на мокрый, потный лоб защитные очки с дырчатыми раструбами и взглядывая на товарищей, — голова всему здесь Федор Пантелеевич, давний друг и кореш, старший горновой и, значит, верно — и сам начальник, и сам аллах..»

В обязанности Садыка Тулекпаева входило не только пробить лётку, выпустить металл «на волю», — возникало немало иных, писаных и неписаных дел, определенных самой жизнью, практикой, тем более теперь, когда идет война и нет таких опытных, «собаку съевших» подручных — Якова Пестова, Дениса Христораднова, воюют где-то, сменили шуровки и ломики на винтовки. Теперь вон вместо них подобрали белобилетников Пашку Фескова да беспалого Митьку Силантьева — на левой руке у него лишь указательный и большой скорузло торчат, остальные пальцы оторвало под корень: грехи молодости, с пироксилиновой шашкой, найдя ее, вздумал пошутить.

Умел Садык Тулекпаев прибавить себе забот и дел, возникни малое окошко, зазор между плавками, — не станет он попусту тратить время на раскурку козьей ножки, на пустячный разговор: то подсобит подцепить краном мульду, то откатит курившуюся паром вагонетку со шлаком из цеха, подведет пустую; но главное — нюхом он чуял, если шихту в печь загружали не в нужной кондиции, — бросался по винтовой лестнице наверх, на загрузочную, к «бабьему командиру» Машкову, — оба невысокие, бычастые, становились друг против друга: «Ты чё, Анфис, крутил-вертел колесо? Шихта пачиму слабый? Бурда какой-то! Гиде кокс? Прибавлять надо!»

Машков выдерживал наскок товарища, рыже-пшеничные редкие брови всхолмливались, топорщились, тянул недовольно: «Прибавлять!.. Не в кармане-от кокс, чтоб прибавлять, — пустые, вишь ты, нету!» И выворачивал карманы старой, забитой крошкой брезентовки. И, однако, помягчел Машков, не таким взрывчатым стал, вроде и готов, как раньше, взбелениться, вскипеть чайником, понести «во всех святителей», — будто захлебнется, стравит «давление». Должно, скрутила его, смирила доброта товарищей: по негласному уговору, прижившемуся в цехе, в шкафчике Машкова, в бытовке, неизменно оказывались две бутылки молока — ватержакетчики, кому за вредность в столовой выставляли молоко, по очереди отдавали его в пользу больной дочери Анфиса: в военное лихое время было это несказанной поддержкой для больной дочери.

За долгие стояния на горновой передумывал и перебирал Садык Тулекпаев не раз свою жизнь — было в ней много разного и неровного, такого, что не укладывалось в привычные рамки жизни его предков-казахов, степняков, издревле вольно и неторопко коротавших свой век на степных раздольях, кочуя от великого «моря Зайсана» до предгорий хребта, увенчанного белой головой самой высокой горы Белухи, которая и открывает людям свой лик ослепительной красоты крайне редко, лишь в особо светлые, прозрачные часы и минуты.

…Берег Зайсана — суровый, неприветливый, с колючей и редкой верблюжьей травой, островками чия на песчаных взлобках, подступавших близко к урезу воды; «афганец» буйствовал зимой и летом, налетая песчаными смерчами и снежно-пыльными бурями, — замирал в буранной, напористей коловерти саманно-дощатый поселок, все в нем пряталось, затихало до срока. После очищали от наносов входы в избушки, подслеповатые оконца, откапывали, вызволяли из песчаных наметов просмоленные баркасы. Приносил «афганец» далекие тревожные запахи тугайев — лесистых зарослей в дельте Черного Иртыша, бедовый гомон птиц, переклики фазанов, чужой, еле уловимый дух жилья, должно быть, отдаленного, как чудилось Садыку, на тысячи верст, — дунган, ханей, пуштунов…

Рос Садык сметливым, дотошливым, выделялся среди немногочисленных ребят рыбацкого поселка, был надежным помощником отцу Тулекпаю — загорелому до черноты, сильному, ловкому и удачливому, — рыбачили вместе, чинили сети, лодки, прочие снасти. И, однако, частенько будоражило и обжигало воображение Садыка, приходило неясное ощущение какой-то иной жизни — больших и шумных поселков, называемых городами, бытие других народов, где-то живущих далеко, неведомые края земли, не похожие на их полупустынное, неяркое, но родное Призайсанье. В щемящей восторженности оглядывал безбрежье моря, переливавшегося под небом самой причудливой палитрой — белесо-голубым, зеленым, фиолетовым, чернено-бутылочным, золотым, багровым, и представлялось ему: быть его жизни здесь, у родовых истоков, на родительской, малотароватой земле, но рядом с прекрасным морем — их вечным поильцем и кормильцем.

Мнилось: не будет конца бесконечному, как бегучие волны на штормящем море, круговороту дней, привычному, нисколько не менявшемуся укладу их вековечного быта — так сложилось исстари, тянется из рода в род. Были тому и вещественные молчаливые свидетельства: в стороне от поселка, на самом высоком песчаном холме, будто сторожившем всю округу на много верст, — еще свежие и уже поверженные всесильным временем каменные надмогильники, зираттасы, под ними их предки, их священный прах.

…К полдню в поселок прискакал верховой. Сойдя, привязал лошадь к столбу коновязи с утоптанной, выбитой землей вокруг, сгибаясь, скрылся в саманном жилье Тулекпая, а вскоре вместе с ним наружу вышел и Тулекпай, провожая гостя, карасакала[4], почтительно сказал, ломая русские слова:

— Все будет господину нашему… Будет утра. Приезжать человек сюда, ояз…[5] Будет рыб свежий! Пожалуйста.

Лишь позднее, когда человек ускакал, Садыку стало ясно: прикатывал гонец от купца-китайца, орудовавшего в округе, — все было в его незримых, но вездесущих, словно щупальца, руках, скупал кожу, мясо, рыбу, зерно; продавал — что душе угодно, теперь ему срочно потребовалась партия свежей рыбы — поставить к столу «его превосходительства наместника», прибывавшего с инспекционной поездкой по дальним подвластным землям. Тулекпай тотчас обошел саманные хибары, объясняя ситуацию, призывал сотоварищей выйти в море, поставить сети, но, выходя из жилья, мужчины вглядывались в непрозрачный вокруг воздух, насыщенный мучной взвешенной пылью, в тревожную переливчатую желтизну, наползавшую откуда-то из-за горизонта, вслушиваясь, прислоня заскорузлые, потрескавшиеся ладони к ушным раковинам, — блеклая тишина опустилась на рыбацкий поселок, и в мутной, слабо просвечиваемой желтизне терялось, исчезало взвихренное рябью, море. Качали бритыми в малахаях головами, будто сговорившись, роняли непреклонно: «Даригай-ай![6] Нельзя в море — шайтан идет!» Будто порох, взорвался Тулекпай, бросился к другу Сатимжану, тоже было начавшему его увещевать не выходить в море, но Тулекпай оборвал резко: «Эй, люди, пусть ваши сердца, будто лисьи хвосты, жмутся от страха! Один пойду, а слово сдержу». Бросился к берегу, на ходу закинув на оба плеча сети, висевшие на жердинах под навесом. Не выдержал Сатимжан, скрывшись за дверью, появился в брезентовке, с тяжелыми маховыми веслами в руках, пошел рыбацкой развалистой походкой к баркасу, и люди слышали, как в радости Тулекпай говорил: «Ничего — успеем! Обманем шайтана!»

Отец с Сатимжаном не объявились в поселке ни на другой, ни на третий день. Утихомирился «афганец», и рыбаки, провожаемые всем — от мала до велика — людом поселка, высыпавшим на берег, столкнули на воду с десяток баркасов: отправились на поиски товарищей.

Лишь к вечеру причалили люди, — на первом баркасе и привезли отца: тело его лежало на корме, на куче мокрых сетей, — бескровное белое лицо, совершенно чужое, незнакомое, утратившее прежние мужественные и живые черты. В полной сумятице, подстегнутый воем женщин, Садык убежал за поселок, в кочкарник, забился в кусты боялыша;[7] вернулся в поселок уже по-темному.

Тело Сатимжана волны выбросили у Гусиной косы через неделю, с зияющей пробоиной в голове, и старые рыбаки безапелляционно рассудили: «афганец» накрыл, перевернул лодку в тот самый момент, когда друзья начали ставить сети, — под сетями в воде и обнаружили Тулекпая, он, возможно, рвал их, но сил не хватило; Сатимжана при падении ударило уключиной, — этот не мог сопротивляться, бороться за жизнь.

##### 2

На суховейной, выжженной окраине Усть-Меднокаменска, где в жаркое время солнцепеков, в полдни вздымались столбы вихрей, в бегучие воронки закручивая разный мусор, бумагу, тряпье, кости, — издавна селились казахи. Покидали родные аулы, поселки по разным причинам, чаще тайком, скрытно: одни — кедеи, беднейшие крестьяне, убегали от нищеты, байских притеснений, боясь расплаты за участие в крестьянских волнениях, другие — от родовой мести, третьи — от голода, в поисках куска хлеба, селились, строя саманное плоскокрышее жилье, возводя шанхай-город с узкими, запутанными проходами-лабиринтами, по которым в грязи и пыли среди золотушных полуголых детей бродили бесхозные кошки, куры, дремали ленивые, облепленные репьями собаки. Случалось, мощные вихри поднимали в воздух зазевавшуюся курицу, щенка, кошку, после рушили наземь камнем. Почти в самый канун революции прилепил и свою саманную хижину к одному из крыльев шанхай-города Садык Тулекпаев: у вечного «моря Зайсана» дальше ждала лишь погибель — не на что приобрести сети, купить новый баркас. Здесь же стал разгружать Садык на пристани пароходчика Злоказова уголь, лес, бочонки с рыбой, ягодами, мешки с орехами, солью. Младшие тоже в конце концов пристроились — один при купеческой лавке, другой — в питейном заведении «Трошин и К°»; по устному договору им полагалась «еда с обужею».

В шанхай-городе случалось Садыку мельком встречать девушку — черноволосую и черноокую. Всегда она куда-то торопилась: столкнутся их пути, окажутся Садык и она близко, — полыхнут жарко огнем глаза девушки, отведет она их, опустит в запоздалой боязни, изогнув в упругом повороте тонкую и смуглую шею, быстро и неслышно пройдет. А Садыку с замершим, остановившимся сердцем грезилось — проплывала она в легком воздушном танце, и долго не исчезало виденье, и губы его непроизвольно, в самые неожиданные моменты, дрогнув, тянулись в улыбке.

Сталкивался он с ней, а точнее, видел ее иногда и возле пристани — ходила вдоль забора, отгораживающего склад: носила отцу, работающему в ремонтных мастерских, еду. Отца ее Садыку долго не удавалось повидать: не сводил случай. Но однажды произошло невероятное — самой судьбе было угодно выждать, свести их, подстроив встречу, поворотную в жизненной доле Садыка.

Разгружали баржу, почему-то торопилась, нервничала команда. Подкинув на деревянного «козла» за спиной куль с солью, взлетали грузчики из трюма по настилу-трапу в горячности, — глаза, набряклые кровью от напряжения и постоянного наклона головы, не различали трап, чутьем угадывали опору под ногами. Еще в начале выгрузки Садык отметил, что вверху трапа крайняя доска скололась, и он подсознательно помнил об этом, старался не оступиться. В трюме работали слесари из ремонтных мастерских: что-то били, свинчивали — Садык не видел их в сумеречности сырого и затхлого отсека. Устав, замедленнее взбегая наверх, он забыл о том сколе доски; невольно больше сгибаясь, думая лишь о том, чтобы ровнее распределить тяжесть на спину, он и ступил у скола, — скользнула нога, и груз за спиной опрокинул Садыка в темный зев трюма. В мгновенности, как вспышка, успело явиться: внизу, на четырехметровой глубине, ребристое стальное днище, навал чугунных, угластых деталей…

И вдруг… он увидел в темени — просто, возможно, обостренным в этот критический момент чутьем уловил, что кто-то бросился наперерез, сильно и ловко подхватил его, после властным толчком в спину подправил, — мол, становись на ноги. Реденький, еле пробившийся сквозь пыль и влажную кисею свет падал из проема в палубе, чуть забеливал темноту на дне трюма, и Садык увидел голубевшие белки, возбужденные черные, глубокие зрачки; проступали черты еще не старого лица.

— Э, парень, — услышал сквозь свистящую одышливость, — торопись, да разумно! Это ведь хозяевам надо, чтоб ты бегал, а голова на плечах да жизнь нужны тебе. Еще молодой!

— Спасибо, агай!..[8] Кого я должен помнить добрым словом? Кому быть благодарным?

— Байтемиров Мусахан, — ответил спаситель и сверкнул вновь строго и весело белками. — Как видишь, ха́на в жизни не получилось, зато — рабочий мастерских, а это немало. Так-то, парень!

Приросли ноги Садыка к стальному днищу баржи: так он же, он же — ее отец! Оте-ее-ец!..

Ее звали, как в конце концов стало известно Садыку, Бибигуль. Голубой цветок… И она в шанхай-городе, в его смрадных лабиринтах, обычно не появлялась одна: провожала и встречала ее старая Айшат, усохшая до черноты старуха, волосы под кимешеком[9].

Когда случалось Садыку сталкиваться не с одной Бибигуль, а и с бабушкой Айшат, его охватывало сложное и противоречивое чувство: замирало сердце, хотелось остановиться будто вкопанному, смотреть, как проплывает, невесомо паря, Бибигуль, пока не скроется она в узенькой, изломистой улочке, казалось, несовместимой с тем, что по ней ходила она, и после долгие часы быть в приподнятом трепетном состоянии; при виде же Айшат, встречаясь с ее орлино-пронизывающим взглядом, точно бы прожигавшим насквозь, Садыку делалось неуютно, возникало неодолимое желанье — юркнуть за угол, спрятаться, врасти в саманную стенку. Замечая его, замиравшего истуканом, старая Айшат тоже останавливалась, сложив на утолщении палки узловатые, со вздувшимися венами темные руки, говорила скрипуче:

— Уа, бесстыжий! Чего зенки таращишь, стоишь, будто тебя волосяными путами связали? Проходи уж, не мешайся!

…Гибель Ушанова, председателя Совдепа, и его товарищей, которых белогвардейцы, схватив, увезли на теплоходе «Монгол», весть о том, что с ними варварски, дико расправились — сожгли в топке котла, — взбурлила половодьем в Усть-Меднокаменске, с телеграфной скоростью распространилась от дома к дому, в мастерских, на пристани, и в нехотя разгуливавшийся ноябрьский день на Андреевскую стал стекаться, копиться рабочий люд, горожане, — наэлектризованные, взбудораженные. Появились плакаты, транспаранты, заполоскали над толпой красные самодельные флаги, люди двинулись к Ульбинской стрелке, — транспаранты и плакаты возвещали: «Вся власть Советам!», «Долой белогвардейских убийц!», «Беловодью быть красным!»

Садык с товарищами тоже присоединился к шествию. В удивлении он обнаружил, придя утром на пристань, фактически замершую, пустовавшую после захвата города белогвардейцами, что их сотоварищ, тихий и неприметный Захар Хабаров, малорослый, темно-русый и курносый, с пристальными, умными глазами, оказался вожаком: он-то и предложил «выйти, поддержать», и грузчики, вооружившись стальными прутьями, — мол, так, будто трости, — тоже двинулись в толпе по улице.

Дойти людям до стрелки не дали. Спереди стали пятиться, надавливать, докатилось приглушенное, леденящее: «Белоказаки!» Крики людей, гиканье верховых — все смешалось в сознании Садыка, он в полной выключенности не двигался с места, оставаясь посреди выбитой булыжной мостовой; видел, как толпу вытеснили из-за поворота, и люди пятились, отступали; появилась цепь конных, перекрещенных портупейными ремнями, в кубанках, — взвизгивали, опускались свистя нагайки, и Садык понял: хлестали людей. Редели бегущие, и конные были совсем близко, — возбужденные лошади всхрапывали, нетерпеливо вертелись, вздыбливались, — и Садык вдруг увидел впереди, всего в нескольких шагах от себя Бибигуль, — как, почему она оказалась здесь, в толпе? Казак, жилистый, с перекошенным лицом, на лошади темной масти, напирая на жиденькую цепочку людей, яростно нахлестывая нагайкой, казалось, рвался именно к ней, Бибигуль. И вмиг прострелило ту инертную оболочку, и, еще не представляя, как поступит, Садык рванулся вперед, лавируя среди отступавших под натиском конных. И когда оказался рядом — видела ли его Бибигуль, он не знал, — казак занес плетку, Садык кожей ощутил: плетка опустится на спину, на голову Бибигуль в тюбетейке… И он, чувствуя горячее и хриплое дыханье лошади, вскинул высоко над собой железный прут. Резкий удар пришелся по пруту, ременный крученый конец плетки завился вокруг железа, и с хриплым и злым матом, вырвавшимся на выдохе, белоказак рванул плетку, выдергивая из рук Садыка прут. Полуобернувшись к Бибигуль, Садык крикнул: «Беги!» — и плетка ножево полоснула по его спине, сквозь звон в ушах впрессовался нетрезвый голос:

— Морда нерусская, туда же… Получай!

…Его вместе с другими схваченными демонстрантами выпустили из полузаброшенного вонючего лабаза, в котором когда-то хранились соль, дрова, на вторые сутки; перед грязными, небритыми, голодными тремя десятками людей (двух или трех из них, как говорили, «зачинщиков», увели днем) офицер в защитном френче, строго супя рыжеватые брови, придерживая рукой шашку, говорил:

— Мы вас отпускаем, но знайте — бунтовать, выступать против власти Его превосходительства Верховного правителя Российского государства не будет позволено, — каленым железом такую охоту выжгем! Конец большевистским Советам, конец безвластью, анархии! Слышите, вы?! Запомните это!

Из покосившихся, расхристанных ворот вышли, и неизвестно как рядом оказался Захар Хабаров — должно, держали его в другом отсеке лабаза, — желтоватые, янтарно-осветленные глаза смотрели проницательно, но и дружелюбно, ласково, — сказал:

— Вот и боевое крещение, считай! Настоящий Садыкушка теперь рабочий пролетариат. Ну, а грозить-то их благородиям не впервой, — известно: слепой сказал — посмотрим… Ты того, как-нибудь загляни в мастерские, в слесарную, спасителя свово, гли, повидаешь! — И слегка, желая ободрить Садыка, подмигнул, светло-желтые живые глаза осиялись.

Дома мать, братья и сестра, кинувшись к нему, обвисли в радости, поскуливая, а мать, постарелая, недомогавшая после гибели отца, с неприбранными, пепельными от седины волосами, с какой-то грудной, глубокой и оттого ударившей Садыка по сердцу тоской выдавила:

— Сынок, не надо, не ходи против силы! Плетью обуха не перешибешь. Вон Байтемирова Мусахана ночью взяли, стрельба была… Говорят люди, бежать хотел, — так будто убили. Власть, сынок.

Освободился Садык легонько от облепивших его братьев и сестры, опустился на пол, сказал, трахнув кулаком:

— Никакая это не власть, — шайтаны! Бандиты, белогвардейская сволочь!

— Садык, Садыкушка! — звал его какой-то очень знакомый, близкий голос, но он не мог избавиться, отринуть вошедшее в него, заполонившее будто все клетки прошлое. — Чё приключилось-от? Не заболел, говорю? — раздалось уже над самым ухом.

— Не-ее, Пёдар… Голова старое, прошлое взял, — колесом голова идет.

— Ну, смотри… Давай, Садыкушка!

Выходит, надо было замуровывать лётку. Ком глины отмяли еще раз, придали ему форму удлиненного конуса, — взяв его из рук младшего горнового, Садык Тулекпаев во вздрагивающих, угасавших отблесках света как-то особо тщательно оглядел податливую пробку, привычно ощупал влажно-масляную глину заскорузлыми пальцами, сделал два-три, скорее по наитию, точных, почти неприметных давка и, насадив на шуровку, послал пробку в еще пламеневшее, сиявшее белой огненной короной отверстие. Прошибить лётку — дело большой точности и мастерства, а вот закрыть, запечатать ее с ходу, с одного и единственного раза, не раздавить пробку, не сбить ее с острия шуровки в кипящий с окалиной желоб, не задержать на минуту-другую новую плавку, пока «выудят» испорченную глину, смастерят пробку заново из заготовок, лежащих в закутке горновой площадки, — искусство уже самого высокого класса. Садык Тулекпаев делал эту операцию неизменно безошибочно, снайперски, как говорил Федор Пантелеевич Макарычев.

Успел закупорить лётку, вырвал в стремительно-искусном движении шуровку из белой плавившейся короны, еще ощущая спиной бегучее облачко, уже слабевшее на излете, но и как бы на этом излете возбуждавшее довольство, радость исполненного, — именно в этот самый миг его и позвали из конторки цеха. Откладывая шуровку на железные перекладины ограды, обернулся на голос и увидел: Зина, дочь Антипихи, пришедшая в цех учетчицей, круглолицая, в крапинках веснушек, усеявших переносицу пуговичного носа, будто мушиные наседи, высунулась в пустую шипку застекленной стенки конторки:

— Говорю — в партком зовут, дядь Садык! Ну, звонют, чтоб сичас прямо, не мешкая.

Голос у нее звонкий, строжистый, и если бы не видеть, что это всего-навсего девочка, можно бы подумать, что это сама Антипиха, неизвестно как очутившаяся в цехе. Зина, однако, крупная, выдалась статью в мать, а не в отца Касьяна, щуплого по кости, который где-то лихобедил там, под Москвой, попав в обоз, верно, по своей невзрачности, слал домой чуть ли не каждый день треугольники-письма; Антипиха с ними ходила по соседям, читала всей улице, костерила мужа, что он не в героях, а обозник, «лошадник». Она и привела дочь сюда, в цех, сказала, как отрезала: «Берите хучь куда, пушшай работает, — не помирать же с голоду».

Зинка — шустрая и понятливая девчушка — вела учет дотошливо, жестко, не терпела и малой неточности, и поначалу кое-кто из мужиков вскипал, напористо наскакивал: «Ишь, така-сяка, от земли два вершка и — срамотить, брехуна нашла!» — но осекался, спускал пар, когда Зинка тихо и упрямо повторяла: «Мне папаня с войны письмо отписал, чтоб по-людски, по правде… Не отступлюсь!»

Сплевывал мужик, в ярости врезал голицами обо что попало, после перегорал, охотки приврать, «натянуть» уж не являлось, и мало-помалу Зинку стали побаиваться и уважать.

Теперь она не исчезала из пустой шипки, ждала, должно быть, услышал ли ее Садык Тулекпаев, понял ли, что надо идти в партком, или ей опять кричать. В это время Федор Пантелеевич устало, но и в облегчении, что начнется последняя плавка, сдвигая на лоб предохранительные очки, приподняв заодно и кошмяную шляпу надолбом, шаркнул голицами, сбрасывая их, сказал:

— Не слышал, Садыкушка? В партком зовут… Ступай — сами до конца смены управимся!

Чтоб попасть в заводоуправление, в партком, надо пересечь открытую часть заводского двора, и тогда уже окажешься в сером кирпичном здании, притулившемся, будто гнездовье ласточки, к самому подножью каменистой и голой Свинцовой сопки, — Садык Тулекпаев решил сократить переход, пройти мимо цеха купеляции, и вскоре очутился на открытом ветреном дворе.

Под темными тополями, стыло и мрачно покачивавшими безлистыми кронами, возле щитов, несмотря на то что до пересменки оставалось добрых полчаса, сбилось несколько человек — читали «молнии», экстренные сводки Совинформбюро, объявления, бюллетени. Свернув сюда с наторенной тропки, думая, что только оглядит, нет ли чего особенного, как там Ленинград, Севастополь, гонят ли от Москвы, или жмут немцы, теснят наших, — Садык еще издали увидел новый бюллетень.

> «Рабочие и командиры дробильного, агломерационного, ватержакетного и рафинировочного цехов улучшили свою работу. За 25 дней февраля план по цехам выполнен:

> дробильный — 103,5 %

> ватержакетный — 103 %

> агломерационный — 101 %

> рафинировочный — 100 %

> купеляции — 63 %

> По-гвардейски работает в ватержакетном цехе смена тов. Макарычева Ф. П., давшая за 25 дней февраля 112 % нормы.

> Наша страна переживает тяжелые дни. Кровавые банды фашистов рвутся на Кавказ, к Волге, фронту и тылу дан приказ Родины — ни шагу назад!

> Кто ослабляет нашу борьбу, должен встретить ненависть всего советского народа, суровую кару, как изменник и предатель».

Увлекшись, Садык Тулекпаев читал и перечитывал строчки, улыбаясь, довольно взъекивая оттого, что по душе приходились прямые, жесткие слова, представляя, как горячо, почище, чем на сковородке, будут чувствовать себя «виновники», попавшие в бюллетень.

— А, Садык Тулекпаевич!.. Ждут вас в парткоме, а вы бюллетени изучаете?

Еще по первым словам, по голосу Садык Тулекпаев узнал директора завода Ненашева и, оторвавшись взглядом от щита, не успев сбить на широкоскулом, подсмоленном лице улыбку, оглянулся.

— Смо́трите, как бюллетень прославляет вас?

— Слова — дым, ветер дует — все туда пошел… — Садык Тулекпаев помотал голицами от себя, подкрепляя сказанное. — Чего партком зовут, Дмитрий Николаевич?

— Дело важное и почетное: вагон с подарками, с одеждой доставить на фронт, вручить бойцам от нас, казахстанцев-свинцовогорцев. Вот какое дело, Садык Тулекпаевич, — важное, почетное! Лучший нужен рабочий, достойный человек, герой — красный сибирский партизан… В парткоме все объяснят.

Молчал Садык Тулекпаев, ошарашенный новостью, не зная, как ее воспринять. Озадаченность скользнула по угластому лицу Ненашева и как бы стянула к переносью брови.

— Вижу, предложение не очень по душе? Что ж, скажите в парткоме, найдут другого.

И будто забыв о нем, Садыке Тулекпаеве, зашагал к железно обитой двери купеляционного цеха, и Садык, во взвихренности, сознавая теперь, что произошла нелепость, что должен остановить, крикнуть Ненашеву — не так все директор понял, уже дернулся, однако Ненашев скользнул мимо охранника в цех. На столбе, в репродукторе, оборвалась какая-то негромкая, бередившая слух музыка, и голос — густой, будто спрессованный морозом, заговорил, роняя слова в самое сердце:

— Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза. От Советского Информбюро. В последний час…

Голос диктора, уверенный, пружинящий, называл фамилии генералов, армии, освобожденные города, перечисляя трофеи, и Садык Тулекпаев, чувствуя, что в него вступило сейчас что-то огромное, распиравшее, беспокойное, будто подхваченный порывом ветра, всплеснув руками: «Ай, ай, пустой башка! Совсем пустой…» — бросился, разметая снег, напрямую к прокопченному зданию заводоуправления.

##### 3

Они вдвоем — Кунанбаев и Андрей Макарычев — уезжали из ватержакетного цеха. Еще перед обедом Кунанбаев, заглянув в кабинет Макарычева, спросив в удивлении: «Ты один?» — вошел в пальто, держа шапку в руке, и Андрей тотчас уловил, что директор комбината не на шутку чем-то встревожен: знакомо, как бы в трудном усилии сводились и разводились жгуче-блестящие, окладистые брови; в осторожности присел на краешек стула. Андрей молчал, полагая, что Кунанбаев сам все скажет, — и тот подсознательно побарабанил пальцами по столу.

— Только что звонил Мулдагаленов и от имени Белогостева сказал: «Знаем, неймется вам с «Новой», с «англичанкой», — прекратите отсебятину, а если не поймете, — на бюро разъясним». Вот так… — шевельнулся Кунанбаев, будто вновь его коснулось пережитое, неприятное. — В общем, Куропавина нет, и шишки принимать нам вдвоем.

— Так, так… — непроизвольно вырвалось у Андрея Макарычева, и он подумал: «Белогостев решительно «закладывает руль», торопится переломить», скорее автоматически спросил: — А ты куда, Кумаш Ахметович? Гляжу, одет!

— На свинцовый завод, цех купеляции посмотреть: что-то там с «доре» — выход металла малый. Ненашев звонил.

— Вот и поедем вместе! Не возражаешь? Кстати, и посмотрим, как дела с «англичанкой».

— Чего смотреть? Видишь, как поворачивается. Свертывать, выходит, придется…

— Э, не те слова! А шишки, Кумаш, дорогой, не привыкать, примем! Вот явится Михал Васильевич из Москвы…

— Месяц почти нету.

— Вот потому со дня на день, гляди, и явится.

…Вместе с присоединившимися Ненашевым и Цапиным в сумрачной глубине цеха, позади второй печи, осмотрели вырытый котлован под фундамент «англичанки», огороженный каким-то бросовым металлом, потом в застекленной конторке, где было сравнительно тихо и можно разговаривать, начальник цеха Цапин, разложив на столике чертежи, подробно разъяснил расчетные параметры печи. Андрей Макарычев был в каком-то неостуженном, добром настроении: что ж, затраты на возведение «англичанки» невелики, за полгода ее можно поставить, роль ее бесспорна и в тех неизбежных случаях, когда одна из основных печей должна останавливаться на профилактику, — чистить и ремонтировать под и огнеупорную «исподнюю» рубашку.

— Да это прямой резон — и не доказать правоту? — с взрывной непосредственностью сорвалось у него, и он в смешной простоте покрутил головой, остановил взгляд на Кунанбаеве. Тот промолчал, а Цапин, с глубоко провалившимися щеками, поводив мосластым кадыком, сказал:

— Резон есть… Так ить чья сильнее, та и правее!

— Вот-вот, — смуро отозвался Кунанбаев и поднялся.

— Но есть и другая, Пахомыч, пословица: хоть в Орду, так пойду! — не сдавался Макарычев, в настойчивой веселости взглянув на Цапина, и тоже поднялся.

Смена закончилась. Часть рабочих, верно, уже ушла, позднее уходили горновые, задержавшись, чтоб передать печь сменщикам, и так вышло, что, проходя через распахнутые ворота, переступая через вылуженные до никелированности рельсы, группка начальства столкнулась со старшим горновым Макарычевым. Здороваясь за руку, Кунанбаев тут, на границе сумеречи цеха и дневного света, отметил, что не ошибся, сделав вывод о переменах у мастера, увидев его, когда входили в цех, в дымной мгле на горновой площадке. Тогда горновые, реденько толпясь на огороженной площадке, разбивали длинной шуровкой лётку бебикессона, собираясь выпустить последнюю порцию огненно-расплавленного веркблея. От ударов ломика остаточные корявые наплывы металла в желобе выплескивали уже угасавшие языки пламени, и фиолетово-жаркие тени скользили по бурым, ожженным лицам горновых. На площадке Кунанбаев еще издали увидел Федора Макарычева — старший горновой, весь подавшись вперед, держась рукой в брезентовой рукавице за перекладину железной изгороди, следил, как разбивали лётку помощники. Почудилось: исхудал мастер, глаза запали в орбитах крупноносого, задубленно-черного лица; шевельнулось у Кунанбаева: «Зима тоже печать оставила — сутками, без смены у ватержакетов».

Теперь и впрямь отметил: лицо поусохло, на нем утомленность, неистребимая, глубокая, как колодезная бездонность, печаль, тускло глядели большие темные глаза, — вывод отозвался болью у Кунанбаева, подумал, что судьба не пощадила, не обошла старого мастера своими злыми метинами: убит сын Василий, старший, Костя, где-то сгинул в военной безвестности, не отзывался, — и, сразу же приметив рядом с горновым худого, рослого, в породу Макарычевых, паренька, Кунанбаев, задержав сухую, жилистую руку, спросил в душевном приливе:

— Здоровье-то терпимо, Федор Пантелеевич?

— Ничё. Какое есть, — без подъема, скорее даже мрачновато отозвался Макарычев и, возможно, уловив неловкость, мягче добавил: — Не займешь ить?

Глаза и лицо нисколько не оживились, точно бы он продолжал жить своими внутренними, прочными заботами, изменить которые, казалось, ничто не могло, они поселились навечно.

Рыжеватые брови директора свинцового завода Ненашева вскинулись, сморщив гармошчато кожу на лбу, бодро, как бы желая переломить атмосферу, сказал:

— Не один теперь, Федор Пантелеевич, вон подмога! Самый меньшой подался в рабочий класс… Только, ядрена корень, в рудник стебанул!

— Оно, конешно, подмога… — неопределенно, с хрипотцой протянул Федор Пантелеевич, чуть повел головой в войлочной, издырявленной огненной окалиной шляпе на Гошку, солидно и молчаливо державшегося. Заскочил он к отцу прямо после рудника, не заходя домой, — уговорились: сбегать на лыжах, пострелять рябчиков.

Глаза Кунанбаева пообвыкли, и он заметил под нижними веками мастера прозрачные водянистые натеки, они проступали сквозь окальную пыль, въевшуюся в кожу, — сердце, должно, сдает, не выдерживает перегрузок… Или недоедание сказывается?

— А как… с питанием, голодно, Федор Пантелеевич? — сорвалось у Кунанбаева, и он осек себя: «Спрашиваешь, будто не знаешь!» И с искренним побуждением, мелькнувшим у него, обернулся, отыскивая взглядом директора завода, — Ненашев стоял рядом с Андреем Макарычевым. — Дмитрий Николаевич, есть ведь резервы продуктов — мука, масло, повидло? Поддержать бы ударные наши силы, вот Федора Пантелеевича… так сказать, не духовной пищей!

— Сделаем! Справедливо! — Ненашев согласился легко, будто сам давно вынашивал эту идею.

Чуть дрогнул какой-то свет в глубине глаз Федора Пантелеевича, и будто морозец выдавился сквозь кожу бурого лица, оно больше построжело, угнул голову, словно не хотел, чтобы глядели в его глаза. И Кунанбаев в этот момент почувствовал недоброе и вместе с тем какую-то еще не осознанную неловкость: что-то должно было произойти. В возникшей заминке голос Ненашева прозвучал неожиданно бодро:

— Завтра перед сменой заходите, Федор Пантелеевич!

Не изменив позы, так, с угнутой головой, — почудилось, он как бы чуть сжался после слов директора завода, — Федор Пантелеевич поднял спокойный, немигающий взгляд глубоко оселых в орбиты глаз, остановил на Ненашеве, казалось, секунду-другую проверял, не ослышался ли, и негромко сказал:

— Не зайду, Митрий Николаич, уж извиняй…

— То есть… почему? — напорно отозвался Ненашев, и рубленое лицо его набрякло в неудовольствии.

Федор Пантелеевич свободной рукой, с которой была снята брезентовая голица, шаркнул по глазам, словно стирая что-то, мешавшее ему разглядеть и людей, и директора в сизой непросвети.

— Почему? Механика ить проста. Ну, явлюсь в кладовку — и накладная, и подписи чин чином, беру энту мучицу, масло… Благодать, конешно! А у других глаза не повязаны — смотрят такое. Смотрят да думают. Вот и возьми в толк, товарищ директор, поперек горла из той мучицы встанут шаньги! Масло да повидло шуровкой, гляди, не пропихнешь…

Он кивнул и, верно, хотел уйти, считая, что этим все исчерпано, но в это самое время в проем полураспахнутых ворот влетела женщина, в телогрейке, простоволосая, со сбившейся с головы шалью, — Глафира Машкова. Глаза ее, округлившиеся и застывшие, наткнулись на людей, и она всполошно захлопала руками-крыльями о промороженную телогрейку, запричитала, морща бурачно вскрасневшийся нос:

— Ой, ой! Плоха она, моя соколица! Умирает как есть ягодка моя! Где, где он, Анфис? Где? — И внезапно взвыв на тоскливой, жуткой ноте, не дав ей оборваться, обвисла на угол вагонетки, забитой неостывшим горячим шлаком. Рванулся через рельсы Федор Пантелеевич, следом бросился и директор Ненашев — только они двое в точности знали, что могло произойти, какое приключиться несчастье: Машкова телогрейкой зацепилась за рычаг, возможно, телом уже огрузила его, и вагонетка с горячим шлаком могла опрокинуться. Оттащив Машкову, вряд ли сознававшую происходящее, усадили на ящик с песком, и Ненашев, наклонившись над нею, хрипло спросил:

— Объясните толком, пожалуйста!

Она же, поводя заплаканным лицом, заведенно канючила:

— Люди добрые, помогите, не дайте ей помереть-от! Не дайте!

Никто не заметил, как Гошка метнулся к железной винтовой лестнице на загрузочную площадку, где руководил «бабьей командой» Машков, — черноликий от шихтовой пыли, он скатился, будто шар, в просторной робе, засуетился беспомощно перед женой:

— Чё, чё ты, мать? Ну, Глаша, очнись ты, очнись, говорю!

Распрямился Ненашев, морщась, испытывая внутреннюю заторможенность, пояснил:

— Дочь у них… Туберкулез, Кумаш Ахметович.

Кивнув на Машкову, Кунанбаев распорядился:

— В машину, пожалуйста! И в больницу, за врачом… А я позвоню туда и в госпиталь Зародову, пусть тоже посмотрят. А вы, товарищ Машков, тоже поезжайте домой. Давайте, товарищи!

Машкову увели за железные ворота. Ушли туда и Макарычевы — Федор Пантелеевич с Гошкой, и уже из-за ворот донеслось приглушенно:

— Чё уж, Митрий Николаич, Машкову-от боле те продукты бы пришлись… А уж мы обойдемся, сдюжим, гли, ружьишком чё сгоношим.

— А отец прав, — раздумчиво произнес Андрей Макарычев, стоявший сбоку от Кунанбаева.

Не ответив, сейчас отчетливо обнаружив, почему явилась ему пять минут назад неловкость: с предложением о продуктах вышло мелко, дешево, — Кунанбаев повернулся, направился к застекленной конторке цеха, откуда они вышли недавно и где стоял телефон, — позвонить в больницу и госпиталь.

Не ведал он, Кунанбаев, что в этот день, столкнувший его перед обедом со вторым секретарем обкома Мулдагаленовым, навязавшим резкий и категоричный разговор, — Кунанбаев не смог разжать рта в ответ, — после открывшееся несчастье с дочерью Машкова, обратившее его в окончательную мрачность, что в этот день ждет его еще одно испытание.

Машина вернулась на завод не скоро — искали врача, отвезли всех к Машковым, — и Кунанбаев с Андреем Макарычевым вернулись в управление комбината уже к вечеру, по сумеркам. Только вошли в кабинет Кунанбаева, не успели раздеться, — секретарь встала в дверях, сказала, что ждет их срочная телефонограмма.

— Еще что? — недоверчиво отозвался Кунанбаев и взял тетрадку телефонограмм.

> «Срочно направьте обком партии товарища Макарычева А. Ф. Произведите полный расчет, снимите с партийного учета. Тов. Макарычеву иметь при себе документы, необходимые носильные вещи. Прибытие в обком обеспечьте…» —

значился завтрашний день. И подпись — Мулдагаленов.

Передав молча тетрадь Макарычеву, Кунанбаев шагнул к столу, снял телефонную трубку.

— Усть-Меднокаменск, обком, Терехова. — И, подождав, заговорил: — Здравствуйте, Кунанбаев беспокоит. Что произошло? Неясно в телефонограмме о Макарычеве.

— Неясно? Все ясно! — И голос Терехова рокотнул коротким, довольным смешком. — К чему стремились, за что боролись!.. Комиссаром полка определен товарищ Макарычев.

Кунанбаев со звоном, вымещая вихрево всклубившуюся в душе бурю, вдавил трубку в рычаг, не отнимая руки, сказал мимо Макарычева, все еще приклеившегося взглядом к телефонограмме:

— Ну вот, ошибся: одному, выходит, придется шишки принимать!

Андрей Макарычев ехал домой в сумбурно-веселом, хмельном настроении. Портнов, будто нюхом учуяв, что в кабинете Кунанбаева впервые сложилась «грозовая» обстановка, ввалился, весь по-военному собранный, подтвердил решение обкома — призвать Андрея во вновь формируемую дивизию. Еще сейчас звучали мрачные слова бывшего танкиста: «А жаль, нет первого, нет Михаил Васильевича! Достанется на орехи за то, что не отстояли тебя». — «Значит, мне на руку! Не было бы счастья, да несчастье помогло, Алексей Тимофеевич». — «Счастье — несчастье, — недовольно проронил Портнов. — Ладно, война идет, и тут все как в фокусе… Желаю!»

Проезжая теперь мимо «аэроплана», дома Косачевых, Андрей, движимый мгновенным подсознательным чувством — авось Катя дома, скажет ей, что наконец решилось, уезжает на фронт, — остановил Мухортку, выскочил легко из кошевы. Ступив за порог, со света, в сумерках комнаты поначалу не различил ее, и даже мелькнула мысль: нет Кати и, выходит, все, что ни делается, к лучшему.

— Ты, Андрей? Зачем пришел? — Озабоченность прозвучала в ее тоне.

И он увидел ее в переднем, затененном углу. Бесшабашность еще не умерилась, не улеглась в нем, и он сказал:

— Но я же родственник как-никак! — В голосе его боролись шутливые, раскованные нотки, однако хрипота, выдававшая волнение, все же прорывалась, подавляла их. — Могу зайти? Ну… по делу?

— К отцу? Он на руднике, в смене.

— Нет, не к отцу, Катя, — к тебе.

— Ко мне?.. — врастяжку, опало протянула она и, возможно, в крайней степени встревоженности, открывшейся ей, опустилась на лавку, будто затравленно, не зная, что делать, оглядывалась, перебирала пальцами по скатерке на столе, повторяла заведенно, отчего Андрей, простоволосый, держа шапку в руке, чувствовал, будто его скребли под полушубком теркой. — Зачем?.. Зачем это?.. Андрюша, миленький, родненький! Не надо, ни к чему все, ни к чему! Срамота и стыдоба одна, — люди, Костя… И так уж молва всю перепачкала, вон Верка Денщикова как-то встрела…

Андрей чувствовал: слова ее не жесткие, не категоричные, скорее даже обращенные к себе — будто уговаривала, убеждала она себя, — в то же время студили все внутри, замораживали его решимость, и он передернулся, разрывая цепенившую вязкость, шагнул к столу.

— Катя! Но ты пойми, — от себя не уйдешь! Я старался. Я годы старался! И ты знаешь. И это выше моих сил, выше меня, Катя! Надеялся — смирюсь, время остудит, если хочешь, вытравит! Всяко надеялся, но…

Чуть приметно она усмехнулась, но с болью, вызванной ее встревоженностью, однако в глазах промелькнуло что-то жесткое, неприятное.

— Не надо, Андрей Федорович… Есть другие женщины, вон, к примеру, Идея Тимофеевна, учительница… Правда, тоже соломенная вдова, как и я. Да чё — холостых скоко, — только пожелай!

— Не нужны мне многие, Катя. Убедился. Одна нужна — ты!

Она заозиралась, враз чего-то больше пугаясь, словно бы ждала — сейчас кто-то появится, откроется все, — и что-то сломилось в ней, она вдруг передвинулась по лавке, голос, налившись слезливостью, стал вовсе дрожким, неустойчивым:

— Ну… вот, хочешь? Хочешь?! Я перед тобой… вот! На колени… — И скользнула с лавки на щербатый пол — скрипом отозвались доски. — На коленях прошу: отступись! Сил моих нету, от позору хоть в петлю… И ты, ты!..

Заплакав беззвучно, должно, в крайней нервной обессиленности, не вставая, угнулась, закрыв руками лицо, — встряхивались уложенные, заплетенные калачом волосы на затылке.

— Встань, Катя! Не надо. — Он торопливо подошел, теряясь от случившегося, взяв под локти, помог встать; она пошла, качаясь, в другую комнату, занавешенную пологом; сейчас уйдет, скроется. Он сглотнул хинную горечь. — Я ведь не за тем приходил… На фронт уезжаю: решение обкома. Прощай, Катя!

Она повернулась, и в ее непомерно расширившихся, полных слез глазах как бы разом затвердела немота, пальцы, метнувшись, сдавили губы, словно затем, чтоб не дать вырваться крику боли, отчаяния.

«Нет, нет, Катя, в твоих словах — не вся правда, ты еще сама себя боишься…» — с размягчающей теплинкой возникло у Андрея в остуженной, забряклой душе, и он, окинув прибранную прихожую, верстак Петра Кузьмича на привычном месте, в углу у окна, мысленно еще раз вбирая в себя все это, давно знакомое, близкое сердцу, толкнул дверь.

### ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

##### 1

Вторую неделю доживал Куропавин в Москве: уже сменилось три соседа по номеру — разъезжались, завершив свои дела, а Куропавин коротал день за днем, утратив веру, что будет принят, выслушан, — Охримов на его звонки отвечал ровно и коротко: «Жди! Пока нет!» Знал Куропавин, что тот «поднял» документы по «Большому Алтаю», сказал, что полностью «за», что вопрос этот тоже касается и его, и в один из дней, когда в очередной раз Куропавин позвонил на взводе, услышал в трубке вязкое охримовское «жди, пока нет», словно вздыбилось в душе скопившееся, вызревшее неудовольствие, и он, еле сдерживаясь, сказал:

— Что это за метод работы! Жди, жди… Гнать зайца дальше? Впустую не за семь верст, за тыщи, выходит, приехал киселя хлебать.

Понял поздно, что сорвался, однако не испытал огорчения, с ворохнувшейся отчужденностью подумал: «Почему ты, Федор Охримов, другим стал? Деликатничаешь? Пост большой потерять боишься? А мне чудить не привыкать: так поступаю не в своих, не в личных интересах…» Трубка молчала. Закусил удила и Куропавин, сознавая, что от такого его заявления Охримову далеко не сладко, и даже представил, как он в огорчении супится сухим, темным ликом. Наконец, как бы стараясь сбить першение в горле, тот знакомо прокашлялся.

— Ну, ты что-то не так… О методах-то зря. Понимаю, надоело ждать!.. Но… видишь, секретарь ЦК с Урала — прямо в Куйбышев. Ждем завтра-послезавтра… Давай не теряй самообладания, Михаил! Позвоню. До свиданья!

И позвонил через три дня вечером, сообщил спокойно, будто никакого инцидента между ними не было: завтра, в десять, их принимают, он заедет на машине.

…Секретарь ЦК, в мягких сапогах, во френче с накладными карманами, шел по кабинету навстречу скорым, хотя и заметно утяжеленным шагом; тени от усталости и, верно, недосыпаний как бы стянули, сморщили к вискам кожу выбритого лица, заметно свислыми окружьями легли синеватые подглазья, и Куропавин на миг ощутил подступ вины — вот, катил бочку на Охримова, считал, что отфутболивает, «гонит зайца дальше», а секретарь прилетел вечером, потрясся в самолете, помыкался в «челночных» перелетах с места на место.

— Говорят, долго держим, надоело? Время, товарищ Куропавин, извини! — Голос его был нисколько не отчитывающий, а напротив, искренне извинительный, с легкой вибрацией. — Знаем, что и дорога в Москву была не мед, почти две недели… Война!

— Не беда, — тоже искренне вырвалось у Куропавина, — что дорога долгая! Кое-что увидеть собственными глазами да понять — тоже важно! А то ведь глубокий тыл — чувство реальной опасности другое.

— Это верно, не у всех еще и у партийных, и хозяйственных руководителей в сознании это выдвинулось на первый план… Не у всех! — Он опять задумался, а после, полуобняв, подводя к столу, заговорил: — Расчеты ваши передал вот товарищ Охримов. Привлекли мы и наркома Заломина, его аппарат. Это все своевременно, нужно. Только что ездил по оборонным заводам — со свинцом голод… Так что, дорогой Михаил Куропавин, спасибо, что подсказываешь, как в военных условиях заставить работать «Большой Алтай».

— Ну, не я один! Коллективно думали и решали.

— Понятно! Как обком, Белогостев как смотрит? — развернув стул, показав на него Куропавину и сам усаживаясь, спросил секретарь ЦК.

— Отрицательно. Белогостев считает это распылением сил. Мол, растопыренными пальцами предлагаем действовать.

— Вон как!.. Конфликтная ситуация, выходит? — Искоса, пронзительно посмотрел на Куропавина, но скорее не столько из желания проникнуть в ситуацию, ощутить ее, сколько, верно, ему нужна была пауза, чтоб осмыслить для себя возможные последствия и свои действия. Не отводя взгляда — в глазах его что-то мелькнуло оживленное и проясненное, — сказал: — Ну, ничего! Поедете домой, а там посмотрим! Товарищу Сталину все известно, он — «за». — Помолчал, стянул веки узенько, спросил: — Говорят, с сыном погано?

— Да.

— Не отчаивайтесь, попробуем разобраться.

Сидевший наискосок Охримов кивнул в знак одобрения и готовности. У секретаря ЦК оказались несущественные, лишь уточняющие вопросы по шахте, по печи «англичанке», после чего, вытащив из кармана на цепочке часы, мелодично отщелкнул крышкой, вставая, сказал:

— Отправим самолетом вас на Куйбышев, там опять на перекладных… А подготовку к работам начинайте, договорились?

Тоже поднимаясь, Куропавин ощутил крепкое мускулистое пожатие.

В Москве с отъездом Куропавину подфартило: в хозяйственном управлении на Старой площади действительно организовали вылет до Куйбышева самолетом. С городского аэропорта в конце Ленинградского шоссе, куда Куропавин приехал на метро, «Ли-2» поднялся поздно вечером. А из Куйбышева до узловой станции Локоть добирался целую неделю попутными поездами: сначала на двух санитарных, уломав военное госпитальное начальство, а после — сборно-пассажирским, тащившимся в час по чайной ложке.

«Ах ты, Локоть, Локоть!.. Когда-то Галину Сергеевну еле отсюда на санях вывезли, теперь вот сам здесь очутился…»

Начальника станции он разыскал где-то за пакгаузами, среди забитых путей: тот о чем-то вяло, кривясь худым лицом — желудочник, догадался Куропавин, — спорил с поездной бригадой. Не желая мешать, должно быть, непростому разговору, Куропавин ждал на почтительном расстоянии, когда завершится перепалка и начальник станции пойдет по пробитой в снегу тропке назад, к пакгаузам. Не улавливал смысла перебранки, лишь слышал, как начальник станции сипло повторял: «Где, где взять?! Нету, нету!..» Наконец, махнув рукой, долговязо и нервно зашагал назад, и Куропавин заступил ему путь. Вблизи лицо начальника станции и впрямь оказалось смугло-худым, с глазами, провалившимися под острокостистые, затененные надбровья, с бородавкой, прилепившейся слева возле тонкого, вислого носа. В черных, выше колен, пимах с калошами, в коротком, некогда тоже черном, а теперь рыжиной взявшемся полушубке, он казался неимоверно высоким, иссохлым. Выслушав устало и равнодушно Куропавина, мельком, тупо скользнул взглядом из темени глазниц, обступив Куропавина, зашагал по тропе, сутулясь, сбивая пимами густо притрушенный угольным крошевом снег. И не проронил ни слова, пока не вошел в свой затененный и холодный кабинет, сел не раздеваясь к заваленному бумагами, картонными скоросшивателями истертому столу, выдавил простуженно, напрягая до красноты худую, с гусиной кожей шею:

— Помочь? А чем помочь?.. Труфанов, начальник дороги, костерит по селектору… а ништо… От Алтайска до Рубцовки все путя забиты беженцами. Вона и у нас… Можа, завтра и сформируют дополнительный — распоряжение пришло. Но… война! Ежели вагонов наскребут, уедете.

Жалкое и удручающее впечатление, вызванное у Куропавина попервости, когда он спрыгнул из вагона, запущенностью всего станционного хозяйства, забитостью кирпичного вокзальчика, навесов и сараюшек людьми со скарбом, множеством детишек, укутанных и одетых бог весть во что, человеческим гомоном, плачем в зимнем квелом дне, теперь, после встречи с начальником станции, за которым увивались толпы людей, чувство это обострилось. Да и в кабинет за ним Куропавин протиснулся сквозь плотный заслон набившихся в тесном «предбаннике», встретивших угрюмо и скорее уже привычными вопросами и репликами отчаявшихся людей: «Когда отправите?», «До каких же пор нам тут сидеть?», «С голоду-холоду помирать?», «Безобразие и бездушие — управы на вас нет!»

За дверью встревоженный и напряженный гул не утихал; левое веко у начальника станции замигало, судорожные пробеги заскользили к красно-мясистой бородавке, и Куропавин невольно подумал, что толпа сейчас ворвется, она, верно, прибывала в «предбанник». Он не знал в эту минуту, что будет снова разговаривать с Труфановым, начальником дороги, — ему лишь в мгновенной связи припомнился прошлогодний разговор о задержках в поставке кокса, визгливый захлебистый голос: «Ты погоди! Погоди! Колесо, значит, катишь? Катишь? Колесо! А я уже без тебя под ним, оно по ногам… По ногам! А там, гляди, и к голове — чик, и нету!..» Припомнив тираду Труфанова, вскользь подумал: «Спектакль дешевый разыгрывал, но до веселья-то ему и вправду далеко, очень даже далеко!» Тот конфликт с Иртышским пароходством после уладили с трудом, переведя кокс на баланс комбината.

Куропавин попросил разрешения связаться с Усть-Меднокаменском. Начальник станции кинул сухими, граблистыми руками к висевшему на стене аппарату.

— Вона, если чё получится.

Слышимость была плохой, с трудом разбирал слова завпромотделом обкома Терехова.

— А-а, явился, как говорится, не запылился? Ну, с приездом!

И хотя Куропавину была не внове невыдержанность Терехова, его покоробило от подобной бестактности, — почудилось, ровно он знал, с чем отправился Куропавин в Москву, — он все же сдержался, чтоб не ответить колкостью: шут с ним, чего у человека нет, так нет, ничего не поделаешь. Ответил, стараясь быть доброжелательным:

— Какое — с приездом! На станции Локоть торчу, когда еще выберусь!

Он вовсе не предполагал, что выйдет на Терехова, — хотел переговорить с секретарем по промышленности Мулдагаленовым, но оказалось, что секретари обкома все в «разгоне», в том числе и первый, однако с Белогостевым он как раз и не желал «телефонного общения»: этому надо было бы с ходу докладывать. И когда на коммутаторе сказали, что «есть товарищ Терехов», Куропавин ответил без радости: «Все равно, давайте».

Уже завершая малоинтересный, не до конца разборчивый, с перерывами разговор, Куропавин все же полюбопытствовал, где первый, и Терехов пояснил:

— Срочное формирование, вот и гоняем, жмем, давим! Послезавтра уходит эшелон. Кстати, политработники понадобились, — видел: Макарычев твой красуется в новенькой форме, дождался часа!

— Как же это?! Нельзя этого…

И понял, что о назначении Макарычева парторгом ЦК комбината в обкоме, выходит, не знают, и охолонуто замолк. То ли решение Москвы еще не дошло, не знают, то ли, что хуже, решение не состоялось, изменилось мнение уже после разговора с ним, после его отъезда?!

Хрипела, кликала трубка далеким голосом Терехова, но Куропавин отвел ее от уха, положил на рычаг: что уж объясняться в такой ситуации?

Еще не оборачиваясь, он ощутил, что дверь в кабинет распахнулась, — влился ропот перемешанных голосов, напряженный, жутковатый, — Куропавин даже в расстроенном состоянии, вызванном сообщением Терехова, ощутил, как решительно подрало по коже. Кабинет заполнили люди — сзади напирали, вжимаясь в дверь, все новые, и передние уже поддавились вплотную к столу, — в фуфайках, пальто, жакетках, шапках, полушалках, — измаянная дорожными невзгодами, голодом, сорванная военным ветром толпа.

Деревянно поднялся начальник станции, разом белея до полотняной вымороженности, только бородавка, притулившаяся возле носа, налилась, вздулась на бескровном лице темно-вишневым нелепым шишаком.

Выкрики сзади, требования передних, оказавшихся у стола, слились в общий гвалт, и все же Куропавин разобрал — люди требовали одного: вывезти их с этой пустой степной станции, где их ждет голодная смерть, погибель детей от морозов и простуды.

Испитой высокий мужик, небритый, с красными, горячительно блестевшими, навыкате, глазами, кашлявший надсадно, держа на руке квелого и безучастного, с зелено-желтыми потеками под носом, закутанного во взрослые одежки ребенка, совал его через стол, точно хотел, чтоб начальник станции взял его, хрипел:

— Что?! Что с ними делать? Их трое! Живьем в землю, живьем, — спрашиваю?!

Безучастный ко всему, точно бы ушедший в свою детскую думу, ребенок разжимал запалый рот, канючил бесцветно:

— Папы хочу… Па-а-апы!..

Затвердело-смороженными губами начальник станции повторял, должно быть, слово в слово, как и десять минут назад там, на путях, поездной бригаде:

— Где, где взять? Нету, нету вагонов.

Кто-то позади пронзительно, на взвизге, выкрикнул:

— Да чего тама?! Бей его, круши, свола-аа-ачи-ии!.. Душегубы-ыыы!..

Сзади наперли, надавили на стол, — тяжелый, массивный, он хрустнул, сдвигаясь, и начальник станции в растерянности отринулся к зашторенному окну, окаменел в ожидании. Момент складывался критический — толпа напирала, кричала; Куропавин ощутил беду кожей и, игольчато подтолкнутый — не допустить самосуда, шагнул от телефонного аппарата, выставил руку:

— Стойте! Остановитесь! — Мысль его заработала лихорадочно, ища выхода; и коротких секунд, пока ошеломленные резким, категоричным тоном люди замерли, утихли, оказалось достаточно. — Я секретарь горкома из Свинцовогорска. Слушайте все! Свинцовогорск отсюда недалеко, вот и давайте так: дадим работу — рабочих рук не хватает, свинец для фронта добываем и плавим. Пристроим жить. Конечно, не хоромы будут, а что можно по военному времени! Паек по норме, дети — в школу… Согласны?

В ответ робко, еще не веря в поворот дела, несколько человек недоверчиво отозвались: «А чего? Давно бы…», «Знамо, согласные!», «Все едино…» И Куропавин, думая не упустить инициативу, обернулся к начальнику станции:

— Тогда так… Соедините с начальником дороги!

Труфанов ответил ломко-угнетенным и вместе настороженным «слушаю»; теперь в каждом звонке он, должно, ждал для себя очередной трудности, подвоха и замирал, как перед приступом зубной боли; мелькнувшая эта мысль даже чуть разрядила настроение Куропавина, и он сказал:

— Товарищ Труфанов, говорит Куропавин. Ты чего, зубы, что ль, болят? Ну, не болят и — ладно! Вот какое дело к тебе. Людей-то нельзя по станциям держать, голодных да холодных. Живые же, дорогой товарищ! Женщины, дети… Сам вот из Москвы — и тоже загораю. Спрашиваешь, что предлагаю? Людей забираю в Свинцовогорск — разместим, устроим. Вот подсказывают — по станциям у тебя до тысячи человек. Верно? Так вот, твое дело, товарищ Труфанов, вагоны, состав сформируй! И знаешь, немедленно…

Взревел в трубке Труфанов, будто его зажали в тесной клетке, ставили раскаленным железом тавро:

— За горло берешь?! За горло?!

— Не я, а люди, товарищ Труфанов. Договоримся: я у начальника станции Локоть в кабинете. Состав подашь к утру. Не будет — пеняй на себя.

— Нет, нет! Ты погоди! Погоди! Опять колесо, значит, катишь? Колесо? А я уже без тебя под ним, оно по ногам…

— Ну, это мы слышали, товарищ Труфанов, — оборвал Куропавин. — Песня старая. Сказал тебе все! — И положил трубку на клацнувший стерто-никелированный рычаг. Поднял глаза — на нем, как в фокусе, скрестилось больше десятка настороженных, вопрошающих, неверящих взглядов. — Ждите, товарищи, состав будет.

Люди выходили молча. В дверях задержался мужик с укутанным в тряпье мальчонкой на руках, зашелся металлическим, неотступным кашлем, замокрев глазами, мазанул рукавом фуфайки по синюшным губам.

— Чтоб… это там… без этого… без обману.

Ветка со станции Локоть на Усть-Меднокаменск была запружена меньше, и по мере того как состав преодолевал километры по однообразно-заснеженной равнине, пустынной, смыкавшейся далеко у горизонта с чернено-синим, будто застарелый кровоподтек, небом, у Куропавина усиливалась угнетенность и нервозность. И странно: его как бы тянула неодолимо та неброская, унылая картина за окном, и он, пробравшись к окну через узлы, навалом, в беспорядке, запрудившие проход, отвлекался от человеческого галдежа, детского крика, перебранок, от скрипа, резких толчков отжившего свой век вагона.

«Неужели с Макарычевым неувязка, — поговорили, вроде приняли твое предложение, и не утвердили, после изменилось мнение, что-то произошло?» Пока добирался назад, выходит, проворонил парторга комбината, кого здесь знают, — свой, бергал, на это и упирал, нажимал в доказательствах там, в орготделе, в парткадрах. Макарычев — не новичок в партийных делах, человек опытный, а парторг ЦК на комбинате — это не баран чихнул, как сказал бы Петр Кузьмич Косачев, старый бурщик, — и авторитета, и власти больше, а умному человеку ни то ни другое не только что во вред — простой помехой никогда не бывало! Тем более в этот трудный, но и оптимистичный час, когда и с шахтой «Новой», и с «англичанкой» на свинцовом стронется с «мертвой» точки. Н-да, надеялся, строил за эти дни, пока добирался из Москвы, планы, как вдвоем — Кунанбаев и Макарычев, молодые, энергичные, сработавшаяся «пара» — возьмутся, что называется, засучив рукава, навалятся, силенок хватит, — он их знает. А планы вершить, за большое, трудное дело браться куда легче, если веришь людям, можешь на них положиться, как на самого себя. Но, выходит, ты лишь предполагал, а располагал-то кто-то иной! Сам Макарычев, что ль, добился своего? Или в обкоме, у Белогостева, поменялся взгляд, и пожалуйста — в поворотный момент ты оказываешься без одного из коренников на комбинате.

Нервное его состояние в иные минуты, казалось, необъяснимо обострялось, нахлестываясь на душевные волны, которые ровно бы беспричинно вздымались, подкатывались к голове, и тогда там стучало металлически-отсечно, и он отступал от вагонного окна, от однообразного заснеженно-степного пейзажа, лениво, бесконечным жерновом разворачивавшегося за стеклом, уходил в душное купе, забитое людьми, чемоданами, узлами, — втискивался в угол на нижней полке, старался переломить настрой, отвлечься. Удавалось ненадолго. Сламывал думы о Макарычеве, однако тотчас, без малой передышки, с напором вторгалось, заполняло голову другое — вновь морозящим накатом подступала нервозность, лезли думы о Галине Сергеевне: как, как ей сказать о Павле?!

Он еще там, в кабинете начальника станции, когда люди в смущении безмолвно выдавились и дверь закрылась — ее, скрипнувшую, и приткнул тот с ребенком на руках человек, — подумал, что надо бы попробовать связаться с домом, со Свинцовогорском, справиться о жене. Какая-то тревожность смутно касалась души: месяц отсутствовал, да и уехал, так и не выдав ей той страшной вести о Павле, — потом, потом… Полагал: вслед за потрясением со Скворцовым весть эта доконает, убьет ее, и держал дикую тайну в себе, был один-одинешенек с ней. Он даже в тот день, возвращаясь поздно домой после отъезда Белогостева и Потапова, молил судьбу, чтобы жене выпало на эти сутки дежурство в госпитале, чтоб не застать ее дома, боялся: видом, состоянием выдаст себя, и поди тогда выкручивайся!..

И как на грех, она очутилась дома, ждала его, приготовив немудрящий ужин, — отварная картошка, тушенка. «Ну, вот, чего не хотел — случилось», — упало мелькнуло у него, и он, раздеваясь в передней, затягивал время, чтоб хоть как-то собраться внутренне, бодрячески спросил: «Как это ты дома? В лесу, не иначе, волк богу душу отдал?» Объяснения ее — на обходе начальник госпиталя Всеволод Иннокентьевич насильно выпроводил, мол, есть «окно», меньше поступает раненых, нет сложных операций, — он слушал отстраненно, занятый заботой — потянуть, не враз предстать перед ней: мыл руки, ополаскивал лицо, не спеша терся сухим вафельным полотенцем.

За столом он все же, верно, не смог овладеть собой, скрыть свою подавленность, потому что Галина Сергеевна, в домашнем пестроцветном халате, в тапочках, причесанная, уже уходя в кухню, чтоб принести ему чаю, вдруг озабоченно спросила:

— У тебя неприятности? Что-то случилось?

— Белогостев был, — стараясь, чтоб вышло поравнодушней, отозвался он, хотел добавить и о Потапове, но удержался, в мгновенье сообразив, что упоминание о начальнике областного управления НКВД, чего доброго, наведет ее на расспросы, и уж тогда поди знай, не сорвется ли, не сдадут до предела взвинченные нервы? Примолк и, чтоб упредить ее допытки, сказал: — В Москву послезавтра. Дальше уж нельзя откладывать с шахтой «Новой», с «англичанкой». Решать, Галя…

В постели она прижалась к нему порывисто и жарко:

— Ты там, в Москве, постарайся, может, что о Павле узнаешь? Должны же где-то знать… Ладно, а?

Что-то словно соскочило в нем, тугая волна взбугрилась в груди, ломая зыбкое, непрочное равновесие, — он не заметил, что резко отстранился от нее, сорвался голос:

— Где?! У кого узнать?! Кто тебе что скажет в такой катавасии? Только отбили фашистов от Москвы! Пойми! Беда какая нависла, а я буду…

Запнулся, поняв, что нервный срыв его вызван тем, что она нечаянно и жестоко угодила в самый узел сомнений, какие снедали, точили его: где и кто там, в Москве, станет заниматься им, его бедой, сыном Павлом, когда всего-то и известно, что какой-то красноармеец, попав в плен под Вереей, бежав, перейдя линию фронта, показал, будто некий Куропавин называл себя комбатом, пытался поднять бунт пленных и был убит немецкой охраной?.. И как, как это все — если о нем, о Павле, речь — выяснить, открыть? Ка-ак?!..

В темноте, не видя жены, он, однако, почувствовал — дрогнули, покривились ее полные губы с золотистым, лишь на солнце открывавшимся пушком, — она, не поняв его срыва, верно, расценив его тираду как желание отмахнуться, со сдавленной обидой сказала:

— Сын же, Миша… Ничего, совсем ничего не знаем! И о семье тоже. В воду будто канули.

Примолкнув, должно быть, боролась со слезами. Ему стало ее жаль, виноватость за собственный срыв мутила душу, и он, пересилив муторность, горечью осевшую на языке, сказал примирительно:

— Извини, Галя… Подступиться с какого краю не знаю. Видно будет! А пока не могу сказать.

Ночью она испуганно растормошила его: он трудно, в свинцовой отяжеленности еле очнулся — разлепил глаза и не сразу в серой темени угадал ее, в ночной рубашке склоненную над ним.

— Ты хрипишь! Задыхаешься, Миша… Что с тобой?! Что?! И о Павле… Что говоришь? Какой плен?

Еле успокоил ее, сказав, что сам не знает, что приснилось, какой-то несусветный ералаш, даже вспомнить не может. Она же тряслась в мелком ознобе, рука ее, когда он порывисто дотронулся, была холодной, кожа вспучилась огуречной шершавостью. Вскочил, нащупал на полочке валерьянку.

##### 2

В сумерках эшелон дотянулся на станцию Заслон, дергаясь и грохоча ржавыми сцепками, затих где-то на последних тупиковых путях. Куропавин это разом оценил, соскакивая с чемоданчиком и портфелем со ступеней вагона на землю в крепчавшем к ночи сухой морозностью воздухе: состав с эвакуированными проследует дальше, в Свинцовогорск, ему же, Куропавину, надо в обком — если удастся, если еще не поздно, — разобраться с Андреем Макарычевым.

Переступая наугад рельсы, натыкаясь и обходя навалы из шпал, вышел к полуосвещенным станционным постройкам, отыскал дежурного, спросил, ушел ли воинский эшелон.

— Один ушел, второй — на погрузке, у пакгаузов, к утру уйдет, — ответил дежурный.

В беспокойстве соображая — уже хорошо, что один эшелон тут, лишь бы судьбе оказалось угодным, чтоб Макарычев не улепетнул с тем первым, — Куропавин попросил связать его со Свинцовогорском. В горкоме на месте оказался Портнов, узнав Куропавина, в искренней обрадованности забасил:

— Ну, с приездом, Михаил Васильевич! Рад чертовски, что уже в Усть-Меднокаменске! Гора с плеч. Вроде и на полную мощь двигатели работают, а буксуем…

— Чего ж так? Беды какие?

— Разные есть, — вздохнул задержанно Портнов, верно, застигнутый врасплох, не зная еще, говорить или нет, оглушать с ходу человека, отсутствовавшего почти месяц, не знающего всех тонкостей. А со стороны, на расстоянии — известно, все может показаться тем самым чертом, который вблизи не так страшен, как его малюют.

— Ну, ладно, это завтра, Алексей Тимофеевич, — сказал Куропавин. — А сейчас вот что… К утру придет состав — почти под тысячу людей. Эвакуированные. Встретить надо достойно.

— Ого-го, тысяча человек! — вырвалось у Портнова. — Что же с ними делать? — В голосе его просквозила искренняя подавленность.

— Испугался, Алексей Тимофеевич? Тысяча-то без двух сотен. Какая ж это тысяча?

— Оно и верно! Уже оптимистичней.

— А если точно, то восемьсот шесть. В общем… Соберитесь вместе с горисполкомом, обсудите, наметьте, где размещать, — бараки, общежития. С грудными, с малыми детьми постарайтесь пристроить по домам. Женщин-активисток поднимите на это. Уразумел, Алексей Тимофеевич?

— Уразумел! Сейчас и будем решать эту задачу. Впереди для этого целая ночь. Тоже фактор!

— А как же Макарычева отдали? — не удержавшись, спросил Куропавин.

— Какое — отдали! На бюро горкома отказали, а обком свое: мол, случай особый, национальное формирование, политработники нужны опытные, достойные.

— Ладно, до завтра!

Уже шагая к пакгаузам, в темени (снег, хотя и слежалый, нечистый, однако разжижал темноту, легче было ориентироваться среди штабелей шпал и рельсов), Куропавин запоздало подумал, что скомканно обошелся с Портновым, не расспросил о делах, но отсек непрошеные угрызения совести: не черствостью объясняется такое, а тем, что торопился, весь на взводе, и Портнов человек понятливый, да и теперь уж что, ночь перебьешься — завтра домой, все сразу и откроется, станет ясным.

Внезапно, глыбисто-мрачными, предстали пакгаузы. В отблесках костров, горевших в нескольких местах, шла погрузка: пока на расстоянии смутно различалось мельтешение людей, силуэты орудий, повозок, армейских походных кухонь, лошадей. Проходя мимо платформ, подворачивая к кострам, оглядывая людей — не отыщется ли Макарычев, — Куропавин спрашивал о нем, но люди ничего не знали, пожимали плечами, недоумевали: что это за скорый, невысокого роста штатский, возникавший из темноты и так же быстро, внезапно растворявшийся в ней? Лишь у крайнего костра, должно быть, командир — в шапке, с ремнями поверх шинели, — сказал, кивнув в темень:

— По-моему, видел… Комиссар полка Макарычев? Попытайте удачи там, авось повезет!

Возле сбитых теплушек, куда подступил Куропавин, народу было больше, больше и суеты; здесь, должно быть, грузили интендантское добро: в разверстые настежь вагоны таскали тюки, ящики, мешки, коробки, у торца пакгауза, освещенная столбчатым пламенем костра, густо парила походная кухня, — нанесло горьковато-березовым духом… «Ну вот, закипятили с заваркой, теперь не чаем — вениками пахнет!» — невольно с осуждением отозвалось у Куропавина. Толпилась плотная группа, кажется, командиры, — издалека виднелись удлиненные шинели, новенькие белевшие полушубки.

Куропавин не представлял и отдаленно, что наконец наткнется по той известной игре случая — на ловца и зверь бежит — и на Макарычева, и на Белогостева, на других областных руководителей. Выйди же он позади пакгауза, где в темноте с погашенными фарами стояло четыре легковушки, обкомовские, военкома Мясникова, командира дивизии, — он бы догадался, какая ждет его встреча, успел бы подумать, как надлежало повести себя.

Уже слышал негромкие переговоры, вскользь думая, куда его еще могут направить в поисках Макарычева, и отметил, что на его быстрые шаги — снег на вытоптанной площадке скрипел под ногами — в группке кто-то оглянулся, в несдержанном удивлении произнес:

— Ба, Куропавин! Михал Васильевич…

— Какой Куропавин? Не Гавриил-архангел, чтоб с небес спускаться.

Примороженный на свежем воздухе, с заметным ленивым небрежением голос Куропавин узнал и удивился: вот те на́, нежданно-негаданно нарвался на Белогостева! Горячительный бурун взбурлил у Куропавина: «Интересно, знает ли он о твоих встречах в Москве? Отозвалось твое самовольство тут, и как отнесется ко всему этому?» Впервые эта мысль явилась ему: о последствиях, о том, как отреагируют в обкоме, как расценят такое в горкоме члены бюро, узнав о его «похождениях», о том, что, оказавшись в Москве, чтоб выяснить судьбу Павла, «тараном» пошел — и о шахте «Новая», и о печи «англичанке», не имея на то санкций обкома, не заручившись мнением товарищей, фактически совершив самовольство? Теперь, в этот миг, ему вдруг представились возможная реакция и те неотвратимые последствия, если его действия будут квалифицированы как шаг против всех, как прожектерство, склонность к единоличным решениям, к мании собственной исключительности…

— Гм, и в самом деле… — произнес врастяжку Белогостев, будто еще не веря глазам, качнулся плотной, налитой фигурой в белом новеньком полушубке, крякнул: — Вправду, благовестец Гавриил-архангел!..

— Архангел не архангел, но с грехом пополам дома, Александр Ионович, — отозвался Куропавин, чувствуя по набряклым, ироничным ноткам, что Белогостев нисколько не обрадовался ему, скорее даже наоборот: появление его, видимо, усложняло, а то и путало какие-то карты. Пожатие руки Белогостева было мягко-безвольным. Куропавин увидел и завпромотделом Терехова, военкома области Мясникова, Андрея Макарычева — этот был в армейской шапке, валенках, в полушубке, таком же новеньком, как у Белогостева, но в отличие от него затянутом ремнем с портупеей; других людей Куропавин не знал, — военные высокие командиры.

— Насчет греха-то в точку! — не дождавшись, пока Куропавин пожмет всем руки, мрачно проронил Белогостев. — Но только не пополам, а все дерьмо одному придется расхлебывать… — Но, должно быть, почувствовав неуместность того, что говорил, пересилил себя. — Ладно! С сыном как?

— Пока никак, — сухо сказал Куропавин.

— Иная неизвестность лучше известия бывает… Терпеть надо. Ждать.

«Подслащивает пилюлю!» — пронеслось у Куропавина. Сейчас, несмотря на душевное неравновесие, усугублявшееся намеком Белогостева, что ему известно о «самочинстве в Москве», не хотелось начинать разговор здесь, хотя Куропавин и знал, что его все равно не избежать, однако в этот момент не был убежден, что резкое, обоюдонелицеприятное столкновение не произойдет именно тут, на ходу, что надежде переговорить с глазу на глаз, — гляди, Белогостев поймет и мотивы и логику, — кажется, не суждено сбыться. И он все же внутренне собрался: если придется такому случиться, должен точно и четко изложить свою позицию, не допустить, чтоб Белогостев, как бывало раньше, вышиб его из седла, не выслушал до конца.

Из-за пакгауза, из темени, на дрожащий и пригасший свет — в костер позади подбросили дров — выкатилась «эмка», горбато и черно-лаково, остановилась, и из нее, звонко отхлопнув дверцей, выскочил человек, быстро подошел.

— Александр Ионович, телеграмма…

— Какая еще телеграмма?.. — неторопливо и недовольно повернулся Белогостев, как бы в раздумье — брать или нет телеграмму.

— Ответ на наш запрос в ЦК.

Взяв бланк, Белогостев развернулся к свету костра, воззрился насупленно (Куропавину даже показалось — кровь поднималась у него под кожей от подбородка вверх), сунул раздраженно бланк инструктору, стоявшему в ожидании.

— Ну вот, товарищ Макарычев, доспехи снимайте — парторгом ЦК назначены на комбинат. Поздравляю! Хотел отстоять — не вышло. Ослушаться не могу. Партийная дисциплина — закон, самовольничать не умею, вот так! — Он — заметили это все — покосился на Куропавина, но лишь на миг. — Терехову передайте амуницию. Это по второму варианту решения бюро. Все! А ваши чудачества, — Белогостев теперь уже прямо и отчужденно посмотрел на Куропавина, — выходит, не такие безобидные, а главное, они, пожалуй, затянулись неправомерно.

Повернувшись, зашагал мимо «эмки», должно быть, к своей машине, за пакгаузом, — по беленому торцу скользнула коршуном отброшенная тень.

##### 3

Куропавин сначала думал, что с вокзала, не заезжая домой, отправится в горком, оттуда позвонит Галине Сергеевне, скажет, что явился, чтоб вечером непременно была дома, вырвалась бы из госпиталя; надеялся, что и сам, разобравшись вчерне с делами, постарается тоже пораньше освободиться. Несмотря на грозное знамение, какое ощутил в поведении Белогостева, в его намеке о «затянувшихся чудачествах», Куропавин теперь испытывал облегчение, наплывы странного, не присущего ему чувства: он — дома, дома! Значит, и стены — союзники, товарищи! И началось такое со вчерашней встречи на погрузке, и первый раз эти фразы явились, как он помнил, одновременно с мелькнувшей тенью Белогостева на торце пакгауза, вслед за тем темень поглотила его плотную фигуру, — Куропавин оторопело, в облегчении замер, а позднее, когда эти слова вновь приходили так же внезапно, непрошено, он долгие минуты прислушивался к ним, оставался в легкой взбудораженности. Постепенно он понял, что в этих словах для него проявлялась естественная и спасительная реакция, то противоядие, которое в моторной стремительности вырабатывают получившие ускорение, побудительный толчок к действию все психические силы человека; он знал, что они устремляются на поиски такого противоядия или противовеса в любых критических и экстремальных ситуациях, в каких оказывается их маг и властелин — сознание, они ищут выход, ищут в равной мере, с одинаковой степенью и в добрых, светлых делах, и в злых, преступных…

Этот уже начавшийся с тех впервые пришедших фраз процесс поиска и вызревания в его душе противоядия от той жестокой и непримиримой позиции Белогостева, какая только еще угадывалась, не была точно определенной и явной, — этот процесс в самом же начале и омрачился: машина Белогостева, фыркнув, пронзив двумя конусами света темноту, едва успела рвануться с места, как произошло непредвиденное. Откозыряв, командиры удалились: то ли давно ждали случая, чтоб уйти — забот у них наверняка было множество, — то ли им открылась неловкость в только что случившемся, в спешном отъезде секретаря обкома. Закурив, Куропавин отчетливо ощутил это сгустившееся предгрозье. Молчали оставшиеся. У военкома Мясникова полное, с красно-примороженной кожей лицо насуплено, черные брови наползли на глаза, — о чем думает, неясно. Остроносое лицо Макарычева, морозно-натертое, то до синюшности темнело, то выцветало бордово; играли, бугрились желваки. Терехов, казалось, остолбенел под коротким пальто с серым мерлушковым воротником, и лицо его, несмотря на обжигающий ветерок, было тоже серым, слилось с цветом воротника и мерлушковой шапки. С деревянной бесчувственностью он сначала выдавил, как бы про себя:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… — И, обернувшись, колюче-зло сверля Куропавина глазами с расплывшимися, нечеткими зрачками — тонкие губы кривились, — сказал: — Не-ет, больше, чем сказал первый… Не чудишь ты, Куропавин, а, выходит, к коварным, за спиной, играм склонен. Хорош! Вот сразу двоим перепутал дороги… Есть же такие!

Он кипел от злости, негодования: такой оборот дела, перспектива стать комиссаром полка, на рассвете сесть в эшелон и без проволочек — на фронт явно не устраивала его. Усмехнувшись, затягиваясь дымом, Куропавин отозвался:

— А чего, товарищ Терехов, кипятишься? Кишка, что ль, тонка, фронта испугался?

— Подожди, сам еще окажешься на моем месте! — шипя, сквозь зубы пообещал Терехов, уже не скрывая своей взвинченности.

— Что ж, будет решение, приму как должное. Не испугаюсь! А это не моя прихоть, что тебе, Терехов, выпало на фронт, — бюро, слышал, решило… Дисциплину партийную знаешь! Руководящие партийные работники не выбирают, что хочу — что не хочу. Определили, и — берись за гуж, изо всех, брат, сил тяни! Тяни, надрывайся в интересах не личных, а общих, во благо народа и нашей цели. Другого не знаю.

— Демагогия! — изрыгнулось из белых, трясущихся губ Терехова. Вздергиваясь сухопарой фигурой под кургузым пальтецом — его крепко, до косточки, пронял холод, — он пошел в темноту, где скрылся Белогостев, чья машина виляла уже далече на ухабистой дороге, взблескивая фарами.

— Ну, это как глядеть, Терехов! — не удержавшись, отпарировал вслед Куропавин.

Молчал Макарычев, будто навечно утратил дар речи, — что уж у него творилось, Куропавин мог лишь отдаленно догадываться. Для него все порушилось в самую последнюю секунду: успел бы уйти эшелон — и поминай как звали, с дороги никто не стал бы его возвращать. А он рвался туда, на фронт, — рвался настойчиво, одержимо, — только ли оттого, что хотел быть в пекле, на самом опасном рубеже, проникнутый высоким сознанием, что там решалась судьба страны — быть или не быть, ставилось все на карту? Или примешивалось и личное, вот те его сложности, о которых Куропавин слышал, будто повязала судьба путаным узелком с братом, — годы уже плетется, вяжется. Похоже, не желанье ли так найти выход, уйти от самого себя, разорвать непосильные путы? А ведь может, может!.. Что ж, ты ни разу не подступал к нему с расспросами, не побуждал к разговору, считал неловким лезть в душу, ковыряться там, хотя кое-кто и подталкивал: мол, негоже партийному руководителю комбината такое, что-то надо предпринимать, реагировать. А в те дни, когда был сам подавлен, сломлен известием о Павле, когда ни о чем, казалось, не мог думать — все замкнулось на собственной беде, — как раз перед отъездом в Москву положили ему на стол анонимку. Теперь Куропавину в расшевеленной, взбаламученной памяти отчетливо открылась строчка из того послания ему, секретарю горкома, — писал, как подумалось тогда невольно, человек «заинтересованный», знающий и ее, неведомую Идею Тимофеевну, и ее мужа: «Считаю глубоко аморальным, недостойным партийного руководителя такое поведение, тем более что муж Идеи Тимофеевны, Анатолий Теплов, старший лейтенант, пограничник, тяжело раненный при артналете в штабе, неизвестно где сейчас — в госпитале аль в сырой земле…» И стилизация под «простоту» в конце фразы, и главное — полная осведомленность — «при артналете в штабе», и дали повод Куропавину подумать о безвестном анонимщике: «Что-то здесь нечисто, предвзято».

Взглянул на все еще понурого, будто занемелого Андрея Макарычева: «Затевать сейчас этот разговор? Нет, будет еще повод…» И вздохнул, в один миг вновь с горечью представляя, как на морозе, у полевой кухни с кострищем, разыгрался целый спектакль, — какие теперь последствия ждать? Сказал скорее для себя, хотя и знал — Макарычев слушал:

— Ничего! Перемелется — мука будет! А с тыловыми крысами — это по недомыслию кто-то пустил, придет время, доказывать не надо будет, что это глупость, — шелухой само и осыплется. Дела большие предстоят — судьбу войны будем поворачивать и мы! — Взглянул, как реагирует Макарычев, тот молчал, казалось, не слыша ничего; Куропавин дотронулся до полушубка: — Пошли в дежурку! Надо добраться в город, перебьемся до утра, а там — в Свинцовогорск, домой! Дорогой и расскажешь, что за месяц выходило-получалось.

Легонько потянул Андрея за рукав беленого новенького полушубка.

Морозным туманом, банно-сырым, неуютным, заставлявшим в продроглости передергиваться и ежиться, встретил их Свинцовогорск. Растекшееся, будто желток, тусклым пятном проступало солнце где-то тоже над невидимым, скрытым непроницаемой пеленой Матрениным соколком. Бело-пушистые закуржавелые деревья выступали вдоль тротуара низко и внезапно; с веток в снежные сугробы осыпались сухие шуршащие кристаллы.

Дорогой они с Макарычевым разговаривали мало. На Вокзальной расстались, договорившись через час встретиться в горкоме: Куропавин теперь решил заглянуть на квартиру, оставить чемоданчик, — гляди, по случаю, Галина Сергеевна окажется дома, не в госпитале. Та навязчивая, подмывающая тревога сейчас являлась ощутимее, подстегивала, гнала его по заснеженной, плохо чищенной улице, и он не замечал, как обдавали шапку, воротник, тонко звеня, кристаллы куржака, когда ненароком касался, веток. Однако приходило и обманчиво-успокаивающее: тревога — это от долгого отсутствия, соскучился по дому, жене, делам — вот и вся разгадка твоего состояния.

Неожиданно и близко открылся угол дома, и сердце заколотилось резиново-гулко, сбоисто. Открыл ключом дверь, в прихожей ставя чемоданчик, громко позвал; «Галя!» — однако ответа не последовало; заметил — в квартире было и тепло, и прибрано, значит, Галина Сергеевна была дома вчера, а то и в этот день. Хотел раздеться, уже снял шапку, но что-то подсказало: позвонить в горком, и он шагнул в переднюю, к телефонам.

Ответила секретарь, и в смятении ее голоса, когда она повторила: «Вы, Михаил Васильевич?!» — почувствовал недоброе и уже отрывисто спросил:

— Что у нас?

— Да, знаете… плохо с Галиной Сергеевной. Вот только звонили из госпиталя.

Он тяжеловато, с внезапной огрузнелостью опустился на стул, не слушая, что в трубке секретарь продолжала что-то скороговоркой пояснять. «Вот тебе и разгадка твоей тревоги…»

##### 4

У Галины Сергеевны та смерть капитана Скворцова, прямо у нее «под ножом», под скальпелем, — не выходила из головы. Она тогда уже вскрыла полость живота и, до боязни сжавшись, ощутила — сердце Скворцова вяло всплеснулось и замерло, затихло, и она в немоте секунду-другую не знала, что делать, будто никогда вообще не представляла, что в такие крайние моменты предпринимается; лишь с ударом в сознании, как бы пробившем онемение — остановилось же, остановилось сердце! — она вмиг одно за другим выкрикнула: «Кислородную подушку! Камфару! Искусственное дыхание!»

Сестры бросились исполнять ее распоряжения, она же принялась энергично растирать, массировать грудь Скворцова, открытую и широкую. Они проделали все возможное, но все оказывалось бесполезным, — Галина Сергеевна, по инерции, еще продолжая массировать, ощущала, как заметно холодела, утрачивала живую эластичность кожа под ее пальцами.

Машинально натянув простыню на лицо Скворцова, уже побелевшее и обострившееся, она пошла из операционной, боясь, что здесь прилюдно расплачется, начнется истерика, — без того еле сдерживала клокотавшие слезы; уже дорогой к горкому она и разрыдалась, дала волю слезам…

Да, со смертью Скворцова, с тех похорон в саду горняков — братскую могилу отрыли просторную, сверху уложили камень и медную дощечку, народу собралось полнехонько, зимний сад забили, что сельдями бочку, — Галина Сергеевна постоянно носила в себе чувство, будто одна виновата в том, что не стало Скворцова, не спасла его. И каких только доводов не наслышалась — она ни при чем, Скворцов был обречен, — понимая и принимая их умом, а вот душа выхолодилась и зачерствела, не отпускала, хотя прошло уже долгое и не менее сложное время: были операции, умирали раненые; не складывались госпитальные дни легкими, не проходили спокойно.

Она знала, что на эти хронические, не отпускавшие ее ощущения накладывались другие — о Павле, возникало остро-нестерпимое, не оправданное, казалось, ничем представление: его нет в живых, он сгинул в безвестье в военной пучине; знала же, знала — стали приходить извещения, где писались не эти привычные слова — «пал смертью храбрых», а иные — «пропал без вести…». Еще хуже, еще горше: значит, не похоронен по-людски, не предан земле.

С отъездом мужа в Москву, с той ее просьбы — «ты хоть там постарайся разузнать о Павле» — и его отмашливого, раздраженного ответа она все же хранила надежду: пусть он и будет занят, однако он — отец, и у них с Павлом, ей известно, отношения всегда были освещены доброжелательностью и взаимопониманием. Она отнесла тогда срыв мужа, его внезапное раздражение на счет той сложной обоюдной неприязни, которая усугублялась между ним и Белогостевым, — она кое-что знала от мужа, кое-что наносилось все же слухами, на какие она не была падкой.

С отъездом мужа что-то затеплилось у нее, будто плотная, сбитая мрачность, утвердившаяся в ней, чуть дала трещинку, разошлась, забрезжила надеждой: авось что-то прояснится, внесется определенность, и она ждала, торопила те десять дней, пока он будет ездить там, в Москве.

Однако прошли десять дней, миновала еще декада, завершался почти месяц, — Куропавин не появлялся, не было от него и весточки, и Галина Сергеевна приуныла: что-то не то, не так, как втайне она надеялась, происходило у него там, и с Павлом, и теперь уже и с ним, Михаилом Васильевичем. Она не хотела предположить, что все проще, не безнадежно: человеческое воображение в крутых ситуациях, растревоженное, подогретое психикой, высекает все самое мрачное, негативное, рисует невообразимые страсти-мордасти, которые, как ни странно, обретают свойства реальности и правдивости, полонят и подавляют человека, — Галина Сергеевна была именно в таком состоянии, ей представлялось не только все самое худшее, что можно было предположить с Павлом, но и с мужем — попал в катастрофу, сошел поезд, немцы сбили самолет, на котором он летел. Наконец, угодил под бомбежку (Москву ведь бомбят!), убит, раздавлен под обломками разрушившегося здания, — иначе что бы ему там почти месяц? Что?!

В доме, в который заглядывала теперь раза два в неделю, зачинала грандиозную уборку, стирку, — было желание вытравить, стереть этот налет необжитости, пустоты квартиры, заглушить мрачные мысли и видения, какие преследовали, растравляли покой. Однако домашняя работа выручала ненадолго и слабо: не выдерживала Галина Сергеевна, подстегнутая беспокойством, рвалась на люди, в госпиталь, — может, полегчает, отпустят думы, снедавшие и иссушавшие душу.

И на этот раз, проведя ночь дома, в смятенном, непрочном сне — накануне, явившись вечером, все вылизала, вычистила, навела тот нравившийся ей домашний порядок, — поднялась рано, прослушала сводку Совинформбюро о боях под Тулой, на Могилевском и Брянском направлениях, опять разволновалась, — подкатывалась, подступала непрошено слезливость. Мысли вновь болево толклись о Павле, о муже. И хотя у нее впереди был целый свободный день — только вечером заступала на дежурство, — она, попив наскоро чаю, заторопилась из дому, решив, что одной делать нечего, а там, гляди, понадобится: вчера поступила очередная партия раненых — все поможет коллегам.

Выскочила на улицу в каком-то даже облегчении, что приняла такое решение, укрываясь платком, отворачиваясь от жгучего мороза, казалось, заживо сдиравшего кожу на лбу и щеках, пошла проворно, ощущая, как хрустко под пимами рыпал снег. Прошла недалеко, — услышала позади на проезжей части улицы всхрап лошади, скрип полозьев и оглянулась: в кошеве сидел Новосельцев — в полушубке, стянутом военным ремнем, форменная шапка с опущенными ушами повязана под подбородком; поравнялся, придержал лошадь.

— Здравствуйте, Галина Сергеевна! Вас подвезти?

— Нет, спасибо, Сергей Алексеевич, дойду. — И шагнула с тротуара к кошеве. — Вам неизвестно о Михал Васильевиче? Волнуюсь: месяц почти проходит…

— Неизвестно. Но ведь дело-то непростое!

— Считала, ну, дней десять, может! В ЦК и Совнаркоме долго ведь не разговаривают?

Гмыкнув, будто неожиданно на что-то наткнулся, Новосельцев остро взглянул, из-под закуржавелых бровей и ресниц.

— В ЦК? В Совнаркоме?.. Но у него же другая цель! Все может, если подтвердятся данные…

— То есть? Не понимаю, Сергей Алексеевич…

— Разве не говорил? О сыне речь, Галина Сергеевна.

— О сыне? О Павле?! — Сердце ее захолонуло. — Объясните! Ничего не понимаю.

— Аллаху свечу нужно поставить, чтоб другое вышло, чтоб не ваш сын, а другой капитан Куропавин попал в плен.

— Господи, плен? Павел… в плену?! И он, Михаил Васильевич, знает?

— Разберутся. Найдут концы. Не беспокойтесь! — И Новосельцев тронул вожжи — дернули санки, взяла трусцой заиндевелая лошадь.

Она стояла и видела и не видела, как удалялась кошева с Новосельцевым, как свернула в проулок: что-то с ней самой происходило непонятное — все внутри клокотало, плескалось, туманило голову, в ноги вступила зыбистая шаткость, будто на палубе. И когда подумала в опаске: шагнуть назад, к дереву у тротуара, опереться о ствол, не упасть, — в груди что-то лопнуло, несильно, даже мягко, и, оседая на подкосившиеся, смявшиеся ноги, она завалилась в снежный намет.

Справившись с собой, встав со стула, не вызывая машину, Куропавин отправился в горком: было ощущение, что если не из дома, а из горкома станет выяснять, что с Галиной Сергеевной, — не так боязно будет узнать о случившемся, легче примет и перенесет новую неведомую ему беду.

В горкоме он еще не дошел до приемной, увидел в открытую дверь секретаря в полушалке, прикрывавшем плечи; увидела и она его, суетливо отодвинула какое-то дело в сторону, поднялась, и лицо ее, чернявое и простое, обрело испуганно-растерянное выражение. Остановился Куропавин в странном и упрямом затвердении, не спуская глаз, будто все в нем выветрилось — ни чувств, ни желаний, — и вот только одно осталось: увидеть, что и как она скажет о ней, Галине Сергеевне. Та, верно, больше оторопела, смешалась: убрала руки от полушалка на груди, после сдернула его, отложила на спинку стула, заговорила:.

— Что б вам, Михаил Васильевич, часа на три раньше, может, и не так бы все? Не так… Да что я? Вы же не знаете ничего! Из дому будто шла Галина Сергеевна, неподалеку на сугробе и нашли… Возчики с конного двора и наткнулись, — теплая еще, не замерзлая. Надоумились — в госпиталь прямо… Звонила, справлялась: будто сердце, говорят.

На деревянных, не отмягчевших ногах Куропавин подступил к столику, сняв трубку телефона, попросил госпиталь.

— Всеволод Иннокентьевич?.. Куропавин говорит. Здравствуйте! Вот опоздал, кажется. Из Москвы, из Москвы!.. Ночью добрался на Заслон, да с утра надо было в обком. Что, скажите, с ней?

— Да, знаете ли, случай непростой… Положение тяжелое, Михаил Васильевич. Наблюдаем. Знаете ли, мышца сердца, вероятно, инфаркт. Есть характерные признаки. Знаете, что-то с сыном: в забытьи поминает. Возможно, на почве внезапного эмоционального взрыва… Все может быть! Все, Михал Васильевич.

Замолк в трубке доктор Зародин, должно быть, исчерпав свои выводы, и Куропавин, уже торопясь, взламывая внутреннюю глухоту и затверделость, спросил:

— Можно навестить ее? Не возражаете?

— Видите ли, эмоции нежелательны… — Зародин помолчал, обдумывая ситуацию, которая ему, скорее, пришлась не по нраву, продолжал приглушенно, неуверенно: — Попробуем, знаете ли… Но не сейчас… Разве поддержать ее, знаете ли… Принимаем экстренные меры, так что уж… А приехали вы — это замечательно, замечательно! Скажем, что вы дома уже, непременно. Так что перезвоню вам…

Сказав — хорошо, буду ждать, Куропавин разом испытал слабость, пошел трудно в кабинет, остроболево думая: «Вспоминает о Павле?! Неужели открылось, стало известно о его плене?!»

### ГЛАВА ПЯТАЯ

##### 1

Переговорив тогда с начальником госпиталя майором Зародиным, Куропавин хоть и сознавал — бумаг в его отсутствие накопилось множество, требовавших его осмысления, его, говоря высоким стилем, вердиктов, однако решил — сидеть в кабинете не станет, отправится прямиком на рудники, на свинцовый завод: как ни отвлекайся, а мысли о Галине Сергеевне покоя в кабинете не дадут, задавят, а главное — на местах сразу войдет в курс дел, все реально представит, а значит, после и бумаги легче будет понимать, яснее выносить по ним и «приговоры».

На свинцовом заводе Куропавин оказался часа в три пополудни. Ненашева он не нашел в кабинете: секретарь, когда Куропавин вошел в приемную, ответила, что директор «на территории». Во время объезда рудников к Куропавину присоединился и Кунанбаев, вроде бы похудевший, усталый за этот месяц, почудилось — морщины возле глаз удлинились, просекли кожу глубже. Подмывало Куропавина рассказать, даже просто намекнуть ему о своем «чудачестве» в Москве, что поддержали их с шахтой «Новой», с печью «англичанкой», но удерживался от соблазна, брала верх осторожность: вестей из Москвы еще никаких, глухо…

И на свинцовый Кунанбаев хотел вместе ехать, однако Куропавин сказал, дотронувшись до рукава полушубка директора комбината:

— Оставайся, Кумаш Ахметович. Сказал же: дел невпроворот. А я сам с Ненашевым разберусь. — Он улыбнулся, вдруг припомнив ночную эпопею на станции Заслон. Теперь она показалась ему не столь уж драматичной, добавил: — А потом надо поднять дух парторгу ЦК, подумать, как его ввести в новые правовые рамки… Появился он?

— Ворвался сразу с вокзала! Испугал даже — думаю, уж не привиденье ли? Комиссар же полка… Плюхнулся на стул. «Все, — говорит, — не начав, отвоевался! Словом, фокус не удался».

Посмеялись. Куропавин в добром расположении переспросил:

— Так и сказал?

— Так.

Теперь, оставив машину возле заводоуправления, Куропавин пошел по территории, размышляя, где мог быть Ненашев, и в конце концов очутился возле длинной пристройки, ее перед войной смастерили как времянку, сейчас в ней размещался цех купеляции — выделяли металл «доре», — в огромных ваннах неделями отстаивался расплав, в котором оседали золото и серебро.

Ненашев вышел из двери, возле которой стоял охранник с винтовкой, остановился, увидев Куропавина, стоял в расстегнутом пальто со сбитой шапкой, точно бы верил и не верил, что к нему шел Куропавин.

— Что-то вроде бы не признаешь, Дмитрий Николаевич? — шутливо сказал Куропавин. — Успел забыть, пока я в Москве прохлаждался?

Крякнул Ненашев в довольстве, — осветилось в искреннем, не ложном радушии крупное лицо, широко шагнул навстречу, протягивая тяжеловатую, сильную руку.

— Забыть — не забыл, Михаил Васильевич, но не ждал — точно!

— Как дела? — пожимая руку директора, спросил Куропавин. — Как план выполняешь — знаю! Сводку посмотрел на комбинате. В общем-то топчемся! А выплавку свинца надо увеличивать, в Москве настоятельно просили.

— Топчемся — это верно! — Ненашев подтолкнул еще выше шапку, отвернувшись, горько щурясь, смотрел куда-то в пространство, мимо цеха.

— А дела спрашиваю — с «англичанкой»? Место готовите? Не махнули рукой? Мол, секретаря горкома нет и можно наплевать и забыть?

— Нет, место готово! Продумали и все магистрали, и подключение. В техбюро засели, схемы, кальки чертят… Да вот на прошлой неделе заявился Терехов из Усть-Меднокаменска, шумел, кричал: мол, самочинщики, прожектеры! Обком — категорически против, отвечать будете — и за самочинство, и за распыление сил. Поднимайте, мол, коэффициент использования имеющихся печей, ищите резервы!

Вытащив пачку папирос, Куропавин предложил Ненашеву, взял сам, раскурил и искоса глядел на директора завода, стараясь разгадать его реакцию, постичь хоть отдаленно, какого «шороху» наделал завпромотделом Терехов и знает ли директор о звонке Мулдагаленова, совсем свежем и категоричном? Дым лениво уплывал и рассасывался в морозном воздухе. Подумал: Кунанбаев, кажется, не посвятил его в разговор со вторым секретарем обкома?

— Напугал? Чую — здорово! А Терехова больше нет: вместо Макарычева с эшелоном отбыл.

— Вон что!.. Как же это? А Макарычев — что? — Удивление Ненашева было неподдельным, жгуче-черные брови приподнялись, он, верно, пытался понять, связать воедино то, что услышал от Куропавина.

— Макарычев — парторг ЦК на комбинате, утвержден Москвой. Этим еще больше, Дмитрий Николаевич, придается значение для войны того, чем мы заняты. Прямо сказано: главная тяжесть по свинцу на наших сейчас плечах.

Примолк Куропавин, чувствуя, что невольно сказал и с настроением, и нежданно — с горделивым напряжением в голосе, — курил, сосредоточенно затягиваясь. Испытал он и неожиданное, неприятное чувство — в глаза бросилось: воротничок белой рубашки у Ненашева под разъехавшимся шерстяным шарфом — мятый, несвежий, — выходит, жена, Зинаида Никитична, занятая, как и Галина Сергеевна, в госпитале, не успевает доглядеть за ним. Да и сам он, считай, днюет и ночует на заводе, перебивается в кабинете.

Вздохнул шумно Ненашев, словно бы сбивая какое-то тоже, верно, непростое раздумье, сказал, отбросив в снег окурок, решительно вскидывая голову:

— Что ж, пусть судьба с Тереховым обойдется милостиво! А испугаться — не испугались, приглашаю посмотреть.

Пошли по направлению к ватержакетному цеху, и Куропавин спросил, еще продолжая на ходу курить:

— Ты вот что, Дмитрий Николаевич, дома-то бываешь?

— Дома?.. Пустой ковчег! Со стенами не больно мастер общаться… А что? — вдруг заволновался он, закрутил крупной головой. — Завод — фронт, а с боевых позиций, известно, не уходят без приказа… Правило!

— Но мы работаем! А чтоб с полной отдачей работать, надо отдыхать… Тоже правило!

Промолчал Ненашев, и, то ли о чем-то догадываясь, то ли опять впадая в раздумчивость, как-то жестко и сосредоточенно вышагивая в белых, обшитых кожей пимах, машинально запахнул на груди полосатый шарф, закрыв им ворот рубашки. «Неужели догадался о рубашке? Или — не понравился упрек, закусил удила?» — мелькнуло у Куропавина.

В ватержакетном встретил привычный гул работающих печей, скрывающихся в зеленовато-непрозрачном, задымленном сумраке; знакомый дух расплавленного металла, жженой серы, паленой шерсти защекотал горло, и Куропавин сомкнул губы, стараясь дышать носом, — так, чудилось, было легче. В конторке, куда заглянули они с Ненашевым, из-за голого темного столика, сначала уставясь на них сквозь простенькие, державшиеся на тесемках очки, Цапин поморгал бесцветными ресницами, потом, признав, выпрямился — костистый, морщинистый, в линялой и обвислой фуфайке.

— Показывай! — кивнул Ненашев. — А то, может, и вправду испугались!

Цапин повел по цеху стороной от печей — к месту под «англичанку». Здесь было вовсе сумрачно, от застекленной в выси крыши, засыпанной снегом, свет почти не пробивался, однако глаза все же пообвыкли, и Куропавин достаточно ясно оглядывал закуток цеха позади второй печи — здесь еще недавно значилось: «подсобка» — забитая громоздившимися доверху мульдами, шуровками, разливочными ваннами, сливными лотками, — все, что хранилось про запас или требовало ремонта. Теперь закуток расчистили, освободили, и он показался не таким уж тесным, невзрачным. Три траншеи с обсыпанной по краям землей протянулись сюда, и Ненашев, заметив, что Куропавин с интересом разглядывал траншеи, которых не видел раньше, веско пояснил:

— Вот на месте хотелось показать… После Терехова уже сделано! И котлован собираемся дальше выбирать, — пока самодеятельно, в свободные от основного рабочего времени часы.

Должно быть, Ненашев брал реванш за то выраженное Куропавиным предположение, что Терехов, явившись, напугал их, нагнал шороху, — в сумраке Куропавину даже показалось: глаза директора завода в довольстве, победно сверкнули.

— На собрании цеха рабочие вынесли решение, — сказал Цапин, видно, посчитав, что этим подкрепит директора, — пять дней в месяц отработать каждому на подготовке строительства «англичанки».

— Дельная инициатива! — отозвался Куропавин. — А когда спать, восстанавливать силы рабочий класс будет?

— Когда закончится война, когда победим… — хмуро пояснил Ненашев.

— В такой гонке и лошадей запарывают, а тут человек. Меру соблюдать надо! А кто инициатор такой отработки? Начальство? Люди?

Цапин взмахнул руками, будто крыльями, выражая протест.

— Ну, снизу… народ! Конечно, сказали, что придется… А уж предложил Федор Пантелеевич Макарычев, вся его бригада в один голос! Так что без нажима… Правда истинная, товарищ Куропавин!

— Правда так правда! Оно и другого выхода черт-ма! Война перевела всех в режим «на износ», — иного, выходит, не дано… — как бы про себя подытожил Куропавин.

Довольным он вернулся в горком, раздеваясь, думал, что побудет недолго, всего с час, разберется лишь с наиболее важными бумагами, — и к Галине Сергеевне, со всем же остальным — после, впереди долгий вечер, если потребуется, прихватит и ночное время. Он еще не успел повесить пальто, как в дверях вырос Портнов — густой его голос с ходу забился в кабинете, сразу разрушая впечатление необжитости, духа застоялости, что невольно пришло Куропавину, когда он ступил сюда.

— Долго, долго держала Москва! Уж не знал, что и думать… Всякое лезло в голову, вплоть до того, что, мол, приказ — оставаться в Москве! — Подошел, сжал руку, будто тисками, до хруста. — Ну, с приездом, Михаил Васильевич!

И стал говорить, что, узнав о приезде, тотчас же хотел ринуться вдогонку по рудникам, однако людей пригласил накануне, назначил встречи, — не отменишь.

— Вот и жду здесь с часу на час!

Оба пошли к столу, присели: Куропавин — в рабочее кресло, Портнов — на привычное место в кабинете секретаря, справа от стола. И хотя приход Портнова путал «карты», менял принятый план, однако Куропавин почувствовал нежданное облегчение, будто в душе что-то оттянуло, отлегло: что ж, Портнов умел привнести разряжающую и ясную простоту, житейскую уверенность, и он подумал, что, может, приход Портнова к лучшему — не бумагами займется, услышит живые слова, разумные, объективные суждения.

— Как Москва, Михаил Васильевич? Хочу знать и о сыне, и о нашем «чудачестве», удалось ли? — Но вдруг он болезненно сморщился, тихо сказал: — А мы тут, знаешь же, — опростоволосились, не углядели за Галиной Сергеевной… Ума не приложу, как такое случилось?

— Сам пока не знаю. Не знают и в госпитале, что произошло. С Зародиным разговаривал… Вот поеду через час. — Куропавин вздохнул, подавляя опять подступившую тяжесть в душе, сказал: — С сыном… ничего нового, Алексей Тимофеевич. Полная неясность. Обещали приложить усилия, выяснить судьбу, но…

— Н-да, надежды на него… — и Портнов покивал в потолок, после раздумчиво добавил: — Безбожники! А чего доброго, молиться станешь.

Куропавин пересилил комковатую тяжесть в груди:

— А чудачество может выйти! Предварительно все замыслы получили одобрение. Расчеты, выкладки оставили, сказали: дадут знать. Да вот видишь, улита едет…

Телефонный звонок заставил сердце стиснуться. «Не из госпиталя ли? А ну как ей хуже?» — мелькнуло у Куропавина, и он, желая выровнять сердечный сбой, с задержкой, не сразу снял трубку с рычага. Телефонистка в трубке сказала: «Усть-Меднокаменск», и вслед за тем Белогостев, не здороваясь, мрачно проронил:

— Тебя в Москву из-за сына отпустили, а ты опять за свои «чудачества»? — Слушая Белогостева, Куропавин молчал, решив, пусть говорит. — Молчишь? А ведь это не чудачество — действие за спиной обкома. Так будем квалифицировать. Ну, это после, а завтра в Москву ехать… Так что жду!

— Быть утром? В Усть-Меднокаменске? — спросил Куропавин.

Голос Белогостева запульсировал гневно и ядовито:

— Нет уж, не завтра, сегодня жду! Сейчас вот… Хочу узнать, какие прожекты породил! Все те же? Или новые? А утром в поезд… Кунанбаев тоже! Так что жду.

Положив трубку, Куропавин мял пальцами вдруг заломившие болью виски и будто забыл, что сидел в кабинете не один, рядом Портнов, который тоже молчал, догадавшись, что разговор произошел неприятный и Куропавину надо немедля отправляться в Усть-Меднокаменск. Наконец, не оборачиваясь, продолжая круговыми движеньями растирать виски, Куропавин сказал:

— Думал, Алексей Тимофеевич, посидим, обговорим дела, да вот видишь… — Он потянулся к трубке, попросил начальника госпиталя. — Всеволод Иннокентьевич, у меня круто изменились обстоятельства… Должен сейчас прямо отправляться в Усть-Меднокаменск, а утром опять — в Москву. Словом, без бала: с корабля на тот же корабль… Вот и прошу: разрешите по дороге заглянуть к Галине Сергеевне на пять минут. Другого выхода нет. Можно?

— Если другого выхода у вас нет, знаете ли… и у нас нет. Заезжайте!

Опять помедлил Куропавин, будто в эти короткие секунды, после разговора с Зародиным, осмысливал, как дальше поступать, с задержкой поднялся.

— Так что оставайтесь, Алексей Тимофеевич… Что и как делать, вы знаете: не учить вас. А со мной еще неизвестно, как теперь выйдет-получится… — Увидел: тоже поднявшись, Портнов дернулся, порываясь, должно быть, что-то возразить, но Куропавин подстегнул голос, не дал Портнову вклиниться. — Нет, не о деле — тут все будет в порядке, — а вот о моей персоне… Как Белогостев в Москве повернет! Ну, да слепой сказал: посмотрим! А подготовку по шахте и на свинцовом заводе форсируйте!

И отвел руку размашисто, как бы желая сгладить невольно обнаружившуюся перед тем слабость, однако смотрел с грустно-печальной улыбкой, еле проклюнувшейся в уголках стиснутых губ. И Портнов понял: у «первого» наслоилось, схлестнулось многое и, выходит, железные нервы дали сбой… Когда Куропавин свел руку, ладони их коснулись. Портнов, стискивая, встряхнул рукой с чувством и тоже размашисто.

— Я все военными присказками потчую, но… комполка у нас любил повторять: даже когда с машины сорвало броню, нет пушки, но остались гусеницы и двигатель — это танк: давить может!

Промолчал Куропавин, сердцем принимая тусклую, извинительную улыбку товарища, верно, сознававшего, что поддержка его слаба и призрачна.

Она лежала пунцовая, в жару, и Куропавин это сразу определил, потому что у нее такое проявлялось по-своему: мелко, маковыми росинками высеивался пот на висках и на выпуклом лбу — вдоль кромки волос узенькая точечно-пупырчатая дорожка взблескивала матово, нешлифованным серебром.

В накинутом халате, со смешанным — болевым и трепетным — чувством Куропавин подступил к койке, взял ее вялую руку, пожал; ему сейчас было бесконечно ее жаль, царапала боль, остро терзало угрызение — зачем, зачем ночь оставался там, в Усть-Меднокаменске, должен был ехать сюда быстрей, ведь только утром, перед твоим приездом, все случилось! От этого он и сам весь окинулся жаром, вспотел и голоса своего не узнал в глухоте, когда позвал ее:

— Галя! Ну что ты?.. Как же такое вышло?

— Что с Павлом? Говори, говори, — спекшиеся губы ее с трудом разжимались, ей это давалось нелегко, и боль, нестерпимая, игольчатая, стояла в глазах; и будто тревожный, чуть проступавший сквозь боль огонек мерцал там прерывисто, нестойко. По подушке в беспорядке разметались ее густые русые волосы — неприбранность их сейчас больше усилила беспомощность, растерянность Куропавина, и он торопясь сказал:

— Не знаю, Галя! Ничего не знаю… Еще не ясно, что с ним.

У нее обострилась боль в глазах, стала жгучей, слеза скатилась, застряла в ложбинке возле носа.

— А Новосельцев… утром сказал: в плену… И ты в Москву поэтому…

«Вот откуда ветер?! — обожгло его влажным жаром. — Новосельцев на хвосте принес… Вот кому, выходит, спасибо говорить!»

— Ну, предположение, Галя, была шифровка… Но почему он, почему?! Куропавин не один на белом свете… И не верю, не верю, что так!

— Не сказал, не сказал, Миша!.. — услышал он ее слабо протекший голос. — Как же…

— Не говори, Галя, помолчи. Тебе нельзя волноваться. Что бы тогда сказал? Что?! Сам ничего не знал, надеялся на Москву, — узнаю, станет ясно.

Она прикрыла глаза — бледные, синевато-студенистые веки натянулись, и ему открылось: глаза ее запали, сумрачные тени гнездились в глубине, под острыми козырьками надбровий. И от жалости к ней, боясь расслабленной жилки, вдруг задрожавшей где-то у самого горла, слезливо бередившей, он, стараясь сломить эту подступившую слабость, сказал проникновенно:

— Опять, Галя, уезжаю прямо сейчас в Москву. Вызывают по шахте «Новая», по свинцовому заводу. Обещали о Павле навести справки. А ты держись и жди меня, на этот раз думаю, недолго буду ездить… До свидания!

Он поцеловал ее в увлажненные, мокрые глаза, отметил, как покривились ее сухо-пергаментные губы, подержал ее безвольную руку в своей и, выходя из палаты, оглянулся, — она вяло шевельнула над байковым одеялом рукой, какую он только что держал.

##### 2

Эшелон с подарками для фронта формировался долго. Вагоны стекались по веткам на большую узловую станцию, перегруженную паровозами — суетливыми маневровыми, перекликавшимися тревожно короткими свистками, и степенными магистральными — щучьеподобными, прокопченными и промазученными, устало пыхавшими белым паром; забита она была и войсками — теплушками с людьми, лошадьми; на платформах — пушки, повозки, кухни. Воинские составы держали на станции все же сравнительно мало; словно бы передохнув, паровозы, пересчитав станционные стрелки, выводили их за водонапорную, тоже закопченную башню, набрав скорость, взвихривая над шпалами снежную пыль, галечное крошево, мчали дальше, на запад. Задерживались дольше другие составы — с запорошенными снегом станками, моторами, разноформенным, порою странным оборудованием на платформах; да и теплушек в таких составах было меньше — ехали штатские, не пиликали во взрывной внезапности гармошки, не перекликались на морозе строгие воинские команды. И покидали они станцию неприметней, даже будто бы чего-то стесняясь, — отходили на восток, терялись, растворяясь в морозной, с синюшной подтечиной заволоке, подступавшей вплотную к дальним выходным стрелкам.

Выбитый из нормальной колеи, непривычный к безделью, особенно тягостному сейчас, когда вагоны, загнанные в тупик, стояли уже неделю, Садык Тулекпаев нервничал, корил себя за то, что согласился на эту поездку, запоздало прикидывал возможные варианты — кто бы мог вместо него поехать, и, забывшись, даже принимался мысленно спорить, доказывать, будто еще не было ничего с ним решено, будто он не здесь, на узловой станции, далеко от Свинцовогорска, а там, на заводе, в партбюро. После обнаруживал, что впустую тратит душевные силы, притихал угнетенно, замыкался на время. Часто воображение его распалялось картинами близкими, возникавшими ярко, до рези в глазах: он на горновой площадке, пробил шуровкой лётку, выплеснулось бело-желтое гудящее пламя, ослепляя все вокруг, и только рядом, справа, под кошмяной панамой, щурится лицо Федора Макарычева, а то белозубо сверкнет — старший горновой, выставив, точно щит, жесткую голицу, покачивает ею чуть приметно — явно доволен. Высвечивается лицо Митюрина — непропорционально маленькое, в чешуйках конопатин, а оттого, что голова его маячит на длинной тонкой шее, она кажется отделенной от жердястого, вихлявого туловища. Переборчато стуча сапогами по железной лестнице, скатывается колобком с верхотуры «бабий командир» Анфис Машков, — рябое лицо с въевшейся пылью от угля, шихты серо, одни белки лишь жгут округло, пронзительной синью, наскакивает на Федора Макарычева, дружка, распально, язык заплетается: «Чё, чё ты? Пошто задержка-от, пошто?!» А отпарится Анфис в баньке, исстегается веником, на карачках, в одури сползет с полка́, после отскоблится мочалкой — омыто, свежо зарозовеет его лицо, запоет Анфис про Ермака или «С вином мы родились, с вином и помрем…», так и замрет его душа в этом порыве. И тогда Глафира, если случается ей быть рядом, вся внутренне трепетно вскраснеется, затихнет у стола, и пальцы ее непроизвольно скользят по пуговицам кофточки, упрямо разъезжающейся на полной груди.

Плыли перед мысленным взором стократ виденные картины, будоражили, вздымали к сердцу приливные гребни, щекоча слезливо-чувственные струны, и Садык Тулекпаев, боясь расслабиться, отсекал поток, и все же успевало в самый последний момент возникнуть, будто крик души: «Как? Как они там без меня управляются? Нормально ли плавят свинец?» И понимал, что вопросы эти вовсе не плод тщеславной мысли — будто без него им сложней и трудней, мол, не клеится, идет наперекосяк, — в сущности же крылась маленькая хитрость: адресуя вопросы к ним, своим товарищам, он имел на самом деле в виду себя, — именно к а к он еще выдерживал без н и х? Знал: ему было проще, легче спрашивать их, а обрати он вопросы к себе, и кто знает, жалость, слезливость — эти струны, и без того держась на пределе, сдюжили бы, не сдали? Садык Тулекпаев боялся этого, не желал растравлять себя, утратить форму.

В теплушке для сопровождающих потрескивала буржуйка, с ее малиновых, пышущих жаром боков осыпалась на жестяной поддон рыжая окалина, в черном закопченном чайнике, возвышавшемся на конфорке, вскипала вода, и Садык заваривал кипяток сухими травами — целую торбу Бибигуль набила ему в дорогу. Пил чай до изнеможения — хандру, мрачные накаты расплавляло, выводило вместе с росяным, обильным потом, и Садык вставал с чурбака, на котором сидел, накидывал нагольный полушубок, спрыгивал из теплушки в притоптанный, усеянный крупчатой копотью снег, шел к «своему» вагону, оглядывал замок, пломбу на дверях, сгибаясь, подлазил под сцепку, осматривал вагон со всех сторон, даже ощупывал колеса и буксы — надежно ли, на месте ли все? Постояв, вновь возвращался в теплушку. И ночью на нарах спал некрепко, вставая, подбрасывал в печурку полешки, отводил дверь на роликах осторожно, чтоб не разбудить товарищей, покидал теплушку, ежась со сна, — и все повторялось: скрупулезно осматривал вагон, обходил в темноте и весь состав, пока еще небольшой, прибавлявшийся медленно, возвращался, сдержанно кряхтя, устраивался на нарах, укрывался полушубком.

Под шерстистой полой полушубка, щекотавшей небритую кожу лица, надышав в парной темени, Садык лежал с открытыми глазами — не спалось. Только что вернулся в теплушку, и сон не шел: вынужденное безделье, бесплодное ожидание на узловой перегруженной станции больше угнетали, разрушали его душевный лад, — с открытыми в темноте глазами лежал Садык. Но иногда, будто где-то там незримо отодвигалась заслонка, — накатывала, обступала невидимо вся жизнь. И сейчас он забылся, ему даже в какой-то момент почудилось, будто его мягко и неприметно перенесли в далекое время, понудили все пройти вновь.

…Прошлое и на Беловодье отступало непросто — сопротивлялось, цепляясь за всякую «соломинку», но и необратимо повергаясь в пучину истории; все меньше оставалось у него иллюзорных надежд на свое победное возвращение под колокольный благовест и шествие с хоругвями, под пение усладительных торжественных псалмов, — кормило российского корабля было решительно переложено на новый, главный румб.

Перемены коснулись и Иртышского пароходства: исчез, будто испарился, всесильный Злоказов; одни поговаривали — подался на Восток, упрятался под крылышком японских интервентов, кого покамест не вымела метла народа с русской земли; другие уверяли — улепетнул Злоказов за кордон, аж в Новый свет, влился, пополнил мутное, зловонное болото эмиграции. А пароходством на месте руководили люди, выдвинутые из народа, из тех, кто ломал старое и был полон решимости утвердить и построить на его месте новое, — перекрашивали пароходы, прежнюю собственность Злоказова, меняли их названья — вместо имен архангелов и всяких библейских святых на бортах тщательно выписывали невиданные и удивительные: «Марсельеза», «Товарищ», «Парижская Коммуна», «Роза Люксембург», «Красногвардеец»…

##### 3

— Голод, сынок, идет… И смерть нас ждет всех. Шайтан, сынок, повадился к нам: отца унес, на младшего твоего брата черную болезнь призвал. Увези нас, увези, сынок, в Солонцовку!

«Ай, бала, бала!..» — с грустной напевностью, как укор прошлому, исторгается из груди Садыка Тулекпаева, но слова эти он не произносит, лишь будто звук разбитого стекла вырывается вздох.

Балгын без роздыху, в любую погоду, гудел в каменном ущелье. Осенью же в обложные долгие дожди, когда дымные тяжелые тучи сползали к самому подножью гор, возле которых курились, чернея и сжимаясь, деревянные пятистенки и мазанка Садыка, — вспухал, мутнел Балгын, сам шайтан, чудилось, переселялся в него: бешено ярился, клокотал, пугая утробным, как бы идущим из земли гулом, громовыми раскатами рушившихся оползней: И Садык Тулекпаев, оставаясь ночами приглядывать за известковой «курней», ждал в тревоге, немея: явится шайтан за ним, смоет холодным мутным накатом взбушевавшейся реки или накроет, раздавит каменным обвалом.

Но судьба его, выходит, хранила.

У студеной, норовистой речки ютилось несколько деревянных домов русских: промышляли охотой, «курили» на заимках древесный уголь, «варили» деготь, в ущелье дымились земляные печи-курни, в которых обжигали известь.

Поначалу, после переезда сюда, вроде стало семье лучше, перепадали то мука, то мясо, вернее, чаще доставались осердие да требуха, и в те дни в их мазанке даже светлело, точно бы прятался, затаивался в щели извечный мрак и сам собой возникал праздник — жарились, плавясь в весело шкворчавшем бараньем жиру на дне казана, округлые кусочки теста, одевались хрустящей корочкой, в котле варилась белая с мороза, порубленная кусками требушина…

Зима разразилась лютая, метельная, не сковывала землю привычным гулко-стальным панцирем — то и дело срывалась буранами, накатывала кряду затяжными, многодневными, свистящими снежными валами, завывала и переметала улочки поселка, загоняла все живое в дома под слабую защиту жилья, и люди замаялись, кляли на чем свет стоит непутевую, «с цепи сорвавшуюся» непогоду.

И вместе с зимой пришли голод, болезни.

Начали умирать, уходить из жизни «балачата» в поселке: голод, корь и тиф уносили их. Пометили они и братьев Садыка. Постаревшая в горе мать твердила, что и тут их настиг шайтан, завешивала квадратики окон, проем двери мазанки лоскутами черной материи — ставила заслон шайтану. Однако тот оказался изворотистым, пригадывал подходящий случай, прорывался безошибочно: за зиму не стало у Садыка двух братьев…

Когда впервые появился здесь Посохин на пароконной телеге, не помнили; ездил он от дома к дому, скупал сырые кожи, в обмен предлагал ходовой товар — пимы, материю, нитки, плиточный чай, да, видно, покорило это место нэпмана, оставив повозку, ходил Посохин к ущелью, откуда вырывался Балгын, высматривал, прикидывал, остался даже заночевать. Утром пароконка его скрылась по дороге в Нарымское. А потом в поразивший людей короткий срок поставил Посохин выше Садыковой мазанки, по косогору, кирпичный дом под железом, обнес его прочным палисадом, привез жену Капитолину Петровну, дородную, белотелую, будто сдобная шаньга. Ниже поселка, в узком месте Балгына, в теснине, возвел плотину, водоотводы к дробилке древесной коры, — громадные деревянные песты вздымались, били, размалывали кору; врыл в землю огромные чаны, в них вымачивались, квасились кожи, — диковинный кожевенный заводик Посохина начал работать, меняя привычный уклад поселка.

Дела пошли круто, доходно: кожи к Посохину везли со всей округи — русские, казахи, и Посохин не скрывал своих планов — построить узкоколейку к Нарымскому, расширить завод, поставить сапожный да шевровый цехи, открыть торговые лавки в Нарымском, Гусиной пристани, а то и в самом Семипалатинске. Уже реже ездил Посохин на пароконке по округе, — стояла телега в заводском сарае, смазанная, покрашенная. Мать Садыка да братишка с сестрой, оставшиеся в живых с зимы, и служили в посохинском доме, на «черной» половине: прибирали двор, ухаживали за коровами, чистили конюшню, — Посохин выезжал в легкой кошеве, сам — в собачьей дохе, на ноги брошена медвежья полость.

И все же где-то под Солонцовкой сгинул он в безвестье — грабители подстерегли, убили, забрали и деньги, и пароконку с жиденькой поклажей сырых кож и хрома, притрушенных охапкой сена. Труп Посохина в степном ярку отыскали нескоро, привезли разложившимся, дурно смердившим, и воронье успело надругаться непоправимо.

Ушел в чоновцы Садык, — отряд «Беркут» принял его. На добротной киргизской некрупной, выносливой лошади явился Садык в отряд, «конфисковав» ее из конюшни Посохина. В кирпичный дом, который рядом с их мазанкой казался невиданным дворцом, княжескими палатами, не без робости ступил Садык Тулекпаев, намереваясь по чести предупредить хозяйку Капитолину Петровну, что возьмет из конюшни лошадь, а придет срок, «защитит революцию», меринка вернет. Нашел ее в кабинете мужа, устеленном по полу шкурами, стены увешаны ружьями, диковинными чучелами птиц, рогами диких зверей; после убийства мужа Капитолина Петровна одевалась в темное, траурное, сдала и внешне — уже не была прежней, белотелой и шанежно-сдобной. Встретила строго, сидя за рабочим столом, заваленным бумагами, выслушала сбивчивые пояснения Садыка, побелев, вскинулась к висевшему ружью — стволы его витые, длинные, будто серебряные, — уже клацнула курками… Точно рысь, Садык рванулся навстречу, видя сверкающие стволы, нацеленные в упор; его удар по стволам, оглушающий выстрел, звон разбитого, посыпавшегося стекла слились. Царапалась, кусалась Капитолина Петровна в яростной борьбе, стенала, и все же Садык связал ременным недоуздком руки и ноги, привалил на диванчик и, сняв со стены берданку, размашисто карандашом вывел на счетоводной раскрытой книге:

> «Лошать и винтопка визял для революции Садык Тулекпаев».

Возвращался Садык к Балгыну на меринке, держался ближе к предгорьям, подальше от случайности, а буде что — так уйти, ускользнуть на выносливом, крепком посохинском меринке. За плечами — винтовка, патронташ опоясывал полушубок, в тороках привьючен за месяц скопленный паек: банки гороха, фунтов десять муки, кусок вяленой баранины — щедрый, царский дар; к тому же в тряпице розоватые сладкие комочки еримчика — лакомство для сестренки, брата и старой матери.

В белой коловерти наткнулся на мазанку, разом отметив ее нежилую холодность, заброшенность, стылую темень в забитых снегом квадратиках-окошках, — никто не откликнулся, не отозвался. Привязав лошадь к стойке разоренного навеса, кинулся в дверь мазанки, распахнул, толкнул вторую, тоскливо скрипнувшую, и остановился как вкопанный. В темноте, пробиваемой угасающим светлячком жировой плошки на глинобитном полу, у передней стены, на подушках, под ватным одеялом — человек, тускло, чуть живо, возгорелись глаза, и тотчас тихий, еле слышный голос коснулся слуха:

— Сынок… сынок приехал. А в доме пусто. Голод. Огня нет… детей нет… Сама тоже… умираю…

Он задохнулся, слезы перехватили горло, но он пересилил себя.

— Апа, сейчас будет огонь, будет тепло… Сейчас! — Он в суетливости сорвал с плеча винтовку, приткнул к примороженной стене, расстегнул патронташ, ринулся назад из жилья.

Вскоре в печурке, давно не мазанной, обшарпанной, растрескавшейся, со старой золой на поде, затеплился огонь, затрещал, облизывая заснеженные дрова, — он показался Садыку спасительным. Смоляной щекотливо-едкий дымок пополз из щелей закопченной печурки, наполняя мазанку живым духом.

Потом, внеся с улицы торбу, он принялся раскладывать перед матерью привезенные подарки, втайне надеясь, что та загорится, жизнь всколыхнется в ней, мать поднимется со своего холодного и неуютного ложа, примется стряпать, печь, и он, выкладывая свертки, скороговоркой пояснял, что это такое, не сознавая, что роковой исход неизбежен, что смерть неотразимо встала у ее ложа, что он, Садык Тулекпаев, не только опоздал, не увидит брата и сестру, но и ничем уже не поможет матери, не отвратит совсем близкий удар.

Угасающим голосом, в котором Садык порой не различал слов, не улавливал смысла, — сознание ее, верно, путалось, проваливалось, — она рассказывала, как умерли ее последние дети, говорила, кажется, чтоб он уезжал, уходил отсюда, из заколдованного шайтаном места. А он чувствовал странное, необоримое состояние, какое-то точно бы раздвоенное: знал, что это все реально с ним, что он в родной мазанке, рядом мать, и вместе — как бы все только снилось, мерещилось, в теле словно бы какая-то дремотная тягучесть, она давила, прижимала к глиняному полу, растворяла и ослабляла разум. И, пытаясь думать, что такое происходит с ним от тепла, чада, заполнявших сумрак мазанки — он ведь тоже промерз в дороге и отходил, оттаивал, — напрягался, стараясь уловить вялый и гаснущий голос матери.

Дальше в памяти его — провал, будто кто-то, как в киноленте, вырезал кусок, нарушив последовательность и логическую связь в действиях; он не помнил, не знал, что с ним произошло, — очнулся, как ему сказали, от беспамятства на девятые сутки. И не в мазанке — в Солонцовке, большом предгорном селе, в местной амбулатории. Было непривычно светло, блещуще до слезливой рези в глазах; размыкал веки с осторожностью, — сдавалось, размежи их резко, широко, и будто после взблеска молнии ослепнет, не увидит больше ничего. И еще было ощущение бесплотности: голова существовала — он это понимал, а вот рук, ног не чувствовал, будто их не было, отняли, и он дернулся, испугавшись этой мысли, и увидел старичка в очках. Тот долго смотрел, потом сказал:

— Ну, паря, с того света, считай, возвернулся. Думали, сегодня в сарай, к другим покойникам выносить придется… Теперь поднимать будем.

Беспокойство, еще не очень, однако, проявленное в первый момент, шевельнулось у Садыка, но слабость была столь глубокой, критической, что он лишь еле выдавил:

— Где?.. Как сюда… пришел?

— Тифозная команда наткнулась в мазанке, — полуживого привезли. Там еще старая женщина была.

— Апа?.. Мать?.. Живой?!

Фельдшер, кипятивший на спиртовке инструменты, взглянул на него от тумбочки вроде строго и сочувственно, но тут же отвернулся к застекленному шкафчику, будто ему там что-то срочно понадобилось, звякал инструментами.

— Не знаю. А вот продукты, какие там нашли, на общий кошт пустили.

— Конь где?! Девал куда?

— Лежи! — озлился старичок фельдшер. — Сам еще на волоске.

Отвернулся Садык к окну, замолк, чувствовал, словно придавила его невидимая литая глыба, — не выдюжит, опять впадет в беспамятство. Дышать было нечем, и тот блескучий, мешавший ему, отраженный от снега свет — он, оказывается, струился из-за окна — померк, потускнел, точно бы кто-то внезапно высыпал печную золу, притрусил снежную искристую бель.

С Крохмалевым (такая у него фамилия) — комиссаром, дважды раненным, отвалявшимся по лазаретам чуть ли не год, кого направили сюда налаживать партийную работу, Садыка Тулекпаева судьба сталкивала и когда, отпартизанив, по чести-совести вернулся в Солонцовку, и когда избрали, вознесли на председательское место в Солонцовском товариществе.

Отбурлили, улеглись человеческие страсти, входила, ровно после половодья, в свои новые берега в здешних краях жизнь — узкое, отмеченное худобой лицо комиссара-уральца стало посправней, морщины точно бы проредились, разгладились, стали меньше заметными. Износилась, слезла с плеч и полувоенная амуниция, теперь надевал Крохмалев плотную блузу под ремешок, брюки заправлял в высокие сапоги-вытяжки, смазанные гусиным топленым жиром.

Той зимой, когда в ТОЗе завершились самые поздние полевые работы и нехитрую технику — плуги, бороны, лобогрейки — свезли под навес в бывший летний загон кулака Старова, бежавшего с двумя сыновьями к Колчаку, принес Садык Тулекпаев в партячейку заявление:

> «Прашу принять бальшевики. Новую жисть строить. Красный партизан Садык Тулекпаев».

Прочитал Крохмалев написанное, повертел залохматившийся листок бумаги, верно, извлеченный из конторской книги, — повертел в удивлении, осклабилось лицо, вскрылился за столом бурно, по привычке:

— Ить, молодец, едрена! Все собирался сам потолковать, предложить тебе, нужны нам товарищи, бойцы по партии. Опередил, выходит. Соберем ячейку, обсудим. Так, товарищ красный партизан, Садык Тулекпаев! Объединяться надо нам в один кулак, всем национальностям, всего Союза наших республик, а? В большевики, думаю, примем.

И его приняли.

Секретарь райкома Крохмалев,-пробравшись по ранней распутице верхом в Солонцовку, собрал партячейку, сказал, строжась выбритым лицом, не глядя на Садыка Тулекпаева:

— Инициативу масс на местах партия нацеливает на индустриализацию и коллективизацию. Вот где главное звено момента, товарищи! ТОЗЫ на новую ступень надо поднимать. Председателем ТОЗА райком предлагает — хоть и пришлый он для Солонцовки, но прижился, прикипел, так, по-моему? — красного партизана товарища Тулекпаева. Какое, товарищи, мнение? Партиец, национальный кадр, проверенный огнем и железом в делах за Советскую власть, ее активный штык. Бюро райкома, товарищи члены ВКП(б), надеется — товарищ Тулекпаев выдюжит. Будем голосовать, так? А утром соберем сельчан на собрание.

Не было у Садыка Тулекпаева другой такой ночи в жизни: и на минуту не сомкнул глаз, будто кто вставил невидимые распорки между веками, все передумал, и так и этак поворачивал слова Крохмалева, внезапное предложение, шутка ли дело — председатель? С рассветом поднялся с чугунно-тяжкой головой, так и не зная, радоваться или горевать ему.

Не разгуливаясь, пасмурный день истекал ленивой, ломкой квелью, и, словно бы в согласии с ним, собрание сельчан колготилось долго, взрывалось спорами, схлестками непримиримых мнений, и председателя выбрали уже поздно вечером — за Садыка Тулекпаева проголосовало большинство.

В один из полутеплых, жалостливых, со щемлинкой дней, какие бывают именно весной — то ли такое возникает от особого состояния всех статей природы, сочетания ли красок такой поры, то ли неподвластные зовы природы, до поры забытые, оказывают себя, входят в душу вредностью, неодолимой и побуждающей, — кто знает, отчего такое, — подхлестнутый властным чувством, будто сбитый шарик одуванчика, Садык бросился в Усть-Меднокаменск.

Китай-город встретил знакомым воротным духом. Изломанными улочками шел Садык в трепетной оглушенности, и ноги его горели, будто ступал не по плотной глинистой корке земли, а по бесконечному кирпично-раскаленному поду печи. Сначала испугался — пойти прямо к жилью осиротевшей семьи Байтемирова Мусахана, когда-то спасшего ему жизнь, — где теперь Бибигуль?.. Жива? Замужем? Покрутил по запутанным лабиринтам переулков и тупичков, после все же отважился — что будет! — свернул на боковую, вовсе тесную улочку, оказался перед низкой дощатой дверью, толкнул ее и в сумеречи, еще не освоившись, ничего не видел.

— Ты кто? Зачем пришел? — скрипуче и замедленно раздалось впереди, и Садыку с каким-то разом коснувшимся груди облегчением пришло: старая Айшат жива, это она.

— Извините, Айшат-апа, я — Садык Тулекпаев… Я просто. Я случайно.

И графитовый полог посветлел, раздался — Садык различил впереди на полу сидевшую Айшат: показалось, она совсем усохлая, невесомая. Старуха колюче и неотрывно уставилась слезившимися глазами, блеснули узкие потечины на изборожденном резкими, грубыми просечинами лице; тряслась мелко в напряжении седая непокрытая голова — ее, верно, было трудно держать.

— А-а, плохо вижу тебя… — все так же скрипуче, однако не грозно, как ожидал Садык, проговорила она. — Ишь ты, просто, случайно… Ты так же случайно вошел сюда, как луна по ночам восходит на небе. Хоть стара и слаба совсем стала, — не проведешь, парень! На годы исчез, теперь хочешь Бибигуль увидеть? Призналась, парень: неравнодушна к тебе… Это так. Да нет ее, — старуха слабо взмахнула рукой, будто в сером сумраке жилья мелькнула тень. — Нету! Какая-то стройка в далеком городе, — чудно называется, памяти нет… Там свинец добывают. Много людей. Будто Ленин про тот город говорил… Летом бы ей кончать педучилище, порядком да по закону, а вишь ты — как это? — добровольно и поехала… Школы да учителя, вишь ли, нужны. — Помолчала, возможно, устав, собиралась с силами, потом опять с трудом заговорила: — Все, парень, нету Бибигуль, слетела птичка, из рук выпорхнула, вот из этих… Иди уж, парень! Ни мне, ни тебе не видать больше ее. Гляди птицу, пока в гнезде, а вылетела — руками не достанешь, глазом не различишь… Ступай! — И опять почудилось Садыку: еле приметная печальная тень скользнула над усталым, иссохлым телом старой Айшат.

…Вернулся в Солонцовку Садык ночью, разбудил счетовода Афоню Анфилофьева, вручил ключи от конторки, папку с бумагами, сказал со сна взлохмаченному, бестолково и пусто таращившемуся помощнику, чтоб без него собирали правление, искали нового председателя. Кривой от рождения, небритый, усохлый и оттого смахивавший на Иисуса, Афоня подумал, что Садык остудится, все обойдется. А утром Садыка не нашли, где он квартировал: в ночь, приладившись на попутные возы до Гусиной пристани, уехал он и на четвертые сутки объявился в Свинцовогорске.

И все же сон брал свое: отяжелела память Садыка, и события в голове представали уже с трудом, вились лениво, как бы загустевали, и последнее, что ему пришло во влажном парке́ под тулупом, укрывавшим голову, — совсем свежее. Накануне отъезда, когда он был весь в горячке сборов, собирался утром из дома на станционную платформу, где зачинали грузить подарки в вагон, Бибигуль сказала: «Вот что, Садык… Не хотела говорить, но ты уезжаешь. Не падет позор на наши головы? Роза открыто ходит с Гошкой Макарычевым. Видели их на соколке. Друзья наши, но знаешь…» Бибигуль вовсе без злости так о Макарычевых, — годы связывают их дружбой, однако то было столь неожиданным для него, что он в оторопи, озлясь, выпалил: «Ну какой? Какой позор?! Друзья же! Василий — в земле, герой, погиб! Андрей — большой человек, авторитетный человек!» «Не о том я… Не время сейчас», — тихо прервала его Бибигуль и ушла за занавеску.

Распалился тогда Садык сам не зная чего, шумнул вслед: «А сами-то ждали время? То-то! Я с грамотой отложил, да и по сей день, ты — тоже не через год-два закончила педучилище!»

Сейчас немножко было жаль жену — накричал, упрекнул ее, а не за что: золотой человек! «Уладится, уладится, — приходило ему совсем отяжеленно. — Как там?.. Аллах не выдаст, свинья не съест… А Гошка, Роза — это не бойся, Бибигуль, это добро, это ладно… Вот так, Бибигуль…»

И нить угасла, оборвалась.

##### 4

Состав с подарками сформировали. Начальник эшелона, собрав к вечеру в теплушку сопровождающих, сообщил, что есть решение ночью их прицепить, они отправятся наконец на запад, в Москве состав рассортируют представители тыла Красной Армии, вагоны дальше пойдут на разные участки фронта, ближе к передовой, а там — на машинах — в дивизии, полки.

Садык не очень внятно представлял, что значило «ближе к передовой», да и где там «дивизии», «полки», не думал, что и как дальше станет складываться, важно — их прицепляют, отправляют к фронту. Непоседливый от природы, склонный к действию, он встретил сообщение с буйным ликованьем в душе, а о том, что и как будет дальше, — зачем раньше времени ломать голову? Ночью тронутся в путь, завершается его пустое, не в один день ожидание, в которое Садык, пожалуй, перебрав до самых мельчайших подробиц всю свою жизнь, от непривычного, противоестественного состояния, не зная, куда деть себя, уже был на грани буйства, взрыва, — сообщение это опрокинуло его настрой, взломало его мрачность. Теперь он доберется до той передовой, сдаст чин чином подарки, скажет тем, кто примет их, ясно и просто, чтоб били непрошеных гостей, заклятых врагов, а свинцовогорцы, мол, не подкачают — свинец за ними, будут давать, сколько фронту надо; скажет и о фронтовых вахтах, о шахте «Новой», да и про печь «англичанку» в их ватержакетном цехе. А там и повернет он, Садык, назад в Свинцовогорск, опять в цех, к товарищам, опять взойдет на горновую площадку, и в этой веселой, горячительной неохолонутости, в резкой перемене настроения, произвольно в думах перескакивая с одного на другое, он, соскочив в притоптанный, запорошенный угольной пылью и копотью снег, пошел к «своим» вагонам. Шагал в сыро-морозном воздухе, в притускнелом и притихлом к вечеру дне. От пристанционных построек тянуло застарелой гарево-угольной смердью, которую Садык, в общем-то привычный к горновым «ароматам», не выносил, точно она была повинна в том, что, в безделье коротая время, обычно зажимал нос, однако сейчас будто и не замечал ее наплывов. Стая воронья, взлетев с деревьев, нелепо в беспорядке кружилась в серо-пепельной заволочи, тревожно, коротко перекликаясь и вновь рассаживаясь на голые черно-белые дубы и вязы, — должно быть, птицы предчувствовали приближение непогоды, снегопада. Будь Садык в ином душевном состоянии, он отметил бы и эту приглохлость в природе, и суетное поведение ворон, но он был весь во власти нового чувства, внутренней обновляющей работы. Дотошливо осмотрев вагоны, потрогав пломбы на дверных запорах, Садык в осветленности припомнил о письме свинцовогорцев бойцам Красной Армии, — его печатала городская газета, и эту газету он вез, сложив и спрятав во внутреннем кармане фуфайки, чтоб вручить ее вместе с подарками. Письмо помнил он наизусть, особенно ему нравились заключительные фразы, казавшиеся ядреными и крепкими, будто кремень, а главное — отвечавшие его, Садыка, злости, ненависти к тем неведомым ему фашистам:

> «Сделаем все, чтобы 1942 год стал годом наших побед, а для фашистских головорезов — годом их собачьей смерти».

Еще не сознавая, зачем и почему так делает, Садык сунул руку за отворот полушубка и дальше — в тепло под фуфайкой, нащупал в кармане, пришитом Бибигуль для этого случая, жестко хрустнувшую газетную бумагу и понял, что испытал мгновенное, неосознанное беспокойство — на месте ли письмо, не выпало, не потерял ненароком? Он стоял перед вагоном, и взгляд его еще неосмысленно, чисто фотографически отмечал боковую дощатую стенку, давно крашенную в красновато-бурый цвет, но теперь пооблупившуюся, с въевшейся пылью и копотью, и впервые Садыку почудилась оголенность и неприглядность теплушки, в которой подарки для бойцов и которой той ночью вместе с другими теплушками эшелона предстояло начать путь к фронту, к Москве. И вместе с легким, еще не испарившимся возбуждением Садыку пришло, враз усиливая это возбуждение: «Вот-вот, голо, обшарпанно… А если плакат да те слова из письма, — пусть народ в пути, а после и сами бойцы видят: подарки для дорогих героев! Верно, верно, Садык! Твои друзья — Федор Макарычев, Анфис Машков оценили бы, похвалили, — молодец, Садык! Вот и давай, время у тебя есть!..»

…Белую краску он раздобыл в пакгаузе — валялась по военным временам за ненадобностью, и пожилая женщина-кладовщица, в удивлении, что нашлась на краску нужда, махнула рукавицей: «Дык вона, забирай!»

Ночью и вправду эшелон с подарками подцепили к паровозу, и на теплушке в начавшейся снежной метельности проступала крупными, не совсем строгими по шрифтовым стандартам буквами сделанная надпись:

> «Подарки бойцам и командирам от казахстанцев! Носите и кушайте на здоровье. Собачья смерть поганым фашистам!»

Спал Садык Тулекпаев в теплушке спокойно и умиротворенно, даже легкая улыбка нет-нет да и трогала полные обветренные губы, тенью соскальзывала к небритым смуглым щекам и там, в редких остюках, затихала, путалась.

Не знал он, в новом осветленном состоянии уснув в эту ночь, что днем, несколькими часами раньше, из Усть-Меднокаменска, тоже в Москву, уехала небольшая группка людей, и среди них — Белогостев и Куропавин; уезжали невесело, каждый теряясь в неведении, что ждало впереди.

### ГЛАВА ШЕСТАЯ

##### 1

Был воскресный день, и на площадке у школы, когда сюда подошла Идея Тимофеевна, оказалось многолико и шумно: сбивались, затевали игры ребята, виднелись группки учителей, — вся школа высыпала на воскресный сбор металлолома. Островками, должно быть, по классам, составлены самодельные санки и тачки, сложены носилки, корзины; конный двор комбината выделил лошадь с повозкой, — она подъехала к школе в тот самый момент, когда сюда подходила Идея Тимофеевна.

Районы сбора по классам ребята разыграли весело, озорно, сбросив бумажки в чью-то шапку. Классу Идеи Тимофеевны, ее первашам, выпало удачно — территория, близкая к заводу, у Свинцовой горы. С крупным, тяжелым металлоломом малыши справиться не могли, искали старшеклассников, и те появлялись с тачками, а то и пригоняли повозку. На приемном пункте, во дворе мехцеха, возникал сам Оботуров, хмурился, огорчительно цокал, глядя на груду разномастного ржавого металла, после уставлялся на малышню.

— Эх, великаны-лилипуты! Давиды-собиратели! Фасонного бы нам лома — понимаете? Рельсы, балки двутавровые, одно тавровые… Печь «англичанку» варить, шахту строить. Понимаете? — И уходил — озадаченный, крупный, в расстегнутом ватнике.

Вернулась в дом Идея Тимофеевна, порядком перемерзнув, голодная и усталая, думала: сбросит все, упадет на лавку, замрет без движенья, отлежится с час, потом уж затеет проверку тетрадей.

Матрену Власьевну, по зиме, после похоронки на Васьшу, чаще недомогавшую, хотя по дому старавшуюся все делать как и прежде — опрятно, ладно, застала лежащей на кровати — постель была не разобрана, хозяйка лежала поверху, лишь подогнув одеяло со спины да натянув его на ноги. Седая голова ее резко проступала на высоких ситцевых, в горошек, подушках в мутно-квелой реди горницы.

— Умаялась, да и, несь, праздничным обедом не потчевали? — отозвалась она, увидев, что Идея Тимофеевна раздевалась в припечном углу. — На загнетке щи, картошка. Управься-от сама. Забрякла, чёсь, спиной, да и ноги-руки, вишь ты, не мои. Без чувствия и мурашат.

— Спасибо, Матрена Власьевна, поем, — покорно согласилась Идея Тимофеевна, понимая, что теперь отказаться от еды, сразу прилечь не получится, выйдет неуваженье: та ведь готовилась, ждала. С неохотой от ломоты в теле, которая сейчас в тепле, в расслабленности сказывалась острей, Идея Тимофеевна сняла с кучи теплой золы на загнетке чугунки, поела, утолив голод, но не сняв за это короткое время усталости.

— А почём малой Катьши нету? — спросила Матрена Власьевна.

— Придет. Ее класс в другом районе собирал лом.

После минутного молчания, будто она с трудом осмысливала ответ постоялицы, опять заговорила:

— Вот, вишь ты, утром, враз ты — за калитку, а он и забёг… Андрюха. И вишь ты, попросил помыть ему полы да прибрать, мол, хтось приедеть, поживеть, а ему недосуг. Все сам-от, горемычный: и полы мыть, и — эвон — работа набольшая!.. А меня, вишь ты, угораздило занемочь, — будто оглоблей жахнуло! Ах ты, батюшки-светы…

Казалось, Матрена Власьевна сама с собой размышляла, кручинилась, терпеливо сносила свалившуюся немочь, и Идея Тимофеевна, убирая посуду с бело скобленного стола, внезапно ощутила ватную слабость в теле, с подступившей щемящей болью и влажностью, разом обдавшей кожу, даже не подумала, выдохнула немо: «Сколько же не видела его? Сколько?!» Да нет, видеть видела, но издали: на собраньях, когда он сидел в президиуме, или промелькивал мимо, в машине, должно, не замечая ее. А если хуже — не хотел, не желал, делал вид, что не знает? Нет, не может такого! Не может…

Что-то как бы толкнуло в груди мягко, но настойчиво, и то бесконечно давнее, позабытое электрическими точками заскользило по нервам, и она вдруг не зрением, а всеми клетками, всем телом увидела и вспомнила отчетливо Гоновую балку, застрявшую с хлыстами лошадь, появление его на лыжах, после свое роковое решение, разразившийся буран на белках, спасение ее Андреем и заимку — прокопченную, темно-смоляную, с краснобокой жаркой печуркой. И такие, как сейчас, электрические точки разбегались тогда от ступней, от икр — их размашисто, сильно растирал Андрей, потом — его крепкая, властная сила…

И совсем уж удивительное она испытала сейчас: словно бы шелухой, без труда и боли отслаивалась, спадала куда-то в неведомое усталость и будто в глуби ее самой — она не отметила, в какой момент это произошло, — разрядилась тихая молния, и, засияв там, шатко возгорался, усиливался внутренний теплый и волнующий свет. Губы ее непроизвольно теперь шевелились, их сводило в улыбку, чуть усталую, но открытую, осветленную.

Да, она, выходит, любила его! Она всегда любила его, даже не встречаясь с той поры, с той зимней эпопеи по заготовке крепежного леса; любила, видя его за эти месяцы лишь издали; любит и сейчас, и должна, должна пойти туда, в его холостяцкую квартиру, вместо Матрены Власьевны, и, быть может, увидит его, увидит!

Лихорадочно, в душевной переполненности от внутреннего света, радости проносилось это в ее голове, и она не знала, что возбужденье ее отражалось теперь на лице, не только в летучей, подвижной улыбке, но и в проступавшем румянце — на щеках, мочках ушей, и что Матрена Власьевна оттуда, с кровати, с высоких пестрых подушек, видела ее перемену, ее внезапную вскруженность и по женской сметливости мерекнув — неужто и тут варнак намутил? — присмирев, забыв про боли в пояснице, чугунную бесчувственность ног, молчала.

— Я пойду, Матрена Власьевна, пойду! — прибрав посуду, поставив чугунок снова на загнетку (должно, еда готовилась и на Федора Пантелеевича с Гошкой), заговорила Идея Тимофеевна, суетясь, то прикидывая — надо переодеться, то соображая, что взять с собой для уборки. — Вместо вас пойду. Ведь надо, раз сказал! Зря не стал бы просить.

Наконец она переоделась в ситцевое свежее платье — знала, что оно молодило ее — рюшки и оборки на рукавах, на подоле, вырез на груди придавали пикантность, — поверх же накинула прежнюю фуфайку, в которой вернулась со сбора металлолома, повязывая уже возле двери полушалок, сказала:

— Пошла, Матрена Власьевна, я…

— Ключ-от, ключ эвон на гвозде! — забыв о боли, дернулась Матрена Власьевна, но закусила губу, сдерживая стон.

Открыла глаза — постоялицы возле двери не было.

На улице, прижимая под мышкой сверток с тряпками, Идея Тимофеевна торопилась к центру, где жил Андрей Макарычев; она не замечала изменившуюся погоду, — должно, опять поворачивало на метель, стегали срывистые, тяжелые, будто картечь, снежины; не видела редких на неуютных улочках прохожих, шмыгавших за темные заснеженные палисадники: у нее была цель, устремленность, сейчас управлявшие ею, занимавшие ее всю без остатка. Она мысленно была там, в его холостяцкой комнате, по памяти перебирала все, что там есть, все ей было до мелочи дорого, волновало ее воображенье. И она уже мысленно переставляла, чистила, вытирала… И свет от той разрядившейся в ней молнии не загасал, не улетучивался.

В какой-то момент она снова увидела то раннее утро на заимке после бурной ночной коловерти. Она очнулась на нарах, в горьковато-смолистом настое лапника; печка потухла, в чуть пробившемся свете из оконца чешуйчатая окалинка на боках печурки тускло и мертвенно краснела, и Идея Тимофеевна в каком-то скользнувшем в ней неясном протесте — лишь потом она поняла: теперь было буднично и тоскливо, не так, как с вечера, когда горела печурка, играли световые блики по черным стенам и сыпучему потолку, теплые волны, щекоча хвойным духом, гуляли, накатывались на нары, он весело и сильно тер ее ноги, — да, в скользнувшем протесте она спустилась с нар, отметив, что Андрей спал крепко, раскинув широко босые ноги, отвернувшись к бревенчатой стене. Еще сама не догадываясь, что действовала в неодолимом желании вернуть то запечатлевшееся, запавшее в душу, забыв о простой истине, что повернуть прошлое, даже близкое, невозможно, как нельзя обратить время вспять, она все же интуитивно, в легкой возбужденности разожгла печурку, раздув еще тлевшие под пеплом хилые угли, — печка засияла, затрещала, отброшенные на стены, потолок, юлили в таинственной игре блики, — все было как и с вечера, в буранную коловерть, лишь утренний свет, просочившись сквозь оконце, сгладил и размыл краски, и уже не такой пугающей и романтично-трогательной представала старая заимка, должно, годами не привечавшая никого. Заструилось тепло, загуляла переливами, тесня из груди Идеи Тимофеевны возбужденный холодок, и, простоволосая, в рубашке на бретельках, думая легко об Андрее, еще спавшем на нарах, — господи, да он же спас тебе жизнь, ты вот встала, значит, цени, радуйся, — она, сторожко ступая по дощатому полу, стараясь не разбудить Андрея, развесила его и свою одежду на проволочные растяжки в углу, приставила к печурке пимы, расправила по голенищам портянки. На нары, на прежнее свое место, перебралась тихонько, в осветленности расчесывала гребенкой волосы.

Она потом поняла, что он проснулся, — поняла затылком, догадалась: он смотрел на нее, — и продолжала по-прежнему расчесывать волосы, только, пожалуй, чуть неувереннее скользила гребенка в каштановых волосах, струившихся по спине и оголенным плечам. С радостью, улыбкой, как бы лучившейся и гревшей ее, в тепле, снова гулявшем здесь, на нарах, она подумала, что судьба к ней благосклонна — столкнула, свела с ним, что блаженство и чувства ее, как бы вырвавшись из каменного, глухого мешка, вознеслись, щекотно подпирали у самого горла, и она ощущала себя сильной и доброй. Она сильнее и его, проснувшегося и, быть может, думавшего по-другому, испытывавшего скорее угрызения совести, — для него это случайный эпизод, стечение обстоятельств, оказавшихся выше его, и он казнит себя, мучается. У него ведь есть любовь, есть Катерина, недаром когда-то та сказала: «Теперь трех Катерин одной веревочкой повязали…» Но есть ли в действительности она, Катерина? Есть она, и нет ее. Есть и нет…

— Проснулись? — не оборачиваясь, продолжая расчесывать волосы, буднично спросила она. — Можно вставать. Одежда просушена, чайник вскипел.

Уже открылся за голыми, черневшими, будто угольно-обгорелыми тополями брусчатый торец двухэтажного дома, в котором жил Андрей, и она вспомнила: нет, с тех пор не только видела его издали, на трибуне, в президиумах, — видела еще раз близко, даже говорила…

Тогда в пересменку в учительской набилось довольно много народа: одни учителя, закончив занятия, просматривали тетради, заполняли классные журналы, другие, придя во вторую смену, разбирали пособия на полках, обменивались новостями — фронтовыми, местными, где что произошло, — на рудниках, заводе. Идея Тимофеевна, хотя и слышала разговоры, однако, занятая журналом, не вникала особо в их суть; была и еще причина, которая к концу занятий стала почему-то больше вторгаться в ее сознание, рушила ее сосредоточенность, — Идея Тимофеевна с трудом брала себя в руки, не враз восстанавливала нить общения с классом: лез в голову разговор с Матреной Власьевной. Утром, когда она с Катей уходила в школу, хозяйка, погремев заслонкой, должно, убрала остатки еды, закрыла печь, сказала:

— Обернетесь в аккурат к обеду, — так поедите. А я сёдни… — и вдруг умолкла, веки покраснели, и по щекам ее, еще не старым, но испещренным морщинами, скатились крупные слезины. Фартуком торопливо смахнула их.

Уже собиравшаяся выйти, Идея Тимофеевна шагнула назад, в искреннем сочувствии обняла мягкие, безвольные плечи хозяйки.

— Что, Матрена Власьевна? Что-нибудь… еще?

— Андрей сам-от напросился на фронт… Ладить, вишь, надо. — Голос ее надломился, но она выправилась, с глушиной уже сказала: — Поди, к урокам-от опоздаете ужо!

И, легонько освободившись из объятий, чуть подправила Идею Тимофеевну к двери.

Дверь из учительской в «директорскую», маленькую комнатушку, была открытой, и Идея Тимофеевна в ощутимой нервозности, завершая записи в журнале, не заметила, когда появилась из своей комнатки Ксения Михайловна, — она, верно кому-то из «женской учительской команды», как шутила иногда, ответила:

— Да, новая мобилизация… Слышала — руководителей тоже призывают. Вот парторга Андрея Федоровича Макарычева…

И Идея Тимофеевна поняла, откуда у нее та явившаяся к концу занятий непрочность, разрушавшая сосредоточенность, цельность, теперь обернувшаяся заметной нервозностью: она не знала, не спросила Матрену Власьевну о том, когда Андрея призывают, когда он уезжает. Не заботясь, что выдает себя, — коллеги, как она думала, возможно, и подозревали, что произошло у нее там, на заимке, с Андреем Макарычевым, — она, оторвав взгляд от журнала, спросила с нескрытой тревогой:

— А когда, Ксения Михайловна, их отправляют? Не сегодня же?

— Кажется, сегодня в ночь. — Директриса взглянула на стену, где тикали ходики, добавила: — Вот как раз митинг в клубе.

Что-то будто опрокинулось внутри Идеи Тимофеевны, смешалось, затылок прожгло: все бросить — и туда, сейчас же! Она должна увидеть его, — это фронт, это война: все, все может… Нервозность, казалось, в один миг переполнила ее, и не дописав в журнале, отодвинув его, вмиг очутилась у вешалки, накинула полушалок, ватник, скользнула в дверь.

На одном дыхании, по морозу, забивавшему горло пробкой, она добежала в заснеженный парк у клуба. И догадалась, увидев толпившийся снаружи народ, что митинг окончился, она не успела. Не зная, есть ли тут Андрей Макарычев и что вообще дальше предпримет, она протиснулась сквозь плотное кольцо баб и ребятишек, еще не представляя, вокруг чего стиснулось живое кольцо, — оказалась впереди всех и обомлела: вот он прямо, чуть боком, в полушубке, — Андрей Макарычев… В двух шагах. Не один. Мельком, в стесненности, будто жерновом прижавшей ее к размешанному под ногами снегу, отметила: были Портнов, Ненашев, Кунанбаев, какие-то другие руководители; поняла разгоряченным умом, что и в кольце, окружавшем их, среди женщин и детей, были те, кого призывали, кого в эту ночь увезут в Усть-Меднокаменск, на формировку.

Возможно, учуяв, что на него смотрят, Андрей Макарычев обернулся, и сначала какое-то непонимание, даже недоумение отразилось в его глазах, но тотчас сквозь напряжение там забрезжило, встеплилось, — и уже веселое довольство затопило их.

— А, Идея Тимофеевна! Здравствуйте, очень рад… — И шагнул к ней, почему-то стараясь набросить петлю полушубка на нагрудную пуговицу. — На митинге были?

— Нет, не была, опоздала. — Она удивилась, что голос ее прозвучал как-то чужо, непривычно, и, подумав: под взглядами стоявших людей жалко, потерянно выглядит, — тверже сказала: — Только из школы, пришла проводить вас, пожелать…

Оглянувшись на товарищей, сказав «я сейчас», он, взяв ее под локоть, повел мимо людской живой стены к крыльцу клуба, возле старого, с растрескавшейся корой тополя остановился, продолжая держать ее открытой рукой под локоть.

— Извините, что не видел вас столько, не мог, — время военное, нелегкое… Вот на фронт. Но буду помнить, всегда…

Глядя на его узкое смуглое лицо с лезвиистым узким носом, оттененное черными, со жгучинкой дужками-бровями, на нерусскую строгость и красоту, что отчетливо, до внезапной сладостной боли, отозвавшейся в сердце, она увидела в ту минуту — от мороза, обжегшего их, впалые, бритые его щеки отливали темным багрянцем, — она больше не могла владеть собою: та невменяемость, взлет чувств толкнули ее к нему, и, не слушая его слов, она порывисто обхватила его, стала целовать примороженные щеки, нос, сухой и костистый, чуть выперший островатый подбородок, повторяя жарко, запально:

— Мой, мой! Хоть недолго, одну ночь — но мой! Так и знай, — был мой! И пусть люди видят, пусть, пусть!

И разом затихла, обессиленная, вовсе не думая, как он принял ее признание, ее срыв, как отреагировал, — расцепив руки, пошла, еще не соображая куда, пошла от него, мимо живой человеческой изгороди, среди черневших стволов лип и тополей, взбивая подшитыми пимами наметы снега, припорошенного гаревой сухой пылью.

На душе у нее было безмятежно, возвышенно.

##### 2

По деревянному пешеходному мостку перешла Филипповку; ноздрястый желтоватый лед, отколовшийся от берегов и осевший, был прочным; возле огромной проруби с оплавленными краями какая-то баба стирала белье, колотила прямо на льду рубелем; старая корявая и темная ветла одной половиной сломилась у самого основания, рухнула на лед, раскидав вокруг обломки сучьев: то ли от старости, одряхлев, не выдержала, упала, то ли недавно бушевавшие бураны свалили ее, — все это вскользь коснулось сознания Идеи Тимофеевны.

Она была вся в знакомой воскрыленности и легкости. Когда, миновав тополя в проулке, вышла из-за торца дома, вошла в подъезд, взбежала по деревянной скрипучей лестнице на второй этаж, перед обитой старой мешковиной дверью ей вдруг в испуге, в обрушной остолбенелости пришло: а если, если он дома, встанет вот сейчас в дверях — мол, вы и — зачем?.. Подхлестнутое, колотилось сердце гулко, казалось, прямо по грудной клетке; сжимаясь вся под ватником, утихомиривая сердечный сбой, решила: «Пришла по делу, выручаю Матрену Власьевну, в конце концов, могу и предложить — пусть на время и удалится…»

Открыв дверь ключом, переступив порог, поняла: зря беспокоилась, у страха, известно, глаза велики, — она одна в пустой квартирке, где хозяин бывает явно редко, на бегу, должно, и спать-то является не всегда по военным временам.

…Все делала Идея Тимофеевна быстро, энергично: вытерла пыльный стол, поправила стопку книг, подровняла и приладила исписанные листки, тряпкой аккуратно стерла пыльный налет на карте, водворила на места, в гнезда, флажки, смела в углах паутину, перебрала, взбила матрац на железной кровати, застелила чистым бельем, выпростав из-под одеяла, «напоказ», иссиня-белые хрусткие простыни, какие прихватила с собой; в изголовье вскоре встопырились крутые подушки, тоже свежие, до рези чистые, белые. Потом принялась мыть пол — тщательно, долго натирая сначала мокрой, потом отжатой тряпкой крашеные доски, — они влажно и прохладно сияли.

Да, она все делала ловко, проворно, не испытывая и малой усталости, снижения того прилива, душевного подъема, какие не исчезали в ней, — делала так же, как тогда на даче у Кирилла, когда ее «заметила» Грушица и Кирилл довольно ухмыльнулся: «Считай, приняли!» — но теперь, пожалуй, с еще большей горячностью и не усмирявшимся, даже, напротив, возрастающим волнением. Догадываясь, что в ней вершилось высокое, непостижимое, что было пока не под силу выявить и осмыслить ее сознанию и что воспринималось сейчас лишь ее щедро и безмерно распахнутым сердцем, она улыбалась, сама не замечая этого, новому, словно бы очищающему ее состоянию, и тот возжегшийся в ней как бы от разряда молнии свет лучился, истекая из глубин наружу, заставлял все ее клетки отзываться трепетностью, летуче-неуловимой радостью. И она в изумлении, еще до конца не понимая истоков этого, обнаруживала, что в ней жило ощущение, будто делает она все для себя, точнее, для с е б я и для н е г о.

И когда все уже было готово, завершена уборка, и она, отжав тряпку над тазом, выпрямилась на секунду, еще слыша, как звонко, растягивая интервалы, падали с тряпки в таз мутные капли, думая, что сейчас вынесет таз, тряпку, сольет воду, чувствуя в остром довольстве, что все здесь чисто, блестит, пахнет свежестью, она до странности нисколько не удивилась, когда в дверь постучали. Ей и в голову не пришло в этот миг, что если это он, то, во всяком случае, мог бы не стучать, открыть дверь ключом, явиться по-хозяйски, — такое ей не пришло на ум. «Это он, он!» — отозвалось в горячности там. И шагнула к двери, улыбаясь, распаленная работой, внезапной связью, — нет, выходит, не обмануло ее ожиданье, — в горячности же и думая, как поступит — пропустит его в комнату или сразу обнимет, обовьет руками шею, сделает это молча или что-то скажет, — все сжалось в огненный, сумятный клубок.

Распахнула дверь рывком и — остолбенела: в ношеной коротковатой шинели с байковыми защитными петлицами и зелеными кубарями, в солдатской бобриковой шапке, казалось, неимоверно усохший, с худым, изможденным лицом, на котором резко бросались в глаза будто наклеенные усы, без костылей, — старший лейтенант Горин…

Какая-то рыхлость разом, в один миг вступила в ее тело, — стояла перед ним в простеньком ситцевом платье, личившим ей, делавшим ее почти молоденькой; волосы в беспорядке распушились, лицо хотя горело еще от недавнего возбужденья, спорой работы, однако в напряжении сделалось насупленным, отталкивающим; высоко подоткнутый впереди подол платья открывал чистые красивые ноги, округлые колени.

Что-то дикое, отчаянное скользнуло в его сузившихся, зажестчевших глазах, и он шагнул через порог, захлопывая позади себя дверь.

— Зачем вы, Олег Николаевич?.. — потерянно спросила, отступая.

— Зачем?.. — повторил он сдавленным от напряжения голосом. — Чтоб сказать… люблю вас. Люблю! Это еще тогда, в училище, когда первый раз увидел вас. Хочу сказать, что уезжаю на фронт, но теперь уже в тыловую команду, по ранению. Я готов жениться. Буду счастлив. Счастлив! Прежняя семья тяготила меня. Общего у нас мало. Скорее жена и не ждет меня. А Теплова, думаю, нет. Нет в живых, а мертвые простят…

Слова старшего лейтенанта будто зацепили что-то в сознании, недоброе, презрительное, — он говорит о какой-то любви, зачем, почему? Что ему надо? Клокочущий, непроницаемый заслон поднялся в ее душе, она сдержанно, через силу сказала:

— Не надо, пожалуйста! Вам лучше уйти! — И подумала: сейчас повернется, одернет подоткнутый подол, отступит в глубь комнаты, а он уйдет — что ему больше делать после этих ее слов?

— Я люблю, люблю вас!.. Люблю… Понимаете?! — Он задыхался, должно быть став невменяем, шагнул к ней. Горели страшно глаза, тряслись губы, перекипая пенной слюной, — все повторял эти слова, заведенно, жутко, и она, отстраняясь, пятясь из узкого прохода, и слышала и не слышала их.

— Уходите! Уходите немедленно! — Голос ее взлетел до тревожного срыва.

— Нет! Нет! Прошу вас! Я ведь честно, искренне…

Он уже был близко, и ее обуял страх, опалил, — позади кровать, ей отступать некуда, и что, что ей делать — кричать, звать на помощь?

— Что? Что вам надо? Слышите! Сейчас явится Андрей Макарычев, я люблю его…

В невменяемости, он, скорее, не слышал ее: настигнув, опрокинул на застеленную кровать, цепко держа за руки, в суете сбрасывал шинель, после ремень на гимнастерке, воспаленными губами ловил ее губы, — она рвалась, отводила их, — целовал шею, припадал жгуче к белой коже в распахе ситцевого платья на груди. Она видела почти у своих глаз его расплывшееся, распаренное лицо, — ей бы вцепиться, рвать это лицо ногтями, дотянуться до бледной шеи, однако руки ее, казалось, сдавливали тиски, — кусаясь, упираясь коленями, она еще билась, но чувствовала, что силы покидают ее.

…Отвернувшись к стене, закрыв глаза, она испытывала гадливость и неимоверную злость, душившую ее, и слышала холодной спиной — он не уходил, сидел на стуле. Странные хлопки как бы передавливали сердце, и так же, будто передавленно, приходили и гасли мысли: «Как?.. Как случилось?! Как могло?! И ты… ты?! Грязно, низко, гадко! И все — грязь. Вообще, у тебя грязь — и тогда с Анатолием: изменяла, уже не любя Кирилла. И теперь, теперь — осквернить эти чувства к Андрею! Значит, ты просто — низкое и недостойное существо, мразь поганая, мразь!..»

Раздражающее, царапающее, словно ее обсыпали колкими остюками, долетело:

— Я с радостью… Вот с радостью хочу сказать, мне это важно… Очень важно! В этом серьезность моих намерений… Хочу оставить денежный аттестат… На вас и на дочь.

— Подите вон! Подите! — не поворачиваясь, с пронзительной болью вырвалось у нее, и в этот момент до слуха ее долетело осторожное позвякивание от двери, — должно быть, снаружи в замок вставляли ключ. Холодившее спину мерзкое и гадливое ощущение вдруг отступило, — морозом свело, сдавило позвоночник, и в забившие пробками уши вместе с легким скрипом двери влетел содрогнувший ее голос:

— Та-ак!.. Хозяина нет, а у него гости?..

### ГЛАВА СЕДЬМАЯ

##### 1

Пожалуй, в долгой, как ему казалось, жизни у Куропавина ничего подобного не было, не случалось, и если бы он верил в рок, он бы смиренно и безропотно воспринял все как есть, отнеся ту катастрофу (иначе он не квалифицировал для себя происшедшее с Павлом, сердечный удар, сваливший Галину Сергеевну) к разряду жестокой кары за неведомые грехи. Он сознавал, что в происшедшем с ним обнаружилось всего-навсего подтверждение той извечной людской мудрости: пришла беда — отворяй ворота, в одиночку она не ходит. И, однако, каждую минуту неотступно живя теперь этим, — как ни старался отвлечься, вырваться из пут тягостных, снедавших его энергию дум, с чувствами, воспаленными, взлетавшими как бы в цепной реакции до сжигающей мысли — все! — он, как истинный практик-материалист, искал разумный и единственно верный выход из сложившегося.

Пожалуй же, и впервые в какой-то миг особого душевного упадка секундной надломленностью встал перед ним в своей чудовищной оголенности тот вопрос: «А как это люди, случается, пресекают жизнь, обрывают ее? Только ли слабые духом и волей, как ты раньше представлял?..» И он неожиданно задохнулся, будто закупорило кляпом горло, и, еще не сознавая, что в нем в этот момент все вздыбилось в протесте, в неприятии, ощутил росную испарину и подсознательно вздернулся: прямо уперся взглядом в устало-мягкие, почудилось, жалостливо глядевшие, глубокие, сливово-темные глаза Кунанбаева. Они переговорили за эти дни пути в Москву о многом, хотя теснота в купе, в коридоре вагона не позволяла им быть предельно свободными, однако они и не нуждались в пространных словах — за годы работы научились понимать друг друга с полуслова, по интонации, и конечно же Кунанбаев не только мог предположить, вокруг чего нередко, точно вокруг оси, завихрялись теперь помыслы «первого», но в этот миг Куропавину показалось: директор комбината услышал тот его немой и нежданный, обращенный к себе вопрос, — именно мысль об этом ошеломила Куропавина. Хотя и был день и в переполненном по военному времени купе часть людей спала, Куропавин наткнулся на открытые глаза Кунанбаева и растерялся, отведя взгляд, шаря по карманам пальто, пролепетал единственно пришедшее на язык:

— Выйду покурю…

Ехали трудно: поезд задерживался, пропускали встречные санитарные поезда, пропыленные, с красными крестами, тянулись, казалось, бесконечные товарняки, то с заколоченным досками, то с открытым оборудованием; на запад же проскальзывали — с углем, лесом; шли цистерны, должно, в узкие прогалы между всем этим калейдоскопом и пропускали их поезд. Лишь Белогостеву с фельдъегерем, у кого на боку, в засаленной кобуре, наган, а в тяжелой брезентовой сумке документы по «Большому Алтаю», выделили возле тамбура купе с двумя полками, — туда Куропавин с Кунанбаевым и наведывались, пили чай, перекусывали, Белогостев был сдержан, верно, сознательно и настойчиво не касался их поездки, предстоявших дел в Москве, даже в такие моменты, когда оставались втроем, «без свидетеля» — фельдъегеря, молчаливого, боксерского склада человека. Однако Куропавину, случалось, открывались и критические, выдававшие истинное душевное состояние секретаря обкома знаки: то за чаепитием среди односложного, ничего не значащего разговора Белогостев вдруг напружинивался, резко вскидывал плотное тело, — рыпал командирский ремень, красно вспухал затылок; то внезапно замыкался, костенел, до пугающего бесчувствия уходил в какие-то свои думы, — беззвучно барабанил бело-мягкими пальцами по узкому, шелушившемуся краской столику купе. Да, у Куропавина, когда сам чуток оттаивал, когда отпускал, не жег, плавя и разъедая сознание, вопрос — что, что делать? — жалость к Белогостеву касалась сердца: «Ты-то сам шел на это по убеждению, что так и только так надо решать и делать, а его-то попросту подставил, он противник всяких чудачеств, ему надо, чтоб было тихо, спокойно, он — «герой» такой обстановки! Надавить, нажать, учинить разгон, но чтоб в существующих пределах, в привычных рамках… Вот и нелегко ему, проигрывает мысленно расклады, возможные варианты — не оплошать, — понимаю тебя, Александр Ионович, стараешься взвесить все, предусмотреть! И все же, все же, — как ты поведешь себя?!»

Лазейка в психологическом настрое Куропавина, когда ему удавалось отвлечься от собственных невзгод, оказывалась зачастую узкой, крохотной: комкал, отсекал размышления о Белогостеве, как вновь взлетали, свивались в болевой жгут мысли о своем злосчастье — о Павле, Галине Сергеевне, — н-да, выходит, судьба пригнула тебя, будто слегу к колену, и ломит, и гнет, и хребет уже трещит…

И сквозь растерзанность, душевную неустойчивость приходило — надо принять для себя решение. Надо! Другого нет выхода. Имеешь ли ты право быть в сложившейся ситуации партийным руководителем, бойцом?! Но есть ведь другие достойные человека устремления, иные возможности служить Родине, особенно сейчас, в столь опасное и критическое для нее время! В самом деле, в самом деле…

И ему стало тепло, будто там, под пальто, по коже вдруг провели чем-то мягким, необычно приятным, самую малость возбудившим его, — возникло первое, пока еще неотчетливое, не проклюнувшееся предощущение: именно тут могла вызреть, определиться линия поведения — как и что он, Куропавин, должен будет предпринять, решить для себя. И, радуясь этому еще неопределенному, за которым, однако, он уже уловил как бы смутный зов, — он отзовется, прозвучит отчетливо, и придет, вызреет решение, — Куропавин, сделав две долгих, жадных затяжки, протолкался по проходу, ушел в тамбур: охладиться, отойти от взбаламученности, а уж после явиться в купе — Кунанбаев и без того, верно, догадывается, что с ним происходит, но молчит, деликатничает.

Было рано, лишь еле угадывавшаяся просинь бледно и невзрачно проступала сквозь стылое, морозно изукрашенное стекло купе, когда Куропавин очнулся и, еще не сознавая, что его разбудило, стараясь быть нешумным, ладонью провел по глазам, стирая остатки сна, натянув пальто, которым укрывался, нащупав шапку, вышел в коридор. Поезд стоял, и, должно быть, давно — Куропавин это отметил по тому, что проводницы на месте не было, дверь вагона приоткрыта. Что-то необъяснимое влекло Куропавина из вагона. Возможно, неясный шум, приглушенные переклики, вроде бы команды, проникая снаружи, мешались, сливались в тревожный гул, и Куропавин дернул на себя вагонную дверь, и в сухом морозе, обжегшем нос, щеки, скользнул по ступеням на перрон. Прямо на путях — товарняк с заснеженным оборудованием на платформах; конца его ни влево, ни вправо в чуть рдевшем рассвете не было видно; звуки же, говор людей, команды доносились от эшелона, стоявшего по ту сторону товарняка. Безотчетное желание потянуло Куропавина туда, к воинскому эшелону; оглядываясь, соображая, нет ли поблизости тамбура, услышал, как перекатом, откуда-то спереди эшелона пробежала разноголосисто команда: «По вагонам! По вагонам!» — и Куропавин, подстегнутый ею, метнулся под платформу, пригибаясь, проскочил сразу и под следующий состав и очутился у теплушек, забитых бойцами, увидел и платформы с пушками, тракторами, а под брезентовыми, заметенными снегом чехлами, — танки. У Куропавина не только возникло волнение при виде эшелона в этот ранний утренний час, хотя за дорогу к Москве встречал их не раз, но и ощущение, будто должно, обязательно произойдет что-то значимое, существенное, и он пошел по истоптанному снегу вдоль эшелона, вглядываясь в утренней синеве в лица бойцов, сосредоточенные и деловитые; все на них было новенькое, вроде бы даже не обношенное, не облегшееся по фигуре: полушубки, шинели, шапки-ушанки, брезентовые ремни, ботинки с обмотками. Состав тронулся, и запоздавшие бойцы на ходу вскакивали в проемы полуоткрытых теплушек; над крышами из коротких жестяных труб хило курился белый дымок. На Куропавина, штатского человека, бездумно шагавшего сбоку вдоль медленно, с какой-то неохотой начинавшего свой разбег эшелона, не обращали внимания, и он уже вскользь подумал, что предчувствие его оказалось ложным, что просто эшелон, в котором ехали свежие подразделения на фронт, возбудил его и что вот сейчас ускорявший разгон состав проскочит мимо станции, врежется в синеву зимнего утра, растворится, исчезнет, и он, Куропавин, остудится от возбуждения, вернется в вагон. Проскользнули теплушки, с крыш ветрено по лицу осеяло колючей снежной осыпью, таявшей на щеках, проплыли платформы с орудиями и танками, над ними уже вихрилась, закручиваясь белыми космами, заметь, сбиваясь вниз, под колеса, овевала холодно-струйчато Куропавина. Пошли вновь теплушки, и он, начавший было утрачивать интерес, скорее уже по инерции, увидел в проеме одной из них высокого, в форме, военного, опиравшегося на перекладину, — что-то всклубилось из глубины: Епифанов!.. Он! Горячий ком подкатил и запер грудь; неужели судьба сталкивает их второй раз, сталкивает в довольно трудные моменты? Что это такое? Что?!

Кинувшись вперед, не думая, что может зацепиться, упасть, Куропавин теперь видел Епифанова воочию, силился догнать теплушку, но состав ускорял бег, отстукивая колесами в самом мозгу, и жжение, одышка подступили уже к горлу, царапали, рвали, и он, осознав, что не угонится, не обратит внимание Епифанова, не даст ему знать о себе, — будто это-то и было тем значительным, важным, — преодолевая одышку, крикнул навстречу крутившей у вагонов белой замети:

— Николай Евдокимович!.. Епифано-о-оо-ов!..

В проеме теплушки военный беспокойно закрутил головой в ушанке, перегнувшись через перекладину, резко высунувшись, всматривался сквозь запурженную, снежно-взвихренную синь, — Куропавин отчаянно взмахивал рукой, отставал, чувствуя уже предельное колочение сердца.

И уже останавливаясь, задыхаясь, распально и односложно повторял, будто в сознании все замкнулось только на этом: «Епифанов! Епифанов!» И вдруг с очередной волной завихренья донесло протяжное и басовитое:

— Товари-ии-щ Куропа-а-а-ааа…

Концовку хлестким порывом от последних пронесшихся вагонов смяло, но Куропавин замер, ожидая, что голос вновь повторится, что Епифанов подтвердит — узнал его, Куропавина, и ему так же, как и Куропавину, в неисчезавшей, неумерявшейся распаленности вошел особым знамением этот случай, снова сведший их, столкнувший на неведомой станции в этот ранний час. Однако ни басовитого отзвука он не услышал больше, не увидел и самого Епифанова: в снежной, холодно-метущейся бели красные огоньки фонарей на последнем вагоне мелькнули, почудилось, вызывающе и насмешливо. Не замечая, что с головы до ног запорошен, что снежная пыль, подтаивая, на лице, ресницах стыла капельками, Куропавин в прежней подогретости, не отрывая взгляда от уплывших огней на вагоне, думал: «Нет, судьба ничего зря не делает! Вот опять сталкивает с Епифановым. Она говорит тебе — молчаливо, но предметно, — смотри, вот человек, кого ты, возвращаясь с бюро обкома, встретил в поезде, тот ехал после ранения, теперь снова едет на фронт! На фронт, — понимаешь?! В критический час для Родины, Родины, о которой ты сам говоришь, что ее, как и родителей, не выбирают. Так значит, значит… И твое место сейчас тоже там, там, и нигде больше! Где миллионы людей бьются с врагом насмерть — за жизнь, за будущее…»

Он еще стоял, задохнувшись и от боли в груди, и от мыслей, ломивших голову, распиравших виски. И когда тесный проем, где только что был эшелон, очистился от снежной замети, а озноб наконец проник под пальто, Куропавин забеспокоился — опоздает, отстанет от поезда, — пошел к тамбуру, который теперь приметил у платформы впереди. Холодок решимости, будто кристалл алмаза, выгранивался в его груди.

##### 2

Москва, казалось, дымилась от стужи; жгучий, хлесткий ветерок заприкусывал уши, перемороженной резиной скрипел перрон Казанского вокзала, приземистого, выгнувшегося кирпично-рыжей подковой, закамуфлированного, с забитыми, заклеенными окнами, и сердца Куропавина коснулась грусть: недавно здесь был, а она все еще — фронтовая столица, хотя фашистов и отогнали от ее стен за многие версты.

Высокая, в мерлушковой шапке, худая фигура Федора Охримова, на котором простовато и просторно запахнуто на все пуговицы пальто, маячила на перроне в редкой по стужистому дню толпе, неуютно суетившейся в ожидании. «Коль Охримов приехал встречать, дело серьезное», — мелькнуло у Куропавина. Подойдя и здороваясь, тот густо гудел, голос взлетал над вылившимися из вагонов, обтекавшими пассажирами. Каждому у него нашлись какие-то слова: пожав руку Кунанбаеву, искренне протянул: «Рад познакомиться», Белогостеву, к удивлению Куропавина, запросто сказал:

— Здравствуйте, Александр Ионович, — и добавил, оглядывая всех из-под маленьких, казалось, на лице очков. — Обстоятельства, товарищи, вот и поторопили вас с приездом!

Пожав костистую, остуженную руку Охримова, Куропавин, сам того не ожидая, должно быть, чуть дольше и пристальней посмотрел в его глаза, притененные очками, и тот, будто сознавая, что Куропавин хотел узнать, слегка прижал в ответ его руку, потом осторожно, будто чего-то боясь и смущаясь, выпростал узкую кисть. Глухота подступила к сердцу Куропавина — что ж, ясно, с Павлом ничего нового, — и он, пока шли по перрону, затем сели в машину, слабо улавливал смысл общих фраз.

Когда отъехали, нырнули под мост, заюлили, выбираясь на улицу Кирова, Охримов с переднего сиденья сказал:

— Если нет возражений, прямо — на Старую площадь, обсудим, потому что завтра может собраться Политбюро, а уж вечером — в гостиницу спать. Справку мы подготовили, но вы — живые люди.

— Возражений нет — обсудить, — с прохладностью отозвался Белогостев, как бы еще раздумывая, сразу кое-что выяснить иль подождать до срока, посмотреть что к чему, и, однако, чуть взвеселясь, сказал: — Чего-чего, а справки у нас здесь умели составлять! И собаку зарыть, упрятать, когда надо, тоже умели… Главное, конечно, по существу — что там?

— По существу? — Охримов слегка оглянулся назад, высокая шея, замотанная темным шарфом, больше вытянулась. — Разве не ясно? Остались детали, уточнения по фактической стороне дела.

— Ну, у нас есть романтики-фантазеры даже на ответственных командирских постах в партии! — с легкой иронией отозвался Белогостев. — Их суть, воззрения с реальным делом чаще ничего не имеют общего… В подзорную трубу глядят, а там, известно, не искажение, так преувеличение!

Желая, верно, сгладить мрачную тираду Белогостева, Охримов коротко-басовито рассмеялся:

— Э, Александр Ионович, а ты все такой же заматерелый реалист, а? Думал, жизнь покатает, поваляет, — романтизма добавит.

Помрачнев, подергав в нервности раз-другой щепотью нижнюю губу, Белогостев отрезал:

— Мы жизнь переделываем! А в таких делах важнее самый плохой, заматерелый реалист, чем лучший из лучших романтиков.

— Ну уж, зачем так? — Охримов опять оглянулся с улыбкой, но чуть пожестчавшей из-за прищуренности глаз, увитых вокруг резким плетеньем морщин. — Переделывая жизнь, без романтиков, без мечтателей никак не обойтись! — И согнал улыбку на изможденном лице; симметричные прорези от раскрыльев носа резче продавились, будто тупым ножом, и давняя, знакомая Куропавину, застарелая болезненность открылась разительно; синеватостью отсвечивала кожа, сказал тише: — А теперь война. Без перенапряжения и взлета духа — какой уж, извините, это реализм! — не обойтись, не одолеть врага.

И отвернулся, но, должно быть, почуяв, как сник до сиплости его голос в конце фразы, прикутал шарфом горло, стянул на груди отвороты пальто.

В холодном салоне машины воцарилась тишина — ее лишь ровно, мелко сёк работавший двигатель; изредка примороженно вскрипывали внизу, под сиденьем, рессоры, когда машина налетала на комковатые, утрамбованные набои снега, — он, должно быть, обильно, не один день шел до их приезда; свежие шапки-наметы пышно и бело лежали на крышах домов, тротуарах, телефонных будках, на арках ворот, чугунных оградах скверов и бульваров. Куропавин, сидевший на заднем сиденье, отделенный от Белогостева Кунанбаевым, слабо, отяжеленным сознанием улавливал весь разговор, состоявшийся между Охримовым и Белогостевым, слабо же, без протеста воспринял неприкрытый намек секретаря обкома: романтики-фантазеры — это в его, Куропавина, огород брошен камень. Что ж, по фразам, по накальной сдержанности видно, что Белогостев настроен стоять прочно на своем и, верно, подготовил выкладки, расчеты, — очертя голову он не полезет, не ринется в драчку, не дурак! И Охримов тоже без труда понял, к кому относились рассуждения о романтиках-фантазерах и то, как поведет себя Белогостев, его настроение и позицию, и оттого, должно, помрачнел, довольно жестко, даже раздраженно прозвучала его последняя фраза. Боковым зрением угадывая, как прикаменел, набряк в упрямости Белогостев, как напряглись, очертились его ноздри, грубо отсеченные бело-морозными дужками, Куропавин вдруг просто, без боли подумал: «Тебе что? Ты ведь еще там, на подъезде к Москве, на станции, после встречи с Епифановым, принял решение. Твоя судьба пойдет другой дорогой. А вот Охримову, кому, видно, поручено подготовить вопрос на Политбюро, — не просто будет… Ну что ж, тем более ты должен ему помочь — не зря ведь Охримов в ответе Белогостеву поставил романтизм на одну доску с перенапряжением и взлетом духа».

И хотя все таким же притупленным оставалось сознание, Куропавин почувствовал некоторое успокоение, будто что-то новое, дополнительное к прежнему, принятому им решению явилось в эту минуту, легло в душе грузом какой-то веры, правоты. «А Галина Сергеевна? Жизнь прожили, — не осудит, оправдает!»

И уже просто мимо Кунанбаева, сосредоточенного и прямого на сиденье, скосил глаза на Белогостева — тот дышал жестко, мехами вскидывалась грудь под пальто с каракулевым воротником, белый парок всклубливался, в нем растворялись, смазывались черты лица. Тоже просто воспринял и Охримова, когда тот негромко сказал шоферу:

— На Старую площадь, пожалуйста.

В кабинете Охримова было прохладно, но тот, раздевшись, остался в пиджаке и темной рубашке с отложным воротом, однако не снял с шеи шарф. Их уже ждали: в кабинет сразу вошло человек шесть — сотрудники отдела наркомата цветной металлургии, — их и представил Охримов. Доброй половине приехавших знакомиться не надо было: знали друг друга, здоровались, кто сдержанно, кто весело, исходя из разной меры доверительности и глубины сложившихся отношений, рассаживались. Отойдя к сейфу в углу и достав папку, Охримов подошел к торцу стола, сняв очки, будто затем, чтобы дать глазам минутный отдых, подслеповато, сводя белесые ресницы, оглядел людей, уже рассевшихся за столом, мысленно проверяя и оценивая, все ли нужные явились, сказал, сутуло усаживаясь в кресло и раскрывая папку:

— Товарищи, все вы ознакомились с материалами по Свинцовогорску. И вот теперь у нас секретарь обкома партии товарищ Белогостев, секретарь Свинцовогорского горкома Куропавин, директор комбината товарищ Кунанбаев. Приглашены для уточнений, утряски деталей.

Охримов сделал паузу, слегка приподняв и словно бы подав голову вперед над столом, сузив глаза под очками в металлической оправе до узких, словно мерцающих щелей: казалось, он знал, что именно в этот момент Белогостев не выдержит, пойдет стеной. Что ж, по тем первым фразам, какими обменялись в машине, ему стало ясно, что Куропавин в тот приезд в Москву был прав, говоря, что «Белогостев живьем ляжет…». И действительно, теперь, переведя взгляд на Белогостева, он уловил, что тот сейчас встанет — верно, Охримов и поджег, подкалил его, и тот сказал:

— Нет, я не только не знаю подготовленной справки, — и Белогостев начал подниматься, тучно вырастая над столом, — но и представленных по Свинцовогорскому комбинату материалов. Это — заявляю — сделано в обход областного комитета партии. Но догадываюсь, какие там содержатся предложения. Их не раз поднимали товарищи перед обкомом, члены которого не находили возможным с ними согласиться: они нереальны, они, мягко говоря, отдают прожектерством… В этой ситуации — раз уж на основе таких предложений готова справка, а за ней последует решение, мы это знаем, — обкому ничего не остается, как предложить свою справку с расчетами, чтоб показать несостоятельность представленных мимо обкома материалов. И поверьте, Федор Демьянович, поверьте, товарищи, — Белогостев утяжеленно повел плотной фигурой, думая оценить эффект, какой могли произвести его слова. Напряженные позы сидевших за столом, удивление и недоумение в глазах были ему ответом, и текучий холодок коснулся его сердца, но Белогостев подхлестнул голос: — Это не амбиция, не честь мундира! Желание лишь не допустить, чтоб в высоком и святом этом доме было принято опрометчивое решение. Время, как известно, военное, и ошибки в решениях могут оказаться, товарищи, непоправимыми.

Эту пафосную, продуманную заранее фразу он сначала хотел сказать позднее, но холодок, который коснулся его, возникшее ощущение, что, против ожидания, не высек контакта, доверия у сидящих, испугали его, и Белогостев на подъеме произнес ее, и все же в конце, не уловив поддержки, голос его невольно дрогнул, послабел, и, недовольный собой, он заторопился, в тягостно-глохлой тишине суетливо раскрыл папку, грузно, давя ковровую дорожку, прошел вперед, к Охримову, положил на стол отпечатанные на машинке листки. Неровным, в бело-розовых натеках было его лицо; губы поджались, придавая знакомое выражение обиды, и пальцы, выпустив листки, судорожно и нелепо скребнули гладь стола; сказал со сдержанной мрачностью:

— Вот тут реальное. Протягиваем ножки по одежке…

И в прежней, неразрядившейся тишине сел на место. Не глядел ни на кого, уперев взгляд в ровное зеленое поле сукна, умеряя в неудовольствии накипь жесткости, какую, чувствовал, против желания допустил, и значит, хочешь не хочешь, а люди отметили: нервничаешь, а это, известно, не прощается.

Молча, не отреагировав на происшедшее, Охримов прочитал листки, подняв лицо, не отразившее, казалось, ни малейшей неожиданности, сказал:

— Что ж, товарищи, обстоятельства, как видите, изменились. Требуется дополнительно изучить ситуацию, доложить в Политбюро. Если понадобится, соберем еще раз. А сейчас — свободны. Вы же, товарищи, — он взглянул на Белогостева, — устраивайтесь в гостинице. Вас отвезут.

И будто с трудом разгибая натруженную фигуру-дугу, поднялся с кресла.

Лишь войдя в номер, Куропавин усмехнулся — его, оказывается, поселили в тот же самый номер, и на миг ему, словно в наваждении, померещилось: не уезжал вовсе из Москвы и все, что произошло дома с Галиной Сергеевной и сегодня, в кабинете Охримова, всего-навсего фрагменты сна, оставшаяся и помнившаяся часть его, — остальное забылось, выветрилось. Непроизвольно и задержался с чемоданчиком у двери, тотчас припомнив и того соседа-генерала, директора одного из уральских заводов, и все случившееся с ним, Куропавиным. Должно быть, неожиданная задержка и задумчивость показались Кунанбаеву, не ведавшему, что происходило в этот момент в душе Куропавина, противоестественными, он тоже остановился позади, в проходе. Наконец, словно затылком почувствовал взгляд Кунанбаева, Куропавин, одновременно ступая через порожек и оборачиваясь, с виноватой улыбкой сказал:

— Знаете, Кумаш Ахметович, тот же самый номер. Жил в нем. Почудилось — не уезжал! Наваждение, и только. — И шутливо распорядился: — Значит, и располагаться будем: я на своей кровати, а вы — директор — на месте тоже директора, только уральского оборонного завода, — вот так! Нет возражений?

— Возражений нет! — легко и даже как-то весело согласился Кунанбаев.

Разделись и, когда остались в пиджаках, оба по взаимному согласию присели к маленькому столику, будто сознавали, что неизбежно после долгой дороги в Москву, только что происшедшего в кабинете Охримова должны были сказать друг другу какие-то слова, должны обменяться первыми впечатлениями. Куропавин побарабанил сухими пальцами по краю столика, вдруг ощутив, как тяжело — до свинцовой неодолимости — начать ему разговор. Сказать, открыть свое решение, — оно ведь равносильно предательству! Кунанбаев, причастный к их плану, к их предложениям, крути не крути, а остается один на один с Белогостевым, который, выходит, закусил удила и будет стоять насмерть. А каким еще выйдет решение, как все обернется, бабка надвое сказала. Вот и понимай: заварил кашу сам, а расхлебывать, получается, оставляешь другим, пусть Кунанбаев и не слабак, умеет постоять за убеждения, не свернет и не отступится, но и Белогостев, в случае чего, тоже не промах, отыграется, а то, чего доброго, и подставит подножку.

Горьковатая сухость как бы связала язык, и Куропавин сначала немо пошевелил им, преодолевая чувство виноватости, и первые слова произнес с заметным пластинчатым дребезжанием в голосе:

— Хотел сказать, Кумаш Ахметович, — и прокашлялся, сбивая мешавшее дребезжание, гнездившуюся под сердцем свинчатую угнетенность, — вернее, должен сказать… Вы знаете, с сыном Павлом у меня… В первый приезд пытался выяснить его судьбу, но — полная безвестность! И может даже, что та шифрограмма правду донесла, — в плену он. Хотя думаю, что такого с ним не могло быть. Но думать — одно, реальность же — другое. Охримов обещал докопаться до судьбы Павла, но вижу — ничего нового… И если — плен, то сами понимаете мое положение. Словом, твердо решил проситься на фронт, — это единственно возможное и необходимое сейчас. И, выходит, — он передвинулся на стуле, будто поудобней занимал позу, взглянул открыто в лицо Кунанбаеву — понимающее, с грустинкой в темных больших глазах, — и, выходит, заварил кашу, а сам — в кусты!..

Улыбнулся, думая сгладить невольный налет трагедийности, подчеркнуть как бы обыденность того, о чем говорил, — в этой теперь привычной военной обстановке не у одного Куропавина подобная доля, — но улыбка вышла тусклой, притворной; почувствовав это, смолк, притенил взгляд, опустив веки.

Словно бы выждав, не продолжит ли Куропавин, все ли высказал, Кунанбаев с деликатностью и осторожностью, свойственными ему, чуть отстранился от столика, с мягкой картавинкой возразил:

— Но, Михаил Васильевич, кашу заварили не вы один. Есть и другие, как говорится, кашевары. И потом, если о кустах речь, они не те, где соловьи поют, в тех кустах пули, снаряды, бомбы гуляют, — так что… разница! У казахов говорят: «Кто не испытал горя, тот не задумывался». Трудно быть советчиком, да вы и решили все. Если угрызения совести, то зря! Честно говорю, — понимаю! А бороться будем — правду хоть в кошму замотай, вылезет наружу!

— Спасибо на добром слове! — порывисто и искренне сказал Куропавин; черемушной терпкостью подступила к горлу слезливость, и он, чтобы обороть слабость, достал пачку тонких и крепких папирос, прозванных «гвоздиками», торопливо прижег, раскурил, скрывая за дымом увлажнившиеся глаза, поднялся: — Сейчас и переговорю с Охримовым, если на месте.

Из будки нижнего этажа Куропавин позвонил Охримову, и когда тот сиплым, нездоровым голосом ответил, Куропавин, стараясь быть твердым, сказал:

— Прошу, Федор Демьянович, коротко выслушать… Могу на минуту оторвать от дела?

— Говори, слушаю. По записке Белогостева, что ль?

— Что в записке Белогостева — не знаю. Не видел. По личному вопросу прошу выслушать.

— А-а, давай! Чего надумал?

Будто не заметив неудовольствия в ответе Охримова, Куропавин заговорил:

— С сыном ничего нового — так понимаю? Значит, та шифровка, как ни верти, ни отмахивайся, а пока единственное и, может, верное. Значит, мне остается — на фронт! Тоже единственное. Какой партийный вожак, руководитель? Шила в мешке не утаишь, люди тотчас узнают… Вот и пойми положение! Отпусти, Федор Демьянович, подобру-поздорову, скажи, чтоб там, в парткадрах, не чинили рогаток, а я заявление сейчас…

Охримов молчал — явно недобрый знак. Замолчал и Куропавин, теперь почувствовав какую-то нехорошую пустоту.

— И впрямь, брат, надумал! — низким басом наконец отозвался Охримов. — Кто же предложения твои в Свинцовогорске будет править? Это ведь называется «в кусты», а?

— Знаю, знаю! Сам только что сказал Кунанбаеву об этом. Но… ситуация! Сын — в плену. Не я же ее создал, а в ответе — я, ты это понимаешь не хуже меня! А кому править, говоришь, — так вот Кунанбаев — готовый секретарь! Да и тот же Белогостев, — не дурак, вынесете решение, как миленький станет исполнять! Неплохо изучил: сопротивляется до поры, не любит усложнять жизнь, а переведете стрелки, пустите на другой путь, — пойдет… Давай, Федор Демьянович, положение же?

— Все, что ли? — неожиданно мягче, даже с какой-то веселинкой спросил Охримов.

— Все! — с наигранной бойкостью ответил Куропавин.

— Опять коленца выкидываешь, Михаил! Помнишь Владимирский губком? За сургучными печатями пакет? Так вот эту твою крутость в поворотах тоже отмечали… И примеры там были, вплоть до Демьяна Бедного.

— Э, Федор Демьянович, воды много утекло! Давно не тот. Хотя Белогостев тоже считает — чудил. Не его ли в том пакете почерк? Гляди, и сейчас повернет — и с шахтой, и с печью «англичанкой» — как прожектерство, чудачество!

— Но ты и нас всех уж хочешь косвенно причислить к простакам…

— На такое не замахиваюсь! Это уж, Федор Демьянович, отсебятина.

— Ладно, знаю, что не спустишь, не промолчишь! А о желании твоем скажу, поставлю в известность.

— Ты не в известность ставь, а поддержи, — я прав! К тому же не буду в Свинцовогорске, гляди, проблемы разрядятся, вам же хлопот меньше!

— Не разговор, Михаил! — построжел голос Охримова, будто налился подстылой водой, оттого, должно, больное, простуженное горло резче отозвалось примороженной сиплостью. — Тут уж позволь нам судить и о проблемах, и о том, легче ли им надо быть иль труднее.

— Ну, извини, коли не так!

— И потом, Михаил, почему ты все о плене? — вдруг тихо, участливо проговорил в трубке Охримов. — Война, сам тоже понимаешь! Может, и другое… Может, убит, давай правде смотреть в глаза. А плен — совсем не обязательно. Верно, нового пока ничего. Но… дано задание. Ведь Куропавиных сколько хочешь! Почему именно это твой сын, если показал один человек, какой-то Макарычев?

— Макарычев?

— Может, и не Макарычев, не помню точно. А что такое?

— Да нет, ничего, — поспешно ответил Куропавин, гася обдавшую его жаром догадку.

— Значит, сейчас не надо гадать на кофейной гуще.

— Все равно, Федор Демьянович, воевать, мстить… Чувствую — там место.

Выдержалась в трубке пауза, словно бы Охримов давал ему, Куропавину, возможность осмыслить сказанное и одновременно понять, что у него, Охримова, больше нет времени, и Куропавин вмиг уразумел это, почувствовал запоздалое раскаяние — и не тот действительно тон взял, легковесный, ёрнический, и, выходит, так ненароком можно повредить решению, которое принял и теперь высказал Охримову; и он в желании сгладить, завершить разговор на другой, серьезной ноте тихо промолвил:

— А о просьбе моей — серьезно это…

— Ладно! Гляди, чтоб опять бес не попутал, как в прошлый раз, не повязал по рукам и ногам.

— Не попутает! — грустно усмехнулся Куропавин, поняв намек Охримова на тот его «загул», какому поспособствовал сосед по номеру, директор завода с Урала.

От разговора с Охримовым у Куропавина не то чтобы неприятный остался осадок, а все же неудовлетворенность, и чувствовал — виноват сам: явно допустил в тоне оплошку, впал в игривость и ляпнул, поди ж ты, будто обиженный мальчик, про «хлопоты». Прав Охримов, что одернул, поставил на место. И хотя Куропавин знал по давнему опыту работы с ним, что тот не долго помнит такие мелочи, тем более в делах, поступках не основывается на них, не вставляет всяко лыко в строку, тем не менее посумнел и, выйдя из кабины, почти подсознательно, думая — надо сбить настрой, не возвращаться пока в номер, — вышел на улицу.

##### 3

В кремлевском кабинете, куда их пригласили, задержав всего на минуту в приемной, — Куропавин даже не успел оглядеться, лишь мельком увидел невысокого, крепкотелого, лобастого человека в полувоенной темно-синей форме, догадался: Поскребышев, — оказалась ровная, не режущая затененность, которая, должно быть, поддерживалась системой разведения белых, тяжеловато ниспадавших высоких штор, — они по-разному были раздвинуты. Верно, из-за этой затененности Куропавин не сразу разобрался, кто там сидел, впереди, за длинным столом, и, еще оставаясь позади Белогостева, не представляя, как дальше все будет, — стоять ли у входа или садиться к столу, — услышал негромкий, выверенный, с приметной задержкой голос:

— Садитесь, товарищи. — И тотчас, не ожидая, пока Белогостев, Кунанбаев и Куропавин рассядутся, Сталин — теперь, усаживаясь, Куропавин его все же разглядел в торце стола, — продолжил: — В Политбюро рассмотрели вопрос о «Большом Алтае». Очень важный вопрос. Я бы сказал — принципиальный для дела войны, для победы, для того, чтобы как можно быстрее поломать хребет зарвавшемуся врагу… — Он примолк, даже будто прикрыл на какую-то долю времени глаза, точно сделал передышку или настраивался на новую мысль. Подняв веки и взглянув вдоль стола, слегка пошевелился: — Товарищ Белогостев, мы внимательно рассмотрели вашу записку по состоянию полиметаллической базы Свинцовогорска и думаем, что она безукоризненно реальна. Вернее, реальней, чем предложение горкома партии. Но… наш народ, товарищ Белогостев, страна нападением фашистской Германии поставлены в сверхсложные условия, и, значит, мы, вступив в единоборство, должны ставить перед собой не просто задачи, а сверхзадачи. Это как раз мы и отмечаем в планах горкома партии. И так об этом думают в наркомате цветных металлов. — Сталин чуть повел головой в сторону наркома Заломина, сидевшего в левом от Сталина рядку, ровно бы привлекая к нему внимание.

Весь в невольном напряжении, обостренно воспринимая каждое слово Сталина, улавливая интонацию его четкого, хотя и негромкого голоса, Куропавин ждал — тот может обратиться к нему, задать вопрос. Теперь, освоившись в затененности кабинета, он угадывал многих, кто сидел, — одних знал по портретам, других — по мимолетному личному общению. Видел и Охримова — сутуловатого, скрестившего костистые пальцы над столом. Рядом как бы кожей чувствовал приглушенное, короткое дыхание Кунанбаева, его, верно, такую же, как у Куропавина, завороженность, напряженную готовность к возможным и неожиданным вопросам; наискосок в поле зрения попадал и профиль Белогостева — закаменелым, неживым выглядело его лицо, на нем нелепо легли краски: густая малиновость оттекла к подбородку, сбилась на шее, за поросшими мочками ушей, а от носа к вискам, ниже глаз, — широкая белая полоса, будто там кожа смерзлась, омертвела; щеки, всегда полные, налитые, опали, очертились подглазья. Куропавин почувствовал щемление сердца, жалость к Белогостеву: видно, ломалась, рушилась в нем какая-то своя крепость, своя нравственная опора, а сделать шаг, открыто сбросить прежний груз, признать, что нес его ошибочно и бесцельно, — поздно, оттого, верно, вершилось в нем мучительное и болезненное.

И Куропавину на память пришел тот вечер, когда, вернувшись к гостинице, они вместе с поджидавшим у подъезда Кунанбаевым явились в номер Белогостева. В полудомашнем одеянии — во фланелевой мягкой рубашке с раскрытым воротом, в просторных тапочках, тот что-то записывал в узкий длинный блокнот и закрыл его, как только Куропавин с Кунанбаевым вошли; будто оберегаясь от холодной струи воздуха, какая влилась в номер вместе с ними, застегнул верхнюю пуговицу клетчато-зеленой рубашки. Предложил, дождавшись, пока разделись, чаю из термоса, был неестественным, суетливым, и Куропавин в простосердечии подумал: вынужденная прелюдия перед каким-то ходом, и не ошибся. Схлебнув с блюдечка чай, Белогостев потянулся к папке, лежавшей на кровати, раскрыл ее, стараясь, чтоб вышло шутливо, сказал:

— Вот обошел вас, не познакомил со справкой обкома… Но работаем без тайн! Была дорога, после, думал, здесь, в Москве, удастся показать, но сами видели — быка за рога, как говорится, взял Охримов. Так что пейте чай и читайте!

Они читали, и Белогостев, делая вид, что не торопит, будто ему все равно, как они ко всему отнесутся, терпеливо ждал, отхлебывая, смакуя чай, посасывая мелкие, с горошину, наколотые кусочки сахару, выпячивая в удовольствии полные губы. В справке все было объективным: подсчитаны сырьевая база рудников, мощности свинцового завода, всех служб, возможное развитие в условиях военного времени, даже помянуты и шахта «Новая», и печь «англичанка», а после шло весьма доказательное объяснение: почему можно — и то с трудом — удержать прежний уровень и добычи руды, и производства свинца, не говоря уже о «выдвигаемых нереальных проектах»: нет рабочей силы, взяты на фронт многие категории специалистов, упала производительность труда, — все в цифрах, в процентах… В конце, как ни корежил его, родившись, протест против «объективности», открытой, выставлявшейся напоказ, все же подумал: «А ведь не попрешь так просто, — все прилажено, притерто. Не откажешь Белогостеву — старый аппаратчик, научился «сбивать масло», сводить концы с концами, гляди, такая доказательность возымеет силу…» И вслед за тем, откладывая справку на стол, сказал, стараясь поддержать шутливый тон, каким встретил их Белогостев:

— Все правильно! Комар носа не подточит. Но ведь, Александр Ионович, под лежачий камень вода не течет, — делать надо! Дайте нам инициативу, потом спросите!

— Ишь ты, потом!.. А голову с плеч вместе снимут, или знаете, что раньше «коса справедливости» пройдется по обкому?

— Волков бояться — в лес не ходить, известно! — поддержал Кунанбаев тихо и веско.

— Но и ходить с голыми руками… не дети, — понимаете!

— Кстати, — Куропавин, вспомнив, подумал, что это окажется веским аргументом. — Забыл сказать, поставить в известность обком: возвращаясь из Москвы, завернул эшелон эвакуированных в Свинцовогорск. Говорил с людьми — пусть женщины, старики, — работать будут, учить станем нужным профессиям…

— И тут самоуправство! — ерзанул, как от укуса осы, Белогостев и поднялся. — Вижу, без бюро обкома не обойтись! И терпенью наступает конец.

Разговор после этого смялся: атмосфера, едва наметившаяся начальным, будто доверительным и шутливым тоном Белогостева, рухнула, и Куропавин с Кунанбаевым вскоре ушли.

Теперь, отвлекшись этим воспоминанием, должно быть, на какое-то короткое время заглядевшись на лицо Белогостева, Куропавин не заметил, как поднялся со своего места Сталин, — увидел уже, как он неспешно прошел вдоль стола, направляясь сюда, где сидели они, — легкие сапоги и ковровая дорожка скрадывали шаги; трубку во рту держал у основания тремя пальцами. Остановившись, не дойдя всего с метр до Белогостева, затянулся, пыхнул дымом и, слегка поведя головой назад, к сидевшим во главе стола членам Политбюро, как бы приглашая их в свидетели, спросил все так же негромко:

— Вы нас поняли, товарищ Белогостев?

Вздымаясь со стула, теперь только поняв, что надо было раньше встать, Белогостев, бурячно облившись, будто та краска, скопившаяся у подбородка и на шее, мигом разлилась под кожей, сказал пресечно:

— Понял, товарищ Сталин.

Сталин сквозь редкое, не истаявшее облачко дыма смотрел на него, скосив брови, — левая выше, правая — ниже.

— До свиданья. Вы с товарищем Кунанбаевым свободны, а вы, товарищ Куропавин, задержитесь, пожалуйста.

Теперь и Куропавин в каком-то враз опалившем его предчувствии, затормозившем только что живо и открыто все воспринимавшее сознание на одной игольчатой мысли — зачем его одного оставляют? — тоже поднялся, однако Сталин заметно мягче сказал, подходя плавно к столу:

— Нет-нет, вы сидите, товарищ Куропавин!

И, уже не обращая внимания, сел ли Куропавин или нет, верно, затягивая время, чтоб Белогостев и Кунанбаев ушли из кабинета, Сталин опять неслышно прошел к торцу стола, и, должно быть, это был выверенный маневр: одновременно позади Куропавина чуть щелкнула закрывшаяся дверь кабинета и Сталин впереди, возле угла, повернулся неуловимо и остановился. Держал чуть отстраненно на уровне груди в отведенной руке трубку, не курил, и заговорил негромко, не напрягая нисколько голоса, даже будто в нем чувствовалась сознательная расслабленность, доверительность.

— Мы знаем, товарищ Куропавин, ваше несчастье и ваше желание. К сожалению, вы не одиноки. И тут нужно мужество… — Голос его при этом чуть еще притушился и на секунду замер, будто не хватило сил, а когда Сталин вновь заговорил, импульсивность и наполненность голоса опять были ровными, но теперь в нем еле приметно зазвучали внутренняя воля и твердость. — Мы вас, товарищ Куропавин, знаем как серьезного партийного работника, а товарищи, — Сталин, не шевельнувшись, лишь подал слегка руку с трубкой справа налево, — считают, что вы крепчайшего сплава партийный работник. Так вот… На местах, в руководстве хозяйством в такую ответственную пору нужны люди активные и прочные, как сплав, не жалеющие сил и, если надо, жизни. — Опять умолкнув, но теперь уже на достаточно пафосной ноте, Сталин пошел сюда, где сидел Куропавин, и, чутьем угадывая, что и его, Куропавина, присутствие тут сейчас должно завершиться, он поднялся, и Сталин подошел близко, коротко курнув трубку, открыто сквозь усталость и боль, гнездившиеся в глубине глаз, какие он, пожалуй, хотел скрыть, но не мог, смотрел на Куропавина, и он как бы уже издалека услышал слова: — А если придет время, потребуется, — позовем и на фронт, не постесняемся. А с сыном наведем справки… До свидания, товарищ Куропавин.

Кивнул аккуратно остриженной жестковолосой с засеребрившимися на черни волос висками головой, подал руку — она была теплой, нагретой от трубки.

Только оказавшись в приемной, увидев за большим и сверкавшим столом, слева от которого на приставном столике горбатилось множество телефонных аппаратов, невысокую осанистую фигуру Поскребышева, взглянувшего пронзительно-твердо из-под ковано-выпуклых, отяжеленных надбровий, Куропавин в еще несхлынувшей взбудораженности понял: решение, которое в муках выстрадал и принял, лопнуло, ему не суждено сбыться. И тотчас в глуби души заныло, хрупнуло, будто оборвалась тончайшая, с волосок, жилка, и отозвалось в затылке: что, что дальше будет? Рамки, в какие тебя поставили, — хуже не бывает!..

### ГЛАВА ВОСЬМАЯ

##### 1

Теперь она не замечала ничего — в закостенелости и как бы внутренней выветренности; все в ней угасло, и лишь тот ее крик, трансформировавшись в простое, легко ею принятое решение — ей не надо, ей ни к чему больше жить, — единственно существовал в ней, все же остальное — желания, чувства уже пребывали, как ей казалось, не в этом мире, — потухли, умерли. Она вряд ли отдавала отчет в том, что шла, вернее, бежала, увлекаемая лишь этим единственным, что осталось, и еще тем, возникшим перед глазами и нестерпимо, в молчаливом побуждении звавшим ее: черная, мертвая, рухнувшая на лед ветла и тоже черная, с оплывшими краями прорубь, какую тогда, торопясь в квартиру Андрея Макарычева, она мельком отметила.

Туда, туда, и одним простым движеньем — скользни, теченье подхватит, и все, конец всем сложностям, проблемам. Всему!

Еще там, в замороженности, на кровати, услышав удивленный, даже растерянный голос Андрея: «Та-ак!.. Хозяина нет, а у него гости», услужливая память почему-то в опаленности, обжегшей сознание, высветила отчетливо, ярко то, что тогда, когда бежала в квартирку Андрея, прошло вскользь, мимо ее чувств, — прорубь с оплывшими краями, — Идея Тимофеевна обомлела и как бы захлебнулась хлынувшими к горлу рыданиями — вот, вот где выход! Вскинулась с кровати, — теперь все равно, все равно, что он, Андрей, шагнувший от порога и, верно, в недоумении остановившийся, подумает, — она ринулась мимо него, торопясь, сунула ноги в холодные резиновые сапоги, сорвала фуфайку, полушалок с вешалки и, уже взявшись за мокро-отпотелую ручку двери, услышала глухой, точно из земляного погреба, голос старшего лейтенанта:

— Извините… Вина моя. Знал — Идея Тимофеевна убирает у вас… Зашел. Я люблю ее, хочу, чтоб стала женой…

Что он дальше говорил, она, толкнув дверь, уже не слышала, — и это ей уже было все равно, не имело больше никакого значения: в этот миг, захватив всю ее, распирая болью голову, грудь под фуфайкой, в ней выросло огромным, будто в пустынном заброшенном храме, криком: «Зачем, зачем дальше жить? Заче-ее-ем?! Та прорубь, прорубь…»

Сырой и холодный день затягивался сумерками, ленивыми и редкими; к ночи, казалось, иссякли и срывистый волглый снег, и свинчатой, редкой высыпки крупа — тишина, пустынность, унылое однообразие как бы придавленных уличных порядков сопровождали Идею Тимофеевну, однако она сейчас, как и тогда, когда бежала в квартирку Андрея, не слышала и не чувствовала происходящего вокруг, — то малое, что в ней еще не отмерло, не затухло, было сфокусировано на одном этом, звучавшем в ней с каждым шагом набатным призывом: «Все-все! Хватит! Разом — все концы, всю грязь… Да, так лучше, честнее. И простите меня, сестрицы, Анатолий, если еще дышишь, бьется твое сердце, — не получилось, не оправдались ваши надежды, одна мерзость и пакость, и ничегошеньки больше! Узнаете, что вышло, какой конец, — не кляните, не жалейте: так надо было, надо!»

Уже открылась речка, горбившийся в сумерках перилами мостик, издали почудилась совсем черной рухнувшая глыба-ветла; за отлогим берегом в заснеженных зарослях травы и камыша пока еще не была видна большая, размытая прорубь, и, свернув с тропки, на пустырь, чтоб срезать, скоротать путь, Идея Тимофеевна, проваливаясь в снегу, напрягая последние усилия, с трудом выбралась к берегу, и когда в нескольких шагах ее глазам предстало темное бездонье проруби, вскипавшее ленивым и беззвучным водоворотом, непрестанно затягивавшим воду под оплавленный край льда, силы изменили ей, она поняла, что больше не сделает и шагу, — подминая сухие будылья, опустилась на скос берега. Подсознательно пришло: секунду-другую побудет, потом встанет, преодолеет это короткое, в десяток шагов, расстояние.

Потом она старалась подняться, встать, но не смогла: ноги не держали — бескостные, вялые, пронизанные дрожью, подкашивались, и она слабо и просто подумала: «Ну вот, тело уже не твое, не твое!..» Ее попытки были безуспешными, и тем крохотным участком сознания, еще теплившимся, она догадалась: надо ползти; и, перевалившись вперед, к снегу, пахнувшему гнилью, прошлогодней травой, она поползла к проруби.

Пальцами, еще не утратившими окончательно чувствительности, она наконец ощутила — подползла к окрайку, гладкому и скользкому; здесь, верно, днем полоскала и отбивала женщина белье — отшлифовался, подморозился к вечеру лед. И в этот момент услышала что-то вторгшееся в тишину и пустынность, окружавшие ее. Поначалу ей показалось: просто мерещится, начались галлюцинации, распад сознания, и даже вяло порадовалась — к лучшему, что так.

Но слух зацарапало какое-то скуленье, непонятное движенье, будто шуршали пимы по сухому льду, и потом — голос, плаксивый, жалобно-скулящий:

— Ктой-от? Кто-от здеся? Ктой?.. — Должно, тот, кому принадлежал голос, суетно оббежал, и уже над самым ухом Идеи Тимофеевны раздалось: — Ктой-от, а? — И вслед за тем: — Ой, да никак Тимофевна?.. Учителька?! Чё ж этт притрафилось?

Голову Идеи Тимофеевны, прикутанную полушалком, повернули, и она в смутности перед глазами различила заплаканное и сморщенное лицо — неужели Машкова?.. Откуда она?..

— Кака напасть! Кака!.. — повторяла та, и слезы катились неудержимо по ее лицу. — За Анфисом на завод бегала… Совсем плоха дочка-от! Помирает, как есть помирает! До утра — не дотянет… О-о-о… Да глядь, у проруби… Вы-от, вы-от чё?!

Наконец глаза Идеи Тимофеевны отметили: так и есть — Машкова, о дочери говорит… Ну да, ну да, зиму не ходила в класс. И она, Машкова, спрашивает тебя — как ты тут?

— Ничего… — повела чужим языком Идея Тимофеевна. — Как вас? Кажется, Глаша… Я так тут. Просто… Заболела!.. Не надо, оставьте, идите к дочери, а я сама…

— Ой, ой! — зажалобилась Машкова и, подхватив под мышки Идею Тимофеевну, силясь оттащить ее от проруби, оскользаясь на льду, говорила слезливо: — На берег бы, на берег… Не надо здесь, Тимофеевна! А я мигом скличу людей, подсобют… Подсобют!..

Все же она с плачем, стоном вытянула Идею Тимофеевну по отлогому, забитому снегом берегу, протащила дальше, к пустырю, выдохнувшись, пригадав к островку сухотравья, оставила ее, повторив: «Я мигом, мигом!» — исчезла, должно, побежала по тореным следам Идеи Тимофеевны.

Рассеянным сознанием она пыталась разобраться в происшедшем, не понимая, откуда Машкова явилась, отволокла ее сюда, на берег, на пустырь, и теперь она, Идея Тимофеевна, не может, у нее нет сил, чтоб доползти назад, туда, к проруби. Как же, как же ее принесло? Откуда взялась?.. Помешала. Так помешала! И вдруг взгляд ее, полуприкрытый веками, наткнулся рядом на толстые, корявые будылья, потом на скрюченные, ссохлые в трубки, с бархатистым покровом листья, наконец увидела и потемнелые кувшинчатые коробочки — одни раскрыты, ощерились зевами, другие плотно сомкнуты… Близко, у самой головы, они казались неимоверно крупными, таинственными. Постой! Постой! Да это же белена! Она знает: в коробочках — зерна, рыже-черные, кругловатые, плоские, похожие на маковые. И потом, потом… Это тоже!.. Тоже!.. Само провиденье выручает, подсказывает! Так что, так что…

И, дотянувшись рукой, сорвала одну коробочку, затем другую. Она стала их рвать и, разламывая, ссыпала зерна в рот, жевала их, горькие и противно-тошнотные, и вскоре по телу от живота разлилось жгучее и неприятное возбужденье, вяжущая немота втекла в жилы, в клетки, сковывала, мертвила их. В какой-то момент уловила как бы далекие, неразборчивые голоса, попробовала подняться, увидеть людей, сказать им что-то, но тело и голос были уже неподвластны ей, она лишь слышала еще, как отходило, отделялось, будто слоями, скользя бесшумно, куда-то в неведомое, ее сознание.

##### 2

Пригадав, Портнов встретил Куропавина с Кунанбаевым на вокзале, прихрипывая на холоде, сказал: «По-танкистски — с выходом из атаки!» — пояснил, что звонил в обком, там ответили: «Москвичи ваши в поезде, ждите». Затянувшись самодельной папироской, выпустив клуб кисловатого, резкого дыма в морозный сухой воздух, коротко посмеялся, — под пальто заходила грудь, переступил нетерпеливо ногами в подшитых, колодистых пимах.

— Ну, не удержался, спросил, мол, а как ваши москвичи? Наши, говорят, еще не приезжали… Значит, Белогостев остался в Москве, так понимаю?

— Верно понимаешь, Алексей Тимофеевич, — уже на ходу ответил Куропавин без особой охоты: еще не осознанная, смутная подавленность коснулась его, как только он вступил на перрон, — в голове зароились, смешавшись, мысли о делах, о Галине Сергеевне, и с благодарностью подумал о Портнове: уловив нежелание Куропавина отвечать, тот больше не касался разговора о Белогостеве.

Впрочем, Куропавин и не смог бы, задай ему Портнов такой вопрос, объяснить — зачем и почему Белогостев остался в Москве, не вернулся вместе с ними? О причинах тот не стал распространяться, когда к вечеру накануне отъезда они столкнулись в коридоре гостиницы; Куропавин с Кунанбаевым направлялись в буфет — там не только был чай, но и перепадали бутерброды с сыром, колбасой. По коридору Белогостев шел торопливо и, даже почудилось — бодро, будто там, на Старой площади, ничего не произошло, нимало не смутило его, даже, напротив, казалось, решалось все в его пользу: прежняя знакомая уверенность и прочность как бы пульсировали в его полной, упругой фигуре. Лишь придержав шаг, не остановившись до конца и глядя мимо них, сказал: «Вы поезжайте домой, я еще остаюсь». И пошел дальше, отмахивая чуть вывернутой правой рукой.

Не было Куропавину известно, что Белогостев только что звонил ответственному работнику аппарата, с кем давно поддерживал добрые отношения, напросился на прием, мол, совет хотел бы услышать, — и ответработник, сказав многозначительно и утяжеленно, что все знает, радушно дал согласие принять его. В том, что товарищ и сейчас оставался в силе, был по-прежнему влиятельным, убедило Белогостева вскользь вставленное упоминание, что «все знает», а давние приятельские связи давали надежду, что можно рассчитывать на откровение и благожелательность. «Великие личности падали, — в заключение пошутил приятель, — здесь же, дорогой Александр Ионович, считай, пустячным испугом отделался. Пожурили. Вот так!»

Должно быть, именно это заключение прозвучало особо оптимистично для Белогостева, а после и удержало от острого желания спросить при встрече в коридоре у Куропавина: зачем члены Политбюро оставляли его одного, о чем шел разговор; и, не спросив, не поддавшись искушению, похвалил потом себя: пусть знает — выше стою, не охоч до всяких там деликатностей, секретов. А вслед же с шевельнувшимся холодком подумал: «Ничего! При нужде — все откроется, авось подберутся и к этому ключи. Не за семью печатями тайна!»

На другой день товарищ принимал Белогостева и впрямь открыто, душевно, с чаем и московскими сушками, — должно быть, хозяин попросил не беспокоить его, и они сидели вдвоем неторопливо, без суеты, хотя было известно — приятель решал беспокойные организационные и кадровые дела и кабинет его в обычное время не слыл тихим, безнервным пристанищем; от сознания этого Белогостев вовсе успокоился, размягчился, отступили, будто тени перед лучами света, остатки напряжения.

— Говорил тебе, — спокойно, даже с ленцой журчал густой голос хозяина, и лицо его, утяжеленное нижней, выдававшейся вперед челюстью, широковатым, угластым по бокам, невысоким лбом, над которым — короткий, без седины, простой набок зачес, было даже просветленным и тоже спокойным, — пожурили, конечно, но уж принимай и как звонок! — Черные глаза из-под надбровий сверкнули открытой хитринкой, которая, пожалуй, понуждала на более глубокое, не поверхностное восприятие всего, что говорилось. — Но ведь подставился! Даже удивил, Александр… Старый бобер — и на тебе! Время, понимаешь… Все через силу, через «не могу»! Другого не дано. И кадры ищем, и подбираем по такому принципу, кто через «не могу» может. Особенно, в тылу, на оборонных решающих направлениях. — Примолк, хрустнул в пальцах сушкой, положив в рот кусочек, не спеша жевал, дробя крепкими зубами, отхлебнул из стакана чай — со вкусом, с сочным звуком, шевельнул рукой, приглашая Белогостева последовать примеру. — Да ты пей! Без чая не выдержать бы, — знаешь же, ночью главная теперь работа! — Опять отпил, отставил стакан на блюдце. — А с советом… Как дважды два ясно! Ну, сплошал малость, не сориентировался, — так будем считать! И на старуху случается проруха, а подправили — понял. А ты, будто ничего не было, засучив рукава, — здоровье-то, вижу, есть, не заплошал, — за дело! Да еще и жару прибавь, голичком-веничком, где надо. Но… не учить тебя, старого воробья, отличать мякину от зерна!

Черт-те что происходило с Белогостевым: будь высокие, «гвоздевые» слова, он бы скорее реагировал на них плохо, в лучшем случае равнодушно, а тут слышал упрощенно-бытовые, простецкие слова, разве только окрашенные доверительностью; дружеской тональностью, — действовали неотразимо, убеждали, хотя оставалось еще сомнение, душевное брожение, перебивавшее очевидную логику.

— А я, признаться, думал, — все. Место уж какое сыщется… Скажу прямо, Георгий Александрович, знаешь — не робкого десятка, а шею сломать ни за понюх табаку…

— Ну уж, волков бояться — в лес не ходить. Считай, договорились!

Пили чай, и в смутности еще Белогостева скребнуло внезапной ревнивостью — припомнилось, как сказали ему, секретарю обкома, что он свободен и как тогда тягостно он выходил вместе с Кунанбаевым из кабинета Сталина, а Куропавин неизвестно почему оставался, задерживался.

— А чего Куропавина вчера на Политбюро оставляли? Показалось, под меня, как говорится, клин?

— Э, Александр, у него своя беда! Похлеще твоей: знаешь, с сыном.

— Знаю! Тогда добрячком оказался, отпустил в Москву, мол, разведай о сыне, а он мне в столице свинью подложил.

— Не упрощай, Александр Ионович! Давай находи с ним контакты, да больше требуй, да сам активничай! — И шевельнулся, выпрямляясь в кресле. — От двух до четырех обедаю дома, — приезжай. Кира Гавриловна будет рада увидеть. Будешь?

— Пожалуй, загляну.

Сели в поджидавшую на привокзальном пустыре машину. Портнов бросил шоферу: «Ну, тезка, давай!» — и машина, скрипя на морозе, покатила по мало наезженной, притрушенной свежим снегом улице. Куропавин не обратил внимания на интонацию, с какой Портнов дал знать водителю — ехать; будь он повнимательней, возможно, уловил бы какую-то договоренность, существовавшую между ними. Заполненный нахлынувшими сразу там, на перроне, мыслями, Куропавин даже не подумал, куда они едут — в горком, домой? «Какой сейчас дом? Что там в нем, — пустой, где Галина Сергеевна?» — шевельнулось, будто сквозь какую-то пленку, стягивавшую сознание, и он уже хотел спросить Портнова о жене, однако машина вдруг свернула, — явно ехали не к дому Куропавина, и пока он пытался сориентироваться, разглядывая проулок сквозь примороженное, в инеистых разводьях стекло, машина остановилась. Распахивая заднюю дверцу, Портнов сказал:

— Ну, вот, приехали. Сначала к Галине Сергеевне… — И водителю: — Отвезешь Кумаша Ахметовича, после сюда.

И вылез уверенно, деловито, точно все заранее взвесил и не сомневался, что именно так единственно и следовало поступить, и Куропавин вновь, как тогда, на перроне, в доброй и приливной волне мысленно поблагодарил товарища: все правильно, хотя сам он, Куропавин, скорее поступил бы иначе — первым делом отправился бы в горком. Что ж, урок достойный! И другое тоже пойми: коль с этого начал Портнов, значит, без тебя дела тоже вершатся, правятся, авось не один, не семи пядей во лбу!

— Дела у Галины Сергеевны получше, — говорил Портнов, пока входили в здание. — Моя Надежда подключилась, взяла шефство. Но вот с Павлом у нее загвоздка! Как говорят танкисты, заело, думает о нем постоянно… — И, задержав шаг, с опаской спросил: — Ничего нового?

— Нет, Алексей Тимофеевич.

На лестнице их встретил Зародин, в неизменном пенсне, в белой шапочке, похожей на высокий кулич, из-под которой высмоктнулись завитки седых волос; в халате, отутюженном и чистом, он выглядел особенно худым и высоким.

— С приездом, Михаил Васильевич. Как белокаменная? Как столица, в который раз за долгую историю отстоявшая себя перед врагами?

— Выстояла, Всеволод Иннокентьевич! Ежи и баррикады еще есть, но опасность миновала. Кое-какие организации, предприятия возвращаются — театры, например, тоже. В Большом, говорят, репетируют оперу «В огне» Кабалевского. Но город, конечно, военный, фронтовой.

Вздохнув, Зародин поправил пенсне, сказал с глубокой горечью:

— Вот и мой город!.. Блокада! Знаете ли, чудовищно в двадцатом веке. — И оборвал себя, сухой кадык скользнул под ноздреватой кожей. — Прошу! Галине Сергеевне ваш приезд, знаете ли, целителен…

Портнов поднял руку перед грудью в знак извинения:

— Я останусь. С комиссаром вот, врачами побеседую. — Кивнул на подошедших и остановившихся позади Зародина на лестничной клетке людей в белых халатах.

Когда Куропавин вошел в маленькую сумеречную комнатку с двумя железными простыми кроватями, между которыми можно было лишь с трудом протиснуться, Галина Сергеевна, вероятно, дремала. И Куропавин, вглядевшись, с резанувшей по сердцу остротой отметил, несмотря на реденький свет, — волосы на висках отбелились ровным пластинчатым серебром. Он не знал, как поступить — кашлянуть, окликнуть или ждать, пока очнется сама, — оцепенение, владевшее им, пока шел по коридору к этой комнатке, думая тупо, несобранно, что и как скажет ей, не отпускало его, и в этот момент услышал позади зародинское душевное, мягкое:

— Галина Сергеевна…

Развела веки, не двинув ни головой, ни руками, выпростанными, лежавшими поверх одеяла, будто совсем не на оклик Зародина, а сама по себе, произвольно открыла глаза. Вслед за тем повела головой, уже осмысленно напрягая зрение, стараясь разглядеть, кто тут, и Куропавин, думая, что надо упредить, сгладить неожиданность своего появления, шагнув в проход между кроватей, преодолевая сухость во рту, сказал:

— Здравствуй, Галя… Вот вернулся. Как ты?

И зачем-то пригибаясь, словно в комнате был низкий потолок и он боялся задеть его, прошел к ней, взял ее руки и не почувствовал своими холодными, с мороза, что они у нее теплые, живые, — ему в тот миг хотелось именно вынести это ощущение, казалось, что это бы дало ему возможность судить о многом — ее состоянии, настроении, отношении к нему, простила ли ту вынужденную ложь о Павле.

Он не слышал, когда Зародин ушел, оставив их вдвоем. И Куропавин сел на край соседней кровати, не выпуская ее рук и чувствуя: они будто потеплели, то ли сами по себе, то ли от его рук, теперь начавших отходить с мороза.

— Вот вернулся, говорю, только с поезда. Как, лучше?

— Лучше, Миша. Не печет в груди. Но будто не я это. Все не мое. Слабость…

— Ничего! Главное — с сердцем лучше. Вот Всеволод Иннокентьевич говорит, верю ему. А остальное придет, вернется.

Он поздно понял, что неудачно соскользнуло с языка это слово, она сразу замкнулась, живинка, какая будто осветила до того ее желтоватые глаза, потухла, и сумрачность комнаты, казалось, пригустела, заметнее серым налетом окрасила ее опало-бледное лицо.

— Вернется, — чуть слышно, с недоверием, должно, отвечая какому-то своему глубоко сокрытому тягостному чувству, от которого перед тем отвлеклась лишь на короткое время, проговорила она и совсем упало спросила: — Ничего не узнал?

И он понял: то, гнетущее, у нее — о Павле, и слово «вернется», слетевшее ненароком и ничего бы в другой ситуации не вызвавшее, только то, что имел он в виду — ее состояние, ее слабость, сейчас, выходит, прорвало непрочный заслон того, что угнетало ее. И он, продолжая удерживать ее руку, сказал твердо, думая, что другого у него нет выхода, как честно и открыто признаться:

— Нет, Галя. Но на самом верху опять обещали. И Охримов — помнишь его? — подключился.

Она молчала — то ли, уйдя опять в свое, не слушала его, то ли равнодушно, недоверчиво отнеслась к сказанному.

Молчал и он, разглядывая ее обострившиеся в болезни черты, наметившиеся просечинки, морщинки по краям верхней губы, как бы чуть стянувшийся, сжатый рот, испытал на мгновенной взмутившей волне двойственное чувство: давящей боли, жалости к ней и мучительной своей виноватости, вызванной не обманом с Павлом — как он думал, обманом во спасение, — а давней, казалось присыпанной пеплом времени, выветрившейся драмой.

Неужели у женщины тоньше, обостреннее эти чувства? Неужели природой, самим предначертаньем — давать жизнь — предопределены и эти ее отличительные, повышенные во много крат возможности почуять внутренне, услышать, что ждет ее дитя, ее частицу, какой она даровала жизнь?.. И это, выходит, настораживает, в определенных ситуациях делает их даже провидицами? В этом их высокие, самой природой вверенные охранные полномочия? И, значит, Галина Сергеевна и в той гибели сына Максима, и теперь, в неведомой судьбе Павла чувствовала, «видела» больше и дальше, чем он, Куропавин, — у нее проявлялись, действовали те ее охранные полномочия?.. Но почему, почему он в том случае с сыном Максимом не ощутил грозящей беды, остался глухим?

Тогда зима на Владимирщине утвердилась поздно, и только успело окрепнуть перволедье на Клязьме, совхоз спешно начал перевозить сено с заречья, мобилизовал ребят. Максим увязался за Павлом, за старшими ребятами, — тот год был его первым школьным. По натуре он неугомонный, непоседа: ни зимой, ни летом его нельзя было удержать в доме, словно знал он, что отведен ему короткий и скупой срок, оттого и старался наверстать, взять все возможное.

Утром Куропавин собирался в райком, на работу, рылся на книжных полках, отбирая литературу, — надо было писать доклад по «текущему моменту», и Галина Сергеевна, входя к нему, возбужденно сказала:

— Максим рвется перевозить сено в совхозе, Миша.

— Так что? — покосившись от книжного шкафа, отозвался он.

— Прошу тебя, отговори, запрети, что ли, — подступила она. — Не слушает! Совсем же ребенок! И потом…

Он смотрел на нее, отметив крайний признак ее взволнованности — у нее белели, как бы вымораживались надбровья и мочки ушей, но не понимал в эту минуту, что с ней происходило, чем вызвано ее состояние.

— Потом… чувствую: вот чему-то случиться… Лед недавно стал.

— Преувеличиваешь! — сорвалось у него, и он, осознав, что вышло резко, попытался обратить в шутку: — Да ты что? С вещунами, что ль, общалась? Сороки на хвосте принесли?

Влетел одетый Максим, бросился мимо матери к нему, потолкался по привычке сбоку у бедра: значит, выходило — дело конфликтное, деликатное.

— Пап, чего нельзя? Вон меньше — Васька Рыжак, Минька Бублик — будут возить, а я? Сам говоришь — пример показывать…

Куропавин примял торчавший белесый вихор сына, как ни пресекал он у себя попытки и в малом не выделять его перед старшим сыном, Максим все же был его тайной слабостью и надеждой, сказал:

— Если, мать, пример, надо…

И Максим ринулся стремглав в дверь, не представляя, не догадываясь, навстречу чему, какой судьбе он рвался.

Перед обедом уже протиснулся в дверь директор совхоза Набоков, весь мокрый, смороженный, будто его только что выдернули из купели.

— С сыном вашим, Михаил Васильевич…

— С каким? — холодея, выкрикнул Куропавин и поднялся.

— Младшеньким.

Дорогой в больницу, на санях, Набоков рассказал безмолвному и бесчувственному Куропавину, повторяясь в волнении, не попадая зубом на зуб и от продроглости, и от потерянности, перебивая себя восклицаниями: «Я-то, куль с мякиной! Я-то…» — как все вышло. Провалились дроги с сеном, и Максим туда — под лед, да, видно, что-то ударило его: вытащили, а он — ни стоять, ни лежать.

В больнице Куропавину пояснили: да, поврежден позвоночник и, возможно, дело худо.

Пять дней отмаялся Максим в жару и бреду на больничной койке, а утром, на рассвете, очнувшись, спросил сидевшую возле него Галину Сергеевну: «Мам, солнце еще не вставало?» — «Нет, сынок, не вставало».

И этот странный, неведомо почему возникший у сына в момент его смерти вопрос — Максим вслед за ответом матери вздохнул коротко и затих — многие годы, внезапно являясь Куропавину, взвихривал, мешал все его чувства, долго бередящим осадком лежал на душе.

По-прежнему она молчала, хотя ему почудилось: то далекое, в которое она ровно бы ушла и которое он видел в ее глазах, теперь будто приблизилось, и даже щеки ее, казалось, чуть окрасились, оттеснив сумрачный налет, и он, Куропавин, заторопившись, комкая в памяти прошлое, шевельнулся на кровати, рассчитывая вывести ее окончательно из той пугающей глубины, принялся рассказывать подробно, в деталях, как было в Москве.

Он не скрыл от нее, сказал, что перед Охримовым ставил вопрос, чтоб отпустили, направили на фронт; глядя ей в лицо, надеясь увидеть ее реакцию, ничего, однако, не заметил, словно ее никак не тронуло его сообщение, и он примолк в нерешительности, даже чуть задетый этим ее равнодушием — неужели ей все равно, как он мог поступить в той ситуации?

— Ну, ты понимаешь, — заговорил он после паузы, подумав, что она, возможно, не поняла мотивов его решения, — какая ситуация, Галя? Понимаешь? Сын секретаря горкома — в плену? В этом положении как руководить людьми, партийной работой, вести ее, поднимать людей, — пойми! Какое у меня моральное на это право? Выход, считал, один — фронт. Там, в бою, на фронте — другое дело, другие морально-нравственные критерии, вот и полагал… Да если все так с Павлом, значит, мстить за него, за изломанную жизнь, за беды, которые это зверье несет всем людям! — Заметил: она чуть пошевелила темными дужками бровей, будто в неудовольствии. — Конечно, это было эгоистично. Ты в таком состоянии, но… поняла бы, надеюсь, так ведь?

— Поняла бы, — пошевелила она губами. — А вот тогда не сказал правду, Миша…

— Тогда, Галя, оглушен был! Как обухом по голове. Павел — и плен! Но прав Охримов: может быть и другое, Галя… Мог он и погибнуть. А погибшие за родину не умирают, Галя, — понимаешь? Не умирают!.. — И сам вдруг содрогнулся от этой мысли и как бы задохнулся: будто на бегу его внезапно рванули, осадили, и он — вздыбился. Следом почудилось — ему сыпанули пригоршню сухих искр, от них в душе вспыхнуло, запылало — жгучая теплота и очищение разом вошли в него. «Да что я?! Что?! Уже сдал в плен, похоронил! Откуда и почему? Почему?! Ведь не только эти две возможности — плен и гибель, есть третье!.. Есть!.. Третье — живой он, живой, Павел! Воюет!.. Ведь не чувствуешь, что с ним конец, что все!..»

— Чего уж теперь… — отозвалась она с покорностью. — Жизнь прожита, и судьба, выходит, у Павла такая… — голос ее осекся.

— Ерунда, Галя! Еще неизвестно ничего! Я и сейчас не верю… Ни в одно, ни в другое! Вот не верю, как хочешь! — искренне и напористо вырвалось у него, и он в этот миг ощутил облегчение на душе, догадавшись, что она той фразой дала понять и что разгадала его трудные мысли о Максиме, и что смягчилась, не держала больше обиды.

— Ладно, Миша, иди. Дел у тебя, знаю…

— Да, Галя, Портнов ждет.

Переполненный откуда-то хлынувшими теплыми чувствами, подпершими грудь, отчего стало блескуче и возбужденно, он, поднявшись с края кровати, сгибаясь к ней, ткнулся в ее сложенные над одеялом чуть отеплившиеся руки, оставался так, почудилось, бесконечно долгое, блаженное время.

##### 3

Сначала в те две ночи они не могли ни «протечь сквозь врага», ни «проскочить святым духом», — шиваревский девиз не удавался: казалось, столь прочной и плотной выходила оборона немцев, что не было там щели, малой лазейки, чтобы выйти к ним в тыл. И все же на третью ночь нашли стык, и танковая бригада «ножевой атакой», как выразился Шиварев, рассекла, раздвинула фланги, и в белых маскхалатах, будто привидения, облепив угретую броню танков, отряд прорвался, а после каждый из них втихомолку думал, что им повезло: к утру начавшаяся снежная коловерть замела следы, и немцы так и не догадались — в чем истинная причина танкового демарша русских. Трех убитых и пятерых раненых спецотрядчиков танкисты, прорываясь назад, прихватили с собой, однако обратный путь и для танкистов оказался сложней: оправившись от шока, немцы подтянули противотанковые пушки, успели до первого снежного заряда, сыпанувшего на землю, поджечь два танка. Костя Макарычев и его товарищи, сосредоточившись в ложку, поджидая других, слышали в вязко-придавленной, редевшей, должно быть от приближения снежного заряда, темноте, как захлебисто перекликались немецкие пулеметы, торопливо где-то, ровно бы совсем близко, в горячке и распыле, бухали пушки, рвались снаряды, сотрясая воздух, взбивая знобко землю. И Костя Макарычев, привалившись к товарищу еще не остылым, мелко вздроженным плечом, подумал зло: «Ишь, гады, очухались, вона как залопотали!»

На заданье отряд выходил не весь, отобрали не очень большую группу, — предстояло перерезать железнодорожную артерию, взорвать мост, усложнить тем самым подвоз боеприпасов и техники, все снабжение немецких войск — в целом это представлялось немалой составляющей в разработанном нашим командованием плане предстоявшей наступательной операции. Взорвать мост авиации не удавалось: сознавая особую его важность, немцы натыкали тут зениток, в зоне барражировали истребители.

Войсковая разведка, ходившая в тыл незадолго до введения их группы, разведала, проложила маршрут движения, и группа без особых происшествий, под прикрытием снежных зарядов, то встававших белой стеной, то редевших, но ненадолго, достигла на третьи сутки моста, и, должно, зарядившая не на один день кутерьма расхолодила немецкую охрану, ослабила ее, и группе удалось просочиться, снять часовых…

Косте Макарычеву будто не наяву, а во сне чудилось все, что случилось, произошло дальше. Проволочное ограждение у сугробистого берега они аккуратно вырезали, и в тот самый момент, когда оглушительно ахнуло, в бело-молочной пелене Косте опаленно пришло: провал, неудача — пологая железная арка моста вроде бы стояла нерушимо. Их отделение обеспечения отхода сделало свое дело — забросало гранатами два дзота, щерившихся черными зевами амбразур. Костя даже в каком-то ожесточении и остервенении, будто именно из-за этого провала, рушил с товарищами дзот — плескалась разгульная мысль: «Гады, если с мостом не вышло, — вот вам, вот!..»

Все же потом оказалось: провала, неудачи не было, арка рухнула, это только, как в кино, в первый миг, зависнув уже без опор, она еще держалась на взрывной волне. Времени он не чувствовал: сколько прошло, пока выбрались, прошмыгнули группы захвата и подрыва и им, обеспечению, дали сигнал отходить; оно тогда в представлении Кости остановилось, спрессовалось в физически ощутимую твердь, и в этой тверди он не слышал ни себя, ни каких бы то ни было чувств. Все вокруг тогда взорвалось, смешалось в кромешном, беспорядочном грохоте — выстрелы зениток, бубнящие очереди крупнокалиберных пулеметов, стрекот автоматов. Косте отторженно, без эмоций пришло: «Поди-от, как в аду».

Им пока не изменяло везение: в маскхалатах, будто привиденья, сливались с белым бесконечьем, растворяясь в спасительной пелене, и немцы, взбудораженные, не способные взять в толк — как все произошло-случилось, где противник, каков он, — палили в страхе и распале напропалую, наугад. Да, им везло, и Костя Макарычев после про себя так и определил, отойдя, вернувшись к чувствам, когда вся группа сосредоточилась в овражке, примыкавшем к лесу: лишь двоих легко ранило — старшему лейтенанту Савватееву, кряжистому, ходившему вразвалку руководителю группы захвата пуля чиркнула по подбородку, и он, зачерпывая ладонью, прикладывал к ссадине снег; в их же группе бойцу Улоге осколком отсекло последнюю фалангу левого мизинца, и тот мрачно удивлялся: «От таке, самый наименьший, так ще треба було укоротить!» В овраге, забитом снегом, они долго ждали группу «подрыва»: немцы все же их обнаружили, и они ринулись окольным путем, уцелели до единого, однако; отыскавшись лишь к вечеру, всухомятку поев из НЗ, мертвецки заснули прямо на снегу.

Ночью они сосредоточились в условленном месте, перед заболоченной, с редким ольшаником поймой, — здесь был определен выход отряда после операции — и попали во внезапный, жестокий переплет. Поначалу «накопились» в редком ольшанике удачно, казалось, фортуна по-прежнему благоволила к ним, ждали, когда с нашей стороны завяжется бой. Ждали тоже недолго, круто затеялся отвлекающий бой: впереди, километрах в двух, перестрелка разгоралась накальная, плотно била наша артиллерия. Разрывов они не видели — лежали в отлогой низине, скрытые заснеженным и заболоченным редколесьем, к тому же ночь была в своей силе, и темнота хоть и разрежалась отраженным от снега, держалась прочно, цепко. Бой впереди усиливался, обратившись в сплошную канонаду, теперь под Костей земля отзывалась беспрерывной, неудержимой мелкой тряской, будто где-то включили гигантский грохот, он бился, встряхивал землю. Должно быть, им всем казалось, что немцев здесь, у заболоченной поймы, вовсе не было: отвечали на нашу заваруху тоже там, в стороне. То и дело тревожным, желто-бледным светом, жиденько-растечно вспухало в отдалении небо, и у Кости Макарычева то прежнее закостенелое состояние сменилось каким-то мутящим, будто от голода, ожиданьем. Ощущали что-либо подобное или нет его товарищи, рассредоточенные по снегу слева-справа, кого не видел, но кого чувствовал, он не знал, но в какой-то момент всем ждуще-обостренным своим состоянием — сейчас майор Шиварев даст сигнал «вперед» — поймал себя на том, что, держа трофейный автомат, чересчур сжимая его, старался углубиться, зарыться в снег. Костя встряхнулся, выставив нижнюю губу, подул на глаза, замокрелые от подтаявшего на бровях и ресницах снега, с укором подумал: «Эк тя со страху-от, ровно тарбагана, потянуло в нору!»

Справа в снегу что-то шевельнулось, и, напрягши взгляд, Костя чуть приметил соседа. Тот отмахнул ему — сигнал к движенью — и, в облегчении подвигав затекшим, прихолоделым телом, Костя тоже отмахнул рукой — передал дальше сигнал, разминая усиленно мышцы, пополз, взвихривая перед собой рыхлый снег. Пока предстояло ползти — им объяснил это раньше Шиварев; немцы в начале поймы могли выставить охранения или секреты, а дальше в пойму — гиблое место — не сунутся, тут беспрепятственно ходила наша разведка.

Костя полз даже с какой-то легкостью, хотя взмучиваемый свежий снег то и дело осыпал лицо, забивал рот, глаза, затруднял дыханье, и он успел подумать, что больно уж у них просто выходило, без сучка-задоринки; и в этот момент, будто случай только и ждал, чтоб о нем вспомнили, впереди ахнул взрыв, кровенистый отблеск полоснул по глазам, и Костя невольно вдавился в снег. Гахнул следом и второй — негромко, со знакомой протяжкой, и Костя догадался: они нарвались на минное поле, взрывались немецкие противопехотки — «консервные банки» с усиками, подпрыгивали, лопались в воздухе. И в оглушенности, еще не рассеявшейся в ушах, он разобрал приказ, переданный, верно, от майора Шиварева: всем передвигаться строго влево, выходить из поймы. Должно, группа и повернула, опять ползла, и Костя подумал, уже утрачивая прежнее спокойствие: «Значит, Шиварев удумал прорываться вдоль поймы…» И вновь, будто в ответ на этот беспокойный его вывод, в неутихшей пулеметной и ружейной канонаде, возгоревшейся жарче, донеслись внахлестку хлопки выстрелов, прозудели снаряды, и там, позади, где только что лопались мины, загахали взрывы снарядов, и, взлетая, прорвавшись, голос Шиварева подстегнул: «Вста-ать! Всем броском из зоны обстрела — вперед!»

Костя рвался вперед, задыхаясь, увязая в рыхлом снегу, и беглые разрывы сзади, частые и беспрерывные, казалось, неотвратимо настигали, еще секунда — накроют, и — все, конец… Сквозь разрывы слух улавливал и канонаду боя уже совсем близко, и отрывочные команды Шиварева. Скорее не разбирая их, лишь догадываясь, что тот объяснял, требовал — пробиваться вдоль кромки поймы, перевозбужденным и распаленным сознанием Костя наконец понял: немцы заминировали пойму, должно, сразу после прорыва их группы в тыл, подтянули артиллерию, пристреляли минное поле, и, выходит, точно рассчитали — группа и нарвалась на «сюрприз». «Вот те и делай бенефис!.. — ядовито отозвалось в затылке у Кости шиваревское словечко. — И теперь еще бабка надвое сказала, что выйдет из этого решения Шиварева — прорываться по кромке. Пушки где-то совсем рядом, гляди, по всей глубине поймы пристрелялись, да и кромку ту, поди, тоже без внимания не оставили, а дале — ума много не надо — и заслон выставили! Славный, чё уж, мешок получается, — вяжи токо потуже…»

Он еще не представлял, сколько их вырвалось из болотного капкана, скрытого под снегом, сколько осталось там, на минном поле, — знал, что раненых бойцов-товарищей обязательно должны выносить, четко определена для этих целей группа; чувствуя, что все же, подхлестнутый разрывами, кажется, выскочил, пойма осталась позади — под ногами, в рыхлом снегу, ощущалась твердь, а не прежняя зыбистость, — продолжал рваться вперед. Должно быть, преодолел невысокий взгорок, хотя и не понял этого, и совсем рядом огненный шар выстрела ослепил его, оглушил звенящий орудийный хлопок, и Костя бросился ничком в снег, дышал запально, рывками. Не слышал, но чутьем угадал: кто-то рядом еще упал, замер. Стреляло орудие раз за разом, и теперь, чуть охолонув, умерив распаленность, Костя понял: орудие было совсем близко, возможно, до него не было и ста метров, — долетали приглушенные вязким холодным воздухом гортанные переговоры, команды. Стреляли и в других местах, и выходило, как мерекалось Косте, что немцы рассредоточили пушки вдоль всей поймы, по кромке, и теперь, полагая, что это отряд попал на минное поле, а может, напоролась русская разведка, били по пойме. Сам Костя не представлял, вырвалась ли вся их группа, или, накрыв, немцы многих побили, проредили…

Стискивая губы, стараясь осилить, выдавить из глаз темень, поворочав головой над снегом, он различил маскхалат и бледное, размытое снежным отсветом лицо, очерченное стянутым капюшоном, и в очередном отблеске от выстрела не узнал, кто был рядом с ним. Пошевелил распухшим языком:

— Слышь, кто ты? Живой, чё ли?

— Улога я, Улога! — свистяще, с украинским акцентом донеслось до Кости с приметной ленцой. И Костя даже обрадовался этому голосу, не обратив внимания, что в ленце бойца прозвучало и неудовольствие. Возможно, восприятие Кости перебила та промелькнувшая в памяти картинка: Улога в заснеженном овраге, разглядывающий свой изуродованный мизинец, и не боль, не сожаление, а детское недоумение и разочарование на простоватом, точно бы поддутом лице: «От таке, самый наименьший, так ще треба було укоротить!»

И неожиданное недовольство шевельнулось у Кости, будто только сейчас ему открылось неправдивое, нарочитое в поведении Улоги, и вместе с тем что-то уже знакомое, известное было в таком поведении, и оттого, чувствуя какую-то близкую, но не выявляющуюся связь, Костя в раздражении, ослепленный очередным выстрелом орудия, поворочавшись в снегу, в неожиданном приказном тоне сказал:

— Слышь-ка, кореш, гранаты-то близко у тебя? Вот, значица, и покажем гадам!

И пополз вперед. Чувствовал с холодком, заполнявшим грудь, — Улога в синеватой разжиженной темноте не отставал. Иногда прорывалось его сипловатое задержанное дыхание. Подползали они сбоку, и, когда в просини отчетливей открылась в ровике пушка, суетившийся возле нее расчет, близко — ломкая, чужая речь, Костя подождал Улогу, зашептал, прижимаясь к его уху, замурованному ушанкой и капюшоном маскхалата:

— Готовь гранаты… Вскакиваем — и гранатами. А после — чё уж, врывайся, разберемся!..

Ударил выстрел пушки, и вслед за огненным озарением, всклубившимся и угасшим, вязкая просинь ночи разом стиснулась, спрессовалась до чернильности, и Костя тотчас, силясь прожечь взглядом темноту, увидеть, что там делалось в орудийном ровике, рывком выдернул кольцо гранаты, жарко, почудилось, оглушительно кинул Улоге: «Давай!» — и выметнул на ноги из снега как бы вмиг полегчавшее тело…

Взрывы гранат слились там, в ровике, и он увидел, как чуть различимо вихлясто бросилась одинокая фигура от орудия, справа от Кости треснул коротко автомат, и черным пятном, нелепо осела фигура в белый снег.

### ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

##### 1

Совещание по «новым делам», как их Куропавин про себя называл, теперь, после возвращения из Москвы, проходило не в горкоме, а в кабинете директора комбината — именно он и предложил собраться тут во второй половине дня, — и вел его Кунанбаев, сидевший на обычном своем месте за столом. Куропавин перед началом совещания наотрез отказался сесть к столу рядом. На уговоры Кунанбаева ответил со смешком, но твердо:

— Ну, если нужна партийная поддержка, то вон парторг ЦК товарищ Макарычев — пусть садится! И по праву, он — первый партийный глаз на комбинате и первый же ответчик. — Взяв за локоть Макарычева, выводя его из толпившихся в кабинете людей, подтолкнул вперед: — Давай, Андрей Федорович!

Сам Куропавин сел в начале приставного стола, рассудив: совещание в комбинате — им, двум руководителям, и карты в руки. Покашивая глазами влево, на Кунанбаева и Макарычева, сидевших теперь рядом, невольно в какой-то момент подумал: «И время, и военная обстановка их тоже изменили — не только внешне… мудрости, цепкости прибавилось!»

Накануне Куропавин вернулся из Алма-Аты с республиканского кустового совещания секретарей. В городе — «отце яблок» — уже разгуливалась весна: буйно, бело-розово дымились отроги гор — цвели сады, и солнце прожигало арочные сплетения крон ореховых деревьев над проезжими частями улиц — ажурно-четкие и бесконечные кружева лежали на асфальте, на булыжных мостовых; медовые, яблочно-абрикосовые ароматы мешались с горьковато-шафранным духом миндаля, грецких орехов, разомлелых в теплой весенней купели; пчелиное жужжание, басовитое гуденье шмелей вплеталось в непритязательную, но успокаивающую мелодию говорливых арыков, бежавших по улицам города невесть куда. И Куропавину, кому случалось быть здесь не раз, любившему этот своеобразный и неповторимый город, в какие-то секунды забывчивости — хотя и удалось выкроить всего не больше часа, пройтись пешком в здание ЦК — чудилось: так неимоверно далеки отсюда фронт, война, и однако на заборах и стенах — призывные плакаты, суровые военные лозунги на воротах заводов, молчаливые очереди у хлебных лавок, продмагов, заметная людская разношерстица, повышенная плотность жителей — ничего не поделаешь, и этот город принял свою долю эвакуированных.

Вопрос на республиканском совещании обсуждался один: о полевых работах, урожае, обеспечении фронта и тыла продовольствием. Куропавина, слушавшего выступление секретарей из районов, основных поставщиков хлеба, мяса, молока, потрясли бедствия на местах, неимоверно тяжкие и героические дела людей, — примеры секретари сыпали, будто в отчаянной надежде: выговорятся — и на душе станет легче, и дело пойдет проще.

Перед концом совещания он получил записку от помощника Шияхметова: «После совещания Закир Шияхметович просит Вас остаться для разговора». И обрадовался: конечно же секретарю по промышленности нельзя было не воспользоваться таким случаем, да и Куропавин не думал просто так уехать домой, хотел сам напроситься на прием, — авось добавят силенок Шахтстрою, геологам-изыскателям, подбросят кое-какого оборудования, машин. То, что Шияхметов сам оставлял его, назначил встречу, было, по разумению Куропавина, фактом обнадеживающим, и конца совещания он уже ждал, невольно настраиваясь на добрый лад, на возможную, хоть и зыбкую перспективу. Когда после заключительного слова первого секретаря объявили о закрытии совещания, Куропавин, поискав глазами аккуратного черноволосого и черноглазого помощника Шияхметова, отметил, что он скорой походкой прошел на выход из зала, и догадался — торопился подготовить кое-что для предстоящего разговора. Думая, что несколько минут надо переждать, Куропавин в общем потоке покинул зал, после неспешно прошел в конец коридора, поднялся по лестнице на этаж, где был кабинет секретаря по промышленности, и обнаружил, что не один он подступал сюда: пятеро секретарей оказалось в приемной.

Шияхметов вышел сразу же — они, секретари, не успели даже обмолвиться предположениями, что их ждало в кабинете, обсудить свои проблемы; с черно-жгучими волосами, прибеленными на висках, с живыми, казалось, никогда не студившимися глазами, Шияхметов с порога, разводя руками и как бы подгребая ими в сторону двери, сказал:

— Прошу, товарищи! — И когда, войдя в прохладный, светлый кабинет, расселись, Шияхметов, устроившись рядом со всеми, улыбаясь, сказал: — У нас не второе совещание, товарищи, — не бойтесь! Просто нужна живая информация по главным оборонным металлам — свинцу, меди, молибдену, цинку. И по углю… Состояние сегодня, показатели работы, планы на ближайшее время, перспективы. Надеюсь, без подготовки помните?

Шияхметова знали: коренной казах, закончил горно-металлургический вуз, трудился на многих заводах страны — на Урале, Кавказе, Сибири, там же, в Сибири, начинал партийную работу; говорил по-русски без акцента, даже с каким-то особым изяществом, и памятью обладал феноменальной. То, что за отдельным столиком устроился помощник, готовый записать, означало лишь одно — необходимость зафиксировать разговор на бумаге, Шияхметов же все, что здесь будет сказано, запомнит до каждой цифры, до самого будто бы пустяка, незначительной детали.

Докладывали секретари со знанием дела — что ж, этим жили в теперешние военные месяцы, не только днем, ночь-полночь разбуди — отчеканят, будто «отче наш», потому что все устремления людей, заботы руководителей, партийных организаторов сводились к этому, вся жизнь завязалась, стянулась, точно в фокусе, на этих проблемах, — не было места помыслам — личным или тем, которые принято называть «рубашечными». Куропавину в ту минуту в патетической нахлынутости явилось: что ж, в моменты крутых исторических поворотов, на пороге всеобщего испытания бедой, выпавшей на его долю, народ, если он морально и нравственно подготовлен, объединен большой жизненной целью, способен подняться на новые высоты, выявить свое исключительное предназначение.

По ходу сообщений Шияхметов задавал вопросы, спокойно расспрашивал, делая замечания и давая советы, уточнял возможности, и было ясно — старался поджать сроки, принуждал к сокращению их, дотошно выспрашивал, нет ли путей увеличения планов расширения объема добычи металлов, и Куропавин, забыв, что еще не докладывал, отвлекшись от мысли, какая поначалу томила его — какие-то свои, что ли, были соображения у секретаря ЦК компартии республики, что он затягивал, не поднимал его, Куропавина? — медленно, все больше вовлекаясь, постигал масштабы забот и связей, какими жили люди, республика, как все оказывалось притертым, жестко увязанным в общей судьбе страны, в вершившейся не простой войне — всенародной, отечественной.

Так и вышло: Куропавин последним делал сообщение, и та подспудная настороженность, возникшая у него поначалу, зрела больше. Шияхметов то ли в усталости, то ли сознательно выспрашивал и допытывал его заметно меньше, да и с советами был сдержанней, и в какую-то из пауз сказал:

— Что же, спасибо, товарищи, всем за информацию. Думаю, полезным вышел обмен мнениями. Проанализируем, обобщим… Словом, считать будем предварительной договоренностью, наметками к планам ближайшего времени.

И стал прощаться. Куропавину, вновь последнему, сказал:

— Вас, Михаил Васильевич, прошу остаться еще ненадолго.

«Ну вот, разгадка! — как-то обмякнуто отозвалось у Куропавина. — Сейчас и готов будь…» И оборвал себя, по выработавшейся привычке в моментальной мысленной «пробежке» пытаясь понять, откуда и чего ждать. Дождавшись, когда секретари вышли из кабинета, Шияхметов кивнул, приглашая Куропавина садиться, сам устроился напротив. В живых его глазах, когда он их поднял, остановил на Куропавине, как бы вспыхнула веселой искоркой потаенная мысль и исчезла.

— Хотел, если не против, — сказал он негромко, будто нащупывая тональность, — услышать о вашей московской одиссее. — И с пульсирующей оживленностью: — Нет возражений?

У Куропавина поотпустило на душе, жестковато подумал: «Смешно и нелепо было бы, если б не знали, не дошло бы сюда», — и, не отвечая на вопрос Шияхметова, принялся рассказывать сначала замедленно, с каким-то внутренним сопротивлением, потом постепенно размягчаясь и расковываясь. Поначалу думал промолчать о сыне, не бередить себя вслух, однако после понял — возникнет логическая неувязка, и Шияхметов ее обнаружит, гляди, начнет выспрашивать — выйдет горше.

— И с сыном — известно… — отозвался Шияхметов с успокаивающей теплотой, когда Куропавин умолк. — А вот планы по шахте «Новая», печи «англичанке» прошли мимо нас. Но, кажется, и мимо обкома?

— Не совсем так, товарищ Шияхметов, — обком всячески противился. Ставили перед ним это не раз.

— А почему же не перед нами? Что мешало?

— Мешать ничего не мешало. Так вышло: в Москве в критический момент оказался, а не в Алма-Ате.

Оттепленные до этого и будто бы приветливо прощупывающие глаза Шияхметова стали чуточку строже, и брови опустились, спокойно, почти прямой линией улеглись в надбровьях.

— Ну, да не в этом дело! Не в престиже, товарищ Куропавин. Скажу прямо: при определенной информации о деятельности горкома партии, какая есть у нас, — надеюсь, догадываетесь, что она может быть и односторонняя, — считаю такую позицию горкома мужественной, и ЦК Компартии республики всячески поддерживает планы и по шахте «Новой», и по печи «англичанке». Вот только… Пуск шахты планируете к началу сорок третьего?

Взгляд налился ожиданьем, опасливо-тревожным…

— Планируем. Но много загвоздок.

— В ЦК Компартии республики есть мнение — просить коммунистов комбината, всего Свинцовогорска пересмотреть этот срок. Скажем, пуск к седьмому ноября этого года? На два месяца раньше. Слишком серьезно все, Михаил Васильевич. Надежда по свинцу пока одна — на Свинцовогорск. На вас. Слышали: у ваших товарищей по свинцу реально — только следующий год. А увеличение этого «хлеба войны» требуется сейчас. Нужда крайняя.

В той беспокойности, какая его коснулась, передалась от проникающего и будоражащего взгляда Шияхметова, Куропавин сам не заметил, как вздохнул, и январь — срок рискованный, а тут, шутка ли, к Ноябрьским праздникам! Леденящий холодок отозвался под коленями.

— Нет бурового оборудования, лебедок, труб, тросов… Вообще стройматериалов!

— Н-да, Михаил Васильевич… Не мне вам говорить о возможностях. Знаете! Сто сорок с хвостиком, как говорится, заводов, предприятий, эвакуированных из западных районов, приняли в республике. Им все отдали — технику, оборудование, стройматериалы, какие есть, их надо ставить, чтоб включались в оборонную работу, на победу. И это не все: на освобожденной от фашистов территории Московской и Калининской областей берем шефство над городами и районами, — таких уже четыре! Сейчас готовим эшелоны с машинами, станками, продовольствием, одеждой — восстанавливать надо. Так что под метелку получается. Вот и судите о возможностях… — Будто в усталости, Шияхметов откинулся на спинку стула. Грустная пленка затенила проникающий взгляд, повел аккуратно остриженной головой в сторону помощника, по-прежнему сидевшего за отдельным столиком. — Но посмотрим! Может, от кого на время и удастся что-то перебросить. А срок — главное. Передайте коммунистам просьбу ЦК Компартии республики. Идет?

— Идет! Взвесим предложение, товарищ Шияхметов. Серьезно. И доложим.

Куропавин с раннего утра собрал в машину, заехав за ними, Портнова, Макарычева, Кунанбаева, по пути в машине рассказал о совещании в Алма-Ате, более подробно — о беседе с Шияхметовым. Обзвонил он еще раньше строителей и геологов, причастных к делам по «англичанке» и шахте, попросил быть на местах, ждать их приезда — предстоит вместе все посмотреть, разобраться в делах, прикинуть новые сроки. Куропавин даже потом невесело посмеялся: как только упоминал о новых сроках, все, будто сговорившись, сыпали в ответ одни и те же недоуменные вопросы: «Как новые сроки?! Какие?!»

До обеда они пробыли на свинцовом заводе, после большую часть времени на руднике Соколинском, разбирались с состоянием по шахте, и тогда-то у Куропавина и возникла идея взять быка за рога сразу, не расходясь, по горячим следам, провести летучее совещание, определить и выявить, что требуется, чтоб обеспечить новый срок, — свои силы и возможности и в чем на крайний, исключительный случай просить помощи у Алма-Аты. Он и предложил, оглядывая столпившихся руководителей на тесной, в завалах, площадке перед штольней шахты:

— Пока определим в общих чертах, после надо будет провести точную разработку под этот срок. Сразу же и поставим в известность ЦК Компартии республики. Давайте, товарищи! Идет война — долго раздумывать недосуг.

На свинцовом заводе, в ватержакетном цехе, где ждали Ненашев и с пяток строителей, инженеров, увидели лишь фундамент, основание под печь; краснели затухающими углями в извечном, царившем сумраке кирпичи в свежей кладке. Крупноголовый, посуровевший за эти военные месяцы — по смуглому, будто слегка приконченному лицу прорезались рыхлые складки, Ненашев все в том же поношенном, нараспашку пальто, держа руки в карманах, напористо-вспружиненный, услышав о новом сроке от Куропавина, вскинулся литой фигурой, будто его огрели плетью, из карманов пружинами выкинулись гири-кулаки.

— Как, едрена корень! — И поведя колючим, тяжелым взглядом по лицам людей, сгрудившихся возле фундамента «англичанки», как бы в опаске, осторожно протолкнул кулаки назад в карманы.

Хоть и было рядом много народу и ждали люди там, на Соколинском руднике, куда надо было отправляться, Куропавина потянуло к работавшей печи — подойти к Федору Пантелеевичу Макарычеву, спросить о сыне. «Неужели? Неужели… Павел и Костя могут быть повязаны одной судьбой? Или впрямь ошибся Охримов? Случайно слетела фамилия «Макарычев»?»

С засмоленным лицом, с фарфорово белевшими белками глаз, ткнув голицей по маске, спустив ее, Федор Пантелеевич сошел с горновой площадки, негромко постукивая подшитыми пимами по ступенькам, — высокий, в робе и кошмяной панаме, поздоровался степенно, сняв голицы.

— Чё уж, как все! — ответил он на вопрос Куропавина — какую смену подряд стоят. — Вторая, знать, кончается… — И, видно, желая перевести разговор в другое русло, сказал: — Главное, с металлом ничё, — идет.

Смотрел на него Куропавин тепло, душевно, зыбко думал — неужели, неужели так? Все в Федоре Пантелеевиче казалось ему достойным, взвешенно-размеренным и надежным, вызывало доброе расположение и уважение. Куропавин задержал его жестко-шершавую руку в своей.

— О металле-то понял по бюллетеням! Гвардия, выходит, не подкачает, Федор Пантелеевич?

— Не подкачает!

— С угольком плавки ведете?

— С им.

— А вот «англичанку» поставим — как, Федор Пантелеевич, справимся, не будет накладно? Не надорвемся?

— Чё, за двумя и станем доглядывать! Оно так: где и без того хучь отбавляй, новая добавка — наклад невелик.

— Спасибо, Федор Пантелеевич, за слова, за труд геройский, — вам и всей бригаде! — Куропавин пригасил голос, взглянул на фарфорово-чистые, жгучие белки глаз, обрамленные морщинами с крупицами въевшейся окалины, сердце екнуло: ему-то какие думы-кручины приходят? Не выдержал, спросил: — Со старшим-то, Константином, как? Есть вести, Федор Пантелеевич?

Что-то будто тяжелое ворохнулось внутри, под робой горнового, и будто вылилось мрачностью на засмоленное лицо, оттенив ноздреватость кожи, голос обмяк до глухоты:

— На черепахе штось те вести… — Взгляд его устремился куда-то в сумеречь, мимо Куропавина и обступивших людей.

«Выходит, повязаны одной неизвестностью!» — отозвалось у Куропавина.

— Да, сколько бед уже принесла эта война! Убитые, раненые, безвестные… А жить надо, Федор Пантелеевич, и воевать надо, и для победы трудиться надо.

Вышло это у Куропавина без патетики, проникновенно, показалось даже, будто сам с собой вслух, а не прилюдно рассудил, и, возможно, пригасилась кручина горнового, потому что тот с состраданием взглянул на Куропавина.

— И у вас тоже, слышно… — Не докончил, оборвал фразу.

— Тоже неизвестно, Федор Пантелеевич, — проговорил Куропавин, в душе царапнуло: «Так и есть — шила в мешке не утаишь. Знают». Затем, подобно лучевой вспышке, мелькнуло: «А ведь еще дороже, роднее стал тебе Макарычев-старший! Что ж, похожесть судьбы, злая ее воля уравнивает людей, сближает… Нет, другое: мы — советские люди, особые, ближе вообще друг другу, понятнее».

##### 2

Ему нравилось это летучее совещание в кабинете директора комбината: и то, как коротко, без излишеств и по-деловому высказывались руководители по новому сроку, по тому, как и чем его обеспечить, и то, как вел совещание, сдержанно и твердо, Кунанбаев. Казалось, все до единого собравшиеся понимали: времени в обрез, и эти минуты, проведенные за разговором, неумолимо вписываются, укладываются в неимоверно жесткий срок — он уже начал отсчитываться. И берегли, экономили минуты.

Когда все выговорились, Кунанбаев, что-то помечавший карандашом на узком листке бумаги, поднял глаза и секунду-другую, ровно бы в удивлении, старался понять: совещание надо закруглять, подводить итог? Перевел взгляд на сидевшего слева Андрея Макарычева, — в глазах промелькнула спасительная надежда.

— Андрей Федорович, ты скажешь?

— Думаю, все ясно. Срок? Так другого выхода просто нет, товарищи.

Кунанбаев скользнул взглядом и на угол приставного стола, где сидел Куропавин, рассчитывая и его пригласить высказаться.

— И я думаю: все ясно, — опередил вопрос Куропавин, рассудив, что пора всех отпускать, — с раннего утра, как говорится, мытарятся люди, а на местах у каждого ворох дел. — И предложил: — Подводи итоги, Кумаш Ахметович.

— Итоги так итоги! — сказал с откровенно прозвучавшей отчаянностью директор комбината и положил ладони на край стола, точно бы тем самым подчеркивал — не просто, а вернее, невыносимо тяжко подводить итоги в столь исключительной, даже критической ситуации, когда под этот новый, сокращенный срок, как ни крути, нельзя подвести даже мало-мальски реальную основу — людские силы, резервы материалов, оборудования, технику. Всего этого было в обрез, а точнее, исходя из оценок собравшихся, фактически не было. Да и он, директор комбината, без этих сообщений, без информации с мест знал назубок положение дел; знал нисколько не хуже каждого сидевшего здесь руководителя подразделения огромного хозяйства комбината, где что есть: война лишь съедала, подчищала все, не восполняя ничего даже в малом.

И он, директор комбината, чего-либо нового им не скажет, — и они, эти люди, тоже прекрасно это знают. Все в один миг пронеслось в голове Кунанбаева — пронеслось обжигающим суховеем, способным лишь оставить растравляющее безволие и опустошенность. Сколько раз ему сдавалось в эти жестокие месяцы, что все держится на волоске, вершится чудом, что вот-вот волосок оборвется, не выдержав, чудо лопнет, будто мыльный пузырь, — ведь сплошь и рядом люди делали такое, что было немыслимым, находились за пределами обычных человеческих понятий и представлений. И все же удивительное происходило всякий раз: люди изворачивались, находили порой непонятно откуда возникавшие возможности, многое делали сами, придумывали заменители, налаживали свое, внутреннее производство, недостачу рабочих рук восполняли тем, что трудились за двоих-троих, отрабатывали на свинцовом заводе подряд по нескольку смен, сутками не выходили бригады с рудничных горизонтов, не поднимались на-гора. И не жаловались на судьбу, хранили веру: «Ничё, вот в гроб уложим фашиста, забьем крышку, — гли, руки, ноги и раздохнут!» Поражался Кунанбаев этим, казалось, бесконечно и неизбывно возрождавшимся физическим и духовным силам людей, их бессребрености, неутомимым поискам, стоическому преодолению возникавших на каждом шагу трудностей, невзгод, ощущал восторженное и неодолимое влечение к людям, свое душевное к ним пристрастие. И однако вот в такие моменты, когда надо было отдать распоряжение, утвердить волевым решением серьезный шаг, не будучи теперь, по военному времени, состоятельным подкрепить этот шаг материально, Кунанбаев, сочетавший в себе от природы не слащавую, а достойную мягкость, разумную, некичливую волю, все же испытывал смятение, эту обжигающую душу сушь, вызванные… нет, не неверием в людей, а болью за них, встававшими стеной вопросами: «До каких пор можно так держаться? Надолго ли их хватит?»

И сейчас, подобно экипажу попавшего в шторм корабля, вынужденному рубить снасти, он, руша в себе те знакомые чувства, с тем не скрывшимся от всех сидевших в кабинете отчаяньем, вслед за фразой «итоги так итоги», сказал:

— Да, товарищи, новый срок! И мы должны его принять, и мы его принимаем.

И он, словно потратив на такое заявление непомерно много сил, выдохся, помолчал, восстанавливая силы, и в этот момент за неплотно прикрытой дверью кабинета послышался шум, там что-то происходило; дверь распахнулась, и проем запечатал Белогостев в широком пальто, в рыжей лисьей шапке, в белый фетровых, черной кожей обшитых бурках. За ним ступили еще двое: секретарь обкома по промышленности Мулдагаленов, новый завпромотделом Исхаков, сменивший на этом посту Терехова, назначенного комиссаром полка и теперь, по слухам, где-то уже воевавшего.

Сняв шапку и отряхивая ее от снежной пороши, Белогостев боковым зрением оглядывал, как встали все в кабинете; он сознательно и совершил маневр с шапкой, чтоб не впрямую все видеть, — встали, мол, так дело ваше, иначе надо было бы говорить, чтоб садились, — он же хотел начать совсем с другого и сказал:

— Ну, здравствуйте! Как говорится, совещаемся? Прозаседавшиеся. По Маяковскому выходит. — И, держа в руке шапку, ступил к столу. — Садитесь… Так о чем совещание? — Обвел взглядом из-под мокрых от растаявших крупиц снега бровей; взгляд прошелся с Куропавина — на Кунанбаева и Макарычева: кто же, интересно, ответит? Если ответит Куропавин, значит, не задаст ему вопроса, отчего, вернувшись из Алма-Аты, тот проинформировал лишь Мулдагаленова, не удосужился сообщить из первых рук ему, первому?

Ответ затягивался: Куропавин, считая, что вел совещание Кунанбаев, ему и отвечать, спокойно и безразлично смотрел в угол кабинета, где в полутьме громоздился на подставке небольшой директорский сейф.

— О сроке ввода шахты «Новая» и печи «англичанка», предложенном ЦК Компартии республики, — наконец негромко ответил Кунанбаев, покосившись перед тем на секретаря горкома и догадавшись, что отвечать тот не намерен.

— Ну, ясно, — с густой мрачностью откликнулся Белогостев и, еще сделав шаг, оказавшись у стола против Куропавина, остановил прямой, немигающий взгляд на нем. — А вы что, уже не считаете обязательным информировать, вернувшись с республиканского совещания? Автономное владычество?

Он хотел сначала сказать более прямо, откровенно — «автономный владыка», — но передумал, вовремя сообразив, что вышло бы грубо, да и, пожалуй, слишком уж наружу перед всеми выставил бы свою обиду: Белогостеву же хотелось уязвить Куропавина, не уронив вместе с тем себя.

— Почему же? — стараясь, чтоб получилось спокойно, ответил Куропавин. — Вопрос касался промышленности, вот и доложил секретарю по промышленности, — кивнул на стоявшего позади Мулдагаленова.

Не желая углубляться, выдерживая достоинство, Белогостев выждал приличествующую паузу, знакомо перекашивая брови под углом, с добродушным укором, уже обращаясь к стоявшим за рабочим столом Кунанбаеву и Макарычеву, сказал:

— Что-то, как ни приеду, — у вас обязательно совещание, заседание… Давайте так! Отправимся на места — и печь посмотрим, и шахту «Новая».

Он надел шапку: от высокого ворса, объемности шапки он разом стал шире, дородней ликом: отливавший краснотой рыжий мех осветил чуть оплывшие щеки — добрей сделалось лицо Белогостева.

Куропавин закурил, затянулся, окутываясь тучкой ядовитого дыма дешевой папиросы, спросил:

— Может, всех не надо брать? Только сейчас оттуда… Пусть бы товарищи делом занялись. А уж мы, вон — Кунанбаев, Макарычев, готовы…

— Ну уж пусть все! — спокойно возразил Белогостев. — Не на заседание же им в Совнарком? Все-таки секретари обкома приехали, так что уж давайте… Мы их послушаем, они нас, гляди, тоже.

И то, что возражение Белогостева прозвучало спокойно, и что настоял он твердо на своем, как-то неожиданно даже пришлось по душе Куропавину, и он отмягчел, заварной холодок, вызванный в груди внезапным, явно рассчитанным на эффект появлением Белогостева, растворился и улетучился, и он примирительно, в облегчении сказал:

— Что же, готовы все.

На улице расселись по машинам. В свой щучьеподобный вместительный черный «ЗИС» Белогостев пригласил Кунанбаева и Макарычева, еще двоих — от геологов и шахтостроителей, остальные плотно набились в «эмку» Куропавина, в «виллис» Кунанбаева, новенький, недавно полученный и тотчас прозванный «козликом». Юркий, необычной кофейной расцветки американский вездеход, должно быть, рассчитанный попервости для отправки в Африку, в экспедиционный корпус, оттого так раскрашенный, он теперь изумлял жителей Свинцовогорска.

На руднике Соколинский, где вновь все обходили вокруг штольни, припорошенных снегом отвалов горной породы, громоздившегося вороха бросового материала, ржаво-заляпанных, обмерзших вагонеток, и после там, в ватержакетном цехе свинцового завода, мрачно-минорный Белогостев останавливался в распахнутом пальто; клетчатый черно-белый шарф выдувался порывами колючего ветра, откидывался на сторону, руки прямо и напряженно вставлены в карманы, оттягивают вытертые прорези, и было такое чувство, что Белогостева занимала неотступная и тягучая дума, словно путника, остановившегося на перекрестке дорог, не ведавшего, куда дальше идти, но знавшего, что одна из дорог несет удачу, спасение, другая ведет в безвестье, к погибели. Спрашивал редко, коротко, с вопросами обращался не к тем, кто пояснял планы, ход строительства: на Соколинском — начальник рудника Сиразутдинов, на свинцовом заводе — Ненашев, а по назойливой, как бы замкнувшейся упрямости то к инженеру, или даже к рабочему, подвернувшемуся под руку, с капризной детской настойчивостью требовал: «Нет, вот пусть он ответит, знает он об этом?» Или: «Да, да, как он понимает, — вот что важно!»

Новый завпромотделом Исхаков, не снимая шерстяных перчаток, делал карандашом пометки в записной книжке. Высокий, прямой Мулдагаленов, сцепив за спиной руки, держался особняком, вопросов не задавал, должно быть, всецело предоставив такую возможность «первому», однако из-под коротких остючно-черных бровей взгляд его буравил, подмечал многое: и что было доброго, уже сделанного, и огрехи бесхозяйственности, нерадивости. Куропавин знал молчаливую хватку секретаря обкома по промышленности, ценил это качество и тоже, как и он, держась позади всей «кавалькады» во время этого «обхода», как про себя определил вторую за день ревизию объектов, невольно следил, куда посмотрел Мулдагаленов, на что тот обращал внимание, и сам откладывал в памяти увиденное.

Покинув ватержакетный цех, всей толпой вылились через полуприкрытые ворота на свежий забористый воздух. В покрепчавшем к вечеру морозе, короткими наскоками как бы подувавшем с Ивановых белков, затянутых пепельно-синей непрозрачной дымкой, щеки и нос щипало, будто в природе запоздало властвовало крещенье, но и странно — Куропавин ощутил сокрытую влажность, преддверие весны и удивился этому ощущению: неужели, неужели скоро все же весна? И станет легче? Он подумал о делах с шахтой, о печи «англичанке», гляди, повернутся дела и на фронте… Что ж, в этот момент детски светлой радости, коснувшейся его, он забыл о простой истине, что, как всякая палка — о двух концах, так и весна, тем паче военная, откроется людям не только привычными светлыми сторонами, но и — горькими, лихими, обернется для многих трагедией, злосчастьем. Однако воображение Куропавина, даже обладай оно особой фантастической способностью предвидеть, проникать в хитросплетения, в немыслимые лабиринты всегда таинственного будущего, озарять его, оно бы и тогда вряд ли смогло подсказать в точности, что нес с собой очередной военный год, что ждало их в Свинцовогорске, как станут развиваться события невиданной войны, какой ей складываться, куда повернется судьба-индейка.

Миновали молча узкий и тесный заводской двор, вышли к площадке, где сбились машины, — Белогостев, вышагивая впереди всех, размеренно и утяжеленно ступал обшитыми кожей бурками в рыжеспрессованный, глазуристый и скользкий снег. В той еще не улетучившейся смягченности Куропавин повел взглядом на щит под прииндевелыми деревьями, в искреннем порыве мелькнуло: остановить Белогостева, попросить подойти к щиту, посмотреть очередные бюллетени. И с улыбкой, вызванной мыслью — не-ет, ничего, с песочком в них протирают для пользы дела, — заторопился, желая выйти вперед, подступить к Белогостеву: в конце концов пусть оценит сам, так ли, правда ли, что «командиров производства принародно секут»? Обошел Ненашева, державшегося в конце группы, со спины отметил Исхакова, сейчас окажется впереди и этого… Вселилось веселое и искреннее ощущение: вот вместе подойдут к щиту, прочитают, посмеются — смех тоже лекарство! — снимется общее напряжение, отступит клещами сжавшая сердце тоскливость: он ведь, Куропавин, против конфликтов, столкновений, недоброжелательства, а это уже не спрячешь, это у всех на виду, открыто. А в столь трудный для страны час, на крутом повороте судьбы, складывавшиеся взаимоотношения не только между ними, Куропавиным и Белогостевым, но, что невольно переносилось и на отношения горкома и обкома, — вредили делу, губительно разрушали гармонию централизма, эту краеугольную основу партийного мирозданья, — не получалось одной упряжки, не выходило сложенных в одном и единственном направлении всех усилий. И Куропавин непритворно страдал, не знал, как помочь этому, как изменить положение — изменить не в ущерб делу, святой партийной принципиальности, чем не мог поступиться, что не готов был принести в жертву ради того, чтобы отладить, установить сугубо человеческие понимание и отношение с Белогостевым, и эта маленькая «зацепка», какая открылась сейчас, пришла в голову, — не суждено ли ей стать тем первым кирпичиком в фундаменте, изначальной искоркой, способной востеплить, быть может, их новые отношения?

— Александр Ионович! А ведь проходим мимо злополучных бюллетеней… По-моему, интересно! Приглашаю взглянуть.

Останавливаясь, супясь до белых воронок у надбровий, темнея, Белогостев повел головой в сторону, будто его внезапно потянул шейный радикулит, недовольно изрек:

— Не об этом сейчас речь… — Выпростав из кармана руки, нервно подергал верхнюю губу, загустевшим голосом заговорил: — Огрехов — хоть пруд пруди, а мы о бюллетенях, детских играх! Через пень колоду дела и с шахтой, и с печью «англичанкой». По-моему, товарищи, от мирной спячки все еще не избавились! Готовьтесь на бюро обкома… — И обернулся к стоявшему слева Мулдагаленову: — Докладывать будут начальник рудника Сиразутдинов и Ненашев.

— Когда? — коротко спросил Мулдагаленов.

— Послезавтра. И вот что… четко, по каждому месяцу графики ввода, — детально рассмотрим. Надо будет — еще и еще соберемся! В ЦК Компартии республики доложим, товарищу Шияхметову… И с просьбами нечего соваться, — своими силами и возможностями будем обходиться, вот так! Не мирное время, манне небесной неоткуда сыпаться. До свиданья.

И, натруженно прямясь, словно держал невидимую простому глазу поклажу, зашагал к машине; за ним спокойно последовал Мулдагаленов. Лишь завпромотделом Исхаков, задержавшись, сказал Куропавину: «Так, Михаил Васильевич, все слышали, сами понимаете… бюро в десять», последним сел, хлопнул задней дверцей, и машина тронулась.

Она выворачивала неспешно на прямую, выводившую к заводским воротам, и Куропавин провожал лаково сиявший горбатый корпус; на душе его было гадливо, выхолощенно. Все по-разному воспринимали происшедшее: кто-то поморщился, кто-то потупился, другие сохраняли деланное равнодушие; Ненашев же, в расстегнутом пальто, нахохленный, колючий, шумно протянул:

— Гроза, да еще к ночи! — И сощурился, хитрые бесики неудержно запрыгали в желтоватых притуплённых глазах. — Мой дед по матери Устин Прошаков, старый бергал, сказал бы еще так: «Кати тати порядки? Из песка выхерили, а мути не дають».

Кто-то крякнул, будто в горло ненароком что-то попало, грохнул смешок, и Ненашев под него пояснил:

— Любил присказку старик, а смысла в ней и сам ни бельмеса не ведал.

Разрядилась атмосфера, Куропавин сам внезапно улыбнулся и, чувствуя, что душевное равновесие возвращалось к нему, сказал:

— Все слышали, товарищи. Думаю, продолжим совещание. Подведем итоги, но и прикинем графики. Только место теперь сменим — вот в кабинет директора завода… Согласны?

##### 3

После завода, хотя было поздно, Куропавин заехал в горком.

За окном в темени, глухой, прочной, не утихая, сыпала снежная крупа. Она началась сразу после отъезда Белогостева — машина его, выехав за ворота, пожалуй, лишь обогнула Свинцовую сопку, а группка во главе с Куропавиным тем временем направилась двором к заводоуправлению; в предвечерней квелости резко потемнело, будто там, за ватной толщей, возникло солнечное затменье, притих ветер, почудилось — будто резко и потеплело. Настроенный, должно, на шутливо-ядовитую волну, Ненашев, сухо блестя глазами, успел отозваться: «Ну, вот и знаменье грозы! Не хочешь, а поверишь в чудеса».

И следом сыпануло колючей, шуршащей крупой, сначала жиденько, после — густо, сплошной лепеныо.

В затененном свете, разлитом выше абажура настольной лампы, Куропавин сейчас, не отрывая утяжеленного взгляда, видел узкий черноблестящий клин зашторенного окна; плотно и беспрестанно бились о стекло белые крупинки, ссыпались куда-то вниз, будто беспомощные, хилые бабочки-однодневки, — чудился тонкий, еле различимый, печальный звон. Темное стекло к вершине клина жгуче искрилось, тихо, не буйно плавилось вместе со снежной крупой, и казалось, что именно там возникал слабо уловимый звон с печальной, бередящей окраской. Куропавин хотел оторвать взгляд от окна, от пустой бессмысленной снежной суеты за окном, хотел, чтобы тяжесть отпустила, ушла, однако, напротив, чувствовал, что теперь она как бы забрякла в нем одним комком и это больше усугубило его несобранность, неготовность к работе, которую он собирался начать. И раньше ему доводилось уставать, испытывать крайнее напряжение сил, но всякий раз с радостью в тех случаях отмечал: стоило подступить к иной работе, особенно к той, где требовались осмысление практических шагов, необходимость подведения теоретической базы под конкретные ситуации, выдвигавшиеся то и дело жизнью, — и слышал, как тотчас снималось напряжение, уходила из тела тяжесть, уступая место налитой, как бы звенящей бодрости. Теперь он сквозь расслабленность подумал, что в тех случаях всегда присутствовал немаловажный элемент — ощущение прочности своего положения, непоколебимой веры, что ты нужен, что твои дела партийного руководителя непогрешимы, что ты их правишь в интересах людей, общей пользы, значит, тебя поймут и люди, и во всех партийных инстанциях. Теперь этого ощущения не было. Теперь было иное — конфликтная ситуация с Белогостевым. Сознавал, что Белогостев, переложив круто на все сто восемьдесят градусов руль — сегодня это выяснилось в его поведении открыто, — сделал это вовсе не из глубокого осознания своей неправоты; Куропавин догадался, что действовали какие-то сокрытые пружины, и, следовательно, ждать, что Белогостев станет поступать исходя из чистосердечного раскаяния, искреннего стремления тянуть одну упряжку — значило уподобиться попросту слепцу. Теперь предстал очевидным и его «маневр», почему он потребовал всем ехать на рудник, на свинцовый завод, и упорное его обращение только к низовым работникам, после — поспешное решение о бюро обкома, и, наконец, поставленный заслон: «И с просьбами нечего соваться, — своими силами и возможностями будем обходиться». Значит, Шияхметову, как договорились, звонить нельзя, — Белогостев упредил. И — считай, в открытую предупредил. А ведь без помощи, крайне нужной, в стройматериалах, металле, тросах, рельсах для узкоколейки, в электромоторах — там, у Ненашева, все с неизбежностью и выявилось, — обойтись нельзя, сроки окажутся липовыми, полетят в тартарары, развеются, будто ветром вздутая пыль. Конечно, Оботуров опять выручит кое в чем, как тогда с минами, — из старья, из металлолома будут в цехе клепать, варить. Он так и сказал, морщась, подергивая в тике левым веком (веко дергалось после гибели сына): «Металлолом подскребем, пионерия подсобит, а вот рельсы, моторы, тросы… Тут не поможет бык, тут Юпитеру только по силам». И сел — крупный, в расстегнутой телогрейке, ровно бы она у него не сходилась на груди, была маловатой, и Куропавин тогда с приливной теплотой вспомнил, что сказал Ненашев, будто Оботуров и не уходит из цеха, днюет и ночует там, делает невозможное: мины и пушечные снаряды цех выпускает на потоке.

Нет, Куропавина не мог бы остановить запрет Белогостева — дело есть дело, да к тому же на карту поставлено самое бесценное — жизнь тысяч людей, которые бьются на фронте, гибнут; поставлено самое святое и дорогое — судьба Отечества, судьба новой общественной формации. И уж вовсе не испугало бы его собственное положение — быть ему или не быть секретарем горкома сейчас, потом, — именно сегодня он впервые и открыто ощутил: назревал предел в отношениях с Белогостевым, и от того, как он, Куропавин, поведет себя в этой нынешней ситуации, Белогостев еще будет терпеть его до известной поры или же, скорее, сразу, с ходу поставит вопрос ребром — двум медведям не жить в одной берлоге. И эта бы перспектива личной неудачи, отвергнутости тоже бы не смутила его, — в конце концов он найдет точку приложения своим силам там, куда его поставят, где сочтут нужным применить его жизненный и партийный опыт, на то коммунист он и в партии очутился не корысти ради, вошел в нее с открытой душой и сердцем, чтоб без оглядки, в полную силу служить великой цели, быть полезным и нужным людям.

Да, ничто не испугало бы его, не остановило бы перед решительными действиями, и все-таки подкрадывалась гнетливая мысль о том, что у людей, даже близких, могло зародиться представление, будто конфликт его с Белогостевым вырастает вовсе не на принципиальных расхождениях, имеет личную подоплеку, что открылась всего-навсего ординарная неприязнь, нашла коса на камень — и вся недолга. Но и думая так, он наталкивался на иные противоречия, на иную несуразицу: ведь не поступи он теперь в этой ситуации так, как сказал там, еще у Кунанбаева, до появления Белогостева, что обязательно позвонит Шияхметову, выскажет просьбу о помощи, покорись этому нелепому запрету Белогостева, — как же предстанет перед людьми, как будет смотреть им в глаза? Чего доброго, найдутся и такие, расценят — слабина! Кишка оказалась тонкой: чтобы удержаться, будто поплавок, на своем месте, отступил и покорился, мол. Полынной горечью отзывались эти раздумья в душе, сушило во рту, словно очутился среди раскаленных зноем песков.

Белогостев, Белогостев…

В какой-то очередной раз возвращаясь в своих размышлениях к тому злополучному «поплавку», что кто-то может заподозрить его в желании ради сохранения места, партийного поста, поступиться принципиальностью — чего греха таить, за свою уже некороткую жизнь он знал и таких, кто, поднявшись по служебной лестнице высоко, чтобы удержаться ради благ, какие обеспечивала эта ступенька, не только, случалось, терял принципиальность, но и ломался, становился подхалимом и угодником, — он, Куропавин, в этих размышлениях, когда дух его, казалось, достиг критического начала, ощутил толчок, пружинистый, четкий, под сердцем, — тепло заскользило по жилам, запульсировало в голове.

В удивлении Куропавин прислушался к происшедшей перемене, тихо улыбаясь, еще не понимая смысла возникшего состояния. Что-то там в сознании задерживалось, не пробивалось. И вдруг он расхохотался, громко, несдержанно, и, встряхнутый неведомой силой, поднялся со стула; в голове, вмиг разгоряченной пульсирующим теплом, забилось, распирая легко, без боли, виски: «Да ведь верно, смешно, смешно!.. Не могут, не станут так люди думать. Ни Портнов, ни Кунанбаев, ни Ненашев, ни Макарычев, — нет и нет!» Выйдя из-за стола, он прошелся, испытывая теперь бодрящую легкость, не замечая непривычной поздней тишины в кабинете, и остановился, оказавшись вблизи полузашторенного окна, еще возбужденный, думавший светло, в прежнем ключе: «Не будут, нет! Да и ты сам не давал такого повода — никогда! И не дашь. И ты конечно же и теперь поступишь как считаешь нужным в интересах дела. И пойдешь против Белогостева, если надо, и переступишь через запрет…»

Все еще мельтешил, взвихривался за окном крупяной снег, ударялся беззвучно о стекло, скользя, ссыпался куда-то вниз, и Куропавину все же почудилось — выдыхался заряд, убывала в нем сила, и звон тот прежний, еле слышимый, звучал теперь тоньше, мелодичней, будто вибрировала, пела весенняя льдинка-закраешек на вскрывшемся небуйном ручейке.

И внезапно тишину, покойность разрушил звонок телефона — Куропавин не сразу среагировал на короткие прерывистые сигналы.

Подняв трубку, не думая, кто бы мог домогаться столь поздно, еще не отвлекшись до конца от владевшего им состояния, автоматически сказал «да».

— Долго еще собираешься сидеть? Домой не думаешь?

В приглушенном, не крепком после болезни голосе жены уловил обиду и забеспокоился — не хуже ли ей.

— Галя?! Как дела? Самочувствие?! И ты — дома?! Тебя выписали из госпиталя?

— Посмотри на календарь, — не отвечая на его вопросы, продолжала она чуть обиженным голосом. — Может, напомнит?

Скользнув по листку календаря на деревянной подставке, он в жгучем приливе стыда вспомнил: у нее день рожденья, и, выходит, ее отпустили из госпиталя домой — совсем или на этот один день? «Вот тебе на, опростоволосился, и в такое для нее безжалостное, бессердечное время!»

— Галя! Прости! Все бросаю! Сейчас буду.

Подумал с расслабляющей пристыженностью: денек, чтоб ему пусто, — такое выветрил, заслонил в памяти!

### ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

##### 1

Только во второй половине дня Андрей Макарычев объявился в своем кабинете. День накануне, как про себя определил он, выдался мерзким: холодный, ветреный, грязно-серые тучи гнало низко, ватно-сбитые клубы переваливались, будто гигантские кусты перекати-поля, из них то опускались к земле белые снежные стены, то исчезали, до звона давило на виски: думать и дышать было тяжко. Они возвращались с бюро обкома, на котором по настоянию Белогостева Куропавину объявили выговор, и весь обратный путь из Усть-Меднокаменска сидели в машине молчаливые: кто и пытался что-то сказать, затеять разговор, но сказывались придавленность от непогоды и пережитое там, на бюро, еще не остудившееся временем и дорогой.

О плане по сокращенным срокам ввода шахты «Новая» и печи «англичанки» докладывали директор свинцового завода Ненашев и начальник рудника Сиразутдинов; оба, как и было договорено в тот день, когда нагрянул Белогостев, четко изложили, что крайне необходимо из материалов и оборудования, чтоб обеспечить столь жесткие сроки пуска шахты и печи, и Белогостев, казалось, накануне дурно спавший, с бледным и одутловатым лицом, с капризно кривившимся в уголках ртом, ставил вопросы отрывисто, колко: «А что, забыли — война?», «Понятно, на дядю рассчитываете?», «Но только… есть такой дядя?», «Выветрилось из головы: на бога надейся, да сам не плошай?»

Уже в самом конце не оробевшему, отвечавшему точно и коротко Сиразутдинову ярившийся Белогостев задал вопрос:

— Так что, не обеспечит дядя ваши требования — и вы сорвете сроки по шахте? — Он вертанул головой в сторону Ненашева, раньше отчитавшегося, и студенистые щеки колыхнулись. — И по печи? Так поняли мы вас?

Нисколько не сбитый с толку вспыленностью и резким голосом Белогостева, выдержав паузу, простовато, по-мальчишески запустил Сиразутдинов пятерню в черные курчавившиеся волосы, как бы тем самым подчеркивая безысходность положения, негромко сказал:

— Извините, не я придумал, где-то вычитал… Будто и самая красивая женщина не может дать больше того, что она имеет.

Меловая белизна откуда-то снизу наползла на подбородок и щеки Белогостева, и он, верно утратив дар речи, щепотью дергал губы, потом отмашливо секанул кистью с растопыренными пальцами, то ли усаживая на место Сиразутдинова, то ли не сдержав крайней степени гнева. Взгляд его был обращен к членам бюро, сидевшим больше с правой стороны длинного стола, и, должно быть, внутренний напор его был столь велик, что он поперхнулся, и уж после голос взлетел, забился в стенах:

— Что же, товарищи?! Мы серьезно ставим вопрос, назревший и архиважный для судьбы страны, фронта, а нам, членам бюро обкома, выходит, представляют не продуманный план, а филькину грамоту!.. Так?! Да еще и ультиматумы фактически предъявляют? Как это все понимать? Как, спрашиваю?

Глаза Белогостева пылали холодным пламенем, взгляд тревожно метался по лицам, меловые щеки, казалось, набрякли, сцементировались. Тогда-то, чуть прокашлявшись, однако за столом это все услышали — как понял Андрей Макарычев, то была уловка, чтоб взять себя в руки, — Куропавин, вставая, совсем просто сказал:

— Прошу разрешения. — И, не дождавшись ответа, продолжал: — Представленный план — не филькина грамота, а серьезный документ.

— Серьезный?! — протянул недобро Белогостев. — А почему он предполагает «если»? Из них хоть самих строй шахту и печь… Если будет то, если это! Иждивенческие настроения! Вот что значат все то и это. Видите ли, товарищи, — Белогостев вновь повел мятущимся взглядом на половину стола, где сидели секретари обкома, завотделами, — товарищ Куропавин, несмотря на запрет, уже звонил товарищу Шияхметову, ставил перед ним категорический вопрос о помощи. А почему?

— Потому что не все можем одолеть своими силами, — не сдавался Куропавин. — Это ясно. Но план предполагает выполнять его «через не могу». Это тоже ясно. Мы — зачинщики, и нам отступать некуда!

И сел. Сузившись, стянувшись в тонкий прожигающий луч, взгляд Белогостева ощупывающе прошелся по рядку сидевших свинцовогорцев — Андрей Макарычев ощутил на лице как бы легкий леденящий ожог. Каким-то из глубины идущим голосом Белогостев начал:

— Не-ет, не видим этого вашего «через не могу», — не видим! Не-ет, товарищи, от нас ждут решительных, ответственных действий в этот час, и мы не можем допустить, чтобы потом, когда придет срок, оказаться перед фактом срыва, провала планов, несостоятельности всей партийной организации нашей области, понимаете, — всей?! — Ему не хватило духа на всю пафосную, взвинченную тираду, и он глотнул воздух, и, когда снова заговорил в придавленно-настороженной тишине, голос оказался дрожащим, выдавшим крайнее напряжение: — И поэтому, товарищи, как ни прискорбно мне такое ставить, все же предлагаю решительно и твердо осудить самовольство и недостаточную, я бы сказал даже, безответственную позицию горкома, не обеспечившего боевую операцию — да, да, товарищи! — боевую, по планам строительства шахты и печи! И вот что… объявить выговор товарищу Куропавину. — Голос его погас, но лишь на секунду: Белогостев сознавал, что, как у актера, должно быть все точно выверено, не то случится осечка, «прокол», — голос стал совсем низким, вязким; бледное лицо с опалыми щеками, казалось, выражало искреннюю горечь; шевельнулся в кресле. — Мне это тем более горько предлагать и настаивать — знаете, товарищи, годы работы связывают нас, давнее знание друг друга.

Именно в этот момент Андрею Макарычеву выстрельно ударило в голову, и, будто в выпадении памяти, забыв, где все происходит, он выплеснул: «Да это же недоразумение!» — и уже полупривстал с места, думая, что сейчас скажет о том, что делается под планы, какие резервы и возможности изыскивают горком и комбинат, о сборе железа и делах мехцеха Оботурова, но сильная, клещами стиснувшая рука, строго просящий взгляд Куропавина осадили его. В нервной сумятице, взбудоражившей сознание, услышал, как Белогостев, не отреагировав на его реплику, негромко сказал:

— Прошу голосовать.

Вяло и невысоко вскинулась его рука над столом. Поднялись и другие руки. Белогостев, словно бы в неподдельной и глубокой депрессии, владевшей им, не спросил, были ли против этого акта или воздержались члены бюро: большинство, отметил он, поддержали его.

Заседание бюро смялось, почти сразу завершилось — расходились и разъезжались в тихом, подавленном состоянии.

Недовольный собой — зря поддался воле Куропавина, не сказал на бюро, что думал, не отвел необоснованные обвинения, — Андрей Макарычев всю дорогу до Свинцовогорска был мрачным, казнился и, когда Куропавин уже в городе спросил — домой ли, сыро ответил: «Нет, дела еще есть». Прощаясь возле управления комбината, Куропавин обернулся на сиденье, подал руку, теплую из варежки:

— Ничего, товарищ парторг ЦК, выговор — мелочи жизни! Из-за глупости, амбиции не стоит копья ломать. А вот дополнительно подстегнули с планом, сроками — считай, польза!

В голосе его была искренняя веселость, какое-то простодушное подтрунивание над случившимся, однако Андрей Макарычев, нисколько не оттаяв, не принял игры, скорее, как бывает, когда закушены удила, обратил все на себя: «Да нет, он просто еще раз показал тебе твою слабость, твое неумение постоять, выдержать до конца принципиальность!» И в тон, в согласье с последними словами Куропавина, сказал мысленно, отнимая руку: «И это, считай, предметный урок, — тоже полезно!»

И уже позднее ему пришло решение: с утра поедет по всем участкам, сам вникнет во все скрупулезно, до мелочей, чтобы доказательно, с фактами опротестовать решение бюро, даже если для этого потребуется выйти в ЦК.

С утра в этот день он и был на ногах, объезжал участки и рабочие места, от которых во многом зависела судьба прежде всего пуска шахты; встречался с людьми, разговаривая, записывая, в чем могли на тех или иных участках обойтись своими силами, что называется, выпутаться, а без чего — хоть кричи, дело застопорится, не сдвинется с мертвой точки, сроки сорвутся, хрястнут яичной скорлупой. И вновь и вновь убеждался: правы они, разработав план, нет в нем «липы», нет неумеренного бахвальства — все можем, все по плечу, нет и иждивенческих настроений: запросить под план «с походом», выколотить лишку, — строгий, взвешенный до мелочей план. И прав, прав Куропавин, что по каждому пункту есть перенапряженье, очевидно желание обойтись своими силами, выполнить план именно «через не могу». Так в чем же собака зарыта? В обкоме не разобрались, вышло недоразумение? Или… не захотели разобраться, пожелали не увидеть эти очевидные и неоспоримые истины? Белогостев после возвращения из Москвы сделал поворот на сто восемьдесят градусов — рьяно стоит за шахту, за печь, — копытами бьет! Значит, не то, значит, против плана ему нет резона выступать? Так что же, против Куропавина?.. Ревность, что его обошли, неудобство от того, что поначалу был против шахты и печи, а теперь за них и, следовательно, надо забить, заглушить у окружающих в корне память о случившейся метаморфозе! Хотя можно было бы мужественнее, честнее: признать, что заблуждался, — люди откровенное раскаяние принимают открытым сердцем, без труда прощают и забывают даже самое неблаговидное. И вместе… Вместе с тем Белогостев, предлагая объявить Куропавину выговор, говорил о боли, о том, что с Куропавиным связывают годы совместных дел. Что ж, годы нередко и трансформируют отношения, случается даже, обращают друзей в недругов, самых лютых, непримиримых.

Так что здесь? Где то единственное и верное, что скрывается, подобно жемчужине, — разгляди ее, угадай, в какой она из сотен внешне ничем не отличимых морских раковин?

Ему, Андрею Макарычеву, эту загадку с Белогостевым еще предстояло разрешать.

Вернувшись к себе во второй половине дня, он заглянул сначала в приемную Кунанбаева, думая посоветоваться с ним, поделиться мыслями, роившимися, не дававшими покоя в эти сутки, однако Кунанбаева на месте не оказалось: уехал на завод к Ненашеву. Секретарь пояснила: «Оботуров что-то предложил новое строителям по «англичанке», Ненашев и пригласил Кумаша Ахметовича посмотреть на месте». Ах ты черт! И ему неплохо бы посмотреть — это все ведь в том самом русле, что его беспокоит, может подкрепить доводы, его позиции. И спросил секретаршу:

— Давно уехал, Марья Яковлевна?

— Часа два назад. Скоро вернется. А вас разыскивали из Алма-Аты. Товарищ Шияхметов. Просил позвонить.

— Что его интересовало?

— Не сказал. Заказать разговор?

— Да, пожалуйста, — согласился Андрей, перестраиваясь, но еще нечетко, в разброженности подумав: и хорошо, что Шияхметов звонил, не вчерашним ли бюро обкома интересуется? И плохо, если об этом, — он не только по существу точно, но и морально не готов ему ответить.

И, подходя к своему кабинету, уже определеннее ответил себе: лучше бы Шияхметов звонил о чем-нибудь ином!

Его ждали, и он тотчас начал прием, и довольно скоро в привычной, требовавшей полной отдачи обстановке прежняя разброженность рассеялась, из сознания выпало и то, что звонил Шияхметов, что Марья Яковлевна заказала разговор с Алма-Атой и что, пока неведомый, он все же предстоит.

От Макарычева ушел второй посетитель, и тогда задребезжал на углу стола телефон; сняв с дужек вилки трубку, Андрей Макарычев хоть и не очень близко, негромко, но отчетливо разобрал голос Шияхметова. После взаимных приветствий Андрей выжидательно затягивал разговор, не желая даже косвенно понудить секретаря ЦК — пусть сам начинает разговор, однако и Шияхметов тоже тянул неведомо почему, интересовался погодой, перспективой вскрытия рек, каким ожидается паводок на Тихой, Громатухе, Ульбе, и Андрей с холодком успел подумать: «Цветочки! Разговор-то, видно, трудный, потому и издалека…»

— Как бюро обкома прошло? Надеюсь, по-деловому, с пользой?

«Ну, вот оно! Вправду не знает, что там произошло, или хочет услышать твою оценку?»

— Пользы, по-моему, мало. Не удосужились члены бюро по-настоящему разобраться в представленных планах.

— Во-он как! — зыбко протянул Шияхметов как бы в неожиданном для себя открытии. — А у нас есть сведения, будто планы недостаточно продуманы, мягко говоря, наспех сделаны, — не так?

— Не так, товарищ Шияхметов. Вот с утра был на Соколинском руднике, вникал, разбирался, — думаю, все выверено, напряжено в планах. Прав секретарь горкома Куропавин: ставится расчет уложиться в сроки «через не могу». Однако без крайней, но необходимой помощи не обойтись.

— Так, так… — словно бы в некотором затруднении произнес Шияхметов, но, верно, решился на что-то, потому что энергичнее сказал: — Обком, Андрей Федорович, пересылает план сюда, к нам. И говорят, что комментарии дадут по каждому пункту.

— Комментарии, значит?.. Тогда и мы дадим свои, Закир Шияхметович!

— Пожалуй, интересно было бы…

На линии что-то произошло, возникли шум, трески, будто лопался где-то пересушенный пергамент, и Андрей Макарычев услышал забитый помехами голос Шияхметова — тот, стараясь пересилить трески, торопливо спросил: «А Куропавин как? Как Куропавин?» — и все оборвалось в трубке, в ухо дохнуло мертвящей тишиной.

Откладывая трубку, Андрей Макарычев в расстроенности — не удалось все сказать, ответить на последний вопрос Шияхметова — подумал, однако, с успокаивающей уверенностью: «Да нет, все он знает, проинформирован…» И увидел Матрену Власьевну, прикутанную, усталую, возможно, больную, и от неожиданности, что видит мать в кабинете, стыдясь, что недели две уже не заглядывал в родительский дом, а она зря не придет, — теряясь в окатных предположениях, суетливо поднимаясь из-за стола, спросил:

— Ты, мама?! Что случилось?! — И шагнул, боясь, что мать скажет сейчас что-то страшное, непосильное, продолжал на ходу: — Отец вроде работает, Гошка тоже… С тобой что?

Вблизи открылась и бледность лица матери, и встревоженность в глазах, источенных вокруг замысловато морщинами, догадался, что ей трудно стоять, и поддержал ее под руку, отметил: глаза ее налились натруженной красноватостью.

— Ох, сынок, со мной ништо, скриплю-от! Спину тока разламыват, еле-от поднялась.

— Что надо, — так Гошку бы прислала, с кем передала! Не сама бы!

— Деликатность, вишь ты. С постоялицей, Тимофевной…

— Что уж? По-моему, замуж выходит. За старшего лейтенанта. Сам тот сказал. Вместе они были у меня. Спасибо, что навела порядок.

— Вот то-то, што навела, да в другом-от не так! Како взамуж?.. Руки на себя наложила, в больнице-от теперя. Снасильничал тот жеребец, мерекаю…

— Как снасильничал, мама?! Не знаю, не понимаю…

— Не знаешь — как? — отстранилась Матрена Власьевна от сына в каком-то будто бы неудовольствии и опустилась на стул. — Буват. Шатун-от и есть шатун.

— Так она в больнице?! Жива? — Озноб, откуда-то из глубин подступивший, мурашил кожу Андрея, стянул сухостью губы. — Она в городской больнице, мама?

— Несь там… Где ишо? Бают, худа-от. Две недели ужо. А я-от поднялась проведать, да, видать, не справлюсь, не дойду.

Горячительность, теперь возникшая в голове, подстегивала, разгуливала мысли Андрея: «Чертовщина какая-то! Так, так все вышло?! Хотя тогда не понравилось, — без тебя «гости» в доме, но ведь… поверил. Поверил! Правду, сдавалось, выкладывал тебе старший лейтенант. Расставались, будто добрые знакомцы. Только она… Она странной показалась: бросилась, ушла, пусть и сдерживая рыдания. Но… мало ли почему? Мало ли… вот тебе и «мало»! Две недели уже. Две!»

— Вот что, мама, подвезу тебя домой, а сам туда, в больницу… Прямо сейчас!

Уже в коридоре, когда они повернули на лестницу со второго этажа, из приемной Кунанбаева выглянула Марья Яковлевна.

— Андрей Федорович, Алма-Ата опять на проводе!

— Потом, потом! Не сейчас! — на ходу, обернувшись, бросил Макарычев. — Скажите, сам позвоню.

Больных в душной, пропахшей лекарствами палате было человек восемь: узкие кровати сбиты вплотную, проход оставлен только между торцами; у окна единственная тумбочка, на ней и на подоконнике в коробочках, флаконах, пакетиках — лекарства. И там, возле окна, сырого, в слезливых потечинах, Андрей не сразу разглядел и узнал Идею Тимофеевну.

Раздраженье, недовольство собой подмывали его исподволь, мешали сосредоточиться, собрать воедино волю, а это было крайне необходимо сейчас потому, что не знал причин ее отчаянного шага, и потому, что думал: какая из него опора ей в такой час, если сам рассупонен, будто хомут на лошади у хозяина-ленивца. Неуютность испытывал он и от недомерка-халата, желтого, застиранного, с рваной дырой на правой поле, какой ему вручили у дежурного врача. Замаянная, полусонная женщина-врач извинилась — халатов нет даже персоналу, все сдали военным госпиталям, — сказала:

— Состояние неустойчивое, но, может, к лучшему, что вы пришли, — и смерила Андрея из-под очков безучастно, устало. — Знаете, не давалась, никак не хотела принимать помощь.

Шагнув в палату, в узкий проход между кроватями, в смятении думал, что-то он ей скажет, у него нет тех будничных, доходчивых слов, какие она произнесла тогда, в лесной избушке после бурана: «Можно вставать. Одежда просушена, чайник вскипел». Сейчас такие слова были нужны — он это остро чувствовал, — однако так и не найдя их, подступил к изножью кровати, на которой Идея Тимофеевна лежала, и увидел ее бледное лицо с растечной, обширной синевой под глазами; пристекленелые глаза были неживо распахнуты. Еще за миг до того, пока ему не открылось все это близко, в неярком свете, проступавшем через мокрое окно, он все же надеялся переломить себя, улыбнуться, теперь же понял: это было бы нелепо, кощунственно, и в сдержанности, негромко сказал:

— Здравствуйте, Идея Тимофеевна…

Она словно бы нисколько не удивилась его появлению, не выказала и маломальского интереса, не шевельнулась под байковым одеялом, живинка не тронула распахнутые, утяжеленно-остановившиеся глаза.

— Зря вы пришли, — с трудом разлепились ее губы, — дела у вас, да и вообще… Ни к чему все, Андрей Федорович.

— Спасибо вам. У меня такая чистота, аж боязно заходить! Теперь на целый год такого порядка хватит.

— Не велика заслуга. Долг платежом красен…

— Какой долг? Какой платеж? — с искренним протестом вырвалось у Андрея. — О чем вы, Идея Тимофеевна? Не надо так… — Он шагнул в оставленный узенький проход перед окном, присел на край кровати. — Я ничем и никогда не оплачу ту ночь на заимке… Поверьте! Виноват перед вами и не могу понять себя… Нужно время. И условия, верно, не такие, военные, — другие нужны!

Кажется, что-то дрогнуло еле приметное в ее глазах, — возможно, насмешливое, снисходительное, и губы ее пошевелились сначала беззвучно, потом Андрей услышал:

— В чувствах не разбираются. Если они есть, они диктуют… А вы не винитесь, говорила же, сама тогда пошла на это. А теперь и вовсе ни к чему все!

Она говорила тихо, с расстановкой, нисколько не оживившись, словно бы кроме разговора с ним в ней вершилась какая-то сокрытая, трудная работа и ей приходилось преодолевать, ломать что-то в себе с усилием, и она выдохлась, испарина дымчато проступила на меловом округлом лбу, и, закрыв глаза, она умолкла.

Что он мог ей ответить? Да и надо ли было вообще что-либо говорить? Спорить, убеждать? Она, как сказал врач, еще с того света полностью не вернулась… Какой ужас — с того с в е т а?! С того… Он только сейчас это понял и в затруднении, со стесненностью, вступившей в грудь, смотрел на нее, сознавая и свою чудовищную беспомощность, и нелепость положения, вызванного ее отчуждением, ее безразличием. «А теперь и вовсе ни к чему все!» Что она имеет в виду? Что стоит за этим? Придавленная, бередящая смута распирала его изнутри. А ты хотел другого, другой встречи? Но ты же знаешь, что с ней произошло. Знаешь. Впрочем, поздно стало известно… Еще бы! Тебе вообще ничего о ней неизвестно — по-человечески, житейски… Занят? Дел невпроворот? Война идет? Не криви душой, не мудрствуй! Ларчик открывается просто: происшедшее там, на заимке, ты после старался забыть, вытравить из головы, — ординарный, пустячный случай, стечение обстоятельств, схожее с непредсказуемостью столкновений всяких там астероидов, — произошло, приключилось и, как говорится, дальше — десятилетия, века́… Ищи-свищи! Катя?.. Она стоит, хочешь ты или не хочешь того! И все же как же грязно ты… и там, и тут?.. И каким презреньем, достойным и неотвратимым, тебя надлежит припечатать, — каким?!

Вопросы и укоры рвались из его груди и, возможно, даже из глаз — они слезились, их дергало болью.

— Уходите, Андрей Федорович, — сказала она, не размыкая век, чуть слышно. — Грязно… И не надо больше. Только не верьте тому «гостю»: не нужен он мне. Какой-никакой муж есть, законный, не знаю, жив ли? Так что…

Он поднялся, чувствуя, что смятенье, с которым вошел в палату, хлесткие самобичеванья выхолостили его, обессилили, и, с каким-то отдаленьем подумав, что женщины, лежавшие в палате, верно, прислушиваются к их разговору, и с горьким наплывом, заполнившим голову — она гонит его, не хочет видеть, и она сказала и о «грязи», и о старшем лейтенанте, и, выходит, мать права, права — гнусное там произошло, — он, глядя в ее бледное, с сомкнутыми глазами лицо, рвущимся голосом выговорил:

— Нет, я приду, буду приходить, Идея Тимофеевна.

Ответом ему было суровое, как бы окаменелое молчание в палате.

##### 2

Смешным и чудаковатым представлялся Улога Косте Макарычеву. Откуда-то из-под Одессы родом, «селянин, колгоспник», он, когда надо было ему, а может, когда хотел выразить сокровенное, переходил на украинский язык, на русском же употреблял невероятные обороты, сногсшибательные словосочетания, — в отряде посмеивались над ним, даже бойцы-украинцы вышучивали его, а Улога, казалось, обращал на все это «ноль внимания». Если случалось заводить разговор об Одессе, где Улоге довелось быть всего один раз, он щелкал языком, говорил: «Ото мисто — народу як гною!» И переходил на русский: «Когда я имел там быть, тож страху натерпелся! Ну, думаю, форменный каюк тебе, Гриня! Авто задавлять, по ножкам трамвай, что ножом, прокатит».

И, однако, после того боя, переплета, в каком оказался отряд, попав негаданно на минное поле, Костю тянуло к Улоге, прибывшему в отряд с очередным пополнением всего недели за две до операции «Мост». Тогда, после их броска к замолкшей немецкой пушке, Костя лишь мельком вновь подивился реакции Улоги: с виду нерасторопный, вяловатый, он, как и в том случае, когда достал очередью пытавшегося спастись, убежать из ровика немца, уже спрыгнув в ровик, опередил раненного взрывом их гранат другого немца, тот из-за щитка, от колеса орудия силился подняться с автоматом. Кинувшись, Улога сбил его прикладом, пробормотал: «Ну шо це ты, чоловиче, не треба так! Тихесенько, кажу…»

Пушка оказалась «крупповкой», и Костя повернул ее, еще теплую, с горячим казенником, и они прямой наводкой стали расстреливать из нее другие пушки, бившие слева, по-прежнему в сторону поймы, и расчеты у орудий, не понявшие, что их расстреливала собственная же пушка, возможно, предположив, что неведомо откуда прорвались русские, в панике галдя, начали заводить тягачи. А вскоре там затеялась ружейно-автоматная перестрелка. Выходит, товарищи по отряду устремились вперед. И Костя дал автоматную очередь по прицелу, казеннику — не оставлять пушку вживе.

Все же к утру они пробились, вынесли раненых. На своей территории их ждали, быстро приняли раненых в медсанбат, а их сопроводили в ригу, — уснули они на соломе вповалку мертвецким сном.

Разбудили поздно, на завтрак: привезли походную кухню, установили за ригой, и, получив по котелку рисовой с мясом каши, они опять скрывались в риге, устраивались на соломе, ели, хмуро и осторожно озираясь на товарищей: по прикидке, на глаз, выходило — почти ополовинилась группа. Явился откуда-то Шиварев с командирами — свои были в белых маскхалатах, чужие — в полушубках, сам майор успел переодеться, тоже в полушубке, затянут ремнем, пистолет на боку. Остановился, слегка возвысил голос, чтоб услышали в придавленном, сжатом сумраке риги:

— После завтрака, товарищи, построение! Личный представитель командующего прибыл, в штабе фронта высоко оценивают нашу операцию. — И пошел на Костю Макарычева, уже доедавшего свою порцию, и Костя, отметив боковым зрением — потянулась сюда вся свита, — не глядя, постукивал алюминиевой ложкой по днищу котелка: выскребывал остатки каши. Остановившись и оглядев командиров, привлекая их внимание, Шиварев сказал: — Вот боец Макарычев — один из героев операции! — И, стягивая двупалую байковую рукавицу, протянул руку смущенно поднявшемуся Косте. — Ну, алтаец-сибиряк, за бенефис немецким батарейцам спасибо! — Взгляд его, сузившись до струны, казалось, на миг заглянул куда-то глубже, за Костю Макарычева. — Не ошибся, выходит… Будешь награжден!

Держа перед собой котелок, не сообразив, что его, вставая, надо было оставить на соломе, Костя под взглядами командиров от слов Шиварева, сказанных во всеуслышание, ощутил, как липкая, сыроватая лента легла на позвоночник, — кивнув на Улогу, сидевшего вполоборота на соломе, угрюмо сказал:

— Не один, товарищ майор… С Улогой-от на пару!

Зыркнув скуластым, сейчас каким-то темным, верно, от зарослости лицом и будто лишь заметив командиров, Улога завозился, проскрипел со знакомой ленцой, ровно бы подумал про себя:

— Та на що воны мэни потрибни, ти блескучи штуки…

И мешковато, во всех доспехах, с ППШ на груди, поднялся; отвернутые уши шапки с тесемками торчали в стороны, будто у пса-дворняги, застигнутого врасплох.

— Вот орлы! Так просто смотрят на свое геройство! — отозвался скорее с оттенком неудовольствия Шиварев, обернувшись к командирам, и, помешкав, предложил бойцам: — Садитесь, заканчивайте завтрак.

Командиры ушли. Синевато-белая полоска света, косо упавшая от проема двери по соломе, необъяснимо раздражала Костю Макарычева, возможно, своей резковатой неестественностью, будто была нарисована неумело, аляповато. Опустившись на солому в этом коснувшемся раздражении, неопределенном и будто мутившем, отворачиваясь от света и от котелка, где еще, должно, были остатки каши — желание выскрести, «вылизать» у него напрочь пропало, — он глазами уперся в Улогу, освещенного как бы синевато-белой глазурью. Автомат уже лежал возле него на соломе: развязав тесемки маскхалата, Улога расстегнул и телогрейку, дотянулся к котелку и степенно, наслаждаясь, принялся доедать кашу, поскребывая ложкой по жести — негромко, деликатно. Почудилось: явись сейчас немецкие автоматчики и обстреляй, начни бомбить ригу самолеты, Улога не сдвинется с места, не оторвется от котелка. И будто с ощутимым ударом тупой стрелы Косте пришло: «Так ить он што те тамбовчанин! Тамбовчанин Кутушкин». И то ночное раздражение Улогой перед броском на позицию немецкой батареи, скрытая, тогда еще не дававшаяся, но сейчас прямо обнаружившаяся связь — знакомое, разительное, как бы воплощение Кутушкина в Улоге, — все теперь встало на свои логические полочки, и Костя сидел не шелохнувшись на соломе, и терпко-зыбкая, с испариной, расслабленность овладела, придавила его.

Эх, Кутушкин, Кутушкин! Тамбовчанин ты…

Перед глазами вновь прокручивалась беспокойная лента памяти — скользило, вспыхивало прошлое.

### ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

##### 1

И, однако, несмотря на облегчения, какие несло лето, на душе Куропавина было муторно, неспокойно; мотался по селам, ютившимся вдоль Ульбы и ее притоков, в подсобный совхоз — подхлестывал, подстегивал: заложить урожай, обеспечить на зиму город картошкой, зерном, решал на местах проблемы — сохранения коров, овец, свиней. Каким ни благодатным выдалось лето, а зима, он знал, не мать, а мачеха, все равно придет, нагрянет. Возвращаясь из таких поездок в город, испытывал усталость, тяжесть в теле, хотя и был легким на подъем, скорым на ногу; сознавал, что больше от моральных перегрузок, вот от тех накатывавших мыслей: все же, все же собирались бить врага на его территории! А войне год, и фашист жмет, давит, — петлю на горло Ленинграда накинул, на Северный Кавказ прет, вот-вот отсечет от орджоникидзевских полиметаллов, а там, гляди, к Волге, Сталинграду рванет. Вести Совинформбюро тревожили, горючим камнем ложились на душу, растравляли, и он потом с трудом восстанавливал душевное равновесие, не отдавая отчета до конца в том, почему так, хотя жестко же и приходило: нет, не может, не может фашист поставить на колени! При всей своей опытности, присущем ему партийном и даже историческом чутье он не мог логически выявить: то ли это была изначальная вера, убежденность, которым трудно, даже невозможно дать объяснения, — живут они — и все, то ли ему так страстно этого хотелось, оттого стирались, размывались грани в представлении желаемого и действительного.

…Войдя в приемную, кивнув секретарше, Куропавин уже начал было, прежде чем пройти в свой кабинет, фразу: «Ольга Ивановна, прошу пригласить заведующих…», имея в виду, что сейчас проведет ежедневную летучку, выявит, что сделано за день, какие возникли проблемы, наметят задачи на завтра, но по чуть приметному движению головы Ольги Ивановны уловил: в приемной, верно, кто-то ждет его, и обернулся. У самой двери, на крайнем стуле (потому Куропавин и не заметил сразу) сидел человек в поношенном полинялом обмундировании, в заскорузлых, великоватых сапогах, в пилотке, казалось, прилегавшей непрочно, лишь для формы на непомерно крупной голове с щетинисто-жесткой седой шевелюрой.

— Здравствуйте. Вы ко мне?

— К вам, Михаил Васильевич, — упредила с ответом Ольга Ивановна, — ждет товарищ часа два. И Дмитрий Николаевич Ненашев звонил…

Как бы сквозь каменистые нагромождения, сквозь трудные думы больше просветилось крупное, массивное лицо посетителя, но Куропавин отметил, что черты лица у него добрые — с широковатым носом и спокойными лентами темных бровей; он торопливо поднялся, стеснительно сказал:

— Мне директор передал — вы хотели меня видеть? Не ошибаюсь?

По фразе, по тому, как она была построена, по мягкой, теплой интонации, неожиданной, как показалось Куропавину, он догадался — посетитель сугубо штатский человек, форма на нем случайная, одета по военной нужде, да и все теперь в коренастой, чуть оплывшей фигуре выказывало, что ему уже немало, пожил — лет под шестьдесят. Он, возможно, подумал, что сказанное им не дошло до Куропавина, поспешно представился:

— Профессор Захватов Пармен Григорьевич.

И Куропавин действительно в застопоренности, которая как бы до этого момента не давала еще возможности осознать, кто перед ним, выявить связь, думал: «Захватов, Захватов… А, та телеграмма: профессор, художник — и барабанщик!»

И следом в памяти высветилось другое… Он третьёводни рано оказался на территории завода, приехал, чтобы посмотреть, как возводят печь «англичанку», и в радостном опале остановился возле знакомых щитов: кто-то черной тушью на старом пожелтевшем листе, должно быть, ненужном чертеже, изобразил Гитлера клыкастым, с волчьей мордой, а в пасть ему из мульды двое рабочих в ватниках вливают струю расплавленного металла; у Гитлера вылезли глаза из орбит, шерсть вздыблена; в перспективе — шарахается воинство в рогатых касках. Внизу размашисто, но четко чьи-то стихи:

Спешил фашист скорей в Елец,
В Ельце нашел себе конец.
А нам не жаль для подлеца
Свинцовогорского свинца.

Рисунок показался не самодеятельным, умелым, понравился Куропавину, даже развеселил его, разогнал сумрачность на душе, и он, обернувшись, улыбаясь, отметив вроде бы притихлую смущенность Ненашева, сказал:

— Разделал! Разделал! Нет, здорово. Узнать бы кто, — идейка возникла! А, Дмитрий Николаевич?

Куропавин потом в суете дней забыл о своей «идейке», о просьбе, высказанной директору завода, и вот теперь — сюрприз.

— Да, да, конечно! Заходите! — оживляясь, вспомнив все, радуясь, что художник — человек солидный, что не ошибся, Куропавин, руками приглашая его к двери кабинета, обернулся к Ольге Ивановне. — Тогда летучка откладывается на десять минут. Мы тут пока, а уж потом…

В кабинете, усадив художника, Куропавин сказал, что видел его карикатуру, похвалил.

— Да, люди замечательные — рабочие! — чуть оживясь, подхватил тот, встряхнув большегривой головой. — Пока писал в конторке ватержакетного цеха, заходили, советовали. И насчет свинца — знаете, в глотку — настояли…

— Рабочий класс — он хозяин! — радуясь услышанному признанию, подхватил Куропавин, подумав: «Наверное, мало с простым народом-то общался!»

— Истинно, истинно!

— У нас-то как оказались, Пармен Григорьевич? Знаю, телеграмма о вас была… Извините, что сам тогда не мог с вами поговорить, но мне доложили — теперь в клубе художником?

— Да, да, спасибо! Товарищ Портнов приглашал, все быстро разрешилось, так что замечательно… А вот ехать некуда, так что в вашем городе.

— Издалека к нам попали?

— Из Киева… Семья там… — Захватов посумрачнел, пожестчало доброе, в складках лицо, кадык скользнул над отложным воротником гимнастерки, и он с глушинкой после паузы продолжал: — Я перво-наперво по древности… Иконопись. Реставрацией занимался много. Памятники древности. В мае, — кто знал, что так выйдет? — вернее, уже в конце мая, получил приглашение приехать в Москву, принять участие в реставрации замечательных памятников старины — Василия Блаженного, Иоанна Великого… А в самый канун войны свалился, угодил в больницу. И войну в Москве встретил. Вышел, хотел прорваться домой, к семье, но под Брянском не пустили, повернули назад… В Москве войной все дышит: светомаскировка, воздушные тревоги, налеты, мобилизация… Записался в ополчение. Под Бородино в первом бою ранило — мина, кажется, мягкую часть ноги вырвало и вот левую руку зацепило… Не действует. — Он чуть пошевелил пальцами, белыми, неживыми. Вздохнул, упрямый, нездешний взгляд вперился в стол мимо Куропавина. — А вот семья — жена, дочь, внуки — под немцами… Ах, замечательный Киев!

Сокрушенно большой головой поникнув, будто ему нелегко было ее держать, замолк. Давая передышку Захватову — пусть успокоится, остудится, — Куропавин позвонил Ненашеву, сказал, что как раз разговаривает с художником, поинтересовался, нельзя ли пристроить на питание в рабочей столовой.

— Где и так много, один лишним не будет, — густым баритоном отозвался Ненашев.

— Что вы? Что вы? — стеснительно и обескураженно замахал профессор. — Я вот думал, если бы туда работать…

— Есть замысел, Пармен Григорьевич, — сказал Куропавин, закончив телефонный разговор и взглянув на профессора.

«Идейка», которая тогда при взгляде на карикатуру возникла у него, была простой: и такое, сатирическое, оружие пустить в ход — на заводе, на рудниках, в городе; он и высказал ее художнику. Заведующие отделами уже подходили по одному, рассаживались на стульях вдоль стен — порядок этот был заведен «железно».

— А темы сами придут, Пармен Григорьевич, да и народ подскажет — знаете, столкнулись уже.

Сидел Захватов по-старчески придавленно, не замечая, казалось, что входили люди, и под лентами бровей в глазах его, усталых, с воспаленной краснотой, что-то вмиг вспухло, набрякло — Куропавин съежился, подумав, что это слезы, но они не выливались, верно, так случалось не впервые; с усилием, толчками тот выдавил:

— Киев под ним, Ленинград блокадой душит, Кавказ топчет, к Москве подступал, теперь — Сталинград, а вы о таком…

— О таком, именно! — подхватил Куропавин, теперь понимая, что Захватов подавлен, возможно, изверился, надломился. Чувствуя, как взыгравший протест словно бы открыл в глуби какую-то заслонку, Куропавин в искренней вере, которой в ту секунду не существовало альтернатив, возбужденно заключил: — А разгром фашистов, Пармен Григорьевич, победу нашу будем вершить любым оружием, всем, что у народа есть, в том числе и вашим — изобразительным!

И то ли почувствовав неловкость, запоздалое раскаяние, то ли уловив, что время беседы истекло, Захватов выпрямился, оглядел отгоревшим взглядом двух или трех вошедших в кабинет — теперь глаза его были притушены, но в следующий миг слабый интерес прожег этот налет.

— Я, правда, собирался посильным делом на заводе… — Он чуть ловчее, как показалось, поднялся со стула. — Но если считаете, так должен помогать народу, державе, — к услугам… К услугам! — повторил, чуть воодушевляясь.

Чистой и светлой отдушиной отложилась у Куропавина эта встреча.

##### 2

С поездкой в Новосибирск, против ожиданий, решилось просто. А поначалу, когда родился этот замысел на заседании бюро горкома, — об «оборонниках» Новосибирска, их работе, новаторских починах гремело радио, писали газеты, — думалось, что не отпустит Белогостев, не согласится, и оттого Куропавин тянул время, не заговаривал с ним, не ведая, как подступиться, ибо хорошо знал нрав секретаря обкома: не выгорит с первого захода, заартачится тот, считай, идея похоронена — дважды к одному и тому же не любит возвращаться. На сей счет даже бытовала грубая поговорка: «Сразу не вскочил, второй раз — не пробуй!» Должно быть, тот считал ее отвечающей вполне духу крутого военного времени, когда деликатничать, особо разбираться недосуг, надежнее и проще обходиться, пользуясь командирской решительностью, прямотой и резковатостью, — Белогостев именно эти методы, подобную практику чтил, заметно больше брал на вооружение: реже теперь собирались бюро, совещания — обходился директивами, телеграммами, звонками; в голосе его, скуповатом, с ленцой, была густота, жестковатая безапелляционность. В ход пускал чаще и военную терминологию — со смаком, щегольским довольством кидал слова: «наступление», «бой», «отход», и в общем — Куропавин иной раз с удивлением ловил себя на мысли — к месту, хлестко выходило такое у Белогостева, ничего, как говорится, не скажешь.

В тот день, уже поздно вечером, Куропавин вернулся с «Новой» расстроенный и подавленный: проходка слепого ствола шахты продвигалась туго, за неделю, какую не появлялся здесь, разъезжая по району, казалось, даже застопорилась на точке замерзания. И будто Мамай прошел: непролазная грязь, все разбросано — лопаты, ломы, кирки; две старенькие лебедки по самые барабаны увязли в жиже; брезентовка, резиновые сапоги, какие нашли в бытовке для Куропавина, были заляпаны, в ошметьях, тянули книзу; от сырости, затхлого духа перехватывало горло. И как ни кипятился поначалу Куропавин, обрушив обвинения на начальника рудника, упрекая в бездеятельности, но после, в какой-то миг, взглянув на сморщенное, опалое, горько-расстроенное лицо Сиразутдинова — тот смаргивал красноватыми веками, будто хватил пилюлю, противную, вяжущую, и никак не мог ее протолкнуть в горле, — казалось, наткнулся на стену, на препятствие и оборвал себя, испытывая неожиданное состояние виноватости и оттого, должно быть, бессилия. Обстановка возникла настороженно-примолклая: все, кто был, не решались нарушить ее, и растянувшаяся затяжка больше усугубляла гнетущее неловкое состояние. Заговорил Сиразутдинов, стал объяснять, что дело это шахтостроителей, а строители ему не подвластны, но вместе с тем начал и оправдывать их: мол, делают главное — проходят горизонты, надо добираться до богатой руды.

— А возможности — известны, — заключил он, — хвост вытащим, нос увязнет, и наоборот.

Куропавин уже теперь, припомнив все это, подумал, что Сиразутдинов после сам виноватился, хотя, как говорится, ни за что ни про что — должно, из солидарности, желания сгладить страдания его, Куропавина, — и, вздохнув, ломая свое подавленное настроение, позвонил в обком: авось Белогостев на месте, пойдет навстречу, подкинет, перебросит шахтостроителей с Крутоусовки, Зыряновки.

От неожиданности, что секретарь обкома ответил сам, без посредников — думал ведь, бабка еще надвое сказала, на месте ли, — Куропавин не мог начать сразу разговор, — молчишь, нем, бросит трубку, и все! Сглотнув песочную сухость во рту, принялся объяснять, что делается с «Новой», трудности строительства, перечислял, чего нету — людей, материалов, труб, железа, механизмов… И по мере того как молчал на другом конце провода Белогостев, у Куропавина с каждым словом вызревал протест в душе — зря, зря пустое дело затеял. И без энтузиазма, а так, с постной безнадежностью, выложил наконец свою просьбу: помочь с шахтостроителями, перекинуть, может, с Крутоусовки, Зыряновки.

Нетерпеливо Белогостев прокашлялся.

— Будто там, в Крутоусовке, Зыряновке бездельничают! Взял — и все!.. Учись маневрировать, понял? Своими силами и средствами. На бюро дельные советы давали… — И шумно выдохнул в трубку. — Ты мне другое — темпы выплавки свинца… Сводка передо мной. Топчетесь на месте, а войну выигрывать надо, — не в бирюльки играем. Вот и скажи: какие резервы думаешь ввести? Пока «англичанки» и «Новой» нет?

«Маневрировать, резервы…» — огнисто, мутя сознание, крутилось в злой запальчивости у Куропавина, даже сравнение пришло: будто пороховая хлопушка, зажженная, вертелась на земле, сердито гудя; он молчал, преодолевая тягостное чувство недовольства собой — сунулся, полез, в который раз получил по носу! Но тут же, как бы расталкивая душевную сумятицу, вырастая из копившейся злости, родилось: «Сказать, сказать…»

— Но на бюро и вы обещали помочь, не выговорами же только! Они не прибавят лебедок, металла, тросов…

«Дурак! Дурак! Сколько раз давал зарок — не лезть, не стучаться лбом, а вот неймется, нарываешься!»

Белогостев, казалось, ждал именно этих слов, прокашлялся, мягче, будто не желая сорвать голос, сказал:

— Ну, с выговором — придет время, снимем. А с помощью? Мулдагаленов и Исхаков разъехались на места с таким прицелом. — И помолчал. — Да, дошли слухи: подумываешь съездить к новосибирцам… Что ж, давай! Сами не можем увидеть резервы, так хоть займем, как говорится, у соседей… С массами надо работать, поднимать в наступленье — в этом ключ успеха. — И без перерыва, загустив бас, возможно, стараясь обратить все в полусерьезность, добавил: — Хорошо — в Новосибирск, а не в Москву или Алма-Ату, — гляди, не отчудишь, а? Бывай!

Только успели отозваться в трубке первые отбойные гудки, Куропавин попросил на станции Алма-Ату, Шияхметова; ему вновь повезло — отозвался секретарь ЦК по промышленности тотчас, и Куропавин, поздоровавшись и назвавшись, сказал:

— Я, Закир Шияхметович, с бедами и просьбами, как договаривались…

— Заявку только получили, считаем ее вполне обоснованной, скромной, немедленно будем выполнять, даже завтра-послезавтра кое-что отгрузим. Возможно, первыми — лебедки…

У Куропавина роилось в голове: «Какая заявка? Кто? Когда? Не обком же? Не Белогостев же?.. Интересно — кто?»

— Подтверждение сроков тоже получили. Спасибо за понимание. И о выговоре знаем, — мужественно снесите, идет?

— Да выговор — что? Пустяки! — с прорвавшейся наконец шальной радостью выпалил, Куропавин, запоздало поняв: наивно, несолидно ляпнул про выговор, но теперь он знал, откуда заявка, роенье в голове затихло.

— До свиданья, товарищ Куропавин.

— До свиданья, товарищ Шияхметов!

И опять после гудков Куропавин набрал номер — теперь уже местный, и, услышав знакомый, импульсивный, наполненный голос, чуть выдержав паузу, сказал:

— Что ж, товарищ парторг ЦК, вижу, и вы склонны чудить? Заметил еще тогда, по случаю с директором техникума Игошевым.

— Не понял, о чем речь, Михаил Васильевич? — отозвался неуверенно Андрей Макарычев.

— А я понял все. Только что разговаривал с товарищем Шияхметовым.

— А, так это не чудачество! Выполнение прямых обязанностей. Горкому — запрет, а я — личность независимая, парторг ЦК.

— Н-да, — на веселой подмывающей волне откликнулся Куропавин. — И независимому осколки достанутся.

— Кожа толстая — не пробьют!

В Новосибирске Куропавин пробыл три дня. Город оказался перегруженным людьми, эвакуированными предприятиями, культурными учреждениями и с трудом «переваривал» свалившийся вавилонский наплыв, через силу принимал, впитывал все новые и новые эшелоны: станки отвозили прямо на городские пустыри, ставили под открытым небом поточные линии, людей расселяли в палаточных городках, и горком партии осаждался беспрерывным человеческим потоком — Куропавину пришло и не вытравлялось, не исчезало из головы сравнение, будто в яви подсмотрел огромный муравейник с его поразительным, безостановочным движением, с неподвластной разуму закономерностью. На двух заводах, подперших корпусами берег могучей и вольной, разлившейся на километр Оби, — оба гиганта (на одном делали пушки, на другом обшивали в броню танки «тридцатьчетверки») ширились, строились, поглощая эшелоны эвакуированных станков, — Куропавин и разбирался, влезал в тонкости дела, в организацию соревнования, смысл и характер фронтовых заданий. Дребезжащий, позвякивавший резким колокольцем трамвай возил его к заводам мимо древних краснокирпичных казарм; у ворот, железных, с будкой-проходной, всегда кучился военный и штатский люд; он замечал — разъезжались половинки ворот, и четкие колонны красноармейцев вытекали на полевые занятия; бойцы — с полной выкладкой: винтовки, пулеметы, противотанковые ружья, минометные стволы, треноги, опорные плиты…

Вечером, перед отъездом, у Куропавина выкроился час времени, и он, прежде чем взять свой фибровый чемоданчик, отправиться на вокзал, повинуясь жгучему желанию, возникшему еще в первый день, сошел у казарм, сошел, разом ощутив волнение, беспокойность, к проходной подступил с отяжеленьем в ногах. Показав удостоверение дежурному, попросил соединить с командиром, думая в свое успокоение: «Ты вот даже разволновался — Павел здесь служил, а может, его и не знают: война, меняется все быстро, дадут, как говорится, от ворот поворот, и все. Ну и ладно», — отсек, стараясь взять себя в руки. Однако командир, которому Куропавин, назвавшись, объяснил, что у них служил сын, с нежданной обрадованностью и готовностью, хрипя от прокуренности, подхватил: «Помню, помню! Павел Михайлович Куропавин… Жду. Проводят вас».

Командир — стриженный коротко, под бокс, крупнолицый, с расплывшейся бородавкой на правой щеке. Он уводил отсюда свою воинскую часть под Москву. «Сюда и вернулся, — пояснил командир. — Просился после госпиталя на передовую. Приказали — готовить для фронта кадры. Вот и куем младших командиров и специалистов: пулеметчиков, пэтээровцев, минометчиков».

О Павле говорил хорошо, повторял: «Командир милостью божьей», но о судьбе его ничего не знал — Павла перед войной перебазировали на запад — и рассказал тоже немного: по последнему спешному коротышке письму. Уходил Куропавин душевно размягченный, довольный, что зашел, что не обманулся, поддавшись внутреннему неосознанному движению; не было и тени сомнения в том, что надо было зайти; отступила и та первая мысль, что могло быть хуже, мог уйти со свинчатым, растравляющим душу осадком. Командир отыскал и несколько фотографий: групповую, где были только командиры и среди них Павел; на тактических учениях — Павел с биноклем, в окопе; на семейном пикнике в красивой излучине Оби.

…В поезде, перед самым уже утром, в круто спертой духоте переполненного старенького вагона он и проснулся, вероятно, оттого, что стояли, — стояли давно, и от гуда, тревожившего, вторгавшегося властно в сонную некрепкую замуть. Еще не отдавая отчета, что делалось за тонкими деревянными стенами вагона, стараясь не потревожить плотно сбившихся внизу пассажиров, узлы и фанерные чемоданы, слез с верхней полки, с трудом пробрался по заставленному проходу в тамбур. И тамбур был забит скарбом, а наверху, на узлах, сидя и полулежа, спала семья, а может, и не одна: Куропавин отметил много детей, две или три женщины, седой, сухонький старик в мятом хлопчатобумажном пиджаке с порченой, видно, ногой — он лежал ниже всех, скорчившись, нога сведена под углом, остро натянув штанину, торчало колено, рядом приткнут самодельный, грубо смастеренный костыль. Ухитрившись, Куропавин отвел наружную дверь, протиснулся на ступени, держась за железный поручень. Было свежо, знобисто, возможно, так показалось со сна, после вагонной душности; однако дверь он прикрыл, чтоб не натянуло сквозняком в вагон, где спали люди, и увидел, впился глазами, из которых в один миг улетучились остатки сна: на полной скорости, через одну нитку путей, на которых стоял рядом с их поездом сборный порожняк, не снижая нисколько своего бега, проносился состав — всего три или четыре теплушки скользнули перед глазами, а остальное — платформы, и на них танки. Куропавин видел на том оборонном заводе, как одевали в броню «тридцатьчетверки», как они своим ходом выкатывались на погрузочный двор, формировались в составы, — дивился, радовался: литые, обтекаемые, сильные, красивые машины… Тут были другие. Таких не видел Куропавин, и в завороженности, напрягая зрение, ловил и общие контуры, и отдельные детали необычных машин, — они мелькали в ранней россвети: танки были мощные, тяжелые, ходовая часть — приземистая, пластающаяся и длинная; крутолобая башня точно бы в горделивой устремленности откинута назад, подсечена; короткий ствол пушки зачехлен, зачехлены и пулеметы. Что-то хищное, щучье чудилось Куропавину в могучих, грузных, неведомых ему доселе танках, и вместе виделись стремительность, напористость.

На какой-то миг тогда он до помрачения реально представил, как они, снятые с платформы, приведенные в движение, сильные, рвущиеся, несутся в атаке, давя, сметая вихрем на своем пути все живое и мертвое. И он почувствовал гул и дрожь земли, которые передавались ему от ступенек в ноги, — дрожь и гул, вызванные тяжеловесным, ускоренным бегом состава, перед которым словно бы все расступалось сейчас, пряталось, но услышал — кожей, телом — тяжко-неотвратимый, победный гул этих машин, уже идущих в атаку, в бой — там, на далеких степных просторах Приволжья…

Позднее, размышляя над увиденным, логически замкнув цепочку того, слышанного еще в сонной замути, он понял: таких составов на этой отдаленной, так и оставшейся для него безвестной станции прошло в это утро несколько — он даже полагал, не меньше трех.

По щербатой, выбитой «каменке» Куропавин подъезжал к горкому.

Возле палисада царила какая-то суета, входили и выходили люди, то и дело распахивалась входная, обитая рыжим потрескавшимся дерматином дверь.

Макарычев, землисто-серый, с напряженным взглядом глубоко провалившихся глаз, ринулся от входа к машине, сказал в напряженной сдержанности:

— Ищем вас… На «Новой» беда, Михаил Васильевич, бадья с породой оборвалась, Оботуров там…

— Что Оботуров?

Молчал Макарычев, казалось, его побелевшие губы не разжимались. И Куропавин понял: глупо, нелепо спросил; тотчас перед глазами размылись, растворились черты лица Макарычева, в груди же, будто налетев, сшиблись две незримые волны, и вырвалось:

— Что вы-то здесь все? Что, спрашиваю?!

И осекся. Завпромотделом, бледный и напряженный, в довоенном шевиотовом пиджаке, смаргивая под простенькими очками, подступил на шаг:

— Жена вас разыскивала — там что-то…

— После! — отсек, не дослушав, Куропавин. — В машину и — на шахту!

С той похоронки на единственного сына, с трехдневного срыва, когда, не отдавая отчета, бушевал, буйствовал, побил в доме посуду, когда его вызвали в горком к Куропавину, Оботурова как подменили: казалось, ничего у него, кроме цеха, дел в нем, не существовало — ни дома, ни жены Акисты, ни медвежьей охоты, харьюзовой страды, ни голоса — вязкого красивого баса, от которого позванивали, отзывались стекла:

Хлебом кормили крестьянки мее-еня-ааа,
Па-аа-аарни-ии снабжали махо-оо-ркой…

Сам Оботуров за этот военный год, вернувшись тогда из горкома и спрятав похоронку в бумаги, хранившиеся в жестяной коробке из-под монпансье, никогда не касался коробки, не тревожил похоронку как бы в заварившемся в нем священном страхе: старался не думать о своей трагедии, гнал от себя мысли о сыне Кешке, студенте-первокурснике, собиравшемся стать историком-археологом, а когда все же Оботурову не удавалось — наплывали, наваливались горючие мысли о сыне, — цепенел, терял рассудок, боясь, что вновь сорвется, перебарывал себя лишь работой до одури, изнеможения. В цехе ныне не только «латали и перелатывали», как называл такое Оботуров, ремонтируя оборудование для свинцового завода, аглофабрик, рудников, но делали корпуса мин, прессовали армейские котелки, кружки, начали точить и снаряды для пушек «зисовок». С началом этого военного года забот цеху, от которых и без того, по любимому изречению начальника цеха, «рабочий класс не жил, а существовал», прибавилось: варили скелет печи «англичанки» на свинцовом заводе, собирали, «кулемали» оборудование для проходки ствола шахты «Новая», — Оботуров измотался по разным местам, покидая цех, уходил домой вовсе редко. Люди удивлялись: как крепился, держался начальник цеха — уму было непостижимо.

И в это утро, еще по-темному подхватившись с постели, хотя накануне отыскался, пришел домой поздно — доваривали проходческий полок с направляющими для хода подъемной бадьи, сегодня и собирались, не останавливая надолго работу на шахтном стволе, поставить полок, — Оботуров заторопился. Поднявшись вслед за мужем, накидывая сатиновый халатик, зябко позевывая со сна, Акиста, вся плотная, аккуратная, будто утица, заспешила на кухоньку — покормить, попотчевать мужа чаем, как бы между прочим обронила:

— Поране бы вечером пришел, Тиша! Баньку у Савельевых истоплю, попарился бы, гляди.

— Не знаю, как удастся, — отозвался он. — Поставим проходческий поло́к, заладится, — может, и в баньку выйдет.

— Так чё, топить иль как?

— Топи! Не смогу, так сама попаришься.

— Мне чё!.. И так уж сама да сама хожу… Будто солдатка.

— Потерпи, Ксюша. Время какое! — думая уже о том, что предстояло ему, откликнулся он, не заметив обиды в словах жены, на ходу натягивая рубаху и шагнув в переднюю, чтоб ополоснуться под краном.

Второпях перекусив, он примчался в цех, обежал линии — «снарядную» и «минную», привычно и остро зыркая, безошибочно оценивая результаты ночной смены, интуитивно прикидывая их не только по той горе уложенных корпусов мин и снарядов в конце цеха на тесной площадке, именовавшейся складом готовой продукции, но главным образом по тому, что отмечал на рабочих местах, возле станков, сбитых столь плотно, что между ними приходилось с трудом протискиваться. И Оботуров остался довольным: штабели мин и снарядов поблескивали свежей расточкой, рябили донными кругляшами; их сейчас, с утра, отправят в начинку, поставят взрыватели — и готовы фашистам «гостинцы».

В конторке цеха он пробыл до пересменки, уточняя выполнение плана, подбивая результаты по всем позициям, обзванивая склады, терзая снабженцев, выколачивая металл, резцы, определяя задания дневной смене, бригадам, работавшим на разных участках в комбинате; отвечал сам на многие вопросы, с началом дня возникавшие во множестве, — звонили из управления комбината, с рудников, свинцового завода, даже с конного двора: мол, зима опять не за горами-белками, санный парк надо приводить в порядок… «Вот черти казанские! — пошвыривал любимым присловьем Оботуров. — Считай, середина года, а им полозья варить… Но молодцы, думают! Не на охоту идти — собак кормить!»

И начальник цеха по одним вопросам принимал решения сразу, отдавая распоряжения, пояснял, что и как надо сделать, по другим — определял сроки, выстраивал перспективу; потом плюхнулся на табуретку у застекленного стола, шумно выдохнул из широкой груди, будто кто-то всего раз тронул кузнечный мех, потер ладонью светлые, невысокие, как бы нехотя росшие на крупной голове волосы, потрогал зачем-то шею в узко-клиновом распахе рубашки, бесцельно уставился в угол конторки — в глазах невытравившаяся усталость, затверделая, будто спеченная тоска. Короткое, ненароком слетавшее забытье теперь случалось у Оботурова, и те, кто сталкивался с ним близко, замечали эту новую в нем черту, щадили его. И сейчас пожилой мастер Чеханов в засаленном комбинезоне, с неизменным набором ключей, метчиков, циркулей в нагрудном кармане, учетчица в цветной косынке примолкли, зная, что недолго это у Оботурова, сам и переломит себя, начнет «закручивать гайки». И тот, смазав широкой ладонью по лицу, будто стирая что-то невидимое с него, вскинулся с табуретки, сказал:

— Всё, Илья Данилыч! На день программа ясна. Я — на «Новую», до вечера с полко́м провозимся. После заскочу.

Проходческий поло́к, сваренный и собранный из разномастного металла — кое-что пошло сюда из лома, собранного школьниками, — «самодеятельный», как прозвал его Оботуров, ставили во второй половине дня. Проходчиков из ствола убрали, подняли в бадье на-гора, и двумя лебедками, в мехцехе же и отремонтированными, приведенными в божеский вид, медленно, с предосторожностями, опустили поло́к в ствол. Заглянувший через барьер Оботуров оценил: больше сотни метров. Выходит, пока не был здесь суток двое, проходчики сделали немало, вгрызлись на приличную глубину. «Молодцы, черти казанские!..»

После в бадье опустили Оботурова вместе со слесарями-монтажниками, и он сам в сумраке, откуда над головой, в дали дальней, открывалось круглое пятно свежего, чуть забеленного неба, все облазил, проверяя крепления, весь монтаж, установку направляющих тросов для бадьи, центровку раструба, и остался в стволе с проходчиками: посмотреть, как все станет действовать, хотя старший из монтажников сказал:

— Чё-от вам здесь, Тихон Иванович? Сами, што ль, не сладим? Не впервой.

— Знаю, сладите! Поглядеть, что к чему, надо: поло́к самодеятельный, с бору по сосенке собран..

— Да ить и лебедки старенькие. Латаные-перелатаные!

— Где латали? В мехцеху ведь!

— А то где ж, Тихон Иванович?

— Значит, будут работать. Где новые-то взять?

Бадью загрузили породой, и она поползла вверх. Судорожью работающей лебедки отзывались стены ствола; отдаленный и слабый гул втекал ровно, успокаивающе, будто свежий, прохладительный душ; пожалуй, лишь раздражал остаточный сладковатый запах невыветрившейся взрывчатки. И от разреженности воздуха, успокаивающей дрожи земли, от расслабленности, какую теперь ощутил реально Оботуров, он опустился на пол, на взрыхленную породу, прислонился спиной к стенке, смежил ртутно-тяжеловатые веки и, не обращая внимания на то, что проходчики готовились вновь встретить бадью, сидел отрешенно — исчезло ощущение, где он, зачем тут, на дне шахтного ствола.

И кто знает, быть может, таинственная судьба в извечно сокрытых своих поступках, готовясь свершить последний акт, как бы смилостивилась, отпустила Оботурову эти минуты святого и абсолютного покоя, забытья, а психика — вечный двигатель природы — по неведомым закономерностям и связям возбудила, высветила самое раннее детское восприятие и тем замкнула круг памяти.

…Отчего мать — он ее смутно помнил, только с годами жило представление: красивая, ладная была — часто рассказывала ему сказку про украденное солнце? А может, были и другие, но лишь эта заплуталась, осталась в детской хрупкой памяти?

…Пряталась ночь от веку в пещерах, оврагах, в подпольях домов да в амбарах, не могла, не смела глаз наружу показать. Только изворотится, выглянет, а день весело и недоступно гуляет по лугам, долам да лесам, ходит по дорогам, работу всяку правит — машины разные ладит, хлеб сеет, косит сено, дома строит, людей в работе радует. И те заодно с ним — всё у дня и людей спорится, путем делается. И над всем этим — солнце будто страж какой, все видит, все слышит, все знает, глядит, чтоб дню-то и людям хорошо да знатно было. Вот и злится ночь: только-то вздумается ей выйти из своей темени, разгуляться, как вон день, захочется покружиться по лугам и лесам, дорогам да людским весям, глаза уже выставит — авось нету на этот раз на небе солнца-сторожа? А оно тут как тут. Прижжет, присветит глаза ночи, в них и станет темно, ничего не видать. Вот взгляни-ко, Тиша, на солнце, а после закрой глаза, — что, темень, слепота сделалась? Правда ить? Так-то и у ночи. И отползет она, затаится в тех своих схронах, а сама лютует, злостью так и кипит, так и кипит, что те чайник! Времени-то у нее в безделии много, злость копится, выхода ищет: как перехитрить солнце да встать вровень с днем, тоже гулять, властвовать на земле? И поди ж ты, надумала. Заприметила она, что солнце к вечеру опускается пониже к земле, чтоб лучше усталыми-от за день глазами следить, что где; вот и решила — близко — набросить свой из черных волосьев силок да и выкрасть солнце, утянуть его, спрятать на той стороне земли… И сделала. И выкрала солнце.

Затревожился, засумрачнел, потемнел день — понял он, что лихо случилось. Кинулся искать солнце, бросился на ту сторону земли, еле отыскал бесценную пропажу, назад пошел. А пока он ходил, искал, ночь-от и вышла, вовсю разгулялась: чё ж, свободно ей теперь было! И приладилась с тех пор ночь — как день к вечеру — воровать солнце. Набросит волосяной силок — и туда, за ту сторону земли, спрячет солнце. И день убегает, чтоб вызволить солнце, утром вновь чтоб светило оно. А пока день занят вызволеньем, ночь и выходит, покрывает землю теменью, лень нагоняет да всё, почитай, усыпляет. И человек, выходит, не раз умирает: уснул — тоже на время умер. Так что смерть, Тиша, не страшна: хорошо — проснуться да солнце увидеть, вот радость…

И то ли пригрезилась сказка Оботурову, то ли реально слышал он голос матери, как слышал его во сне в те годы в сиротском доме, в приюте, только оборвали, смешали его забытье встревоженные крики рядом и гул, не тот, слабый, ускользающий, какой он слышал еще недавно, а грозный, с каждым мигом как бы спрессовывающийся грохот…

Подхватываясь на ноги, Оботуров в одно мгновенье понял: сорвалась бадья — должно, отказали тормоза, — летела, загруженная породой, сюда, вниз, раскачивалась, билась о стенки ствола и сейчас обрушится на трех проходчиков, прижавшихся напротив к стенке, или на него. Или на него… Глаза Оботурова высветили железный длинный крюк, валявшийся всего в метре на полу, и, кинувшись, схватил его, увидел: бадья над головой — сыпалась порода, грохот падения сдавил ушные перепонки. Прицелившись, думая только — попасть, зацепить за трос, Оботуров вскинул крюк и рванул бадью на себя.

И в последний миг ему почудилось: там, высоко вверху, где было недавно круглое пятно свежего, чуть забеленного неба, беззвучно вспыхнул, разлился желто-белый раскаленный свет, и даже не подумалось — молнией отозвалось — вернул, вернул день солнце…

### ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

##### 1

Зиму и весну, по-военному голодные, свинцовогорцы пережили, втайне подстегивая лето: поспеет всякая ягода на белках, пойдут грибы, ревень, а после черемуха, кедровые орехи, грузди — малость вздохнут, припасут всего впрок, на очередное зимованье, — поди знай, каким-то оно еще будет! Сначала дождались колбу́ — зеленую и сочную, ее ели, как выходило, во множестве присаливали в кадках: чесночным духом разило в эту пору не только чуть ли не от каждого встречного, но чудилось — им пропитан, настоян сам воздух в городе. Потом брали ревень, отыскивая его на каменистых откосах, в расселинах, рубили на месте, набивая мешки толстыми, будто палки, красновато-зелеными стеблями, запаривали в огромных чугунах — кисловато-пресный, вяжущий запах на подворьях держался устойчиво, не рассасываясь.

Но это было лишь началом. Позднее, в погожие и жаркие дни кое-кто уже выборочно стал брать малину, ежевику, кислицу, но однажды, будто со скоростью тока, растеклась по городу всевластная магическая весть: пошла ягода, и тотчас в предгорья, по ручьям, балкам и ложкам, в самые дальние распадки устремилось множество горожан с кошелками, плетеными корзинами, туесами — кто во что горазд, объединялись родней, целыми кланами, уличными порядками; в наскоро сколоченных отрядах выходило все больше женщин, ребятни — таким миром было веселей и сподручней. К тому же побаивались напороться — не ровен час! — на медведя: мечка с детенышами, матуха с пестуном могли и пошалить, задрать.

Тяжелая и одновременно шумно-веселая эта ягодная страда, длящаяся неделю-другую, и в былые, добрые, мирные времена приглушала, отодвигала на второй план самые разные людские невзгоды и беды. Она и на этот раз отвлекла горожан от забот войны, сняла с них на короткое время каждодневный давящий, непомерный груз.

Вернувшись под вечер в дом (должно, наведывалась к кому из соседей), Матрена Власьевна и принесла эту новость: поспела, пошла ягода.

— Ну, вот чё сужу-ряжу, Тимофевна, — возгласила она с порога своей постоялице, проверявшей тетради, пристроившейся в горнице на лавке у стола, — ягоды, да груздей, да орехов надоть присобрать: зимованье-от опять грядет! И затворничать, гляжу, хватит. Живым об живом думать, не помирать ложиться. Сама, когда надо, явица. Сговорились в аккурат — Машковы, Тулекпаевы, Ненашева-от Надежда Михайловна, Клавдия Цапина да ребятни скока — по ранью и к белкам! Гли, ишо прибавленье выйдет, — так-от цельный полк отправица! И мы, значица, все, окромя мужиков, пойдем… Счас и наведаюсь в сарай, туеса, кошелки пригляжу.

И, хлопнув дверью, ушла на подворье, суетливая, озабоченная, даже повеселевшая, будто вовсе не жаловалась с зимы на боли в пояснице, не прихварывала последнее время.

Справа на краю стола выросла стопа уже проверенных тетрадей: и летом кое-кого из учеников хотела подтянуть Идея Тимофеевна. В тот момент, слушая хозяйку, она взяла очередную тетрадь из приспалой стопки слева и ощутила — сократилась какая-то жилка в груди, отозвалась ноюще: на газетной обертке значилось — Макарычева Екатерина. Зимой та часто болела, не ходила долгое время в школу, слабо успевала по арифметике. Положив перед собой тетрадь и услыхав, кто будет на сборе ягод, Идея Тимофеевна невольно подумала: «О Косачевых, родне, не сказала… Разве не будут Евдокия Павловна и обе Катерины? Со старшей бы Катериной ни к чему встречаться».

И Идея Тимофеевна в приглушенности, с какой теперь воспринимала все окружающее, припомнила: Андрей все же сдержал слово, приходил к ней в больницу еще раза два, но она затяжно возвращалась к жизни, чувствовала, будто навсегда что-то треснуло в ней, надломилось, и когда он являлся в палату, сердце ее не отзывалось, не меняло утяжеленного, замедленного ритма. И хотя он, садясь на край кровати, говорил с ней, она тем не менее, воспринимала его туго, задержанно, точно слова достигали чувств сквозь ватный барьер, и потому, должно быть, не рождалось ни положительного, волновавшего бы ее возбуждения, ни резкого неприятия его — как тогда, в первый приход: полная и естественная невосприимчивость ко всему стали, как ей казалось, основой ее существования, альфой и омегой всего ее бытия. И он уходил, как ей представлялось, раздраженный и приниженный ее молчанием, глухостью, однако и это, возникавшее у нее потом как вывод, не затрагивало ее душевного строя, нисколько не отзывалось — даже малой струной. Ей было все равно, приходил он к ней или нет. В одно из своих появлений он больше рассказывал о делах, невероятных свершениях людей на пределе человеческих возможностей — о плавках на свинцовом заводе, круглосуточной беспрерывной работе на проходке шахты «Новая», как Петр Кузьмич Косачев отстаивает с бригадой в забое свою смену, а после — всей бригадой — на горизонты «Новой», в грязь, в воду, помогают шахтостроителям, выдерживают нечеловеческое. Обмолвился и о том, как в цехе Оботурова из металлолома, собранного населением, школьниками, делаются чудеса — сваривают конструкции для шахты.

А теперь вот Оботурова нету, похоронили: весь комбинат хоронил, и она ходила.

Должно быть, он хотел тогда ее расшевелить, открыть ей этими примерами — разгорячившись, глаза горели, смуглые щеки окрасились, проступил румянец, — сколь беспредельны человеческие возможности, велики и неизмеримы его жизненные силы, однако и это ей открылось позднее, когда его уже не было в палате, открылось бледно, бесчувственно.

Он ушел, она же, не провожая его взглядом, смотрела в серый, грязный, с обширными потечинами, давно не беленный потолок и услышала раскатистый, грудной смешок Анисьи-солдатки с крайней койки, уже оклемавшейся после неудачного аборта. Сама Анисья с откровенным цинизмом призналась: «Куды-от мне? Нагулянный-от? Несь, Матвею мому нужный? Спицей вязальной ковырять и зачала…» Сквозь смешок она и сказала, как только за дверью исчез Андрей Макарычев: «Чё воротишь нос-от, Тимофевна? Видный-от мужик! Гли-ко, за двумя устреливат! С Катьшей Косачевой ране мы-от в подружках хаживали… Дык уж чё? Не скажу, чё выйдет-получится. А то скажу, што война спишеть: мужиков побьеть — на скольких баб один будеть?»

Идея Тимофеевна не ответила ей. Промолчали и другие женщины: Анисью не чтили в палате, не ввязывались в ее никчемные, пустые разговоры — балаболит, и ладно.

«Эта сорока разнесет, не только Катерина Косачева будет знать…» — без отзвука в душе все же подумалось сейчас Идее Тимофеевне.

Нет, не было у нее ни малейшего желанья встретиться лицом к лицу с Катериной Косачевой, да и поход этот за ягодами, веселый, праздничный, неизбежное общение с людьми ей представлялись му́кой, серьезным в теперешнем ее положении испытанием — выдержит ли, достанет сил?

Она выписалась из больницы в теплый солнечный день; Ивановы белки с серебряно-снежными коронами на зубцах трех братьев, приближенные прозрачным, чистым воздухом, казалось), были рядом, протяни руку — дотронешься; возвышающаяся особняком Синюха, открытая, сбросившая свое ватно-мутное покрывало, величественно синела отлогой, четкой вершиной. Восходящие токи земли, струйчатые и парные, настоянные на щекочущих запахах лиственниц и лип, млевших в полуденье в прибольничном сквере, сладким дурманом взвихрили голову, и она, Идея Тимофеевна, непрочным после болезни усилием удержалась на больничном крылечке. Ее встречали Матрена Власьевна и дочь. Бросившись со всех ног, опережая Матрену Власьевну на дорожке, когда-то уложенной битым кирпичом, теперь выщербленной, Катя подбежала, обхватила за талию и только повторяла в горячей заведенности: «Мамочка, мама! Мамочка, мама!..»

И это было первым живым и тронувшим импульсом: какая-то нервная клетка щекотливо-ноюще, сквозь глухоту и инертность, казалось, навечно запечатавших ее душу, отозвалась: «Дочь, дочь, вот что у тебя есть…»

И, однако, в последующие дни, включившись в работу, в привычный, однообразный круговорот своих дел — две смены занятий, проверка тетрадей, определение материала и заданий на очередной день, короткий, мало восстанавливающий энергию сон вместе с Катей на одной кровати, — Идея Тимофеевна не испытывала того прежнего подъема, прежних взлетов, тех жалости и боли, радости и горя, что приходили к ней даже в самые худшие полосы ее бытия.

Да, в ней все приглохло: чувства ее как бы оказались прижатыми незримым грузом, и оттого окружающее воспринимала не близко, не душой и сердцем, — лишь сознанием, да и то не в полную высокую меру, а как бы вполсилы. И в какое-то время, теперь уж точно не помнила, размышляя тужливо и безразлично над своей судьбой, своим теперешним положением, Идея Тимофеевна пришла к выводу: выходит, можно жить, существовать и так — вполсилы, неярко, она приспособится к этому новому состоянию, останется в нем; в конце концов Катя, твоя дочь, не может расплачиваться за твои беды, твои грехи…

Матрена Власьевна не возвращалась из сарая в дом, и Идея Тимофеевна, не приступая к проверке тетради Кати Макарычевой, не раскрывая ее, тоже запоздало вспомнила: неделю назад сюда, к Макарычевым, заявился лейтенант, молоденький, белобрысый, отрекомендовался — из горвоенкомата. Сразу сделавшись будто отбеленное полотно, Матрена Власьевна, охнув, опустилась на лавку, в страхе остановились, остекленели глаза. Порывшись в планшете за пластмассовой прозрачной переборкой, лейтенант достал какой-то бланк и, переведя взгляд с Матрены Власьевны, в испуге сникшей у стола, на Идею Тимофеевну, спросил:

— Вы, кажется, Теплова Идея Тимофеевна? Мы вас разыскиваем. На ваше имя поступил денежный аттестат.

— Какой аттестат? Не знаю, — равнодушно отозвалась Идея Тимофеевна, подумав: «От Анатолия?.. От него?.. Но ведь ни слуху ни духу…»

— Аттестат на ваше имя от старшего лейтенанта Горина. Вот надо расписаться.

— Не знаю такого. Мне ничего не надо, — выдавила глухо Идея Тимофеевна и перехватила взгляд хозяйки, недоуменный, с еще не улетучившимся страхом.

Белесые ресницы лейтенанта беспомощно захлопали, будто крылышки бабочки.

— Не понимаю… Вы отказываетесь?

— Отказываюсь. Верните хозяину.

И, поднявшись, ушла из передней в горницу — занавеска, трепыхнувшись, закрыла дверной проем.

Сейчас слуха ее коснулись легкое громыханье, стук ведер, выходит, вернулась в сенцы Матрена Власьевна, что-то прибирала иль расставляла приготовленные к «ягодничанью» кошелки, туеса. Идея Тимофеевна вновь успела подумать: да, ни к чему ей с Катериной Косачевой встречаться, — дверь, скрипнув на петлях, открылась, боком вошла Матрена Власьевна.

— Ну, эвот, все и припасла! Всем миром с утра и к белкам, — объявила она вновь с какой-то веселостью.

…У дома Машковых в конце уличного порядка по теплой росной зорьке собралось народу немало — десятка два; обвешанные торбами, кошелками, корзинками, одетые по случаю в самую разномастную неприхотливую одежонку — потешная ягодная рать. Глафира Машкова, после смерти дочери притихлая и даже заметно скинувшая в теле, вышла одна: Анфис, «бабий командир», как и Федор Пантелеевич, редко объявлялся дома, пропадал на заводе, сын их, Тимофей, дружок Гошки Макарычева, тоже работал с отцом на загрузке, приносил в дом продовольственные карточки рабочего.

Увидела она и полную Агнию Антипову, письмоношу, обвешанную старыми корзинами, будто та собралась на рынок торговать ими. И мальцов прихватила: двое шныряли в толпе, мелькали белыми выгоревшими вихрами, третий держался за подол просторной юбки матери.

Подходили в ранней сумеречи еще люди, присоединялись. Ватагой двинулись напрямую — где улицей, где пустырями — за город, к прозрачно и таинственно синевшим в рани из-за непроглянувшего пока солнца белкам. И роса, обильно осевшая на траву, на цветы в палисадах окраинных домов, и свежесть утра, и ровная, не замутненная дымкой синева гор, с каждой минутой отчетливей проступавших величественной громадой впереди, — все предсказывало хороший день, удачу в ягодном предприятии; и в ватаге царили оживленье, подъем, двигались кучно и бодро, ребятня срывалась, взлетывала то и дело, будто стайка воробьев.

За околицей пошли круче в гору, по увалам, поросшим лиственницей, хлестким карагайником, кустами вербы; и Идея Тимофеевна, державшаяся в конце ватаги, поискала в какой-то момент глазами свою дочь, скорее без особой цели, и вдруг увидела ее короткое оранжевое платье — Катя мелькнула за кусты карагайника. Почудилось — с ней за куст шастнула и Катя Макарычева. С коснувшейся души смутой — Катя вряд ли одна — Идея Тимофеевна теперь уже стала высматривать в разбредшейся толпе Катерину-старшую, не замечая, что прибавила шагу, чтоб очутиться ближе к основной массе людей, и, наконец, со спины, угадала — она: в резиновых сапогах, в темной юбке, оголявшей белые икры; коричневый жакет, старый и вытянувшийся, висел на ней мешковато, полнил ее, однако на голове белый платок аккуратно и даже изящно стягивал волосы, концы-усики маленькими рожками торчали впереди, надо лбом. «Ну вот, не хотела встречи, а судьба, выходит, по-своему решила…»

То прежнее приглушенное состояние продолжало оставаться в ней, она жила им, и даже этот «ягодный выход», оживленный, отрадный для всех, скрасивший невзгоды бытия людей, не коснулся ее, она отправилась в горы по необходимости: все не иждивенкой быть, внести свою какую-никакую, а долю, и потому общий настрой людей ее не затронул, она и держалась особняком, и даже тот факт, что увидела неожиданно Катерину Макарычеву, вскоре забылся, вытеснился из пустовавших ее чувств и сознания, она после бесцветно подумала: «Ну и пусть, какое нам дело друг до друга, теперь тем более…»

Она в своей заглохлости не хотела даже подумать о том, какие новые испытания ей могла уготовить судьба, какие душевные, нравственные открытия еще ждали ее.

Уже далеко за полдень растекшиеся просторно по зарослям балки, которую Идея Тимофеевна не признала (лесистая, с солнечными, угретыми откосами, с широкими поясами-оторочками малинника и кислицы, — балка как балка), они группой и устроились на отдых, отыскав ровную затененную площадку под лиственницами. Рассеявшись по площадке, как бы растворенные в дымке, в ажурной кисее, занялись кто чем: одни лениво еще ели ягоды, набившие оскомину, другие выбирали из корзин сухие ветки, листья, третьи, улегшись на земле, попросту дремали. Прислонившись к шероховатому, замшелому стволу лиственницы. Идея Тимофеевна бездумно ворошила рясные гроздья стеклянно-красных ягод, выбирала обломки веток, нападавшие листья и услыхала, как кто-то назвал балку — Гоновая, и Идея Тимофеевна, еще не отдавая отчета, оторвалась от однообразного занятия, огляделась, словно ища, кто сказал, в сознание тоже нецепко впилось: «Гоновая?! Да, да! И похоже, и не похоже… Но тогда был снег, все, конечно, выглядело по-другому. Значит, где-то и заимка, и речка Громатуха рядом».

И словно бы отзываясь на ее мысли, Матрена Власьевна мечтательно сказала:

— Эва, рядом, десь, Громатуха. Воды испить-от… Да руки, ноги чё те из кедру вырублены. А итить надо!

И она в расстегнутом на груди залосненном влажном жилете, со съехавшим на затылок ситцевым платком, последним движеньем заколов в седые волосы гребенку, опираясь на корзину, стала вставать, но, негромко ойкнув, прикусив губу, осела на место.

— Вот те и пошла баба..

— Я пойду, пойду! — сказала Идея Тимофеевна, поднялась на отяжеленные, малочувствительные ноги. — Я знаю, где речка. Принесу воды. А вы посидите, отдохните.

И, взяв старенький, пусто громыхнувший чайник, пошла от временного стана. Она не понимала, почему решилась на это, почему какое-то внутреннее принуждение подтолкнуло ее встать, пойти, не представляла и того, откуда в ней та вера, будто знает речку, знает, где спуск в обрывистом каменистом берегу. Казалось, таинственное провидение вселилось в нее, руководило ею. Обходила завалы от старых порубок, разросшиеся колки кустарников, спутанно-прочных ягодников, и странно — довольно легко и просто, не задумываясь, сворачивала, выбирала ориентир по стволам деревьев и вскоре услышала явственно рокочущий шум воды, автоматически прибавила шаг. И все же разгорячилась, запалилась под жакетом, какой ей ссудила Матрена Власьевна, распределяя утром перед выходом каждому комплект одежки, на ходу расстегнула его, — живительная струя коснулась спины.

Рокот воды был ближе, доносился с каждым шагом внятней, и чудилось — он вливался, втекал от земли через ноги, обутые в резиновые сапоги, увлекал Идею Тимофеевну вперед, и она уже сама не понимала, что не шла обычно — срывалась на скорый шаг, и не душой, не сердцем, а кожей чувствовала какое-то ожидание, предчувствие какой-то важной и необычной встречи. На взгорке, должно быть, перед самым обрывистым берегом — рокот шел теперь явно откуда-то снизу, из глубины — плотный лес оборвался, и Идея Тимофеевна очутилась на открытом пространстве и поняла: совсем рядом, за сбитыми, крутобокими и замшелыми валунами с меловыми лысинами, — обрыв к воде. Остановившись и еще не повернув голову, она почувствовала: вышла к тому великану кедру, возле которого, как говорил Андрей Макарычев, тогда, в пургу, он и наткнулся на нее. И повела головой, обмерла. Ствол кедра, расщепленный, верно, когда-то молнией и изломанный, с двумя коленьями, сросшийся на изломах, заживившись коростами-нашлепками, был внизу, в комле, не менее чем обхвата в два. Из-за сломов, нелепо, культясто сросшихся, он весь представлялся раскоряченным, несуразным: та, вторая, отщепленная часть его, более тонкая, с обрубисто-короткими ветвями, согнулась книзу, потом за годы, выправившись, свилась кольцом, пошла вверх, и кедр оттого явственно походил на живого горбуна великана, отшатнувшегося от обрыва. Это ощущение подкреплялось и усиливалось тем, что ветви кедра, короткие и черные от времени, завершались редкими, но тугими метелками темно-зеленых и длинных игл; ниже комля обнажились мощные и многочисленные корни; одни из них, гладкие и толстые, врезались, казалось, в саму гранитную твердь валунов, сбитых по краю обрыва, другие свешивались в пропасть, изгибались и где-то ниже, омытые дождями, отшлифованные ветрами, тоже гладкие, вонзались в каменистый откос, поили нещедрыми соками земли изуродованный ствол кедра. И эти открытые, переплетенные корни, и редкие метелки из темных игл казались рубищами, рваной одеждой, чудом державшейся на плечах старца горбуна.

От этого первого ощущения Идея Тимофеевна ужаснулась, но что-то властное и упорное удерживало ее взгляд, приковывало к кедру, и она продолжала вновь и вновь разглядывать его — внимательно, все больше дивясь. Оказалось, что щетки игл не такие уж редкие, как показалось вначале, большие и пушистые, они ровно обсеивали кедр, сформировав его крону, хотя и не стрельчатую, привычную, а куполообразную, но аккуратную, сглаживавшую впечатление корявости, скрывавшую тщательно за ветвями и метелками изломы и наросты на стволе. Среди изумруда метелок на верхних ветках, будто обрамляя голову широким, почти сплошным венцом из черненого золота, сверкали шишки — литые, крупные, будто гири. Взгляд Идеи Тимофеевны вновь скользнул вниз: короткий толстый ствол, видневшийся из-под кроны, с почти шлифованной, не пошелушившейся, не растрескавшейся корой неожиданно представился могучим, красивым и молодым, а от гладких корней, прочных и сильных, будто отформованных из железа, вдруг повеяло такой неодолимой волей к жизни, что Идея Тимофеевна ощутила, как сердце ее мощно отозвалось, погнало давно забытыми токами кровь по жилам, обжигая, бередя чем-то новым и само сердце, и сознание…

Солнце в этот момент вывернулось из-за макушек деревьев, облило горячим расплавленным светом кедр на краю обрыва, и он заиграл, засверкал огненными потеками живицы, красновато-бронзовыми бликами коры, дробясь на лакированной глади игл, бездымно пылал, словно расцвеченный вмиг неведомым чародеем на веселом карнавальном празднике. И, завороженная, не отрывая взгляда от этого чуда, Идея Тимофеевна шептала пылко, в забытьи: «Да он же, он же — не кедр, он — живое существо… Он борется, живет! Его не одолеть никому и ничему, и он — красив в этой борьбе, в своей воле к жизни. А ты, ты!..» И как бы захлестнулась и этим виденьем, не остывавшим, не блекшим перед глазами, и этим новым, вошедшим в нее, распиравшим и точно бы отрывавшим от земли чувством.

Она и спускалась по обрывистому, каменистому откосу к реке, и после, набрав ломотно-холодной воды в чайник, выбиралась наверх и шла назад, к временному стану, где оставила Матрену Власьевну, других женщин, проворно, и похожая на тень летучая улыбка, сокращаясь, скользила по ее бледному, все еще отмеченному печатью болезни лицу.

Пожалуй, никто на площадке под лиственницами не заметил в ней перемен, лишь Матрена Власьевна, щуря острые в оторочке морщин глаза, отпивая степенно из чайника, сказала:

— Не вода-от, мед чистый!.. Така сладка-от у кедрача тока быват… — И притупила взгляд.

Уже по всему чувствовалось, что ягоду добирали: и разбрелись далеко, и перекликаться стали, и кое-кто, наполнив посуду, выходил из ягодников ниже, к зимнику, заросшему травой, группировались живыми островками, отдыхали. Однако ретивые да загребистые еще продирались настырно в самые непролазные кустарниковые сплетения, немыслимые крепи ягодников.

Идея Тимофеевна не заметила, как оказалась в числе именно таких ретивых: в новом настроении, с прибывшими, будто восполнившимися силами, она забрела в дальний от стана колок; ягода открылась нетронутая, крупная, рясная, и она скоро набивала просторный березовый туес увесистыми гроздьями кислицы, не замечая, как упорно углубляется в жесткий и упругий кустарник дальше. Она была в том новом состоянии, которое, явившись там, у обрывистого края Громатухи, возле кедра, и наложившись на прежнее ее состояние застопоренности, глухоты, хотя еще не осмысленное ею до конца, однако уже, действовало, активизировало ее, наполняло живой устремленностью.

Кусты ягод были высокие, плотные, и она видела перед собой только бесконечные гроздья, успевала их ловко срывать под корешок, опускать в просторный туес; она и не слышала тоже ничего, поскольку внутренние слух и зрение ее были властно сфокусированы на созерцании еще не устоявшегося, но уже происходившего в ней. В какой момент этот плотный незримый заслон прорвали посторонние звуки — она не помнила; словно кто-то огромный, сильный ломился сквозь кусты прямо к ней, и в воспаленном, подогретом сознании пришло: «Медведь!» Вмиг память спрессованно высветила все случаи, какие по дороге бабы выкладывали одна перед другой, — и в каждом медведи, сногсшибательные истории их вероломства, звериной хитрости. Показалось: бурое, огромное, шерстистое шевельнулось совсем рядом в опутанной плотности кустов, и Идея Тимофеевна, не отдавая отчета, ринулась вперед — что бы там ни было, отобьется кулаками… И она замолотила по чему-то, в первый момент непонятному, но живому, мягкому; вслед за тем в ошеломлении почувствовала подряд ответные удары по своей голове, плечам. Идея Тимофеевна еще ничего не успела понять, как тотчас женский голос в испуге срывисто зачастил:

— Кто тут?! Кто?! Кулаки-то распущать!.. — И то, бурое, живое, отринувшись, в удивлении произнесло: — Это как-от? Соломенные вдовы — и драться?

Идея Тимофеевна глазам не поверила: перед ней стояла, оправляя встрепанные волосы, Екатерина Макарычева. Все лавинно отплыло куда-то вниз, в ноги, и Идея Тимофеевна, в нервном потрясении, слезливостью отозвавшемся в горле, ойкнув, опустилась между кустами на размятую площадку.

— Медведь, думала… Простите, — говорила она, неудержно трясясь, и поняла: сейчас хлынут слезы.

И они хлынули, выливались из глаз легко, без боли, хотя нервное колоченье не исчезло; казалось, слезы скопились в ней за долгие месяцы ее морального недуга и теперь, будто освобожденные напористые потоки, лились беспрепятственно, с радостью, и в сердце ее, бившемся учащенно и наполненно, сталкивалось, плелось, тоже легко, и то пережитое, вынесенное ею там, возле кедра-великана, и случившееся только что — смешное, нелепое. И она, не стесняясь, пожалуй, на какое-то время даже забыв, что рядом Екатерина Макарычева и с ней все и вышло, плакала беззвучно, сидя на теплой земле, не замечая, что неудобно поджала ногу, что березовый туес лежал боком, из него просыпались ягоды.

Не заметила она, когда рядом опустилась Катя и, обняв ее податливое, еще встряхивавшееся мелко плечо, сказала участливо и сдержанно:

— Ну, чё уж плакать-горевать? Вроде как не только соломенные вдовы, но и соперницы. На роток людям не накинешь платок, вяжут в одно. И Анисья вон, на что уж пропащая, сорокой разное носит. А мы — бабы, бабы, судьба такая наша…

Глаза ее покраснели, налились слезами, и она тоже заплакала, но тише; скатились светлые дробины на щеки, побежали, оставляя мокрые полосы.

…Раздвинув кусты кислицы, Агния Антипова коротко ойкнула, увидев на земле сидевших в обнимку женщин, после, разгадав, кто такие, отринулась грузным распаренным телом, засеменила туда, под лиственницу, где отдыхала Матрена Власьевна.

— Чё-от скажу, Власьевна! — Глаза ее, округленные, горевшие нездоровым интересом, зыркали назад, в ту сторону, откуда явилась. — Я-от туды, ягоды темно, что ночью, да крупна, что те ранета, а они там, в обнимку, да слезами моются.

— Да хто? Чё мелешь, Агния?

— Чё «хто-хто»? Известно, Катерина да та — Тимофевна, учителка.

Выждав срок, стараясь осадить пыл Агнии, обратить все в обыденное дело, Матрена Власьевна сказала:

— Пушшай поплачут! Бабьи слезы, они… омоешься — и полегчает. Об войне плачут, Агнюшка.

И натруженно, кривясь от боли в пояснице, поднялась, стала переставлять корзины: скоро уж домой, вниз спускаться.

##### 2

Лагерь особого отряда майора Шиварева располагался в густолесье, на берегу тихой речки, заросшей тальником, камышом, кугой; вода в ней, казалось, не текла вовсе — маслянисто-густая, темно-коричневая, будто старая кедровая живица, и Костя Макарычев удивлялся по-детски, светился кроткой улыбкой: «Какая такая речка? Громатуха, Ульба — то да, а тут те курица, поди, пешком ходит, сапоги не захлебнешь!»

Второй день как отряд передислоцировался сюда; пятнистые камуфлированные палатки надежно скрывались под сомкнутыми наверху кронами деревьев — передовая где-то близко, и немецкие самолеты пошныривали, невесть откуда являлись, желтобрюхие, высверкивая, проносились над лесом; высоко, снежно белея, с подвывом гудя, зависала, кружила подолгу «рама» — коршун, высматривающий жертву.

Они, шиваревцы, знали: держать их долго не станут, коль стронули, подтянули к передовой, считай, день-другой и — поставят очередную задачу; пойдут они на боевую работу, пересекут с боем местного значения линию фронта — у Шиварева это называется «водой протечь сквозь врага, святым духом под носом проскользнуть». Оттого до изнеможения, до седьмого пота их учат, тренируют: ползать бесшумно, маскироваться, вживляться в землю, срастаться с ней, действовать финкой, малой саперной лопатой, прыгать, увертываться; приемам борьбы — коротким, мгновенным ударам, неотразимым, эффектным; стрельбе из разного оружия, своего и трофейного, в самых невероятных и неожиданных положениях и ситуациях. Инструкторы, неистощимые на выдумку, бесконечно изощряются, придумывая и верша чудеса. Быстрым пружинящим шагом обходя свои «владенья», вырастая то перед одной, то перед другой группой, наблюдая занятия, Шиварев щурится, теплеет смугло-строгим лицом, поводя выгоревшими просяными бровями, в довольстве покрякивает, случается, во внезапном порыве бросается на землю вместе со всеми, задорно, живо включается в занятия — Костя Макарычев и другие бойцы в завороженности не спускают глаз: ловко, точно все выходит у Шиварева.

На полевой гимнастерке майора, на левой ее стороне, сбито друг к другу, привинчены два ордена Красного Знамени, один из них отливал совсем свежим, нисколько не отускнелым золотом, блескучей эмалью — тоже предметное основание для тайной гордости своим командиром. И хотя теперь, выйдя из последней эпопеи, отряд, считай, наполовину пополнился новичками, бойцы знают, за что этот новенький орден прибавился у Шиварева. Впрочем, для Кости Макарычева эпопея тоже не прошла бесследно, и не потому, что ему тоже, как и еще нескольким товарищам, прикрепили пусть не орден — медаль, тоже новенькую, бело отсвечивавшую на гимнастерке, — «За отвагу».

…В лесу прозрачно-светло от дробившегося в ветвях и листьях солнечного света, будто попадавшего на битое, раструшенное по кронам деревьев стекло, и Костя Макарычев, после побудки выбравшись из палатки наружу, прихватив с собой по привычке вещмешок и автомат, на минуту замер, невольно зажмурившись, — глаза не сдюжили утреннего ярившегося света.

С вещмешком и автоматом, не думая, что все это можно было оставить, не тащить с собой, достать лишь полотенце да мыло, выданные накануне передислокации отряда, Костя отправился умыться к речке. Опыт ему подсказывал: выдадут с иголочки белье, портянки, вафельное полотенце, мыло, оделят пачкой хорошего табаку, раздадут пакеты с НЗ — считай, кончились тренировки, бесконечные отработки упражнений на «психологической» полосе — преодоления развалин, горящего сооружения, водного препятствия, лазанье по канату, спуск по веревке, стрельба навскидку, с ходу, преодоление колючих заграждений, рукопашная борьба, действие холодным оружием… И хотя обычно, в тех прежних ситуациях, Костя еще до объявления приказа и задачи пытался предугадать, что их ждет, что предстоит, — теперь же была какая-то отстраненность от предстоящего, более того, будто расплавленное и размытое этим блещущим, ярким днем, жило совершенно другое — ожидание, предчувствие, которое еще пряталось, не пробиваясь, не желая открыться, и Костя Макарычев, вразвалку шагая по хрустящим палым веткам, по мягко шуршащей подстилке из листьев, в сонной, не исчезнувшей из тела ленивости отмахивался от этого ощущения, наслаждаясь бездумностью.

Понизу было особенно светло и прозрачно, лишь выше, к кронам берез, осин и елей, томилась белесо-мраморная дымка, и лагерные палатки, разбросанные тремя отчетливыми высыпками, просматривались четко. Везде уже возникла негромкая суета, долетали приглушенные переговоры, редкие команды: должно быть, какую-то из рот собирали на завтрак к походной кухне. Впереди, на западе, гудело и ухало отдаленно и неразборчиво, словно это вовсе не отголоски боя, а бормотанья где-то далеко и сокрыто скопившихся во множестве выпей и удодов, — вершился безобразный бесконечный концерт, так не вязавшийся с блеском, ясностью летнего дня, дробящимися в бесконечной игре солнечными бликами. И, однако, от близости воды, острого и желанного предчувствия — сейчас умоется, по пояс ополоснется, круто взбурливая в радостной волне, — уже видя в проеме камыша и тальника зеркальный плес, Костя отложил вещмешок и автомат на зеленый взгорок, дернул ремень, перебрав защитные пуговицы гимнастерки, ловко скинул ее вместе с нательной рубахой.

Вода оказалась приятно обжигающей, и он, угнездившись на прелом, трухлявом пне, низко торчавшем у берега, пригоршнями окатывался, рассыпая вокруг иглисто сверкавшие брызги, в беспечном забытьи и удовольствии пофыркивая. Секунду отдыхал в расслабленности, зажмурившись, чувствуя, как приятно холодило кожу: быстро подсыхала, испарялась вода от тепла, летучего колебания воздуха. Не заметил Костя, когда за выступом кустов оказались люди; разговор поначалу не разобрал, хотя голос насторожил: он был знакомый — шиваревский. Раскрыв глаза, стараясь удержаться на трухлявом пеньке, повернулся, надеясь разглядеть за болотистым кочкарником, камышом и ветельником говоривших, однако ничего не увидел, но разобрал, о чем говорили.

— Можайское направление… — протянул кто-то. — Бои какие оборонительные были, а после и контрнаступление. Можайск, Верея тут близко.

— Верно, — согласился голос майора Шиварева. — Знакомые места. Выходить пришлось, правда, севернее. Трудно бывало, разобраться, где немцы, где свои… Помыкались.

— Ну и речка — заболочена, почти не течет!

— Среднеравнинная. Имя у нее — Шаня. Шатунья, вроде…

Будто вставили Косте в уши пробки, разом притемнилось, почудилось — в яркость и светлость, буйствовавшие вокруг еще секунду назад, невидимо добавили жидко разбавленных чернил, и Костя, уже не воспринимая сознанием, расслышал отдаленно последние фразы:

— Ты что собираешься делать, командир?

— Ополоснусь. Вода магнитом тянет, волжанин ведь.

Костя поднялся; как бы пульсирующая слабость наливала, отяжеляла ноги, и он, подойдя к оставленной у берега одежде, к автомату, приткнутому у вещмешка, стоял, разбираясь в своем чувстве, забыв, что надо было одеваться; он теперь не видел ни деревьев, пронизанных лучами солнца, ни палаточного лагеря, хотя глаза его были открыты, смотрели прямо перед собой. В них выдавилось, встало… Реденькое квелое утро. Туман то густо накатывал, то редел, и спуск к заболоченному берегу высоко затягивало, пеленало, вслед за тем — полог разрывало, возникал ближний в кочкарнике и ветельных кустах берег и противоположный — крутоватый, обрывистый… И цепочка немцев-конвойных — от риги, на взгорье, к отлогому берегу; овчарки, сидя на задних лапах у ног хозяев, визгливо позевывают, разверзая клыкастые розовые пасти. И Костя отчетливо вновь услышал, кутушкинский голос: «Спеши помалу. Подгадаем: бель как нанесет — в воду сразу. Лес недалече. Авось…»

Потом реально, до судорожи, ощутил, как в очередном наплыве тумана сполз вслед за Кутушкиным с кочковатого, топкого берега, в маслянистую, расступившуюся воду, холодный крапивный ожог молнией скользнул к сердцу, сдавил его.

«Шаня, Шаня… — шептали теперь губы Кости, слабо двигаясь, будто давний крапивный ожог не улетучился, еще жил в них, леденил. — Та самая речонка, где случилась погибель тамбовчанина… И твоя бы могла случиться тоже. Могла. И Верея, знать, недалече, слышал же. И там, в огороде, в земле, спрятанная винтовка, «эсветушка», — вот бы показать тому старшому Аржанову…»

Валковато, утиной походкой на коротких ногах выплыл из-за палатки Улога — с котелком, в пилотке, с белевшим кругляком медали «За отвагу», шмыгнул носом, поведя пшеничными бровями, остановился. Островатый большой нос сейчас показался даже не таким аляповатым на его лице.

— Шо, сибирячок, закручинився? Яка думка? У одесситов, когда сбираются, ну там, выпивают, случай какой, так байка-тост есть: «За против тех, кто нам мешает жить…» Мабуть, и ты за против тех?..

Что-то смешливое было во фразе, в своеобразной интонации, подчеркнутой дискантом Улоги. Костя в другое время определенно посмеялся бы, подъелдыкнул насчет бабьего голоса Улоги и всяких там чудных одесских штучек, но теперь появление его сработало странно: Костя, отгоняя наваждение, в задохе, вызванном пригрезившимся, волнуясь, заговорил:

— Слышь-ка, Одесса, такое тут… О тамбовчанине, дружке по несчастью, толковал тебе, как геройски погиб, ну, овчарку придушил там, горло ей перегрыз… Так речка-от самая та, слышь-ка, Шаня!

Присвистнул Улога, маленькие серые глаза сузились, переступил, будто попрочней хотел встать; котелок звякнул дужкой, и этот звук успокоительно отозвался в сознании Кости, а Улога, показалось, нарочито шмыгнул носом, скосился, протянул:

— Не вмер, так змерз… Ото планида!

Костя чувствовал — отпускала, рассасывалась в теле давящая столбнячность, и, не обращая больше внимания на Улогу, принялся одеваться: ему явилось твердое решение. Стянув ремень и приладив пилотку, вскинув на плечо вещмешок и автомат, пошагал к ветельному кусту, в сторону неразборчивых голосов.

Шиварев был в воде, стоял по пояс, пригоршнями набирая воду, окатывал себя — с мускулистых широких плеч сбегали лаково-светлые ленты, разбивались брызгами. Оглянувшись на выступившего Костю, перестав окатываться, Шиварев секунду глядел, потом с дребезжинкой в голосе, верно, от речной прохлады, спросил:

— Что, сибиряк? Из штаба? Разыскивают?

Надо было объяснить, и Костя сделал к берегу несколько шагов, будто думая, что не услышит его Шиварев.

— Такое-от дело; товарищ майор, — язык с трудом повиновался. — Старший лейтенант Аржанов допытывался про винтовку. Вот, прошу…

— Не пойму, Макарычев! В толк не возьму… Постой!

В мокрых, прилипших к телу трусах Шиварев вышел на берег, осторожно ступал по траве, вминая ее в податливую землю; выбритое, волевое, с прорезями от ноздрей к углам рта лицо в бисеринках воды. Воткнув палец в ухо, сверля там, кривясь, — должно, попала вода, — сказал:

— Давай, чего там у тебя!

— Говорю, «эсветушка», что Аржанов допытывался, так недалече, в Верее, на огороде прикопана. Так на душе-от маета, да и память про тамбовчанина, — взять бы…

— Но туда-обратно верст сорок! — отчеканил Шиварев, отдернул палец и теперь, упершись иглистым взглядом в Макарычева, что-то соображал.

— К ночи-от обернусь, чего уж… — настаивал Костя, в сжатости думая, что Шиварев откажет.

Подошел комиссар — смуглый и сухопарый, тоже в прилипших трусах, из-за плеча Шиварева сказал:

— Хоть и не до конца, командир, понял, но дело идет о чести, кажется, и памяти… Об оружии, товарищ боец, так?

— Так точно!

Погасив в глазах иглы, разгладив кожу надбровий, Шиварев отмахнул узкой, но сильной ладонью.

— Давайте! В двадцать ноль-ноль быть на месте. Дорогу уточните по карте.

И пошел к сложенной одежде.

Из-за куста вербы, теперь разросшейся, зеленой, Костя выступил, испытывая странную робость и слабость; и сердце его колотилось, отбивая с резиновой жесткостью по ребрам, и чудилось — вот обернется назад, и, как тогда, возле куста — Кутушкин, неспешно перематывающий раненую вздутую ногу… И Костя несмело все же покосился назад — увы, чуда не открылось: кусты слегка трепетали продолговатыми листьями, то отблескивая лаковой зеленью, то серебряной изнанкой — сонно и равнодушно, будто не был этот куст свидетелем их последней с Кутушкиным остановки, а затем и беды в том сарае, с бельмом-оконцем, с прогнувшейся по матице крышей. И изгородь на огороде та же, хотя пообрушилась — валялись корявые сбитые жердины; и коленчато-кривой столбик стоял на месте, и огород был перекопанный, что-то уже росло, свежо зеленело. Костя знал, что немцев нет, однако невольно озирался, направляясь к столбику, и сердце в груди рвалось, билось, будто птица в силке; подступил, присел на корточки возле столбика. А вдруг ничего нет, побывали до тебя, умыкнули «эсветушку», чё Шивареву скажешь, глазами-от как взглянешь? Не дни прошмыгнули — осень, зима, весна пролетели. Всяко могло.

Тюкнуло лезвие лопаты, негромкий удар по металлу отозвался окатной радостью, и Костя стал осторожней срезать пласты земли, винтовка открывалась постепенно. Он ее вытащил, обернутую в лоскуты нательной рубахи Кутушкина, — пожелтевшее, потемнелое полотно легко расползлось под пальцами. Осторожно Костя освободил винтовку от тряпья, зыбисто думая, что вот рубаха Кутушкина истлела, обратилась в прах, а винтовка лишь холодно-влажная, чуть потускнел затвор да на ложе съелся, сошел пятнами лак.

Брезентовый ремень был прочным, и, закинув винтовку за спину, прикопав слегка ямку, Костя подумал — зайти узнать, жива ли хозяйка, жена брата Семена Ивановича Вострякова, директора «Ульбинки». Миновал старый сарай с покосившейся дверью, с приваленным понизу бревешком — и не захотел заглянуть: опаска холодком прилила к груди — здесь подстерегла их беда…

В занавешенном окошке, выходившем во двор, почудилось, мелькнула тень, потом звякнула щеколда и на крыльцо шагнула женщина, непокрытая, с аккуратно собранными в толстый завиток волосами, в серой, домашней вязки, кофте. Он узнал ее и остановился, не доходя крыльца; теперь она выглядела моложе; верно, тогда толстый полушалок, ношеная великоватая телогрейка старили ее, и Костя от этого приятного вывода, что она еще не старая, как-то даже в смущении молчал. Молчала поначалу и она, должно, не угадывая его.

— Вам кого?

Костя вдруг подумал, что мог бы и не беспокоиться, отрыв свою «эсветушку», — она жива-невредима, мог бы с огорода прямиком уйти в лагерь отряда, а теперь вот надо объясняться, тем более что она ни сном ни духом не догадывается, кто он. Преодолевая вяжущую кисловатость во рту, сказал:

— Здравствуйте… Зашел вот, в огороде «эсветушку» прятали, ну, с тамбовчанином, корешом. К своим выходили, а после в сарае-от… — Он кивнул через плечо и заметил, как лицо ее живо скосилось, будто от боли; зачем-то запахивая кофту, шагнула со скрипнувшего крыльца.

— Нешто вы? Так ведь немцы тогда схватили?.. — Она смолкла и, как бы уйдя в себя, соображала, связывала в памяти один ей известный узел. И всплеснула руками: — А другой, другой — раненный, кажется, в ногу?

— Кутушкин, тамбовчанин…

Засуматошилась она, забеспокоилась, отступая в глубь крыльца.

— И чего тут? В дом заходите, не знаю уж там ваши дела военные… Самовар вздую!

— Не получается, извиняйте! Назад в часть надо поспеть.

— А вы ведь свинцовогорский? Семена Ивановича, кажись, знаете?

— Малость… Бражку-от вместе не пивали, не случалось, а так Семен Иванович — набольший человек.

— А мой-то Иван Иванович в партизанах, перед немцами ушел. Где-то в белорусских лесах. Весточка была. Кажется, еще вроде оттуда, с ваших краев, человек сыскался — в командирах будто у них, в партизанских.

— Кто такой?

— Вроде Курчавин. В Красной Армии был, да тоже к немцам будто раненый попал, а потом немцы по пленным стреляли, его вместе со всеми побитыми побросали, он, видишь, оклемался, да добрые люди выходили…

— Курчавин? А не Куропавин, комбат?.. — вырвалось у Кости, и он, сам не зная зачем, опустил на землю вещевой мешок, оружие, разогнулся. — Загадка!.. Не тот? В риге там заварушка была, так его же…

— Кто его знает!.. Может, и Куропавин. Сколько война разного народа подняла! Вон войска, мать моя, — идут да идут, конца-краю нету.

Костя молчал, стараясь осмыслить услышанное о партизанском командире, и никак не мог взять в толк, не выходило, чтоб это тот комбат, чтоб остался живой; должно, она права: и Куропавиных, и Курчавиных, гляди, на белом свете много, и комбатов, поди, тоже сколь хошь, и в плен угодивших — черт на печку не вскинет. Испытывал наплывно-давящую жалость оттого, что вроде и похоже, и не то, что какой-то Курчавин все же остался живой, воюет, партизанит, а тот комбат Куропавин, кого немцы покосили в риге, лежит прикопанный в силосной яме, а оттуда еще, с того света, как ни крути, не слыхал, чтоб вырывались…

— А товарищ-то, как говорите, — тамбовчанин? — спросила она. — Из неволи-то вместе бежали?

— Вместе хотели… — через силу откликнулся Костя и поднял вещмешок, оружие. — Хотели, да не вышло. Тамбовчанину, корешу, не судьба…

Молчала она, прикрыв рот ладонью, должно быть, уразумев за Костиными словами горькую правду. Вскинув на плечо вещмешок, автомат, винтовку, Костя сказал:

— Ну, прощайте…

Встрепенувшись, настойчиво кинув: «Вот хоть квасу попейте!» — она исчезла в двери и вынесла жбанок с крышкой, эмалированную кружку, ступила с приступок, налила беловатой, осветленной жидкости. Квас был ядреным, настоявшимся, и Костя выпил его одним духом, поблагодарил. Уходил через калитку — она выводила на уличный порядок; и, взявшись уже за железный запор, обернулся: хозяйка стояла на прежнем месте; серая, домашней вязки, расстегнутая кофта на ней показалась теперь темней, и во всем облике женщины было печальное и страдальческое. Костю торкнуло под сердце: что-то в ней почудилось схожим с той лесничихой, когда они с Кутушкиным снимали с березы тело истерзанного младшо́го Чайки… Со щемливым, мерцающим холодком в груди Костя шагнул за калитку.

Лагерь снимался. Возле палатки (ее разбирали, она была обвисшей, держалась на вертикальной стойке) Костя столкнулся с Улогой — тот отвязывал бечеву от распорки-кола.

— Приспив, сибирячок? — обернулся орудовавший на коленях Улога. — В самый раз: в ночь и потопаем, а то ж не натопались.

Не ответив, в усталости Костя опустился прямо на землю, чувствуя, как поднывали налитые, забряклые ноги.

— А тебе там, на плащ-палатке, гостинец от земляков: кисет с табаком да, як его, кобылячий сыр, чи шо? З Казахстану, з подарунками делегация была. Такой невысокенький да смуглявый людина выспрашивал, чи е земляки? Про тебя ему казалы, так, бач, аж кинувся! Каже: знаю такого.

Костя немо отмахнулся: какое-то наваждение — там, в Верее, вроде о Куропавине и вроде не о нем слышал, здесь — какая-то делегация с подарками, его, Костю, кто-то знает.

— Казахстан большой, и Макарычевых, поди, в три-от короба не уложишь.

Не желая больше слушать Улогу, Костя встал: пойдет поищет майора Шиварева. И он нашел его в середине снимавшегося лагеря — Шиварев сам его увидел, окликнул:

— А, сибиряк! Явился? Молодец! И винтовку, значит, нашел? Ну-ка! — И, взяв «эсветушку», оглядел ее, клацнул затвором, заглянул в казенник. — Сохранилась! Что думаете делать?

— В хозвзвод, товарищ майор, сдать бы.

— Правильно! Скажу, пусть оприходуют. — И, передавая винтовку, сказал: — А тут земляки ваши были, жаль, что не увиделись. Один говорил — знает вас…

— Кто такой? — Костя почувствовал, что во рту загустело: Улога, выходит, не сбрехнул, правду сказал.

— Кажется, Тулекпаев. Да, Садык Тулекпаев.

Сюда, где они стояли, к командирской палатке, которую тоже разбирали, приближались командиры, верно, их вызвал Шиварев, и, взглянув на Костю, он скорой пружинящей походкой пошел навстречу подходившим. Костя теперь чувствовал: вся тяжесть, усталость от того проделанного за день немалого пути в Верею и обратно вдруг скопилась в ногах, будто по свинцовой чушке вложили ему в сапоги. А в голове завьюжил вихрь, завертел обрывочные мысли, смешал их в один жгучий клубок: «Неужели? Неужели Садык Тулекпаев?! Кореш отца?! И здесь? И как там — отец, мать? И Катьши, Катьши — как?! Где же вы, где? И Свинцовогорск, и Ульба. И завод, где выкидывал коленца… Одним бы глазком! Одним… бы глазком! Одним… Написать им? А что напишешь? Про переверты-перекосы? Костя Макарычев и — плен, проверки, тыловая житуха — строил объекты? Да и давно, поди, получили похоронку, слезы обсушили… Катьша, женка?! Гляди, теплый бок отыскался, — кобыла в оглоблях, а и то падает! Стока лет! Гляди, Андрюха, брательник под тем боком! Так што, так што пока…»

И внахлест, петлей перетянуло горло, закупорило, и он с усилием старался освободиться от петли, сглатывал слюну обожженным горлом.

### ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

##### 1

После смены Петр Кузьмич, не задерживаясь нигде, поднялся на-гора, в бытовке тоже не рассиживался, не вступая в разговоры о фронтовых новостях, что было привычно, заведено, переодевался споро: по понедельникам в горном техникуме занятия школы передового опыта, там он должен рассказывать о своем способе многоперфораторного бурения. Теперь, после той знаменитой вахты, он и сам постоянно работал не одним перфоратором, непрестанно искал усовершенствования, оттачивал каждое свое действие, операцию, — выходило на круг три-четыре нормы. Мысленно он уже был там, в классе, на втором этаже, куда свезли по его просьбе старые, изработавшие срок перфораторы разных мастей, модернизаций, — вышла целая музейная коллекция. Петр Кузьмич шутил: «Ить дажеть не коллекция — парад калек!»

На занятия собиралось народу много, в классе, случалось, не хватало стульев, чтоб всем сесть, устроиться, приносили стулья из других классов, теснились; народ набивался разный, но больше все — молодые, безусые, «допризывнята», как их про себя окрестил Петр Кузьмич, да еще женщины-солдатки, заменившие своих мужей, ушедших на фронт. Подумал, что сегодня придет и Катьша: утром, вернувшись с рыбалки, он ее не застал дома — в ночной смене работала. На занятиях, случалось, скользнет взгляд по лицам, выхватит где-нибудь в скученном рядку и ее, Катьшино, лицо — стиснется, даст сбой сердце Петра Кузьмича, будто кипятком ошпарит сознание: измаялась, постарела вон, просекли лоб морщины, у глаз сетчатая путаница, губы сжаты плотно, в ниточку, а в зрачках — стылая, вековушная боль.

Он был уже возле двери бытовки, торопился пораньше объявиться в классе — должны привезти спаренный бурильный станок, он осмотрит, проверит его, приведет в «ажур», после станет рассказывать и показывать все тонкости, как настраивает, готовит станок к работе, какие применяет новые закавыки, а следующее занятие — практическое — прямо в забое проведет.

— А я по твою душу, Кузьмич, — окликнули его сбоку, и он, оглянувшись, увидел знакомого сотрудника из отдела горных работ. — Ждут тебя в парткоме. Андрей Федорович Макарычев звонил.

Сказав «ладно», подумал: управление комбината по пути, заглянет, хотя по какой такой надобности потребовался?

Поднявшись на второй этаж, прошел в левый конец коридора, где и был кабинет Андрея Макарычева, парторга ЦК. В маленьком «предбанничке» остановился: на вешалке кучно висели телогрейки, пальто, каски и картузы, а из полураскрытой двери слышались невнятные голоса, слоисто вытекал табачный дым, — значит, в кабинете многолюдно и разговор затяжной.

— Петр Кузьмич! Пожалуйста, заходите, — выгнувшись за столом, позвал Андрей Макарычев.

В кабинете — знакомые и незнакомые люди, возможно, шло какое-то совещание, но теперь оно, как показалось Петру Кузьмичу, завершилось или подходило к концу, потому что сидевшие вокруг стола уже вели себя свободно, переговаривались, некоторые поднялись, должно, собираясь уходить. Не раздевшись, так, в ватнике, сев на стул, сняв лишь кепку, Петр Кузьмич теперь вблизи отметил землистую нездоровость лица, синюшные, глянцевитые подтечья у нижних век Андрея. «Война… Молодой, а ить и ему война боком выходит», — успел подумать в шевельнувшейся жалости.

— Петр Кузьмич, — сказал Андрей, взъерошив короткие темные волосы, будто освобождаясь от налета озабоченности, — знаю, что занятия, что школа стахановского опыта, но подумал — по дороге… Не задержу! Дело такое… — Он теперь открыто и прямо посмотрел в глаза бурщику, точно бы заранее хотел угадать, как тот отнесется к тому, что скажет. — Соседи обратились с Крутоусовки — просят поучить их, дядь Петь, методам вашим, передать опыт. Рудничный «треугольник» обратился.

— Крутоусовцы? Своих, чё ли, нет бурщиков? — хмуро, бурчливо спросил Петр Кузьмич.

— Выходит, дядя Петя.

— Како выходит? Казьмин, Нечаев… Знатные бурщики! В газете читал.

— Однако просят, Петр Кузьмич.

— Чё ответил? — встряхнул бурщик головой с придавленными от кепки волосами, и суровые блестки ворохнулись в глазах: чё, будто сорока, станем летать — и тут и там?

Андрей знал: истинный бергал не может сразу выказать свое удовольствие, согласиться с предложением, тем более если оно лестно, — характер не позволяет: потянет, а то и повернет, будто он ни при чем, никаких таких заслуг его нет, это, мол, не к нему относится.

— Ну, без вас, дядь Петь, не мог ответить, — спокойно проговорил он, подумав, что бурщик именно по-бергальски упорствует и надо ему потрафить.

— Значит, вроде сороки? И здеся и там? Без меня никак… — И вдруг помрачнел, в маленьких глазах, спрятанных под насупленными бровями, тоже перемены — стали жесткими, колючими. — Не-ет, дорогой партейный руководитель! Навроде артиста, гастроли?.. В точности — гастроли-от получаюца! Не работа, а эти и выходят… — Косачев покрутил рукой с растопыренными темными пальцами. — В глаза людям стыдно глядеть! И ладом, што не ответил. К артистам не пригож. Извиняй, значит, товарищ парторг…

Нахлобучив простенькую неизменную кепку с засаленным козырьком, поднялся, бычась, не глядя на людей, еще остававшихся в кабинете и слушавших их разговор, пошел к двери. Все повернулось внезапно и необъяснимо, и Андрей Макарычев потерялся: какая вожжа попала? Вроде бы знал Косачева и секунду еще назад был уверен: согласится, поедет в Крутоусовку на новые рудники километрах в семидесяти от Свинцовогорска. Может, болен? Или… действительно думает — превратится в гастролера? Нет, не мог Андрей Макарычев понять, что случилось с бурщиком, и сколько бы ни ломал голову в поисках ответа, ничего из этого не вышло ровным счетом.

…Утром, пока Петр Кузьмич переоделся: скинул рыбацкую одежу, после второпях, на скорую руку «поскоблился», как он называл бритье, на столе в миске уже дымились аккуратные, неразваренные рыбины, — так могла сварить, пригадать только Евдокия Павловна. Возбуждающий свежий рыбный запах, сдобренный перцем, лавровым листом, щекотал ноздри, и как ни щедро, от пуза, ели они с Гошкой на рыбалке харьюзов — варили в стареньком котелке и пекли на углях, — Петр Кузьмич с наслажденьем присел к столу, чувствуя, что в эту минуту отступили и усталость и бессонная ночь, — выходит, был еще порох в пороховнице. Евдокия Павловна у шестка чем-то погромыхивала, позвякивала. Присев к столу, он, не видя ее в яви, а лишь чувствуя как бы боком, представлял всю ее, аккуратную, прибранную с раннего утра — в кофте, юбке, переднике, темные волосы гладко зачесаны, свиты в тугой узел на затылке, заколоты гребенкой; как, бы невзначай усмехнулся скользнувшей мысли: путем да ладом у нее всю жизнь выходит! Однако тут же и смешалось тлевшее в нем благодушие: жена была сдержанной, смурой; уставясь в припечек, спросил:

— Что-нито стряслось, мать?

Она вытирала глазурно блестевшую кринку, покручивая ее, потом чуть повернула лицо, губы в тусклом свете от лампы стиснуты, рыхловатые прорези на верхней губе «прорисованы» карандашным грифелем.

— Катерина вчерась пришла и — в слезы… Еле к ночной смене отошла. Перестреват Андрей, все разговоры… А ей-от каково? — Помолчала, кринка в руках завертелась шустрей. — Пес и есть пес! Бабы бают: с постоялкой Матрены, вакуированной тоже… И Катерине проходу нету.

— Ну, уж вы, бабы, языком-от молоть! — озлился Петр Кузьмич, весь взъерошившись, подспудно сознавая, что мгновенная взвинченность его вызвана вовсе не бабьей болтливостью, на какую он напустился, а вот этим ударившим в самое сердце сообщением: верь не верь, а дыма без огня не бывает.

Хмуро отозвалась Евдокия Павловна:

— За язык не тянут, сама носит, будто сорока. И учителькой поставили, — евойная забота!

— Ну, а Катерине-от чё казать мокрое место, слезы-то? Встретил, поговорил — не съел, не откусил кусок! Родня ить!

Ерзанул Петр Кузьмич — табуретка взвизгнула, будто защемленная собачонка.

Промолчала Евдокия Павловна: по хрипловатости, жесткости голоса мужа поняла, что неприятно, не по себе ему. Рыбу доедать не стал, поднялся из-за стола рассерженный, ершистый, отвечал жене односложно: в сердитости лицо его обычно темнело, что было знакомо и привычно, теперь же показалось спеченным, горьким, сквозь кожу как бы проступила землистость, и Евдокия Павловна содрогнулась: как пересилит себя, работать станет?

— Да ты не держи-от в голове, кинь! Кинь! — зачастила она в тревоге, теребя, поправляя передник. — И не беда! Страшней-от не было бы…

Ему было жалко ее, однако он уже не мог преодолеть, переломить себя, чтоб сказать хоть что-нибудь, успокоить ее. Облачившись, взяв привычный узелок со снедью, приготовленной женой, ушел молча, не сказав ей ничего.

И надо же, чтоб это подспудно копилось, вызревало в нем: впрочем, там, в забое, вроде бы все отступило, приглохло, он даже не помнил утреннего разговора с женой, не приходил он на память, когда Петр Кузьмич шел сюда, в партком, — возможно, потому, что всеми помыслами был уже в техникуме; запечатанным это оставалось и тогда, когда сел на стул, разговаривал поначалу с Андреем Макарычевым, пока тот не сказал фразу: «Ну, без вас, дядя Петя, не мог ответить». До этого момента и деловая обстановка, в какую попал в кабинете парторга, и красные, будто песком изъеденные, вспухшие веки — все свидетельствовало: не сладко приходилось парторгу, нелегка и непроста его жизнь. Против ожидания, Петр Кузьмич даже испытал вначале сочувствие: вытянутая шея, осколком мослака ходит кадык, того гляди просечет шорхлую кожу, отложной воротник гимнастерки мешковат… Не спит, поди. Именно эти мысли ворошились у него, а то, что дальше приключилось с ним, — он и сам не знал…

Ему почудилось, будто Андрей не просто произнес фразу, а вроде усмехнулся — не въявь, не в открытую даже, усмешка как бы только скользнула на дне усталых, вспухло-красных глаз, но Петра Кузьмича она задела, цапнула за самое сердце, вмиг высветив утренний разговор с женой, петлей захлестнула сознание: «Кобелись, води свадьбы, — тут хозяин-барин, а Катерину, в таком разе, чё цеплять?!»

И сморозилось все внутри, будто вмиг пронесся леденящий вихрь; костенея, испытывая протест и к самому парторгу, и к предложеньям, которые только услышал, — все и высказал, заключил: «К артистам не пригож. Извиняй, значит, товарищ парторг…»

Андрей Макарычев нагнал его в безлюдном коридоре, изловчился, оказавшись впереди. Остановился и Петр Кузьмич. Несколько секунд стояли молча: бурщик — бычковатый, колюче-взъерошенный, широковатый нос обострился, раскрылья очертились, вспухли — что-то недоступное, резкое и отталкивающее было теперь в облике такого, казалось, доброго и сердечного дяди Пети; Андрей — бледный, бескровный, отчего краснота глаз стала резче, неприятней, волосы взбились, и — в гимнастерке под ремнем — напружен, будто солдат-новобранец.

— Не так объяснил? Не так сказал, Петр Кузьмич? Простите…

— Да уж так! Чё там… Очень даже ясно! В гастролеры… Пусть-от катается! Завтра в Крутоусовку, а послезавтра ишо куда?

— Да никуда, дядя Петя! — вздернув руки к груди, заговорил Андрей, думая, что теперь открылась подоплека поведения бурщика — тот не хочет превратиться в гастролера. — Не будет, не дадим больше!

Но тот, казалось, пропустил слова мимо, распалился — подрагивали чуть окрасившиеся щеки, кривились шорхлые губы, в уголках вскипала пена:

— Чё, пусть катается! Слава, как же! И себе, и руководителям… Широкие! И почины опять же ровно грибы поганки… А война — это как для опытов ваших?

— Слава нам? Руководителям? — спросил Андрей Макарычев, уязвленный внезапной несправедливостью, чувствуя, как все внутри вздыбилось, горячностью выстрелило в голову. — Вот, оказывается, дяди Петя… хватило у вас? Хватило так думать?! Как, говорите? Как война и опыты вяжутся? Вяжутся, дядя Петя! — Он сглотнул слюну, чтоб сбить хрипоту, вызванную нервным срывом. — Знаете — людей мало осталось на рудниках, на заводе, призвала война! Лучших нет! Самых опытных мастеров. Есть молодые, неопытные, — значит, производительность, добыча — хромают. А свинец, полиметаллы — это самолеты, орудия, снаряды, пули для фронта! Вот и выходит — не гастроли, не сорока перелетная: передать людям, бригадам ваш опыт, методы — поднимутся другие в делах на ступеньку, значит, общий выигрыш! Это и есть работа на войну, на фронт, на победу, Петр Кузьмич, чтоб меньше людей теряли… Васьша, Костя… И у других.

Голос его сорвался, горло закупорилось, будто подбитая, всплеснулась рука и опала; лицо повело по левой щеке тягуче-болевой гримасой; глотнув воздуху, сказал с усилием:

— Не там сознательность нашли, Петр Кузьмич.

Повернувшись, зашагал к себе, сгорбленно, огрузло — хромовые сапоги отстукивали по щербатому, облупившемуся от краски дощатому полу. И Петру Кузьмичу чудилось, пока секунды еще стоял на прежнем месте, будто умноженные и усиленные, не по дереву, не по бетону — удары эти били по перепонкам, затылку, и он, как бы беззвучно взорванный, шевелил онемелыми губами, кричал, требовал, тоже чудилось — оглушающими перекатами разносилось по пустой половине коридора: «А ты Катерину не трожь! Не тро-оо-жь, говорю!!!»

Рванулся на выход — ноги чужие, омертвело-дрожкие.

##### 2

Гроза разразилась к полуночи. Петру Кузьмичу показалось — он еще не успел задремать, втянуться в сон, будто только-только прикорнул, вернувшись поздно из горного техникума. Очнулся от удушья, тягостного, давящего, и в одно мгновенье, слитое и сплавленное, ему предстало: подхватившись в ночной рубашке, с разъюлившейся, скользнувшей по спине косой, в мертвенно-желтом зареве, разом вспучившемся в комнате, бросилась Евдокия Павловна к раскрытому окну, рванула на себя створки, и тотчас снаружи будто обрушился молот, на невидимый огромный стальной лист — грохот вспорол притихлую тишину, рванул дом, их деревянный «аэроплан», точно бы желая одним махом оторвать, сдернуть его с земли.

Вслед за тем удары посыпались мельче, раскатистей, как бы обкладывая этот главный удар, и внезапно замерли, сошли на нет — в мерцающих зеленоватых вспышках, еще запоздало озарявших потолок и стены, сминая, скручивая гнетущую тишину, рождаясь из нее, возник, стремительно нарастая и убыстряясь, сдавливая воздух, обвальный шелест; за ним, совсем не намного отставая, накатывался тягучий гул, и вдруг, слившись воедино, они накрыли, обрушились на жестяную, жалобным звоном отозвавшуюся крышу, на пихты возле окна, на козырек фонаря у ворот — и непроглядная стена ливня встала живым гулом, наполнив им все — воздух, стены, шкаф с посудой; позванивал рукомойник в передней.

Закрыв окно, прошлепав босыми ногами по половицам, Евдокия Павловна улеглась и, верно, умеряя волнение, разгоряченность, прятала вздохи, и он чувствовал рядом напряженное, в дрожи, ее тело, однако лежал не шелохнувшись, тоже стиснутый до немоты, не желая выдать, что не спит. Ту беспокойность, скопившуюся и вызревшую в нем, от которой он очнулся (теперь он это в точности понимал не только по воспаленно-перечной сухости и жжению глаз), поначалу готов был отнести за счет грозы, накатившейся и обрушившейся неистовой лавиной. Теперь под раскатистые удары грома, под резиново-пружистые толчки воздуха, сотрясения половиц и кровати, каменно-слежалой постели он явственно, как бы всей кожей под влажным исподним бельем ощутил прозрение: беспокойность его, неясное тревожное состояние, в которых он захолодел и как бы растворился, были вызваны, выходит, тем разговором с Андреем Макарычевым. Теперь это отчетливо открылось, и он, еще больше обеспокоенный и пораженный выводом — чего бы, он же все сказал, и делу конец, — лежал в этом ощущении, во взъерошенности; и медленно, словно из дали выплывая, входило еще пока неясное чувство виноватости, и оттого, что оно было неопределенным, расплывчатым, чего не любил Петр Кузьмич, не терпел, ему было не по себе, было муторно. Нет, он сознавал, что это чувство сейчас вселялось в него вовсе не потому, что повел себя не так: поднялся, ушел из кабинета парторга ЦК, поставил его в неловкое положение перед людьми. Двое-трое, как помнит Петр Кузьмич, там были ему знакомые, правда, не близко; нет, не в том крылась причина — в чем-то более важном, более значимом и существенном, но пока оно не улавливалось, и потому муторность, тошнотность на душе лежали как бы реальной тяжестью.

Сейчас не было ножевой, режущей боли в сердце, которую испытал уже там, в коридоре, когда, не слушая, не воспринимая слов Андрея Макарычева, лишь весь в распыле, в мгновенном помрачении, опалившем мозг, будто там приложили огненную пластину, крикнул и не крикнул: «А ты Катерину не трожь! Не тро-оо-жь, говорю!» Боль та жила и после, когда ошпаренно вылетел на улицу, пустынными проулками, не замечая тишины, какая уже копилась перед грозой, отмахал к беленому, обшарпанному зданию техникума. Занятия, провел сухо, в напряжении, — так и не развеялся, не забылся: текучая, ноющая боль рождалась в сердце, расплывалась, нудила, не утихая. Занятиями он остался недоволен, хотя в конце вопросов было много, задержались в классе допоздна. Кати на занятиях не оказалось, и еще не зная, что бы это значило, Петр Кузьмич, однако, думал: будь она тут, не в пример другим, тотчас заметила бы, что он не в своей тарелке. И все же в самом конце, когда неуверенно, в задержке, которую сам невольно почувствовал, показал, как последовательно вводит в работу перфораторы, оказавшийся рядом Филька Бартенев, бурщик пятого участка, с узким лицом, будто сдавленным с боков, горбоносый, с черненой кожей, ровно ее круто придубили, сощурил и без того узкие щелки-глаза, настороженно спросил:

— Не хвораешь, Кузьмич? Или причудилось мне?

— Причудилось! — отсек Петр Кузьмич, краснея оттого, что оплошка его не осталась незамеченной.

Горше было ему именно оттого, что заметил его оплошку, сбивку Филька Бартенев, дурной, непутевый мужичишка, — у того за всю жизнь путем ничего не ладилось да не клеилось: то в малолетстве собака ухо разорвала, зарубина осталась, то, позднее, медведь — его выкуривали из берлоги — теранул Фильку, одёжу спустил, проборонил когтями плечо; а то, уже женатиком, по пьяному делу оказался тот на лесоскладе, начал перекатывать попусту бревна — одно скользнуло, хрястнула правая нога, срослась криво — прихрамывает Филька.

…В те очередные бои грома, когда после первого удара грохот как бы делился, раскалывался на мелкие, дробистые подголоски — сдавалось, будто по жестяной громадине листу катали металлические шары, — Петр Кузьмич слышал в груди тоскливое, тягучее щемление; оно малость убывало, притихало, когда шелестящая за окном, звеневшая по крыше лавина дождя усиливалась вослед «металлическим шарам», разбегавшимся в темени, в судорожных сполохах откатывавшимся к Ивановым белкам и там глохшим.

В такие минуты в душе его как бы взмучивало ту копившуюся тошнотность, царапавшее чувство виноватости обострялось, и он в желании и одновременно в неудовольствии сознавал: вот-вот проклюнется, откроется эта его виноватость, однако успокоения, облегчения, даже простой расслабленности ему не будет.

Где-то в сокрытом уголке души он чувствовал и другую накладку — какое-то неясное, как бы мерцающее, сверлившее буравчиком раздражение, и в зыбистой рыхлости догадывался: вызывалось оно тем, что Евдокия Павловна не спала; ему сдавалось, что она даже знала о происшедшем с ним и молчала.

А она действительно не спала. В очередном лопнувшем всполохе молнии боковым зрением отметила блеснувшие отраженным светом глаза Петра Кузьмича и, каменея, опаленно подумала: неужто вовсе не спал? Припомнилось: пришел поздно, не стал ни есть, ни пить чай, молча разделся, ополоснулся под рукомойником, долго утирался; тогда, со сна — она ждала его с работы, прикорнув на диване, сморилась, вздремнула, — его поведение расценила просто — устал с рыбалки, ночь с Гошкой Макарычевым топали домой, после на горизонт, в забой, а вечером еще эта школа опыта. Поди выдержи — не молоденький, не вьюноша ить!

Теперь она в той мысли — он, поди, вовсе не спал — ощутила мгновенную противную испарину: выходит, задрыхла без задних ног, а у него что-то стряслось, у него беда, а вовсе не то, как поняла, — устал, намаялся. И будто выдавило окончательно весь ее сон, она в мгновенной озаренности припомнила почему-то давнее, далекое — обвалы на руднике; тогда в причахлости, придавившей их городок, бабы передавали друг дружке, где вновь рухнуло; плачи их оглашали уличные порядки, будто волчьи взвой. А после самого большого обвала на седьмом горизонте Петр Кузьмич пришел домой будто с креста снятый. Сразу сел на раскладной низкий стульчик к старенькому верстаку, уставленному коробками с деревянными гвоздями, шпильками, банками с клейстером, заваленному сапожным инструментом, колодками, разными заготовками. Против обыкновения, сидел без фартука, взяв на лапку женский ботинок, вгонял в подметку, пристукивая молотком шпильки, — пучок их плотно сжимал сухими губами. Она не расспрашивала его: в «аэропланах» уже все знали, в их двор, перед самым обедом, будто ветром внесло простоволосую, в расстегнутом жакете Сорочиху из соседнего «аэроплана», бабу остроязыкую, не брезговавшую при случае загнуть в коленце и матерок; вся она была взъерошенной, точно наседка, проспавшая цыплят, синюшные от кислицы-ягоды губы ее (Сорочиха, поди, готовила, варенье) растягивались, плыли в сторону, — бухнула, как из колокола: «Люди-ии, обвал на Соколинском! Мужиков, грят, как есть всех на том, седьмом горизонте…»

И ровно подхваченные горячим вихрем, женщины и ребятишки бросились на рудник. Бежала вместе со всеми Евдокия Павловна — где улицами, где огородами, уже прихваченными ржой и палостью, не замечая, не видя, что в жидкий поначалу поток вливались новые и новые люди; к ограде, к воротам на рудничный двор набежало до сотни — запальных, растрепанных, простоволосых. Плакали, подвывали бабы, к подолам приросли ребятишки, пугливые, сторожкие. Вся как бы растворившись, не сознавая своего тела — живет или нет, — Евдокия Павловна позади толпы приклеилась к столбу — не упасть бы, и лишь одна болевая мысль, вернее, даже какой-то обрывок ее царапал голову: «Неужели, неужели беда?..»

Толпа все прирастала, но сварные из железных прутьев ворота были заперты на большой амбарный замок; сквозь переплеты, за тополиными неровными рядками, рудничный двор был пустым, будто вымершим. Багровый, четко округлый верхний окраек солнца еще кровавился, оседая в густо-темную кромину горизонта; он вот-вот сползет в ту кромину, погрузится в плотную его окалину, и тогда наступит разом полная чернота, ляжет могильная темень. Толпа гудела, нервничала, часть ее, сорвавшись, куда-то побежала, другая пробовала силу ворот — скрипело, визжало железо; кто-то кричал: «Сволочи, заперлись!» Кто-то уже стал призывать — повалить, сломать ворота, но в этот момент — Евдокия Павловна с трудом понимала, что происходит, — из-за угла ограды выметнулась простоволосая баба, крикнула визгливо: «А чё тута стоять? Вона дыра-от в заборе, — туды надо!» И толпа качнулась, хлынула вдоль забора, и Евдокия Павловна, не отдавая отчета, тоже оторвалась от столба, пошла, сзади, с боков слыша горячее, свистящее дыхание: ее обходили, поджимали. Поток сужался вдоль забора, но люди напирали, рвались по кустарнику, по кочкам, сталкивались, падали — все это подсознательно отмечала Евдокия Павловна. И вдруг, зацепившись за что-то, она споткнулась, в тот же миг ее толкнули, и она, судорожно пытаясь уцепиться за дощатую стенку забора, упала, подминая будылья крапивы, полынника. Ощутила боль в ноге и груди, в кричащем стоне стиснула зубы. На нее натыкались, цепляли ее ногами, перешагивали, не останавливаясь, не задерживаясь, и она лежала, сжавшись в ожидании — изомнут, раздавят, она не встанет, не узнает, какая стряслась беда и что со всеми, с ее Петром…

Какое-то время еще не понимала, что все же толпа протекла, — лежала неподвижно, все еще слыша всем телом слитый топот, боль в ноге и боку, и ей сдавалось, будто сама попала в обвал, помяло ее, прибило, останется тут лежать, не поднимется, даже подумала — и хорошо, что не поднимется, если с Петром беда, если с Петром что… Ей лучше здесь, не вставая, тоже умереть.

И все же она пошевелилась, попробовала подвигать болевшей от удара ногой, и хотя от ломоты побежали в глазах радужные змейки, нога слушалась, двигалась; при вздохе в боку, где-то в ребрах, остро кололо, будто сломалось, хрустнуло несколько ребер. И она напряглась, держась за острые края досок, приподнялась на колени, а после, припадая на ломившую, жгуче болевшую ногу, неглубоко дыша, чтоб не вызвать боль в груди, встала, прислонилась всем телом к забору, постояла — отдыхая, собираясь с силами. Страшась оторваться от забора, перебирая руками, пошла; постепенно являлась уверенность — боль можно было терпеть и в ноге, и в боку. Евдокия Павловна заковыляла домой, стараясь выбрать путь попрямей. Теперь в ее голове почему-то жила единственная мысль: надо домой, там она обязательно все узнает, все тотчас откроется.

На подворье было пусто, будто весь «аэроплан» в одночасье вымер; на крыльцо из-за болей поднялась с трудом, в сенцах с оборвавшимся сердцем отметила: на гвоздике возле бадейки с ковшом одежи Петра Кузьмича не было, и в слабости дотянулась до лавки в передней, опустилась, зная, что больше уже не встанет, — силы вытравились до последней капли.

Сколько пролежала тогда с мятущимся духом, не помнила, и когда услышала в сенцах шаги, сразу угадав, что это не Катьша и не кто-то чужой, а он, Петр Кузьмич, пришел и раздевается, рванулась порывисто, но от болевого прострела откинулась назад, на лавку.

— Ты живой?! Живой?! — в смешавшей все внутри возбужденности крикнула она.

Он умывался под рукомойником — громыхал редко сосок, — ответил не сразу, лишь когда принялся утираться суровым полотенцем, голос прозвучал глухо, с болью:

— Остался, вишь… Потрафило. Десять минут как есть… Ушел, а там рухнуло.

Ни есть, ни отдыхать не стал, подсел к верстаку, — знать, потряска не махонькая, не сгладилась, не улеглась.

А через три дня, малость оклемавшись — из отрубей припарки клала все дни на ушибленные места, — Евдокия Павловна ждала его с ночной смены, ждала к завтраку, любимый курник запекла в жаровне; однако Петр Кузьмич не явился ни к обеду, ни даже к ужину. Поначалу подумала: опять оставили на другую смену, не так уж редко такое случалось, а после завалов верный прорыв с рудой вышел, вот и заставляют, поди, лишку работать.

Перед обедом же открылась зловещая правда. Высокий, с сухими и крупными хрящами ушей, Макар Рожков уже где-то успел хлебнуть — Евдокия Павловна увидела его вихляющую походку, когда он подходил к сараю, в котором она разбирала всякое барахло; на нем были широкие, будто юбка, штаны клеш, расстегнутая короткая куртка и шевиотовая восьмиклинка-кепочка с пуговкой, — одет «по-гулевому», и она удивилась: Макар работал в смене Петра Кузьмича. И она выступила из сарая, щурясь на свету.

— Где-от таку рань бражку подносют?

— Да уж подносют, — мрачно склабясь, подходя к сараю, проговорил тот, — подносют таку бражку, теть Евдокия…

И он скривился, скрипнул зубами, будто его мучила зубная боль, и в этот миг подступил ее очередной приступ.

— Ты, Макар-от, гулевой, гли, а чё ж Петра Кузьмича нет? С утра эвон жду.

Тот вдруг взбесился: маленькое лицо в натуге перекосилось, взмокрело, и он в слезливой и злой ярости стал кидать:

— Нету, нету! Не-ее-ту Кузьмича! Труба дело. К начальству после смены вызвали, вот! А тама уж не знаю… Но токо вышел, тетка Евдокия, не один: Новосельцев в машину к себе-от посадил.

И осекся, будто разом выдохся, истратил слова, махнул вяло длинной, висевшей у колена рукой. Побрел по двору, заметенному, прибранному, однако Евдокии Павловне, оглушенной, с охапкой тряпья, почудилось, словно бы двор был весь изрыт, исполосован, и Макар закашивал ногами, качался: вот-вот зацепится, рухнет, ровно бы не живой, бумажный.

Осела на чурбак, лежавший подле ног, на котором кололи дрова; чернота, застлавшая ей глаза, рассеивалась, редела медленно. «Чё ж такое? За што ж напасти?.. Три дня вона — чуть под обвал не угодил, а теперя — арестовали? Аре-сто-вали?!»

Поднявшись на мурашивших ногах, терзаясь — за что бы, за что? — не зная, как и что будет, отправилась на Извозную, где и был горотдел НКВД, но ее не пустили: милиционер остановил во дворике, не стал слушать путаные ее объяснения, козырнул, хмуро, строжась белесыми бровями, отрезал: «Нельзя сюда! Нужда будет, позовут!»

Дома они с Катериной и ввечеру, по темноте не включали свет — сидели притихлые, осиротелые, лишь Катьша-малая сморилась, уснула в горнице.

Явился Петр Кузьмич, будто впрямь ворвался, — в темноте распахнул настежь дверь, встал, соображая, что в склепной тишине происходит, громко сказал:

— Чё совами-от сидите? — Щелкнул выключателем и вместе с плеснувшим белым светом тяпнул кепкой о лавку. — Ужинать!

##### 3

Гроза не уходила, не усмирялась. Гуляла по невидимому большому кругу, то отдаляясь, чтоб передохнуть, собраться с силами, и тогда глухо, в нервной сдержанности урчала, погромыхивала, должно быть, под самым Ивановым кряжем; то опять заходила для нового буйства, ухарского разбоя, заходила, возвращаясь всякий раз нежданно, как бы крадучись: погромыхав и ровно бы даже угаснув там, у кряжа, пролегшего щетинисто-мосластой спиной к Белухе, бесшумно обежав по дуге — от Синюхи до Соколка и Тишинки, — вдруг обрушивалась неистово, буйно, колола, рушила, словно яичную скорлупу, била громом в неукротимом раже, в исступлении, рассекала черноту молниями, расплескивая дрожащий зеленовато-мертвенный свет.

Беспокойность у Евдокии Павловны будто даже обострилась, подогрелась этим захлестнувшим ее воспоминанием, и та же опалившая мысль — он, Петр Кузьмич, не просто устал, намаялся, у него что-то стряслось — не улетучивалась, ноющим жжением жила под сердцем, и, переполненная и подхлестнутая состраданием, скопившимся в ней, она в очередном дрожании зарницы, вновь отметив сухой блеск его глаз, сказала, преодолевая скованность:

— Не спишь пошто? Приключилось чё? Думала, умаялся, — спать будешь и гроза нипочем.

Он будто не услышал ее слов, казалось, чутко вслушиваясь, как после очередного буйства, отмашистых, раз за разом металлических ударов грома, злясь, урча, гроза откатывалась, уползала к Ивановым белкам.

— Приключилось! — вдруг недобро ответил он, не пошевельнувшись. — С Андреем Макарычевым вышла закавыка… Старый, а чисто малое дите, ну, жеребенок годовалый взыграл!

— В толк не возьму, говоришь чё?

— Чё, чё! — повторил он, поднимаясь на локоть, ожег ей щеку горячим дыханьем. — Шилом дурака ткнула, — вот, проходу не дает, перестреват! Как же? Поедом ест, ровно зверь какой, убыло, вишь ли, Катерины твоей! А я, старый дурак, — тьфу! — уши развесил. И бабы!.. Да вашего брата теперь, по войне, пруд пруди, а ему што — холостой, неженатый! Вот и подбила, почитай, науськала меня, дурака, — ровно курок свиськнул, спустили… Тьфу!

Наконец-то она поняла, что у него, должно, случилась схлестка с Андреем Макарычевым и он остро переживал и винит вот ее, Евдокию Павловну, будто она «науськала» его тем утренним разговором о Катерине, хотя сейчас, в обиде от его тона, не смогла связать в один узел все, понять, что же там у него доподлинно случилось, а главное — почему он винил ее, и в один миг — и от несправедливости, и от дрожких всполохов, угасавших, окрашивавших мертвенностью неприхотливую обстановку комнаты, и от жгучей под сердцем жалости к дочери, горемычной, несчастливой, сейчас спавшей с Катьшей-маленькой за стеной, в горнице, — в душе вроде что-то хрупнуло, взбурлило рассолоделое, плаксивое, и — самой ей в удивление — из глаз хлынули слезы…

Он не мог выдерживать ее слез, воспринимать спокойно их, всегда, в каком бы гневе, ярости ни оказался, тотчас сникал, в недоумении уходил, чтоб не видеть слез, не испытывать накатных угрызений.

Теперешние тихие слезы Евдокии Павловны взбеленили его, он подхватился с постели, натрудившей бока, кряхтя, в сердцах, спустил ноги на половик, прошлепал в сенцы, выдвинул засов, толкнул дверь наружу, и дождевая стена в судорожной беглости осветилась, за домом жестяно-грозно ахнул гром.

Входная дверь сыро поскрипывала в петлях, тянуло напористо холодной погребной стылостью по щиколоткам, но Петр Кузьмич отмечал это в полуреальности; он даже забыл, что внезапные слезы жены взорвали его, толкнули сюда, в сенцы, и он в жадной запальности, зачерпнув из бадейки ковшом воды, выпил ее, холодную, невкусную, чувствуя, как она каменно легла в желудке, сел на табуретку.

Но Евдокия Павловна своими слезами теперь обострила и усугубила ту подспудно жившую в нем виноватость: сидя на табуретке, сам того не ожидая, он в остроте сейчас вновь представил, что произошло, и ужаснулся, занемел: «Дитя малое — и токо. Намолол — пустая мельница! А ить было по-другому, ходил ты по прямым стежкам-дорожкам, не кривил их, не путал, не петлял, будто лиса-огневка. А тут — война, горе навалилось; тебе-то не надо говорить, что это такое, не понаслышке ведомо — нюхал ее крепко, на шкуре своей испробовал. Да теперь, видать, покруче та война замешена! Бьются, бьются, а он, супостат, вон на Дону, под Волгу вон подступает, на Кавказе хозяйничает, блокадой Ленинград обложил. И что там теперя, на тех немалых тысячах верст от Мурманска до Кавказа, делается? Какая сеча идет? Поди, где уже снег, непогода бушует, можа, почище теперешней, и Савка где-то, сын, и Костя, зять, будто сгинул… Битва идет, сеча идет, кто кого, пощады не будет, в кабалу да в рабы, вишь ли, мечтают нашего брата обернуть! Так чё тут личное, какая обида за Катерину?! Он же, парторг, он о деде, о свинце печется: можешь, мол, помочь — помогай! Не считайся, выкладывайся до последнего. И с Катериной, с евойной шурой-мурой, может, брехня вышла, наплели бабы — недорого возьмут, с три короба нагородят! Выходит, на обманку, ровно хариус, клюнул. Не-ет, вот сейчас, пока тот позор не прилип, пока не станут завтра тыкать пальцем — вона куражится, и война ему нипочем! — вот теперя и пойдешь, и все скажешь…»

Еще не просохший, волглый после рыбалки дождевик висел на гвозде, вбитом в дверной косяк, а на щелястом, неровном дощатом полу стояли резиновые сапоги; подстегнутый острым внутренним побуждением, тем решением, которое родилось у него только что, вместе с очередным разрядом молнии, в ударном, накладистом грохоте грома, воспринятых им как знамение, как подтверждение правильности того, что он собирался сделать, Петр Кузьмич сунул голые ноги в сырое холодное нутро сапог, сдернул дождевик с гвоздя.

##### 4

Сидя в кабине фронтовой машины, Садык улыбался про себя, довольная и скоротечная судорожь пробегала по смуглой коже щек; за эти две недели разъездов вблизи передовой, многих встреч с бойцами и командирами, ночевок в землянках под артобстрелами, знакомства с бомбежкой он пообвык, принимал скоро проходящую и переменчивую военную обстановку без суеты, достойно. И теперь, отправляясь в самое пекло, как, прощаясь, сказал ему комиссар, к «поликарповцам», Садык через двери кабины с опущенным стеклом слышал беспрерывный обкладной гул боя: разрывы снарядов, гуканье мин, бубнящие переговоры пулеметов, сухую трескотню винтовочных выстрелов; все мешалось, то возгораясь совсем близко, рядом, то пригасало, после снова — взрываясь и усиливаясь.

Не одно-единственное грело сейчас душу Садыку Тулекпаеву, негодно рождало его короткую улыбку, — пожалуй, все вместе, и то, что узнал: живой Костя Макарычев, пусть и не встретились, но узнал его долю, и то, что вот после «поликарповцев» повидает бойцов-казахов, земляков, что день-другой — и отправится назад, в Свинцовогорск, домой, опять к ватержакетам, и даже вот этот разговор в землянке комиссара, отпечатавшийся в памяти, теплил душу горновому, будто проведенная без сучка-задоринки плавка, какую выдавали они с Федором Макарычевым.

Утром его сопроводили в землянку к комиссару, ничем вроде бы и не примечательному, низкорослому, как и сам Садык, и зачес волос простенький, набок, но к гимнастерке слева привинчен орден Красного Знамени; Садык и объяснил, что хотел бы с земляками бойцами встретиться, вручить последние подарки. Тот приказал ординарцу подать им чая к дощатому узкому столику, а после разыскать старшину Тарасова.

Они попили чай, комиссар подробно расспрашивал о Свинцовогорске, людях, настроении рабочих. Душевный разговор прервал приход в землянку Тарасова, в телогрейке, остроносого и шустрого.

— Вот что, старшина Тарасов, это наш гость, товарищ Тулекпаев из Казахстана, от свинцовиков Рудного Алтая. Сопроводить его надо с подарками к соседям, к Полосухину. Там много земляков товарища Тулекпаева, казахов, ему хочется встретиться.

— Так ведь что, товарищ полковой комиссар, — зыркнув острыми глазами в сторону, протянул в огорчении Тарасов, но, верно, переломил себя, подобрался, четко ответил: — Есть сопроводить!

Дымя папиросой, щурясь, комиссар спросил:

— А что это вы?.. Все у вас в порядке? Недовольны чем-то?

Замялся старшина, переступив с ноги на ногу, одернул телогрейку.

— Так к соседям же… А у нас «поликарповцы» дерутся сейчас, считай, вкруговую у Черной балки, товарищ комиссар, — радости где б было!..

— Туда же не проберетесь!

— Нашли лазейку, в термосах еду носим. И по пути, товарищ комиссар.

Замолчал комиссар, будто что-то трудно обдумывая, — морщины рассекли лоб пополам, рука с папироской застыла в воздухе.

— Но ведь гость! Подвергать опасности хотите?

— Лесок есть! Чин чином машину оставим… Ну, вот с товарищем, а сами обернемся вмиг. И с подарками будут «поликарповцы». — Старшина понизил голос: — Опять же моральный фактор, товарищ комиссар!

— Агитатор вы, Тарасов! — По земляному полу, поднявшись, отчеканил комиссар два шага в сторону, повернулся к Тулекпаеву, сказал: — У нас, товарищ Тулекпаев, герои-«поликарповцы» есть, удерживают важный пункт. Фашисты рвутся сбить их, по семь атак на день случается, испахали все снарядами, бомбами, а они стоят насмерть. Конечно бы, подарки…

Садык Тулекпаев видел: комиссар явно добрый человек, не хочет подвергать опасности его жизнь; и он, одетый в военную форму, правда, поверх красноармейской гимнастерки стеганная женой душегрейка, построжел.

— Товарищ комиссар, Садык Тулекпаев понимает герои, подарки, тоже понимает, — надо, старшина Тарасов правильно говорит. Тулекпаев согласный.

— Ну, спасибо, — отозвался комиссар в какой-то задержанности, должно быть, еще до конца не отрешившись от сомнения — правильно ли поступают, и развернулся к старшине: — Но… имейте в виду, под вашу ответственность, Тарасов.

— Есть, под ответственность!

…Машина сворачивала на немыслимые проселки, продиралась натужливо по лесным балкам, заброшенным лесовозным времянкам.

Передовая уже угадывалась близко — по недалеким разрывам, перестрелке; проезжали мимо скрытых в лесу кухонь, передвигались воинские подразделения, проступали на проплешинах позиции артиллерии, а машина все юлила, и Садыку Тулекпаеву чудилось, что иногда гакало, стреляло совсем уж рядом. Наконец сверху по фанерной кабине трехтонки замолотили кулаками, крикнули «стой!», и водитель-боец, рыжеволосый, с красноватыми глазами, в облегчении остановил жаром дышавшую машину.

— Приехали! — сообщил Тарасов, спрыгнув из кузова на землю и очутившись возле кабины. — Доехали, товарищ Тулекпаев, без помех! Дальше мы пойдем, а вы останетесь. Вот водитель Колбасиков с вами — личная охрана. И батарея пушкарей — рукой подать.

Отделение бойцов суетилось возле кузова: сноровисто прилаживали за спину термос, вещмешки с уложенными подарками. Садык Тулекпаев проворно вылез из кабины, подступил к Тарасову:

— Товарищ старшина, зачем Колбасиков, зачем батарей?.. Садык Тулекпаев с вами пошел, на передовую пошел… Помогать буду!.. — И он ринулся к бойцам, хлопотавшим возле кузова.

Узкие, темные глаза Тарасова остудились, и он одернул телогрейку.

— Не-ет, товарищ Тулекпаев, приказ комиссара: вам с машиной оставаться! Не могу. Вот с Колбасиковым… Через час вернусь, к землякам вашим будем пробираться.

Растянувшись цепочкой, бойцы уходили, растворяясь в редколесье, и вскоре скрылись из виду, и Садыка Тулекпаева, неотступно провожавшего их взглядом, вдруг коснулась грусть, будто что-то живое оборвалось, отсеклось в душе. Пообвыкнув и к перестрелкам, он, пожалуй, не заметил, что стрельба в самом деле разгорелась жарче, захлебистей и, казалось, вроде бы подступила совсем близко — за подлеском, в глубине которого исчезли бойцы со старшиной Тарасовым. В двигателе, подняв капот, что-то досматривал Колбасиков, повернув пилотку поперек рыжей головы. Чтобы сбить непрошеную грусть, Садык кинул телогрейку на землю, замусоренную крошевом веток, прилег, приладил голову в выемку заднего ската, стал настраиваться, думать опять о том, что скоро конец его долгому путешествию, дорога назад, поди, окажется короче, проще — он поедет налегке. И постепенно незаметно отвлекся от реальной обстановки, живой, яростной перестрелки, накладистого гаханья мин, взвывистого переклика «иванов», шуршаще-бегучего полета снарядов над головой выше перелеска — разрывы их после придавленно ложились далеко в глубине, будто даже там, откуда они уехали, где остался тот замечательный человек, комиссар, душевно говоривший с Садыком, пивший чай с ним в землянке. Подспудно лишь помнил Садык, что в кузове машины еще остались плотные мешки с подарками, — их он отвезет к «полосухинцам», вручит бойцам-землякам, и это хорошо, гляди, найдет свинцовогорцев, кого он знает и кто знает его, Садыка, жену Бибигуль, семью, — отыскался же Костя, сын лучшего дружка Федора. Он, Садык, расскажет, что было с Костей, хотя и повидать его самому не удалось, — словом, вновь его заполонили мысли, далекие от столь близкой передовой, возможной опасности. Отступило огорчение, вызванное тем, что Тарасов оказался непреклонным, притупилась грусть, коснувшаяся с уходом бойцов, отправившихся к безвестным героям-«поликарповцам», удерживавшим какой-то важный пункт.

В зачинавшемся дне перед глазами Садыка, жмурившегося от резкого, буйствовавшего света, далеко, в необоримой вышине, небо — чистое, по-весеннему густое и насквозь прозрачное, будто вода в таинственных омутах Ульбы, и вершины молодых березок, трех или четырех, невдалеке от машины бледно-зеленым дымком в той бесконечной вышине как бы окаймляли небесный просторный омут, и мысленный взор Садыка легко, в торжественной радости проникал за него, блуждал в тысячеверстой дали, высвечивая и Ивановы белки, теперь тоже, должно, сбросившие свои снежные малахаи, и улицы города, изъюлистые, как-никак посвежевшие по весне, и свинцовый завод, ватержакетный цех, печь «англичанку»: эх, поди, выросла, встала без него!.. В торжественной той осветленности возникали и лица Бибигуль, и Розы, и Ахмета, балачат, возникали друзья, товарищи по работе; пусть не всех людей города, пусть половину знает Садык Тулекпаев, знают и его: комбинат строил, свинцовый завод возводил. И он сейчас, лежа на телогрейке, совершенно отрешившись от того, где он, выстраивал в памяти лицо за лицом — бесконечную яркую цепочку людей, и с каждым мигом в него вливался живой неведомый свет, от которого в груди, казалось, было уж тесно, тесно и в теплом, стеганном Бибигуль верблюжьей шерстью жилете; свет тот все же искал выхода, истекал через кожу лица, осветляя его, разглаживая морщины, обожженные жаром бебикессона, ярящимся огнем свинца.

Нет, он не задремал, он был в той полной отрешенности, какая возникает, нисходит на человека в редчайших, особых ситуациях его состояния — абсолютной сплавленности духа и тела, торжества их, чаще короткой, чудодейственной гармонии. И он, Садык, не понимал ничего, не слышал, что вмиг что-то изменилось вокруг в этом зелено-дымном редколесье, что оно теперь трещало автоматными очередями, звенькало от пуль, они тюкали рядом; все вокруг наполнилось каким-то незнакомым беспокойством, галдежом, чужим говором. Его, пожалуй, вернуло к реальности странное, как показалось, поведение Колбасикова: он вывалился из кабины, пригибаясь, рванулся с заводной ручкой к передку машины, должно, крутнул, потому что тотчас зафырчал, завелся двигатель, и боец снова оказался на виду, хрипло крикнул:

— Немцы! Автоматчики! В машину!..

И Садык, вскидываясь на локоть, с ужасом, замкнувшим его сердце, увидел: Колбасиков хотел вскочить в кабину, однако как-то странно осел, будто промахнулся, не успел ухватиться за дверцу и завалился мешковато на бок, пилотка слетела с рыжей головы, встала на земле, будто бумажный кораблик, из разомкнувшейся руки вывалилась заводная ручка.

Бросившись к бойцу, теперь понимая, что стряслось непредвиденное, уже замечая в потемневшем леску перебегавшие близко фигуры в касках, слыша переклики гортанной речи, секущий треск очередей, цвеньканье пуль, их удары, верно, по кузову, капоту, подняв тяжелую ручку перед собой, думая, что мертв Колбасиков, совсем, поди, мальчишка, что в кузове машины мешки с подарками, какие должен вручить землякам, Садык Тулекпаев, шагнув перед бойцом, как бы защищая его, уже мертвого, защищая машину, по которой хлестали пули, в страшном гневе вознес ручку над головой — он не подпустит сюда, не даст никому ни этого бойца, ни этой машины с подарками; он даже крикнул в ярости:

— Стой! Не подходи! Садык Тулекпаев убьет всякий, кто подойдет сюда… Стой!..

Он крикнул и даже подумал: громом отозвался лес, отозвалось эхо, и в следующий момент что-то тупо стукнуло в грудь, мешая разом всё — сознание, чувства, память, и, падая рядом с Колбасиковым, Садык еще успел увидеть — голубой омут в бесконечной вышине раскололся, стал сдвигаться чистыми глыбами льда, куски его торопливо, бегуче крошились и вдруг завертелись, убыстряясь, закручиваясь в спираль, стремительно темнея, будто корка свинцовой настыли в отводном желобе; чернота расползлась, накрыла плотно Садыка Тулекпаева…

### ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

##### 1

Отгорело тихо, негромко еще одно военное бабье лето. В октябре лишь дня три взыграло солнце, пригрело небуйным прощальным теплом, точно бы в стеснительности сознавая, что не было повода к веселому неистовству; поплыла редкая паутина, тоже в нехоти, невысоко — липчатые нити ее зависали на палисадах, коньках крыш, на пламеневших кронах рябин вдоль дворов. И это короткое, неразгулявшееся тепло следом придавило непогодой, согнало в буераки за городом, в низины, к топким берегам Филипповки: упали первые заморозки, с инеем, с куржаком на деревьях. Днем же, пробиваясь накоротке, солнце все же пересиливало, растапливало хрупкий иней и куржак.

А вслед за тем небо затянуло огрузлыми, сбитыми тучами, замуровав в их серой непрогляди солнце, — стало неуютно, тоскливо; зарядили обложные холодные дожди, раскиселили землю, взмутили, подняли воду в речках.

После гибели Оботурова и отъезда инспектора ЦК Сагалина, казалось, Белогостев вновь изменил тактику: не вмешивался — не вызывал и не заявлялся сам, будто забыл о существовании Свинцовогорска, о нем, Куропавине. Случалось, звонили Мулдагаленов и Исхаков, но тоже вели себя сдержанно, как-то осторожно. И хотя в эти считанные дни, остававшиеся до пуска шахты «Новая», они не вылезали с рудника — ни он, Куропавин, ни Кунанбаев, ни Макарычев, и было не до размышлений, что думает и как поступает Белогостев, все же Куропавину остудно приходило: затишье не к добру, перед бурей…

Сиразутдинова Куропавин нашел в раскомандировке, полутемной, неуютной, — сдавалось, в ней давно не только не проводились совещания, летучки по нарядам — сюда не заглядывала ни одна живая душа месяцами, и лишь вот теперь за дощатым пустым столом оказались Сиразутдинов с главным инженером и завгором; начальник рудника сидел у ближнего угла, точно бы зайдя, присел ненадолго, готов был тотчас же уйти, однако в просторной брезентовой куртке, измазанной, грязной, в каком-то старом малахае казался придавленным, оплывшим; он не шевельнулся, не отреагировал на визгливо скрипнувшую дверь.

Поздоровавшись, рассчитывая вывести его из явно угнетенного состояния, Куропавин отметил в полутемени раскомандировки, как тот, в недоумении озирнувшись на своих помощников, нехотя поднялся, не распрямившись до конца, оставался сутуло угнутым. У Куропавина вызрело желание — уколоть вертевшимися на языке словами: «Ну, так кого снимать? Вон вас сколько руководителей, а ладу дать не смогли!» Он готов был и начать фразу, даже где-то уже взыграла веселая струнка, но с очередным шагом от двери ему отчетливо предстала вся растерзанность Сиразутдинова, нечеловеческая какая-то усталость, и Куропавин резко сломил вызревшее было желание, подойдя, пожал руки всем троим и, присев к столу, молчал.

Единственная лампочка под шероховатым, лоснившимся потолком старого штрека, в котором обосновали раскомандировку, реденько светила над столом.

— Снимать надо… — подстреленной птицей качнулся Сиразутдинов.

И стало ясно: не зная, с чем еще минуту назад входил сюда Куропавин, какой хотел задать вопрос, Сиразутдинов все же отвечал теперь впрямую на него, будто все передалось по телепатии; и, проронив эти два слова, имел он в виду уже не Пяткова, — имел в виду себя.

Три дня назад заявился Сиразутдинов в горком, рывком одернул с головы суконную восьмиклинку. Красные пятна по лицу — нервничал.

— Вот опять одиннадцатый участок… Замаялись! Снимать надо Пяткова.

Куропавин подождал: еще что-то скажет начальник рудника, продолжит, приведет какие-то доводы, но Сиразутдинов, выжав будто через силу эти фразы, молчал.

— Ну, если есть за что, да по военному времени, — надо снимать!

— Знаете же дела! Тянет книзу…

— Снять — дело простое, Асхат Сиразутдинович. Сняли бы вас тогда, в тридцать восьмом, — помните?

— Помню, — отозвался тот, но сдержанно, не оттаяв и на чуток, как рассчитывал Куропавин.

— Вот что, товарищ Сиразутдинов, давай-ка сам спустись на участок дня на три, изучи, подскажи. Считай это партийным поручением, хотя тебе и по долгу руководителя такое полагается. Идет? А снять — это успеется!

Каждый вечер в эти три дня Куропавин просматривал сводку по комбинату с одиннадцатого участка; диспетчерская по его просьбе особо выделяла сведения по участку Пяткова, развертывала их по бригадам, по различным показателям.

Проходил день, другой, вчера закончился третий — и втайне еще на что-то надеявшемуся Куропавину стало ясно: начальник рудника ничего на смог сделать, не под силу и ему оказалось выправить положение. Вчера вечером Куропавин только взглянул на итоговые цифры, похолодел: выработка упала еще на один процент.

Сламывая все это сейчас припомнившееся, сказал:

— Ну, не о том, кого снимать, надо думать… Дело-то что?

— Заколдовано…

— Пошли в забой! — поднялся Куропавин, решив, что продолжать разговор в раскомандировке и тягостно, и бесполезно, хотя, поступая так, еще не предполагал, что даст это его решение, лишь поступал по чисто инстинктивному порыву: смотреть надо на месте, там и думать-гадать.

В забой шли молча по темным штрекам, и Куропавин после очередного поворота, за которым забрезжил свет, будто просачиваясь сквозь запыленное, забитое сито, с облегчением понял, что наконец у цели — в забое. И впрямь — поднялся человек; карбидная лампочка, покачавшись желто-голубым узким язычком, застыла на весу, осветив Куропавина и шагавших с ним руководителей рудника. Встречь света не было видно, кто встал, человек же в заметном удивлении протянул «здравствуйте», опустил вниз горелку, возможно, запоздало догадавшись, что слепил пришедших, и глаза Куропавина, малость обвыкнув, различили — Пятков: полновато-округлое лицо, резкие надбровные бугры, фосфорически взблеснувшие глаза.

— Как дела, сынок?

Куропавин и сам обомлел, что именно это обращение слетело с губ, смутился, приглушил на излете вопрос.

— Как вы… сказали? — в осторожности, с расстановкой, будто не веря услышанному, переспросил Пятков, теперь снизу подсвеченный карбидкой, казавшийся в черноте огромным, глыбистым.

— А что, не нравится, что ль? — уже в жесткости спросил Куропавин.

— Нет, как-то… Я хотя и местный, товарищ секретарь горкома, но без родителей остался, детдомовец. Так что не слышал такого. С непривычки, извините…

— Сын у меня, наверное, на фронте… — движимый искренним признанием Пяткова, проговорил Куропавин и помолчал, сообразив, что не время и не место сейчас открываться в том, что от сына ни слуху ни духу практически с самого начала войны, будто канул в бедовой буче, и что Пятков все же разительно схож с ним: сейчас при косой, низинной подсветке укрупненные и даже углубленные черты Пяткова вновь явили Куропавину это тоскливо-щемящее, ноющее ощущение. Преодолевая наплывшее, спросил с глушинкой: — А что же с рудой происходит? — И шагнул в каком-то настырно-необъяснимом желании пробить антрацитово-непроницаемый занавес темени позади Пяткова, и Пятков, поняв, отступил, пошел сбоку в глубь забоя; жиденький лучик юлил под ногами.

— Не понимаю, что происходит, — рок какой-то! Применяем взрывчатку — аммонит. Все делаем по правилам, а отпалы проходят наполовину да на две трети…

Попросив присесть, Пятков расстелил прямо на откосе рудной насыпи истертую, в пятнах схему, положил мятые листки расчетов, подсвечивая карбидкой, пояснял Куропавину охотно, даже с заметным облегчением, как шло сейчас забуривание. В грохоте, стуке перфораторов, усиленных под низким сводом свежей, мокро блестевшей кровли, в першившей горло толокняной пыли Куропавин старался вникнуть в слова Пяткова, следил за его пальцами, запачканными, с въевшейся в трещины кожи рудой, энергично двигавшимися по схеме.

— Расчеты и точность технологии проверили уже десятки раз, — заключил Пятков смятым голосом. — Вот за эти дни — и с начальником рудника, главным инженером, заведующим горными работами.

— Что ж, все правильно, товарищи? — обернулся Куропавин, оглядывая сгрудившихся руководителей рудника; при слабом и неверном освещении лица их были искаженными, казались высеченными, будто скульптуры великанов.

— Правильно, — выдавил Сиразутдинов, качнувшись громоздкой в брезентовке фигурой.

— Так в чем же дело?

— С аммонитом недавно работаем… Такого не было.

Не подошел, а будто грузно накатился из темени бурщик Афанасий Халин, должно, не заметив Куропавина, — все же остальные ему за эти дни примелькались, — с хриплой густотой, скопившейся в голосе, сказал:

— Обурение готово… Оснастку-то править, аль как?

— Давайте посмотрим, — согласился Куропавин. — Заряжайте!

Шпуры заряжали, проверяя и перепроверяя друг друга, закладывали пакеты взрывчатки, досылали капсюли-детонаторы, закладывали, прилаживали огнепроводные шнуры, и Куропавину в этом смешении инженеров и рабочих почудилось на миг что-то от ученичества: все они, казалось, и видели, и выполняли эти привычные операции впервые, то и дело кто-то требовал схему, просил заглянуть в расчет, перепроверить, слышались притушенные взлеты голосов: «Ну-ка, ну-ка!», «Посмотрите, так?», «Какой угол?», «Не-ет, еще раз…»

Взорвать обуренный забой оставили Халина и завгора: уходили назад по штреку в раскомандировку уже большей толпой: уходила и бригада горняков.

В раскомандировке разговор не клеился, и в те короткие, но текучие, схожие с вечностью минуты, пока земля здесь, в своей глыби, не отозвалась резиново-сжатым толчком, будто сократился где-то в нервной сполошности ее мускул, пока не ввалились в дверь в одышливости бурщик и завгор, а после и в те два часа, пока ждали — вентиляторы, в натужливости гудя, вибрируя, отсосут пыль и гарь.

И вновь пришли в забой; пахло сладковато-приторно газом, неосевшей, взмученной пылью, и Куропавин тотчас ощутил липко-муторную испарину; он даже не успел осознать — то ли такое с непривычки, вызвано удушливостью, нехваткой воздуха, то ли тем, что увидел в кругах от карбидок, заскользивших по свежей стене скола: отпал был нечистый, не «пятаки» усеивали отвесный скол стены — по ней в четком порядке зияли провалистые, словно черненые, дыры шпуров.

— Заколдовано… — упало проронил Пятков, возвышаясь среди тускло, свинцовой налетью отблескивавших каменно-колотых кусков руды, заваливших подступы к забою. — Треть не дорвали. Опять разбурку делать…

К обеду Куропавин в горком не явился, остался со второй сменой, спросил сниклого, как бы занемелого Сиразутдинова:

— А на других участках? На других горизонтах?

— На седьмом, восьмом тоже не чисто, но в допусках, а делается точь-в-точь, — безразлично-устало отозвался Сиразутдинов, в какой-то как бы магнитной неотвратимости впившись взглядом в скол стены, в черненые дыры шпуров.

Куропавину почудилось: если бы была хоть маленькая надежда на пользу, если бы такое открыло тайну, невысокий, плотный Сиразутдинов, верно, пошел бы на таран, головой бы бил эту ненавистную, в буровых щербинах стену.

Уже к вечеру они побывали на восьмом горизонте, а затем поднялись на седьмой; смотрел Куропавин, расспрашивал, убеждался: да, все делалось так же, как и на одиннадцатом, однако здесь после отпала стаканы от шпуров оставались мелкими, разбурка не требовалась, не терялось впустую время — сменную норму бригады на-гора выдавали.

Удрученно и печально они стояли в забое; гнетущее состояние не исчезало у Куропавина — хотя по натуре своей, по характеру он не был склонен к крайностям, не впадал в унылость и мрачность, теперь же ему казалось, что не сможет одолеть это не свойственное ему мучительное состояние: загадка оказалась сложной, орешек на поверку вышел крепчайшим. Горше всего было сознавать, что получался заколдованный круг, который ни разъять, ни разорвать, неведомо, как подступаться, с чего начинать поиски дальше. Сейчас уйдут и из этого забоя, поднимутся на-гора, разбредутся, и — что дальше?.. Что?!

Какое-то еще не осознанное предчувствие шевельнулось в нем; чем-то далеким, полузабытым отозвалось, потревожило. «Постой, постой!.. Седьмой горизонт… Мать честная! Да ведь где-то забой Петра Кузьмича Косачева, в том тридцать восьмом здесь отыскал его… Ну-ка, вот с кем посоветоваться!»

— Петр Кузьмич Косачев есть? Вернулся с Крутоусовки?

— Вернулся. Ночью встретили, — ответил Сиразутдинов.

— Где сейчас? Отдыхает? — И Куропавин обернулся к завпромотделом Шибаеву. — Поищите, скажите — прошу.

Не заметили, когда подступился сюда, к их группке, сбившейся у поворота штрека, горняк, смущенный от скопившегося начальства, негромко стал что-то объяснять начальнику своего участка, стоявшему с краю, в самом затенении, и Куропавин подсознательно спросил:

— Что там случилось?

Бригадир повторил: в забоях надо бы усилить вентиляцию, суше пошел пласт руды.

— Суше, говорите? — переспросил еще автоматически Куропавин, но в следующий миг ощутил, что это сообщение не отпускало его, цепко держало. — А на нижних горизонтах? — обернувшись, в темноте отыскивал Пяткова, и, встретившись глазами с ним, Куропавин будто выстрелил: — Как у вас, говорю?

— Очень сырая… — чуть слышно ответил тот, корясь перед сердитостью, какая почудилась в вопросе секретаря горкома.

Сделав два быстрых шага к забойщику, Куропавин, испытывая приливно усилившиеся горячительность и нервозность в груди, заговорил:

— А вы не замечали, как получаются отпалы — лучше, хуже? — если рудный пласт идет более влажный. Замечали?

— Ну! — односложно и утвердительно отсек бригадир. Куропавин мельком отметил уже, что он, как всякий бергал, был скуп на слова.

— Что «ну»? Замечали или нет?

— Ну!

— Так что — хуже или как?..

— Знамо, хуже, мокро дык… — невозмутимо ответствовал тот.

Разволновавшись и от этого «перестрельного» разговора с бригадиром и от бередившей теперь сознание мысли, еще как бы путавшейся в шелухе, — все это раздражало, мешало сосредоточиться, — Куропавин вновь отыскал в сумраке синевшие глаза Пяткова.

— Значит, на нижних горизонтах идет значительно мокрее руда? Так понимаю?

— Во много раз. Не сравнить…

— Так слушай, сынок! — Куропавин, не заметив во взволнованности, что опять назвал так Пяткова, заговорил, сдерживаясь, крепясь, однако слова, фразы наливались напорной силой: — А если от этого все? Отсыревают запалы? Неполное сгорание?.. Ведь может? Может, спрашиваю?! — И заметил возвращавшегося Шибаева. — Так есть Петр Кузьмич?

— Пока нету. Попросил, чтоб разыскали.

…Часа через два, уже в горком, позвонил Косачев; поздравив его с возвращением из Крутоусовки, с новым рекордом — «Будем, будем чествовать», — Куропавин хотел объяснить, рассказать о пришедшем выводе, но бурщик перебил:

— Дык чё уж, не перемаслить — оно тоже не резон!.. А на одиннадцатом рассказали! Кажись, правильно выходит: сырость! Оно и не срабатывает вовсю.

— Так что надо делать, Петр Кузьмич?

— Што? Вон послали ужо, проверим-от!.. Утром в аптеку наведался, лекарства кой-какие надо… Так-от видел, резиновые напальчники лежат. Вот и спробуем!

— Напальчники?

— А чё ж, бывало! Не гнушались-от. Отпалим — дык поглядим…

…Куропавин допоздна сидел в кабинете с работниками аппарата: подбивали дневные итоги работы. Звонок мелодично и негромко прервал Куропавина, как раз и подумавшего в эту самую секунду, что отпалку ночная смена на одиннадцатом горизонте должна уже произвести, пора бы и сообщить, что там; поднявший трубку заворготделом передал ее Куропавину, пояснил: «Сиразутдинов!»

— Что там у вас?

— Неожиданно, товарищ Куропавин! Отпалы идеальные — до пятаков!

Холодок потек по жилам загустелым соком-живицей к ногам Куропавина, и он, стараясь взять себя в руки, сладить с нежданной дрожью, молчал, а Сиразутдинов, возможно расценив молчание секретаря горкома как понуждение услышать от него подробности, волнуясь, пояснял, как опять досконально забуривали, сверяли схемы, расчеты, как увязывали капсюли-детонаторы в «резиновую одежу» — в напальчники.

— Только в аптеке напальчников оказалось немного… Что после делать? — тревога прозвучала в голосе Сиразутдинова..

Попрощавшись с ним, наказав передать спасибо Косачеву, Куропавин попросил соединить его со Шрейдером, управляющим аптеками, старым, седым человеком.

— Вы-то мне и нужны, Исай Борисович! Много на базе резиновых напальчников? Можете сказать?

Видно, недоумевая от такого интереса со стороны секретаря горкома, тот протянул неуверенно:

— Товар старый, неходовой… Не знаю, может, и залежался.

— Вот сообщите утром о всех наличных запасах. — И добавил: — Да, пожалуйста, точно!

— Я-асно… Сделаем, товарищ Куропавин!

Было без десяти два часа ночи, и Куропавин почувствовал тягучую расслабленность, усталость, машинально подавил пальцами виски, сказал:

— Что ж, товарищи, до утра.

##### 2

Партком заседал на третий день после возвращения из Крутоусовки Петра Кузьмича. Сидел Косачев за столом строгий и собранный, выбритый «безопаской», в чистой сатиновой серой рубашке, но пиджак — обычный, будничный, из простой хлопчатобумажной ткани, даже примятый: явно с умыслом оделся дед Косачев, как про себя подумал Андрей Макарычев, — не хотел выглядеть слишком праздничным. Приветственные слова Андрея Макарычева с новым рекордом он выдержал, глядя в стол, запятнанный чернильными и жировыми потеками, и хотя левый глаз его смотрел спокойно, открыто, вроде бы даже выдавая равнодушие к происходящему, над правым же глазом кустистая и жесткая, будто истертый голик, бровь наплыла низко — глаз из-под нее глядел сурово, осуждающе: «За делом, паря, звал, дык и правь дело ужо». Однако привычные укрощать буйства перфораторов, а в свободное время держать у верстака сапожный молоток, руки бурщика оказывались явно «не в своей тарелке», выдавали подлинное состояние: исчерненные от въевшейся пыли, сильные, с ладонями-лопатами, они то ложились на край стола, на ситец, и пальцы с растрескавшимися ногтями сучили и двигались, то прятались вниз, под стол, будто Петр Кузьмич, устыдившись, убирал их с глаз долой.

Поглядывая сбоку на него, Андрей Макарычев не мог избавиться от той живо возникшей перед глазами картины… Босой, охолонуто думая, кто бы мог и зачем к нему по грозе, непогоде, открыл дверь на стук и ахнул: в желто-зеленом, мертвенном сполохе, в мокром, будто истекающем плаще — он, Петр Кузьмич. «Извиняй, Андрей Федорыч, дурака… Еду в ту Крутоусовку». Опомниться, пригласить его в дом Андрей не успел: в вязкой темени после угасшего сполоха, в стене дождя Косачев растворился так же неожиданно, как и явился, и Андрей, оставшись, огорошенно думал: «Да приходил ли он, являлся ли?!»

В парткоме собрали молодых и опытных бригадиров, кто остался по броне, и некоторых начинающих и заслуженных бурщиков: как поступить, какие найти «приводные ремни», чтоб лучше, с пользой передавать опыт передовиков-бурщиков, распространять его по всем участкам, рудникам? И разговор разгорелся, хотя Андрей Макарычев и побаивался — отколет какой-нибудь номер старый мастер, попадет вожжа под хвост, опять взъярится, как в прошлый раз, — считай, пропало. Однако повезло — сразу два-три молодых бурщика ринулись в разговор, так что пришлось вмешиваться, наводить очередность, и старого мастера попросту нейтрализовали. Предложения высказывали дельные, толковые: и молодых забойщиков направлять для стажировки в бригаду Косачева, и при нужде там, где не заладилось, стопорилось, перекидывать Петра Кузьмича, чтоб мог он организовать проходку, начать дело. Прикинули и график такой помощи бригадам — его Андрей Макарычев, набросав на листке, в добром возбуждении оттого, что складывалось так ловко и удачно, обнародовал, сказав, что это так, наметки, администрация уточнит, и бригадиры поддержали, немногословно, как водилось у горняков, но веско: «Петра Кузьмича будем рады видеть». Но график выходил растянутым, не на один месяц, и возник спор — в какой очередности ждать в бригадах Косачева.

Низкая, наплывшая бровь Петра Кузьмича приподнялась, стянула на лбу разом добрые мелкие морщины, теперь уже и правый глаз взглянул вдоль стола мягче, скрасилась прежняя суровинка, и бурщик сказал:

— Его ить и уплотнить можно, тот график-от! Не маланьина свадьба, чтоб тянуть-от, вишь… Война опять же.

— Война войной, Петр Кузьмич, верно! — подал голос Андрей Макарычев. — А о ваших силах тоже должны заботиться. Перфораторы и те запарываются, известно.

— Кончится война, и отдохнем, и силы поправим, — хоть и мягко, но упрямо, опять сводя книзу бровь, возразил Косачев, и бычковатость вновь вернулась к нему. — Чё уж там… Смену у себя в забое, в другую можна-от и поглядеть, что у товарищей… Вот и плануйте! — твердо заключил он.

Он так и сказал: «Поглядеть, что у товарищей», а не выпялил себя, не подчеркнул, будто, мол, вот явится, все увидит и, как говорится, победит, и Андрей Макарычев в ту минуту испытал прилив размягчающей теплоты — с давних пор, с детства, удивлял его Петр Кузьмич этой особой своей природной мудростью, не приобретенным, а опять же природным чутьем, тактом, какие, выходит, свойственно проявлять русскому человеку в деликатных обстоятельствах. Теперь старый бурщик, приняв, верно, решение, сказав: «Вот и плануйте!» — расслабился, спокойно положил руки на край стола — пальцы не дрожали, не сучили, выровнялись и брови, хотя темные остья еще иглисто топорщились. Андрей Макарычев в потоке предзимнего света, неяркого, квелого, вдруг с игольчатой болью в душе увидел: за этот военный год постарел дорогой дядя Петя, подался, ноздреватой рыхлостью, нездоровой пепельностью отсвечивало выбритое лицо. «Эх, дядя Петя, дядя Петя! И верно, отдохнуть бы тебе…»

Слыша звонок, Андрей Макарычев замешкался, и трубку снял ближе сидевший Кунанбаев, с подъемом, с легкой приятной картавинкой отвечал: «Да, да, здесь, он здесь!.. Та-ак… Телеграмма? Слушаю, Михаил Васильевич…» Сидевшие за столом и на стульях, в рядок расставленных вдоль стен, примолкли, догадались: Кунанбаев говорил с секретарем горкома Куропавиным. «Да, да, будем готовить и митинг и… Передаю!» — Кунанбаев тянул трубку обернувшемуся Андрею Макарычеву.

— Уже все сказал, — поздоровавшись, произнес Куропавин, — есть телеграмма Наркомцветмета, поздравляет Косачева с рекордом. Телеграмму вам послал с шофером, наверное, у вас?..

— Да, да, вот он! — подтвердил Андрей Макарычев, увидев в этот момент в дверях Касьяныча. — Приехал!

Телеграмма пошла по рукам — ее передавали сюда, к столу, за которым сидел Андрей Макарычев.

Телеграмма оказалась в его руках — правительственная, с красными оттисками сочных, крупных букв, и он, чувствуя, как невольная торжественность вступает в него, наливает приятным мятным холодком грудь, стал читать чеканно, врастяжку:

— «Свинцовогорск Соколинский рудник знатному бурщику Косачеву тчк Поздравляю высоким трудовым подвигом установлением нового республиканского рекорда Крутоусовке тчк Вашим успехом зпт достойным гвардейцем тыла зпт гордятся все цветники тчк Выдавайте больше руды зпт свинца зпт цинка зпт меди зпт крайне необходимых для полного разгрома фашистской чумы тчк Желаю дальнейших успехов тчк Наркомцветмет тчк Заломин».

Тишину кабинета вспороли общие, согласные рукоплескания, и Андрей Макарычев, скользнув взглядом по веселым, живым лицам, тоже ударил ладонями азартно, звонко. И в том еще не схлынувшем подъеме, когда рукоплескания оборвались, сказал на всплесках, гулявших в нем:

— Что ж, товарищи, будем закругляться — и на митинг! А телеграмму, дядя Петя, отдам после митинга: Евдокии Павловне показать.

— Успеет ишо. Чё блохой-от скакать? — отсек тот, строжась, давая понять, что с достоинством, а не подобострастно относится к телеграмме, хоть она и от самого наркома.

В кабинете разредилось: ушел и Кунанбаев, чтоб одеться, ехать на митинг, Андрей Макарычев, подойдя к бурщику, поджидавшему возле двери, взял его за локоть и, стараясь, чтоб вышло доверительнее, сказал:

— Вот какая думка, дядя Петя… Как уж решите — тому и быть, а только вам и можно с бригадой взяться…

— Чё, товарищ парторг, круг-от больно большой делашь? — сощурился Косачев, взглядом просверлил Андрея Макарычева. — Кажись, все порешили?

— Да нет, тут замысел, Петр Кузьмич!.. «Англичанку» на свинцовом — придет время, пустим, откроем через недельку шахту «Новая», пойдет руда, и вот бы в честь двадцать пятой годовщины Октября — сквозную фронтовую вахту. Понимаете? Добытая руда на «Новой» и плавка свинца из нее на свинцовом заводе.

Лицо старого бурщика скосилось, как и тогда, за столом, — правая бровь, щетинясь, вновь сплыла, прикрывая глаз, однако на лице сквозь легкую ироничность проступала с детства знакомая Андрею доброта.

— Этт чё ж, значица, с отцом на сшибку? С Федором Пантелеичем!

— И с отцом… Даже здорово! — подхватил Андрей Макарычев. — Отца бы раскачать! — голос у него вдруг понизился, загустел, и он секунду справлялся с ним. — Знаете, дядя Петя, после похоронки на Василия, молчания Кости… — И заторопился, будто ненароком коснулся чего-то запретного: — Нет, нет, не думаю, чтоб с Костей что-то плохое, — не такой он. Ну, легко в руки смерти не дастся, знаете ж! — И замолк, чувствуя, что впадает в какую-то ложность. — В общем, в доме тишина, дядя Петя, будто в покойницкой… Вот и прошу, может, взбодрить, раскачать?

Андрей отметил: кивнул старый бурщик, однако не сразу после его слов, а как бы секунду-другую осмысливал, взвешивал их, и даже почудилось — в узких щелях стиснутые желтовато-усталыми веками глаза плеснули слабым, но доверчивым светом.

После митинга на Соколинском руднике Андрей поехал на свинцовый завод, чтоб на месте, не откладывая дело в долгий ящик, сразу же обговорить и с руководством завода родившийся и уже начавший, как ему думалось, жить замысел, важно было только поддержать слабый росток, помочь ему окрепнуть, дальше он пойдет в рост сам, постоит за себя.

На митинге все сложилось без единого «сбоя»: зачитали телеграмму наркома, Андрей после вручил ее: «Храните, дядя Петя, она ваша!» Поздравляли Петра Кузьмича товарищи по руднику, поднимаясь на трибунку, установленную неподалеку от бытовки, выступил и Косачев: в конце крутнул от трибунки непокрытой головой с приплюснутыми, будто сплывший блин, волосами: «Ить вот он, партийный руководитель, давеча грит — вызови на прямую вахту со свинцового завода Федора Пантелеевича… Ох! — темный заскорузлый палец бурщика потыкался в фанерный жесткий козырек трибунки. — А ить к ему, Федору Пантелеевичу, подход надоть иметь, — гляди, ровно бугай, на рога и взденет! Хучь и не бергал».

Смешок прошел, прокатился возле трибунки, будто первый неокрепший гром, кто-то поддакнул: «Этт так — хучь и не бергал!» Куропавин выручил. «Попробуем! — возвысил весело голос — Он человек рабочей косточки, поймет!» Гулом одобрения поддержали его.

Мухортка трусил по пустырю, примыкавшему к Филипповке, — речка угадывалась по мерному притушенному ворчанию, по частокольной цепочке желтолистых тополей. У Андрея Макарычева были все основания для доброго душевного расположения, однако что-то там скребло, щемило, и он приходил к выводу: вот, верно, от того взгляда Кати, какой перехватил случайно и нежданно, когда стоял у стола президиума рядом с Сиразутдиновым. В желтоватом рассеянном свете различались лица только тех людей, кто стоял близко к президиуму, в первых и вторых рядах. Больше было женщин, они как раз сгрудились слева от стола, укутанные толстыми шалями, закрывавшими лоб и подбородок, и Андрей в какой-то момент, скользнув по терявшейся в сумеречи плотной толпе женщин, вроде бы и не заприметил никого из близких, отвернувшись, вслушался в слова очередного выступавшего бурщика, — этот оказался пословоохотливей: говорил о Сталинградской битве, о том, сколько народу уже полегло, сказал, что «брательник там убит». Какая-то странная неловкость, точно бы ему вдруг стало совестно оттого, что так мельком, пусто скользнул взглядом по женским сбитым рядам, коснулась Андрея, и, движимый этим чувством, он снова посмотрел туда, с опаской, с ожиданием подвоха вел взглядом по головам, лицам, и в какой-то момент будто в нем слабо протек электрический разряд: еще в точности не угадывая лица Кати, понял, что натолкнулся на ее взгляд. Наконец различил в глухой шалевой повязи ее лицо, прочитал и опаливший его горький упрек: «Ну, видишь, что делается, как дерутся, умирают люди, а ты все здесь, отсиживаешься…»

Именно это он прочитал в ее глазах. Она отвела взгляд первой, и Андрей Макарычев, еще в державшей его оцепенелости, смотрел, точно бы надеясь, что она еще поглядит, он увидит, поймет иное, поймет, что вообразил ошибочно. Однако Катя не только больше не взглянула в его сторону, она, будто вспомнив, что должна уйти, попятилась в задние ряды, растворилась в толпе.

«Черт возьми, — думал он теперь, пытаясь сбить скребущую сумятность, — глупость же, глупость! Не могла она так думать. Не может! Ей же известно, что ты хотел, хотел! Но не волен сам решать, это не в твоей власти!» Однако успокоения не наступало, не развеивалось ощущение какой-то виноватости, и Катин взгляд не исчезал перед его мысленным взором — прожигал с живой, осязаемой укоризной.

День клубил пепельными, утяжеленными, с обвислыми брюшинами тучами, они как бы даже остановились, не двигались, между ними, в рваных прогалах, морозной синью проступало небо; знобисто опахивало, когда наскальзывала тень, и все слабо оживало, когда дрожки, скрипя рессорами, выносились в световой остывший поток.

Настроение Андрея Макарычева точно бы передалось меринку: втягивал дрожки по наезженной колее в проулок в унылой неторопкости, опустив голову, — космы сивой гривы, свешиваясь, всхлестывали по черному с краснинкой, косившему глазу. Натужась, преодолев кювет, Мухортка вынес дрожки на взгорок, и улица, обсаженная малорослыми пихтами, черными издали, открылась в сонливой дремоте, кутаясь сизой роздымью.

Он не обратил внимания на то, что позади его окликали, слышал и не слышал какой-то женский голос, но мало ли кого звали, кого это касалось? Заскрипели, завизжали рессоры дрожек по деревянному мостку; должно, Мухортка затянул шаг, дрожки задержались, и Андрей Макарычев более явственно услышал оклик, оглянулся и увидел на пустой улице Агнию Антипову: неуклюже махала, делала знаки — погодить. Придержав лошадь вожжами, Андрей выжидал, плохо соображая, зачем понадобился почтальонше Антипихе.

— Кличу, кличу… Чё, глухой? — прерывисто, в запальности и одышке, уже совсем подкатываясь, выдавила она.

— Подвезти, что ль? Куда надо, Агния?

Колодой, в обессиленности, она навалилась на задок дрожек, отлаживала дыхание — сипло, точно кузнечный мех, ходила вся под громоздким одеянием.

— С ног-от сбилась, думала, тут, в проулке, и полягу… — заговорила она, обратив смугло-цыганистое лицо к Макарычеву. — Такое дело… Кумекаю: тебе надо отдать, и никому боле. Мне тот грех на душу? Скоко, их уж взяла?

— Какой грех? — предчувствуя недоброе и раздражаясь, переспросил он и невольно передвинулся на сиденье от Антипихи. — Что, говори!

Ее истертая брезентовая сумка на широком ремне свисла со спины. Агния, шмыгнув носом, порылась синюшными пальцами в сумке, достала белый прямоугольник, захлюпала носом, вскраснелись, замокрели глаза.

— Костя, брательник твой… После Васьши-от.

— Что Костя?! — в боли, перехватившей силком горло, вскрикнул он, деревенея весь под коротким пальто, и уже чужой, будто чугунной рукой взял извещение. Напрягши глаза, увидел фиолетовыми чернилами вписанную фамилию, инициалы: «Макарычев К. Ф.» и ниже печатную строчку:

> «Пал смертью храбрых в боях за Родину. Похоронен в районе Дубровно, Смоленской области…»

— Как бы-от тетке Матрене, матери твоей?.. Как отцу Федору аль Катьше? Как тако?! — захлебывалась слезливо Агния. — Так чё уж, сам уж…

В одеревенелости — голос Антипихи, скребущий, неприятный, слышался из дали дальней — ему горячительно являлось: «Вот тебе, вот тебе, все и разрешилось — убит… Похоронен! Как сказать отцу, матери?.. Как? Права, права Антипиха! В глаза как смотреть?» И что-то вдруг взорвалось в нем, руша деревенелость в теле, теменью ударив в голову, застилая глаза. Он рванул вожжи, круто осаживая меринка назад, разворачивая дрожки на сто восемьдесят градусов. Сбрасывая сонливость, почувствовав волю, Мухортка взял в карьер. Оставшись позади, Антипиха еще темнела сморозившейся колодой, потом поворот проулка закрыл ее.

…Он ворвался в кабинет военкома без стука, ринулся к столу, за которым в напряжении сидел майор Устюжин, бросил перед ним на бумаги извещение, хрипло, на срыве заговорил:

— Видел это?! Видел, товарищ Устюжин?.. Второе уже в нашей семье! Второе!.. Видел, говорю?

— Видел, — морщась, сумрачно отозвался майор.

— Так что? Что делать, скажи?!

Сморгнул совсем по-детски, растерянно Устюжин, потупился.

— Не знаю, товарищ Макарычев, — развел руками над столом. — Но… должно, работать.

Захлебнувшись, Андрей отшатнулся, будто от прокаженного, ринулся назад, в дверь.

### ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

##### 1

Клеть, привычно позвякивая и поскрипывая, чуть вздергиваясь, будто кто ее мягко подталкивал, опускалась ходко, проскальзывала горизонты, возникавшие из сырой сквозняковой полутемени ствола, просторно и широко раздававшиеся хоздворами, заставленными бочками, «козами», вагонетками, плескавшие в глаза светом электричества, и Петр Кузьмич был молчалив и сосредоточен. Отсеклись теперь, отодвинулись куда-то и проводы в бытовке, напутствия — серьезные и шутливые, десятки рук, какие тянулись к нему, пожимали его руку, хлопали по брезентовке, просто вскидывались в приветствии, — за многие годы работы в забоях у него выработалось непреложное свойство: вошел, встал в клеть — и, считай, в забое, в деле, о деле и думка, о том и голове болеть. И она «болела»: в памяти прокручивалось, как в замедленном немом кино, что и как будет начинать в незнакомом забое новой шахты, в каком порядке и последовательности пойдут подготовка и само забуривание, какие мелочи не должен упустить не только вначале, но и после — на каждом этапе пробивки шпуров; как будут заряжать; да не изветрилась бы из памяти влажность пласта, когда зачнут оснастку «боевиков». Под постук и ритмичное позвякивание, под мягкую люфтовую качку клети в направляющих он вновь и вновь перебирал в памяти привычные детали, не замечал ни клетьевой тети Паши, вернее, Павлины Калистратовны, соседки по улице, еще не старой женщины, но полной, огрузлой, с двумя мясистыми бородавками на подбородке, одетой в семь одежек и оттого будто мяч поддутый; ее все — и стар и мал — звали тетей Пашей; муж ее, шорничавший до войны на конном дворе, теперь бедовал где-то на фронте. Не замечал и ребят, своих подручных, притихлых, сосредоточенных, точно и на них снизошло осознание предстоящего: Гошка, держась за металлический поручень клети, хмурился, поигрывал, как все Макарычевы, черными, лаково взблескивавшими бровями; Лешка Сырнов — постарше Гошки, но пониже, коренастей, — верно, вот-вот призовут, оденут в красноармейскую форму — тоже сводил белесые короткие брови по-мальчишески старательно; у Лешки дефект — в детстве угодили ему лаптой по носу, перебили его, и он сросся с изломом; Сырнов слегка гнусавил, «съедал» окончания отдельных слов, однако парень с понятием, ловкий, ценил его Косачев.

И тетя Паша, с каской на голове, сказавшая было бурщику, когда пустила клеть: «С новым забоем, Кузьмич», и Гошка, попробовавший было разговорить старого бурщика, но вскоре понявший всю безнадежность, потому что Косачев ушел в себя, ответил односложно, с задержкой, замолкли, и лишь клеть скользила вниз, однообразно, металлически позвякивая, сухо поскрипывая.

На хоздворе горизонта по своду висел плакат — поздравляли Косачева с недавним рекордом на Крутоусовке; Петр Кузьмич, смуро проворчав про себя: «Кутерьма все!» — даже не удосужился прочитать, что там было выведено на красной узкой полосе материи, зашагал из освещенного хоздвора, погружаясь в темноту под низкий, сужавшийся свод этажного штрека. Гошка, замыкая процессию, отмечал, как рассеянное пятно света от карбидки бурщика степенно плыло впереди, как шустрей, в какой-то суетности колебался и перескакивал свет от Лешкиной лампы: с мокрых и осклизлых шпал — на шероховатые стены, отливавшие тусклым колотым отблеском, на сырой рыхлый свод.

У Гошки в скрытности бушевало, однако, восторженное чувство — он шел вместе со знаменитым бурщиком, портреты Петра Кузьмича и до войны не раз появлялись в газетах, печатались о нем статьи, в галерее горняков-семиволосевцев во Дворце горняков портрет его красовался в первой тройке, часто рядом с отцом, Федором Пантелеевичем, что было предметом Гошкиной гордости; к тому же Петр Кузьмич — их, Макарычевых, родня, и шел Гошка, чтоб заступить вместе с бурщиком на предоктябрьскую вахту на шахте «Новой» — еще, считай, не открытой; и, может, станет вновь причастным к рекорду, о котором узнают не только на руднике, но во всем городе, узнает Роза, знакомые ребята и девчонки. И Гошка невероятным усилием останавливал разгуливавшееся воображение — шутка ли, опять начнут завидовать, за спиной станут шептаться: «Ить это Гошка со знаменитым бурщиком Косачевым рекорд давал. На сталинской вахте стоял».

С такой щекочущей усладой накатывалось предчувствие — он, Гошка, вырастет в глазах всех окружающих, его будут чтить — паря-то получается ладный, путевый, и все тут! Недаром в бытовке Андрей-брательник обошелся с ним как с ровней, порасспросив о доме, сказал серьезно и солидно: «Ты уже доглядывай за матерью с отцом — по душе-то вся опора сейчас на тебя…» И Гошка понял хорошо, что Андрей имел в виду: горюют родители — об убитом Васьше, о сгинувшем Косте. У самого Андрея не заладилось с родителями и с домом, редко, наскоками бывает; не получалось и по «женской части», и хотя Гошка считал, что Макарычевы должны рубить узел, одним разом, и все надеялся, пригадывал — скажет брательнику такое напрямки, в открытую, но всякий раз, когда встречал Андрея, взглядывал ему в глаза, решимость ровно бы подтаивала, плавилась: кто-кто, а он-то еще раньше, мальчишкой, тянувшийся к брату, когда тот приезжал на каникулы из института, после — вернулся из армии в комсоставской форме с шитой золотом звездой на левом рукаве — замполитрука, видел в глуби, в черных зрачках брательника постоянную, неутихавшую боль. И Гошка разом же, против своего желания, вдруг чувствовал: у него возле сердца, а может, в самом сердце начинала тонко и тоскливо ныть неведомая жилка, ожогисто мерекалось: «Ну как бы такое у тебя с Розой?..» Нет, не просто у них, Макарычевых, ладилось с любовью, не просто. Вон хоть бы и у Васьши — покатался да погонялся два года за Танькой Зюковой, на стройку УльбаГЭС прилетала да так же и улетела — до Кавказу-Грузии, грят. Вдогонку Васьша-тихоня бегал за ней, да вернулся молчаливым, примиренным, а дома, в Свинцовогорске, Нюрка, дочь старшего брата Афони Халина, бурщика-стахановца, невестившаяся, звонкоголосая на посиделках, вся тугая, будто взведенный лук, порывалась в день отъезда Васьши кинуться с «камень-носа» на Соколке — укараулили, не позволили загубить душу. Что бы уж дальше вышло-получилось, неизвестно, если б Васьшу не призвали в Красную Армию, не уехал из Свинцовогорска — с глаз долой.

А теперь новое: слушок, что дымок, пополз, будто брательник Андрей запутался, связался с их постоялкой, эвакуированной учительницей, которая вроде бы и красивше Катерины, а уж имя-то смешно-невиданно — Идея… Гошке с самого начала в ней что-то не пришлось, хотя и не мог в точности объяснить даже себе, что тут было, — женщина как женщина, не белоручка, на топливном дворе даже работала; не принял ее Гошка неведомым чутьем. Однако видел: мать была с ней ласкова, добра, даже угодлива, и злился, бурчал по-макарычевски, мать же строжилась в ответ, отбривала: «Нишкни, мал еще встревать!»

Не так уж он и мал, чтоб не понимать, что происходило, не видеть «кутерьмы», говоря словечком вот Петра Кузьмича, шагавшего впереди по темному штреку, и ничего, Гошка еще встрянет, накопится, вызреет у него решимость, скажет брательнику Андрею, хоть и парторг, и старший, но и Гошка ныне — не какой-то там подлеток, а стоящий бергал, рабочий человек, значит, и сила, и ответственность дадены ему за все; вон, как Петр Кузьмич, — спуску никому не дает, накидает любому вопросиков.

То, что он подумал о Розе, что мысль о ней связалась так неожиданно с судьбой Андрея, — ну как бы такое у тебя с Розой? — теперь вселилось подмывающим беспокойством, ноюще-сверлившим, и в спрессованной черноте штрека, в журчливой под ногами воде, безвестно куда стекавшей по прикрытому досками желобу, он в напряжении стал думать — отчего бы такому беспокойству взяться? Оттого что уехал с подарками Садык Тулекпаев, ее отец, да и тоже, как о Косте, ни слуху ни духу… Или от другого?

Приладив соскальзывавшую на поясе карбидку, чтоб она не отстукивала, не била по ноге, Гошка, силясь, начал доискиваться в уме, как он переключился на думку о брательнике Андрее; связь, которую он старался выявить, не давалась, ускользала, и Гошка в настырности тверже ставил в рассеянных, скакавших бликах света ноги на осклизлые доски, прикрывавшие желоб, и упрямость копилась в нем, вспухала как нарыв.

Штрек заворачивал, делал пологие изгибы по какой-то неведомой прихоти; людей не было, лишь в одном месте они пересекали порожняковый штрек, и Петр Кузьмич, обернувшись, рукой в голице дал знак — шел состав, и они все трое молча прижались к щербато-сырой стене. Утробно-дальний поначалу, гул нарастал валом, и с оглушающим металлически-лязгающим грохотом пронесся мимо приземистый электровозик, ссекая сверху, над дугой, текучий ручеек искр.

И точно бы от этого шуршащего, калено-бегущего звука над дугой — Гошке он услышался отчетливо в лязгающем грохоте пустых вагонеток, — от ударившей в лицо сырой вихревой волны Гошка вдруг ощутил внезапное просветление, тотчас в голове его связалось ускользавшее и будто утраченное: ну конечно, вот где гнездилось его беспокойство, — он слишком уж вознесся, представляя свое недалекое будущее, то, как станут его уважать, какую обретет популярность. Его окатило изнутри стылым парком: раскудахтался, как та несушка, а яичко-то либо будет, либо нет. А главное, что сейчас заставило его похолодеть, хотя шли они споро, встеплились: ну как Роза еще больше станет стесняться, а то и совсем замкнется, отринет его? И, обожженный этим явившимся ему выводом, шагая снова по штреку — порожняк унесся, лишь притупленный гул исходил снизу, от путей, цокали металлически, с протяжкой рельсы, — Гошка живо припомнил те случаи, когда Роза, будто вспугнутая серна, пряталась, не хотела его видеть, — ему стоило долгих усилий, безуспешного посещения Тулекпаевых, пока Роза вновь «оттаивала», отваживалась с минуту-другую остаться с Гошкой, и ему странно было слышать после таких размолвок ее чудные упреки.

На Первомай сорок первого года, когда они еще не догадывались, что живут в последние мирные недели, что год этот уже начал незримый отсчет военному времени, что он скоро, совсем скоро повернет круто судьбу и их, школьников, и близких им людей, они почти всем классом пришли на Соколок, откуда город в котловине обозревался рассеченным речками Филипповкой, Тихой, Быструхой на геометрические фигуры самой разной конфигурации; вздымались в небо карандашно-острые трубы свинцового завода, обогатительных фабрик, дощатые конусы рудничных копров, будто одинокие гигантские зубы жались к оголенным отрогам гор. Разбрелись все по каменистой тверди площадки, среди красноватых кустов карагайника, кривых приземистых сосен — искали подснежники; взбирались на скалистые утесы, на лишаистый «камень-нос». Гошка удачливо отыскивал подснежники под козырьками валунов — в тени их еще держался ноздрястый снег, — раздавал девчонкам упругие букетики с лаково-белыми цветочками. Букет побольше поднес Розе, и та, зардевшись тихим, робким огнем, окрасившим смуглые щеки, потупившись, приняла цветы. Потом на открытой каменистой площадке, встав в круг по двое, играли в «третьего лишнего» — взрывались над Соколком смех, возгласы, пронзительные вскрики девчонок, топот ног. В запальном беге — Гошка видел перед собой лишь Гриньку Тюрина, которого настигал и вот-вот готов был достать рукой, осалить, — поскользнулся, влетел в пару, где стояли Маша Малавина, второгодница, угреватая, некрасивая, и Роза Тулекпаева: губы, нос Гошки влепились в шафранно-теплую щеку Розы… В помрачении от жара и испуга он отшатнулся, но ребята засмеялись, кто-то даже улюлюкнул, свистнул пронзительно, и Роза, закрыв лицо руками, заплакала — тряслись жалко и горько худые плечи под платьем, слезы просочились между стиснутыми в ладошки тонкими пальцами. Девчонки окружили ее защитной стеной, гусынями зашипели на ребят, шумок пригас, и Гошка, в растерянности озираясь, бубнил; «Получилось… Нечаянно, ну… честное комсомольское! Если бы нарошно…»

Губы у него горели, пылало лицо, будто на него плеснули кипятку. Игра расстроилась, часть девчонок куда-то удалились с Розой, возможно, успокаивали ее, ребята разбрелись по Соколку, в скорой переменчивости юношеских интересов забыли об этой истории, однако Гошка, коря себя за неловкость, ушел, взобрался по крутому, сыпуче-каменистому скосу, поросшему карагайником, на «камень-нос», прислонился к сосне, шелушившейся бронзово-зеленой, будто заплесневелой чешуей. Над головой небо было синим, высоким, глубоко-бесконечным… Гошка знал: подними вверх глаза, заглядись в эту безбрежность — голова закружится, войдет в винт… Ивановы белки почти очистились, их зубчатые вершины, как бы присыпанные по контуру сахарной пудрой, были четкими, ровно бы выкованными из бурого металла с зеленой опушкой понизу, и до жути чудились близкими — можно коснуться ледяной тверди; внизу — город, под самыми ногами, прикрытый кисейно-струистой прозрачной дымкой; она переливалась, размывая контуры знакомых до каждой мелочи поселков — Шарафка, Мякотиха, Таловка, Ванявка, Стрижиная яма… И у Гошки в ту минуту, будто сквозь такую же текучую, размытую кисею, что стелилась внизу, просачивалось, вызревало ощущение, будто важное, большое случилось в его жизни, судьбе, чего еще не дано пока понять и осознать.

На Соколке множество гуляющих, праздничных людей, пестрые, яркие одежды, на полянах — «застольные» компании плясали, пели, на «камень-нос» долетали переборы гармошек, балалаечные перезвоны, и где в этом светлом, солнечно-праздничном мире затерялась Роза?.. С тем же новым удивлением, отторженно оглядевшись, он обнаружил на шелушившемся стволе надписи, вырезанные ножом; они были старые — кора успела затянуться, оплыть коростой; некоторые из них Гошка разобрал с трудом: «Не забуду мать родную», «Кузя и Устим кореши до гроба», «К. + Л. = любовь». Не отдавая отчета, Гошка достал из кармана складень с металлической блестящей ручкой — подарок брательника Кости, привезенный из Усть-Меднокаменска, вырезал чуть ниже последней надписи четко: «Роза + Гошка…» Из-за лишаисто-замшелого камня высунулась нечесаная голова коротыша Митяя Сергачева, проныры и ябедника; всё оценив, шмыгнув пуговичным носом, тот заверещал дискантом:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Гошка не обозлился, в том новом состоянии он даже не подумал, что Митяй разнесет теперь всем, за каким занятием застал его; он только подосадовал, что его оторвали, отвлекли; защелкнув нож, сунув его в карман, пошел наперерез Сергачеву. Деться Митяю было некуда — за камнем крутой откос, попытайся улизнуть, и шансов мало, сверзишься вниз, помнешься, набьешь синяков и шишек, — и он тараща глаза ждал, сжавшись, вцепившись в выступ камня. Гошка лишь молча потянул за длинный замусоленный козырек кепки, нахлобучив ее на глаза Митьке, и пошел, огибая камень, спустился на Соколок.

В школе начинались экзамены, и Роза появлялась редко, завидев его, отворачивалась, избегала попадаться на глаза; Гошка чувствовал ее отчужденность и все же пригадал случай, перестрел ее у деревянного мостка через Филипповку. Она первая, волнуясь, в дрожи, заговорила:

— Зачем?.. Зачем ты меня так при всех? Позоришь. У нас нельзя. Стыд большой… Не надо, не надо! Придет время — сама…

Она расплакалась, кинулась через жиденький, скрипевший и прогибавшийся мостик; длинные косы, будто сплетенные из черного шелка, метались за спиной, отхлестывая по бархатному жилету; во влажной, глохлой удушливости, — должно быть, копилась, вызревала к ночи первая майская гроза — Гошка не двинулся с места, завороженный тем другим, что увидел в глазах Розы; там не было ни отчуждения, ни гнева, и ему в трепетной и светлой радости открылось то большое, важное, что коснулось, опахнуло его тогда, на Соколке, — должно быть, у взрослых это называлось словом, которое он боялся произнести даже про себя, мысленно, — «любовь».

Домой он пошел не сразу, бродил в рассеянности возле Филипповки, журчавшей в ветвях прибрежного тальника, успокоительно вскипавшей мелкими бурунами на перекатах, потом взобрался по отлогому скосу Свинцовой горы — на солнечной стороне ее пробивались тонкие стрелки дикого лука, — вскарабкался на самую вершину, сидел на щербатом, в пятнах лишайника валуне, бездумно и отторженно оглядывал панораму свинцового завода; свежий ветер гулял, срывался порывами, со стороны Синюхи наползали грузные пепельно-осадистые тучи, — и верно, к грозе.

Дома очутился перед самой грозой, успел открыть калитку — вся тяжесть, как бы скопившаяся в воздухе, беззвучно лопнула, растеклась теменью в воздухе, и ртутные капли стеганули по спине, прожгли холодом сквозь рубашку.

##### 2

Тусклое прыгающее пятно от карбидки Петра Кузьмича, шагавшего впереди — в просторной спецовке среди тесного штрека, размытая плавающим, неверным светом фигура бурщика казалась Гошке великаньей, — скользнуло за поворот, и Гошка с екнувшим сердцем угадал: поворот последний, пройдут по прямой метров двести, и забой. И тотчас те прежние возвышенные чувства, какие он испытывал там, в нарядной, где их провожали, и после — в клети, опустившей их на горизонт, оттиснутые и приглушенные вот этими полонившими его думами о Розе, вновь властно подступили, и Гошка, живо представляя, что начнется сейчас, успел все же подумать о Розе, о той изначальной мысли — поставят рекорд, и Роза станет больше его стесняться и чуждаться, — и удивился, ощутив душевное облегчение, и почти вслух, еще больше дивясь самому себе, сказал:

— Ладно, орясину больше не сломаю и язык не проглотну, выложу: она — одно, рекорд — другое, тут — война, свинец фронту!..

И, возгораясь изнутри верой, прибавил шагу по крошившемуся под ногами рудной осыпью поду штрека, заворачивая и догоняя Петра Кузьмича, бригаду, от которых в неприметности все же поотстал.

Забой поначалу казался необжитым, чужим, однако к полудню бригада освоилась: Макар Рожков по-гусиному тянул худющую шею, тоже гусиным голоском пошумливал: то шланги подтянуть, то кровлю полить, мол, увеличилась пыль; сам хватался тоже рьяно, и в общем все выходило у них, как всегда, по заведенному, отработанному ладу. Редко что скажет сам Петр Кузьмич, будто себе на уме: пусть, мол, правит, кипятится Макар, правая рука, да и Гошка с Лехой не горазды до разговоров — успевали и без Макаровых подсказок делать что надо, — не новички, авось.

Они и не помнили, когда, включив «пээркашки», Петр Кузьмич хлопнул жесткими голицами, — значит, небольшой перекур. Устроились, рассевшись на груду отваленной породы, должно, оставшейся с тех пор, когда проходчики готовили забой. Петр Кузьмич еще по рани, только пришли сюда, крякнул, увидев навал породы: «Пострелы-от, Сорокины дети! Вроде в бане париться, да шею-те грязной оставить». И сказал тогда — после смены сами расчистят, освободят забой.

Каменистые, твердые комки давили на ребра, на позвоночник сквозь брезентовку и фуфайку, однако Гошка, растянувшись, закрыв глаза, лежал бездумно, чувствуя уже налившую тело тяжесть. В полутемноте совсем рядом сидел Петр Кузьмич — натягивало кисловато-крепким дымком «турецкого табака» фирменного косачевского производства.

— Дядь Петь, по шишкам бы по последку сходить, — сказал Гошка, чтоб взломать какую-то уж больно заглохлую, будто даже и непривычную тишину. — А то снег, гляди, ляжет.

— Знамо, как хорошо бы, Гоша, да, поди, не выходит.

— Чего, дядь Петь? Отстоим смену — и недалеко, к Гоновой бы…

— Слыхал же, сквозную вахту с отцом твоим будем стоять.

— То когда еще! Пока в ватержакетном обсудят!

— Чё когда? Седни и обсудят-от, Андрей Федорыч сказал.

Откуда-то из темноты послышался удивленный голос Лехи:

— Кажись, вода!

Он, должно быть, устроился впереди всех, у выхода из забоя, — там тотчас, вслед за его голосом, забегало, заскользило пятно карбидки.

— Какая вода? Чё, Леха, буровишь? — отозвался скрипуче Макар Рожков.

— Вода и есть! — звончей, сквозь гундосливость и теперь беспокойней возвысился голос Лешки Сырнова. — Сюда течет, прибывает, да шибко!

Встревоженно встал со своего места Петр Кузьмич, прошел вперед, и его карбидка понизу заюлила метрах в пяти. Поднялся и Гошка — на языке его вертелось желание съязвить, уколоть Леху, мол, когда успело присниться-пригрезиться? Намекнуть на его слабость: где приткнется — и, будто сурок, уже спит. Да Петр Кузьмич опередил, в непростой раздумчивости произнес:

— Ить верно, вода… Постойте! Послушать надо.

И Гошка услышал, как и другие: казалось, беспрерывный накатный шелест тек, усиливался внизу, по поду штрека, а выше, заполняя весь штрек, шел гуд, басистый, вибрирующий и слитный, будто вершился отдаленный, нескончаемый гром. Все они сгрудились, светлые пятна карбидок елозили, останавливались, и они все видели теперь воду: она текла широкой лентой по всему поду, заметно прибывала, мутно-лоснившаяся, живая, обтекала их ноги, устремляясь туда, где стояли перфораторы, «козы» с забурниками, лежали шланги, где почти был обурен забой.

— Может, прорвало где трубу… — как бы про себя высказал догадку Петр Кузьмич.

— Столько воды не пойдет, Кузьмич, — мрачно подал голос Макар Рожков. — Труба она и есть труба.

— И то верно! — согласился бурщик. — Так чё? Не дадим ей в забой пройти. Давай все за лопаты, закроем-от вход. Порода, вишь, в самый раз сгодилась… Завсегда так: не было бы счастья, да несчастье-от помогат!

И они быстро и молча разобрали лопаты, стали забрасывать породой штрек. Споро росла перемычка, прочная, надежная, однако и вода впереди нее, в темноте, недалеко и хило пробиваемой светом карбидок, прибывала, поднималась.

Прошло, возможно, часа два — они не могли бы ответить точно, — и вся порода, на которой они сидели, коротая перерыв в работе, сейчас глыбилась солидной насыпью, а по ту сторону барьера вода поднялась значительно, захлестывала за голенища резиновых сапог — ледяная, хватавшая за сердце.

— Все, ребятушки, — сказал Петр Кузьмич, — будем-от выбираться.

И во все прибавлявшейся, живой и двигавшейся воде они побрели, заплескивая в сапоги, по темному и глухому штреку, в неисчезавших шелесте и гуле, светя перед собой карбидками, — маленькая, сбитая тревогой и безвестностью группка.

На рудничном дворе Куропавин оказался в тот самый момент, когда из штольни по пояс мокрые, грязные выбрались Кунанбаев, Макарычев, Сиразутдинов, шахтостроители, — выбрались молчаливые, подавленные и случившимся, и, верно, тем, что были мокрыми и теперь продрогли в холодном, промозглом воздухе квелого дня. По залитому мутной водой двору Куропавин от машины пошел им навстречу.

— Как с людьми? Горняки вышли?

— Успели… Тут все в порядке, — морщась, сумрачно ответил Кунанбаев. — Бригаде Косачева досталось… Они все же воду не пустили в свой забой, перекрыли, завал устроили.

Должно быть, говоря об этом, Кунанбаев искал сейчас хоть маленькую моральную отдушину, чтоб легче воспринять случившееся. На свал строительных отходов, еще не убранных, громоздившихся у глухого зева штольни, молча опустился Сиразутдинов, закуривал — мокрые руки тряслись, и папироса, тоже сырая, не горела. Макарычев, не обращая внимания, что в сапогах швыркала вода, подошел, сказал:

— Воду надо останавливать, Филипповку укрощать.

Все бушевало, перекипало смерчем в душе Куропавина, не утихомирилось, как он ни призывал себя к разумности, спокойствию, пока мчал сюда в машине, и сейчас по виду — нелепому, расхристанному — этих своих товарищей, руководителей комбината и шахтостроителей, тоже подступивших сюда, он понял, что случившееся, о чем думал до этого, — может, не так все страшно, нет катастрофы? — выходило ужасным, разрушало планы, перспективу открыть шахту к Ноябрьским. «Забыть о Филипповке, о плотине? Не проверить? Не заставить — еще и еще раз все выверить — выдержит ли? Конечно, молчала, — целые годы! Усыпила бдительность… Что враз, в какие-то часы набрала буйную силу — не оправдание. Не-ет! Что ж, теперь все сразу и отзовется и отольется тебе».

Передавливая бушевавший в душе смерч, сказал:

— Давайте все в бытовку! Переоденьтесь прежде. Потом — к плотине. Туда — трактор шахтостроителей, какие есть машины в городе — тоже туда. Мобилизуйте конный двор — подводы, тачки, носилки, корзины… В леспромхоз, к Субрятову, — щиты, какие есть, бревна… А я людей поеду поднимать. Через час буду на плотине.

…Он заехал в горисполком. Председатель Сабеков, демобилизованный после ранения, носивший еще командирскую форму, уже знал о случившемся; с ним быстро договорились, чем город может помочь в укрощении Филипповки — передадут обращение по радио к домохозяйкам, старикам, снимут часть повозок, на которых развозят хлеб по магазинам, свезут на рудник наличные пожарные помпы, насосы.

— Сейчас разберемся, что еще можем, — тряхнул пустым левым рукавом гимнастерки Сабеков, черноликий и симпатичный, и Куропавин уехал, чтоб не мешать: знал, что тот сделает все предельно быстро, сделает четко, максимально возможное.

В машине кинул Касьянычу:

— К Быструшинскому лагерю.

И тому не надо было дополнительно пояснять, что это значило: тогда, зимой, эвакуированных с эшелона, какой пришел со станции Локоть в Свинцовогорск, разместили с трудом по домам горожан, в складских помещениях, а главное — на пустыре, за Быструшкой, люди сами ставили бараки из запасов досок, бревен, что оказались в леспромхозе; нашлись и такие, кто вручную распиливал и бревна; за зиму и лето на пустыре вырос целый барачный поселок. Люди, попавшие в злосчастье, сорванные с насиженных мест, заброшенные ветром войны сюда, в бараки, обихаживали их как могли. Субрятов, довольный, что в леспромхозе дела пошли, как он говорил, «на пять», возможно, первым и назвал барачный поселок «Быструшинским лагерем». Суетился, активничал Субрятов с «лагерем», будто даже преобразился, дыбил, выставлял горделиво усохлую грудь, когда поминали добрым словом «лагерь», непостижимо выросший, приютивший в лихолетье людей.

Подъезжая сюда, Куропавин еще не знал, как поступит, пойдет ли по баракам или получится как-то по-другому; родившаяся там, на рудничном дворе, — обратиться к людям, каким он поспособствовал в критическую минуту, — мысль эта теперь уже не казалась такой очевидной и бесспорной: все-таки многие, ему было известно, пристроены, работали, значит, заняты, в бараках мало кого сыщешь.

Ему просто повезло: машина только въехала на комкастую, перемешанную у бараков землю, схватившуюся поздней приморозью, как увидел вышедшего наружу с ведром мужчину, от ветреной, свежей потяжки сгорбившегося под фуфайкой. Что-то знакомое почудилось Куропавину в испитом и костлявом человеке, и он дотронулся до руки Касьяныча, и тот остановил машину. Мужчина щуристо из-под рыжеватых ресниц разглядывал Куропавина, вышедшего из машины и направившегося ко входу в барак. И узнали друг друга.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, товарищ Куропавин! Посмотреть, как живем? Не хоромы, но можно… Ить время какое!

Испитое лицо было выбритым, чуть даже посвежевшим, и Куропавин невольно представил его, бившегося в кашле в кабинете начальника станции Локоть с мальчонкой на руках, канючившим бесцветно: «Папы хочу… Па-а-апы!..»

— Заходите, будем рады! — возвращая Куропавина к реальности, сказал мужчина, звякнув ведром и делая движенье открыть дверь в барак.

— Нет, другое привело… — отозвался Куропавин. — Прорвала Филипповка плотину, шахту затопила. Люди нужны, помочь в несчастье.

— Вона што! — Напряженная гримаса, скользнув по лицу, застыла. Он секунду думал, потом шатнулся костистой в ватнике фигурой к шоферу: — Давай, друг, подуди.

Сипло, то длинно, то коротко, разливал свои звуки в сыро-холодном воздухе клаксон, и вскоре из бараков первыми повыбегали ребятишки, окружили машину, Куропавина с тем костистым мужиком, и когда собралось десятка полтора, тот сказал:

— Айда, пацаны, назад, родителев своих скликайте, мол, секретарь Куропавин — знаете — приехал, мигом просит всех… Ну!

И опять не ожидал Куропавин: люди высыпали из бараков, подходили, тесно сбивались, здоровались, на ходу одевались, — толпа в считанные минуты собралась большая, подходили еще, все больше женщины. И Куропавин ощутил какую-то теплинку, внезапно проклюнувшуюся сквозь еще не угомонившуюся, перекипавшую сумятицу, — будто чуть прожег, засветился лучик веры. И заговорил:

— Несчастье на комбинате, товарищи. Филипповка прорвала плотину, затапливает шахту «Новая», какую должны были пустить в эти дни. Под угрозой свинец для фронта. Надо срочно остановить стихию, восстановить дамбу. — Сделал паузу, и когда снова заговорил, понизился голос: — Было, товарищи, на станции Локоть… Город принял вас, выручил… Теперь обращаюсь к вам. На вас надежда. Все, кто может… Лопаты, носилки, корзины — все пойдет. Вот так, товарищи. Что больше говорить?.. Жду через пять минут.

…Толпа людей с лопатами, качавшимися над головами, с носилками, корзинами, плотная, вытягивавшаяся в довольно организованную колонну, будто воинский строй, свернула на Вокзальную улицу, удалялась, а сзади все прибывала, росла, к ней присоединялись новые люди, будто вытягивались из бараков. И Куропавин, стоявший возле машины, старался унять щекотные наплывы и сознавал, что не может пока пошевелиться, сдвинуться с места: скользкий комок непрочно держался в горле. И в пелене ли, застившей взор, иль оттого, что было уже далеко, он не видел, как впереди колонны вышагивал худой, костистый человек, с кем столкнула судьба тогда на станции Локоть и кто первым вышел навстречу тут, в Быструшинском лагере.

### ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

##### 1

Гошка Макарычев пока не знал, что пройдет всего несколько минут, и он вознесется на седьмое небо.

Возвращаясь со смены, шагая по хрусткому насту — вечерние зори держались свеже-леденящими, ноздрястый, подтаявший за день до узорчатых, но не отмытых кружев снег к ночи пристывал, порохом крошился под ногами, — он миновал рудничную контору, мельком услышал репродуктор — передавали о нашем наступлении, боях под Харьковом, — останавливаться не стал, хотя там толпились люди, лишь с рассерженностью подумал: «Вот никак не возьмут, силенок, што ль, мало! А какой же это, должно, город, не чета, поди, Свинцовогорску?» И Гошка сплюнул в бурт слежалого, будто застывшая пена, снега.

На душе у него, однако, было скверно, и он знал, откуда такое взялось: крепко, видать, прихватило Петра Кузьмича Косачева, хворает, не получается, как еще недавно мерекалось Гошке — одолеет вскорости болячку, встанет дядя Петя, вернется их знаменитый бригадир, скажет привычно: «Здорово-от, ребятушки, начнем ужо!» Все из-за этой болезни они запустили: на рябчиков всего-то по первозимку вырвались раз-другой, а потом и вовсе затор получился — не встает Петр Кузьмич, да и как знать, что получится дальше, по весне, начнут ли, станут ли харьюзовать?

Вчера, уже поздно, Гошка заявился в дом Косачевых, да, выходит, не первым оказался: до него уже успел побывать Макар Рожков — правая рука Петра Кузьмича, а теперь из-за болезни бригадира исполнял он все главные обязанности — бурщика, отпальщика. Лежал Петр Кузьмич на деревянной кровати в горнице, на подбитых высоких подушках, и ровно бы что-то незнакомое, чужое померещилось Гошке в первую минуту — вроде бы и поменьше стал, подсох, поморщинилось, стянулось лицо, запали небритые, в редкой ости щеки. И покашливал он надсадно, будто что-то сидело внутри, вцепившись, ровно клещами, и не желало отпустить, выйти наружу.

И брала Гошку робость вот от этих горьких впечатлений и точно бы гнетом, мрачным и тяжелым, ложилась на душу.

— Пришел, дядь Петь… Ну, што вы тут? — подступил Гошка к кровати, ступив мимо Евдокии Павловны, возившейся у печи. Выложил на табуретку, у изголовья, на которой стоял чай, пяток кедровых шишек, рамку сотового меда.

— А-а, ты… — отозвался Петр Кузьмич, шевельнувшись, будто желая разглядеть пришедшего Гошку. — За гостинец спасибо. Откель такой-от клад?

— Один таловский кореш угостил, — соврал Гошка, проталкивая толокняную спеченность в горле.

— Знать, водится еще… Война войной, а вона — мед! Да тока бы себе оставил — мне на што?

— Тот кореш для вас, дядь Петь, и передал. Сказал я ему, што вы… прихворали.

— Вона што!.. — удивился бурщик, словно бы не веря словам Гошки. — Коли так, послажусь-от. Ладно-от!

Гошка же и в самом деле врал. Решение принести в гостинец Петру Кузьмичу меду возникло у него после рассказа Тимши о своем знакомом с Таловки, у кого держались пчелы, чей отец — белобилетник с растечным бельмом на глазу — не попал на фронт, успешно правил пасеку, а мать придерживала мед до зимы и весны, продавала его в сотах и в развес, а больше же занималась меновой, обдирая, как понял Гошка, «вакуированных», прибирая загребущими руками барахлишко, какое те отдавали, лишь бы добыть малолетнему, а то и больному ребенку несколько ложек меду. Гошка вскипятился, будто самовар:

— От гады! Нашелся б умный да пограбил бы кулачье недорезанное! Мародеры!

— В сараюшке этих сотов там видимо-невидимо!

— Стой, Тимш! А вот Петру Кузьмичу медку? Больному человеку? Одну сотку?

— Ну, этт не знаю… Бешеные деньги!

— Какие деньги? Вот взять — и все!

— Ты этт… этт? — задохнулся Тимша и вперился не глазами — острым веснушчатым лицом в товарища, — видел впервые.

Не ответив, Гошка хмуро расспросил Тимшу о сараюшке — какие двери, окна, все, что тот заметил и помнил, объявил: «Мое дело, сам делать буду, а ты пойдешь со мной, покажешь, да хошь — постоишь».

У Гошки за кои-то веки этот день выдался свободным, нерабочим, а Тимша, перешедший к отцу, «бабьему командиру», на загрузку, приболел, бюллетенил, — оба по темному и отправились в Таловку. Под фуфайкой, затянутой ремнем, у Гошки приметно выпирали спрятанные инструменты — молоток, клещи, стамеска, напильник, ножовка.

На всей Таловке света не было, да и лишь в отдельных домах окна тускло желтели замороженными к ночи пятнами; от мороза попрятались собаки, не взбрехивали, — тишина и темень, казалось, легли навечно на землю, и Гошку от внезапной жутковатости передернуло; Тимша же и без того был трусливым, и будто не шел — на аркане тянули.

Дом знакомого он отыскал легко, ткнул молча, верно на сараюшку, которая в темноте еле угадывалась. Оставив Тимшу на дороге — в случае чего свистнет, — Гошка по шорхлому, хрустко-предательскому, смороженному снегу обошел дощатый забор, пробуя доски, и, наконец, с замершим и ровно бы чужим сердцем ощутил: доска подалась под пальцами, скользнула в сторону. Подступившись к сараю, Гошка обнаружил, что заднее оконце высоко и даже при его росте он не смог бы вытащить раму. Поискав вокруг, нашел пустой непрочный ящик и, поставив его на ребро, на ощупь отыскивал гвозди, крепившие раму в гнезде, отгибал их стамеской, клещами; ящик под ногами трещал, ходил ходуном, Гошка старался больше держаться на весу, напрягаясь, сдирал кожу пальцев об узкую кромку: рама оконца почти заподлицо была заделана в гнездо.

Наконец ощупал — кажется, все гвозди отогнул; поддев раму стамеской, работая ею как рычагом, начал давить; рама подалась, однако заскрипела, завизжала ужасающе, — Гошка испуганно отдернул руку, и стамеска шмякнулась куда-то в смороженный снег. Искать ее было бесполезно, и он, переждав испуг, малость успокоившись, стал орудовать напильником и молотком, и вскоре рама вывернулась, но в последний момент из какой-то шипки выпал осколок стекла, ударившись о стену, отозвавшись тоскливым и высоким звоном, тоже врезался в сугроб сухого снега. И опять сердце Гошки ушло в пятки. Забрехали лениво потревоженные где-то собаки, и Гошка сжался: не хватало, чтоб в доме Тимшиного знакомого залаяла собака, подняла панику, все и пропадет одним махом, еще, гляди, и самого сцапают.

Но собаки угомонились: должно быть, невеликая причина взбаламутила их. Опустив оконную раму на снег, Гошка подтянулся к проему — оттуда дохнуло медом, вощиной, сухим деревом, пылью. С трудом пролез в узкий проем, цепляясь руками, ногами, кое-как вывернулся, опустился на руках и почувствовал под ногами пол. Он пытался осмотреться, но было бесполезно — глаза ничего не различали в темноте. Начал потихоньку двигаться вдоль стены, ощупывая ее, вскоре наткнулся, понял — рамки: Тимша и говорил, что они висели вдоль стены; рамки сыро перестукнулись от Гошкиного прикосновения. Теперь надо было выбрать в темноте плотную, заполненную медом рамку, — Гошка это понимал: ощупал несколько, выбрал одну и тронулся обратно, к чуть проступавшему квадрату оконного проема.

Очутившись наконец снаружи, вставил оконную раму, закрепил ее, подогнув всего гвоздя три, припомнил, что выпал осколок стекла, нашел дырку в шипке, ткнул туда свою варежку. «Мародеру бы, черт с ним, да Тимша говорил, будто ульи в сараюшке с пчелами, — не поморозить бы, они ить ни при чем, за спекулянта не в ответе!»

Тимша встретил зловещим шепотом:

— Ну, много ль взял?

— А на кой мне много? Сказал — для дяди Пети одну рамку, боле мараться не хочу с твоим мародером-спекулянтом!

Тот зевал и топал, весь продрогнув, был испуган, тотчас потянул Гошку за рукав с дороги.

Гошка подходил теперь к горбатому мостку через Филипповку; когда-то тут, возвращаясь из школы, они обычно расставались: одни уходили на Шарафку, другие — на Таловку, Гусляковку… Различил на мостку одинокую фигуру — кто бы мог это, и чего стоять? Что-то показалось в этом непривычным по военному времени, невольно заторопился.

— Ты, Роза? Чё здесь? Дома чё? — выпалил Гошка, сразу испытывая прилив смятения, наложившегося на каменную усталость тела, и он остановился.

— Тебя, Гош, жду.

Она была возбуждена, и это заметил Гошка в сумерках, но странно: возбуждение ее явно было не от беды, несчастья, а какое-то иное, что он чувствовал, но чему не мог дать объяснения.

— Ты же замерзла, дрожишь!

— У нас большая радость, Гоша: от папы письмо. Вернее, не сам пишет, а товарищ из госпиталя, сам он еще не может писать. Будто был тяжело ранен, чудо, говорит, что жив остался…

Комом гнездившаяся в груди Гошки тревога откатилась, истаяла.

— Говорил же: будет в порядке, Роза!

— Да, да, Гоша, спасибо тебе, — в какой-то разгоряченности ответила она и, подтянувшись на носках промерзлых пимов, обхватила его за шею, поцеловала в холодную щеку, и Гошка, опешив в неожиданности, глупо и сумятно вопрошал: «Чё, чё?»

— Тоже тебе говорила, Гоша: придет время, придет — и сама…

Спуталось все у Гошки от ее сообщения, слов, от горячего прикосновения губ — щека будто тлела теплым приятным ожогом, — и когда он опомнился, Роза уже была за мостком, короткая ее шубейка темнела на белом заснежье.

— Стой, стой, Роза! А на заводе знают о письме?

— Нет, Антипиха только принесла…

— Где письмо, Роза?

— У матери. Читает, да перечитывает, да от радости плачет.

— Вот что… Идем вместе. Возьму письмо и на завод, там как раз отец, вся смена их, — должны знать о дяде Садыке!

И шагнул с мостка, и она впереди, в раме белого снега, покорно ждала его.

##### 2

Они были вдвоем: Белогостев и инспектор ЦК Сагалин Арсений Захарович, седой, но с кучными, густыми еще волосами, высокий и щуплый, с неторопкими, как бы задержанными движениями, со смуглым удлиненным лицом аскета. Годы инспекторской деятельности наложили свой профессиональный отпечаток: по лицу Сагалина, как ни старайся, ни тужься угадать, о чем он думает, распознать, как поступит, — занятие совершенно безнадежное.

Зная такое, Белогостев, однако, все же силился понять, с чем он вновь пожаловал, логику его поведения, а значит, и подоплеку, изначальную установку этого нового его приезда. Загадочным и вместе коробившим Белогостева было то, что Сагалин на этот раз не заехал в Усть-Меднокаменск, не явился сначала в обком, а прямо отправился в Свинцовогорск, неделю жил там и вчера уже поздно заявился в областной центр, устроился самостоятельно в обкомовской гостинице, в тихом закутке, и после лишь позвонил. Поинтересовался, какие планы на утро у Белогостева, и когда тот ответил (в девять планировал выехать в Крутоусовку), Сагалин, помолчав, спросил:

— А до девяти дома, Александр Ионович?

— Какое дома! С восьми — в обком, бумаги просмотреть, в текучку окунуться.

— Ну, если нет возражений, в восемь встретимся — как?

— Какие возражения? Надо — значит надо! — с готовностью забасил Белогостев, подумав даже: чем быстрее Сагалин выложит все, тем лучше, а то, черт бы его побрал, неделю в области, «на веревочке держит» — иди знай, что за ревизию наводит; блеснула, однако, взвеселившая мысль: — А чего завтра ждать? Вот, предлагаю с дороги — ко мне, Вера Викентьевна не только чаю — посерьезнее организует! Как, Арсений Захарович?

Все это Белогостев высказал на полушутливой, веселой ноте — мол, как хочешь принимай: считай приглашение просто долгом вежливости, а клюнешь, так, пожалуйста, все обернется реальностью.

— Заманчиво! — с задержанной протяжкой откликнулся Сагалин, как бы тоже принимая игру. — Чего бы уж, в тепле, за чаем… Да вот незадача: завтра надо назад, в Алма-Ату. Свинцовогорск съел время! Так что посидеть придется в делах, ночь пополам поделить — на работу и сон.

— Что уж так долго в Свинцовогорске такому зубру было сидеть? Все же ясно! — Чуть сбив игривость — выходило уже полусерьезно, — «закинул удочку» Белогостев, поняв, что инспектор не «клюнул», не придет в дом.

Будто не расслышал Сагалин этой явной уловки — авось, мол, приоткроется установка, обнаружится направление, куда полетят «стрелы», — сказал спокойно, ровно:

— Значит, в восемь, Александр Ионович? Буду. Спокойной ночи.

Теперь он сидел на стуле с резной спинкой где-то в середине стола для заседаний бюро, хотя Белогостев пригласил его к приставному столику, — сидел, высоко прямясь фигурой, выбритый, аккуратный, в темном костюме, белой рубашке с пестрым, неброским галстуком; седые волосы зачесаны на пробор приглаженно, ровно. И Белогостеву в неприязни пришло: «Чистоплотен, как болонка». Ничего не оставалось делать — не садиться же за свой стол, в кресло, когда этот Сагалин, черт бы его побрал, то ли случайно, то ли намеренно устроился там, в стороне; Белогостев, обойдя вокруг, двинул стул напротив и, внутренне разом набрякнув, не желая ждать, что и как скажет Сагалин — такое решение он принял, отправляясь в обком, — спросил прямо:

— Так что? Какие выводы инспектора ЦК по всем безобразиям в Свинцовогорске?

И раздражение, и напряженность Белогостева, обращение в третьем лице не скрылись от Сагалина, однако он ничем не выказал себя, лишь приподнял реденькие брови, взглянул щуристо, даже как бы с сожаленьем и пониманием состояния нервозности «первого».

— Наоборот, хотел как раз узнать, что собирается делать обком по случившемуся на комбинате?

«Ну вот, вывернулся, бестия, не хочет выкладываться! Не препираться же с ним?» — подумал Белогостев и попробовал благодушней выйти из положения.

— Думал, ждал — поделишься оценками, выводами, подскажешь как опытный человек… — Почувствовав, что, кажется, переступил дозволенное, подстегнул голос: — Что ж, надеюсь, понял, Арсений Захарович, что зарвались, утратили чувство меры в Свинцовогорске? Пора решительно вмешаться?

— Да, вмешаться надо… — неопределенно, будто в раздумье, отозвался Сагалин.

— Вот-вот! Думаю собрать бюро, поставить вопрос об освобождении Куропавина… Другого не вижу! — Белогостев не сводил взгляда с узкого, спокойного лица Сагалина в надежде хоть тут увидеть реакцию инспектора, но ничего не отметил и в напряжении замолк, ища выход: — Ну… может, соберем сейчас секретарей обкома, пусть выскажутся, сам их проинформируешь?

— Не думаю, что это надо.

— А с бюро? — кинул Белогостев, чувствуя, как взрывчатость подперла в груди.

— Об этом и хотел, Александр Ионович… Догадывался, что будет бюро и так поставите вопрос. Думаю, тоже пока не надо. Повремените. Доложу в ЦК Компартии республики.

Рвануло Белогостева изнутри, подкидывая полную фигуру со стула, и он замедленно, но уже накаляясь спросил:

— Повременить?! Сорвали сроки с шахтой! Затопили! Война идет!.. Начальника цеха Оботурова угробили — все по нерадивости, близорукости, безответственности, и — повременить?! — Горло пресекло, он глотнул воздух ртом, на хрипе закончил: — Не-ет, по-моему, не те выводы сделали, Арсений Захарович!

И, поднявшись, заходил нервно, коротко — вперед, назад, будто в невидимой клетке. Молчал Сагалин, чуть, пожалуй, только отклонил к спинке стула прямую, суховатую фигуру. Повернувшись в очередной раз и словно увидев наконец инспектора, Белогостев остановился вкопанно, уставился на Сагалина.

— Да! Не те выводы собираетесь увезти, Арсений Захарович!

Сагалин как бы в отяжеленности поднялся, выпрямился, сказал веско:

— Выводов пока нет, пока — факты! С шахтой «Новая» — стихия, непредвиденное обстоятельство, меры принимают энергичные, прямо скажу — невозможные, весь город поднят. С Оботуровым — печально: новые проходческие лебедки, к сожалению, поступили тогда на другой день…

— Плохому танцору, известно, всё мешает!

— А с лебедками, грузо-людскими канатами вы могли своевременно помочь и, пожалуй, предотвратить гибель Оботурова.

— Это как же? Откуда?.. Сорочьих яиц не едим, Арсений Захарыч! По щучьему велению, по моему хотению не получается.

Теперь уже Сагалин посмотрел прямо, в упор на Белогостева, и тот удивился, оторопел.

— По дороге из Свинцовогорска пришлось заехать в Крутоусовку и Зыряновку… Подготовлено там кое-что давно: лебедки, трубы, канаты, чтоб выручить Свинцовогорский комбинат, но вы дали указание подождать с отсылкой — пусть, мол, пока свои возможности изыскивают, а уж потом… Так, Александр Ионович?

Белогостев ощутил, как что-то сломилось в нем, обмякли ноги, и он уперся руками в край стола, огрузло навалился, глаза налились кровью, разъюлив, размыв взгляд. Он слышал, как, сказав «до свидания», Сагалин ушел, но не помнил, ответил ли ему в закостенелости, и лишь долгий, болью заломивший голову настырный звонок вывел его из небытия.

— Вчера по дороге из Свинцовогорска Сагалин заезжал в Крутоусовку, Зыряновку… — услышал в трубке голос Мулдагаленова.

— Он уже здесь! — выстрельно перебил Белогостев и бросил трубку.

### ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

##### 1

В конце февраля заходили, загуляли бураны; они притихали, сбивались лишь ненадолго — на день, на сутки; тогда на заснеженный, укрытый белыми наметями город опускалась звенящая тишина, и люди, словно не веря, что наступила передышка, осторожно и запоздало высыпали на улицы, пробивали тропки, проходы к сараюшкам, хозяйственным постройкам. До весны нового, сорок третьего года, казалось, было еще бесконечно далеко: вовсю, нисколько не иссякнув, буйствовала, вершила свой бездумный и безраздельный той[10] зима. Однако Андрею Макарычеву, сдавалось будто без всякой связи, чаще приходило на память детство. По весенним разливам на арыках, пробивавших себе самый неожиданный путь к речушкам Нарымского, они, мальчишки, делали запруды, водоотводы, строили игрушечные мельницы, у которых все было как у настоящих: гребное колесо, вал, вертелись жернова, правда, не каменные, а деревянные. Руки от воды дубели, заходились нетерпимой ломотной болью, случалось воду зачерпывать в сапоги, но оторваться от арыка, бежать домой — это уж крайнее дело: перед ребятами неловко. А потом-то и подстерегла Андрея беда: криком кричал от ног, лишь в короткие часы забывался, засыпал. С ногами приключилось невероятное: одну из них сводило, сгибало в колене, другую, напротив, вытягивало, выпрямляло, и ничего нельзя было поделать, пока по каким-то неведомым своим закономерностям не происходило перемены, в короткое время вдруг все менялось на обратное — поджатую, сведенную, будто в судорогах, ногу выпрямляло, а ту, спрямленную, вытянутую, напротив, сводило, стягивало невидимыми ремнями. В тот год мать не знала с ним покоя; растирала ноги скипидаром, сметаной, парила их над шайкой, бросая в воду раскаленные булыжники, устраивала в корыте горячие ванны из конского щавеля, чего только не предпринимала по совету досужих соседок-лекарей, поставивших безапелляционный приговор: ревматизм.

«Эх, мать, мать! — жалостью шевельнулось под сердцем. — Хоть и не одна ты, — вон за две сотни свинцовогорцев получили такие же похоронки. А жалко, до боли жалко видеть, как ты притихла после той похоронки на Васьшу. А что же теперь, что же теперь делать? Как тебе сказать о Косте? Как?! Тебе и Кате?..»

За эти два дня он только в делах, в суете забывал о том, что в кармане его гимнастерки лежало извещение, в котором значилось: «Пал смертью храбрых в боях за нашу Родину…» Похоронен в каком-то Дубровно Смоленской области. «Пал смертью!.. Пал теперь Костя Макарычев… Ма-ка-ры-чев! Брат же, брат!»

В минуты, когда между дел вдруг прорезались эти мысли, он чувствовал реально, как под левым грудным карманом, у сердца, жгло, будто там был прилеплен горчичник, и острое жжение прихватывало сердце, мутило в голове, и он, если оказывался рядом графин с водой, пил жадно, большими глотками, хотя и вовсе не хотел пить, не ощущал вкуса воды. Второй день после того, как почтальонша Агния Антипина отдала ему извещение, он не знал, что делать, как быть, как развязать этот внезапно возникший страшный узел. Он даже думал: зря тогда взял извещение, но и сознавал, что поступил автоматически, не думая, не подозревая, что после вызреет это для него в непреодолимое моральное препятствие. Матери сказать, отдать ей извещение? Он с содроганием думал о сцене — какой тяжелой окажется она и что будет с матерью? И все равно ведь не скроется: передал извещение ты, у тебя оно оказалось… А почему? Почему? Попробуй объяснить, — нет, не матери, а отцу? Тот не скажет — скажи он, все проще было бы, можно было бы объяснить, а он промолчит, но подумает, подумает не в пользу его, Андрея… И от этого теперь в душе поднималась злая, крутая волна недовольства собой: «Зачем, зачем так сделал? Почему взял извещение? А Кате?.. Тоже ведь не скажешь, не повернется язык, — ей услышать от тебя такое известие равносильно двойному удару! Подумает: сознательно взял на себя такое гнусное дело — нанести самому удар, да еще чем — известием о Косте, брате… Бра-те-ее! И выходит, со всех сторон ты влип, со всех сторон обложил сам себя, — что делать, не знаешь. Вернуть назад извещение Агнии, пусть сама вручит Кате, тоже нелепо, глупо: держал два дня, и — на тебе. Не объяснишь же ты ей всех своих сомнений, терзаний? Парторг, а вот какие глупости, — глупости жизни! И потом — у Агнии не удержится за языком, не преминет поведать, что извещение уже побывало у тебя, Андрея Макарычева: ей ведь на роток не накинешь платок! Да, обложился, обложился! Сам, будто заяц, сунул голову в силок. Сам!»

Он представлял, рисовал в воображении разные варианты того, как все произойдет, решись он все же сказать об извещении матери, отцу или Кате, — выходило тяжело, жутко, и он отметал очередной вариант как несовершенный, явно негожий. Он и в это утро торопился на рудник только потому, чтобы встретить, увидеть Катю еще там, в забое, однако не знал, не представлял, что это даст, — его толкала лишь внутренняя, скорее даже зыбкая и вместе с тем отчаянная решимость: авось при встрече с Катей возникнет неведомая ситуация, возможные обстоятельства… Сознавал — соломинка для утопающего, и он хватался за нее.

Улицы были пустынны, горняки и свинцовики еще не вывалили из домов — до утренней смены оставалось больше часа, — молчали и черные раструбы репродукторов на столбах. Кизячным дымком натягивало от труб: за эти годы войны высотки и горушки, окружавшие Свинцовогорск, порядком пообчистили — рубили тальник, карагайник на дрова; доступные склоны ближайших горушек оголились, полысели. С дровами выходило потуже, и кое-кто подтапливал и кизяком. Дымок растекался сладковато-приторный, кружил заметью и без того разгоряченную невеселыми думами голову Андрея. Потемнели избы — некогда да и нечем было их подправлять и обновлять, покосились, подопрели заборчики, пустовато выглядели многие дворы: кой-какие, верно, ставшие ненужными за военные годы постройки разобрали на дрова, спалили.

Мало-помалу и этот кизячный дымок, успокоительный, домашний, город, приглохлый в утренней рани, далекий от боев, от фронтовой трагедии многих больших и малых его собратьев, но город — Андрей Макарычев это знал доподлинно и точно, — живший ощущениями и болями войны, ее неудачами и победными радостями, отвлекали Андрея от горьких размышлений, вызывали в памяти живые картины, еще больше роднившие, распахивавшие его душу и сердце и к людям, и к городу его молодости, и даже первой, беспокойной, несчастливой его любви. Он припомнил: лютой и в Свинцовогорске была декабрьская пора, не только под Сталинградом, и когда газеты и радио оповестили об успехах, о том, что наши войска наступают, окружили врага под Сталинградом, на улицах Свинцовогорска в трескучий мороз принялись жечь костры — горели в безветрии, как факелы, в разных местах, и женщины, возвращавшиеся со смен свинцового завода, обогатительных фабрик, поднимавшиеся из шахт, в хмельной радости плясали вокруг огня. Костры горели не одну ночь: свинцовогорцы в удали, лихой, безудержной беспечности, точно бы махнув на все рукой, сожгли многие заборы, разгородив палисадники, оголив свои дома. На второй день Андрей Макарычев был свидетелем сцены: трясущийся, испуганный начальник пожарной охраны Жакынбаев влетел к секретарю горкома, хлопнул малахаем об стол.

— Пожар может! Гореть может! Штраф, говорю, будет, — хохочет, смеется, — целый улица!.. Жакынбаев тушить — вода бочках замерзла. Жакынбаев отвечать будет?

— Да, товарищ Жакынбаев, пожар случится, отвечать будете, — просто сказал Куропавин. — А людям запретить радоваться не можем: победа под Сталинградом. Понимаете? И сам бы запалил — аж до неба, если бы помогло и дальше бить и гнать немцев!

Да, невиданная победа на Волге, грандиозный «котел», пленение многих десятков тысяч немецких вояк, их фельдмаршала Паулюса, и рядом… такая трагедия, такое горе, оно коснулось близких, дорогих ему, Андрею, людей, коснулось его самого, к тому же так глупо, нелепо осложнило его положение. Впрочем, он тут же обругал себя: «Осложнило!.. Ерунда какая! Главное — горе случилось! Как перенесут его мать, Катя? Как?!»

В бытовке, в небольших двух комнатках, отведенных для переодевания, ему принесли брезентовую штормовку, резиновые сапоги и каску, карбидную лампу. Спросив дежурную, скорее автоматически, не выходила ли на-гора ночная смена, он, уже одетый в жесткую потертую спецовку, двором прошел ко входу в штольню. Над бетонным проемом механически, в сотый раз прочитал написанное черной краской: «Новая штольня. 1942 г.». Из слабо освещенного, сумрачного проема дохнуло сыростью, глухота подземелья знакомо стиснула тело под спецовкой. На рудном дворе, у ствола шахты, оказалось пустынно, он вызвал клеть по телефону — железный массивный и облезлый аппарат висел на щитке — и сквозь усилившееся беспокойство подумал: «Значит, застану еще всех на месте, в забое».

Клетьевая, с железным лязгом остановив подъемник и узнав парторга, поздоровалась, поинтересовалась: «На какой горизонт, Андрей Федорович? На одиннадцатый?» Бросил короткое «да», давая понять, что не намерен разговаривать, и мрачно примолк: в сумраке, в слабой освещенности — электричество да и электролампы экономили — ему показалось, что клетьевая понимающе улыбнулась, спрашивая его о горизонте. «Вот и эта, пожалуй, причина, — недобро подумал он, держась за перекладину, — клеть, скользя вниз, покачивалась, скрежетала. — Знают не только комбинатские, но, верно, весь город, и посмеиваются: волочишься за Катей, да, мол, еще за женой брата… Что делать? Что?! «Не знаю… но… должно, работать», — сказал Устюжин. До-оо-лжно!..»

По доставочному штреку к северному десятому блоку идти было далеко и трудно: штреки освещались плохо, дощатые щиты лишь кое-где прикрывали водосточные канавы, и он шел по шпалам узкоколейки, слабо различавшимся, то и дело спотыкался, оскальзывался, не всегда попадая на мокрые поперечины. В водостоках шумела вода, с кровли капало на брезентовку, за шею, иногда окроплял целый фонтан, — пробивались напористо подземные струи. Все свидетельствовало о недавней трагедии, о том, что заливала, гуляла здесь вода Филипповки. Реденький свет карбидки терялся в двух-трех метрах, гасился сырым, промозглым туманом, и Андрею в какие-то минуты казалось, что он шел в бесконечную глухую и беспросветную даль. Но чем дальше он уходил, тем беспокойнее становилось у него на душе, тревожнее и неуверенней, и теперь уже ему являлась мысль, что хорошо бы даже, чтоб он так и шел в бесконечность, в эту неведомую даль, и хорошо бы не встретить, разминуться, миновать тот северный десятый блок, куда он теперь шел.

Но он не достиг блока, в котором работала в ночную смену Катя с бригадой. Он успел дойти до поворота; по вспомогательному штреку надо было пройти с полкилометра. Штрек был плохо очищен после проходчиков-шахтостроителей, после затопления — теперь, в это трудное военное время, не до конца завершали подготовительные работы: обнаружилась богатая рудная жила, и ее с ходу начали разрабатывать, махнул рукой на то, что шахтостроители что-то недозавершили, не закончили, не навели лоск после затопления. Нужен свинец — и только. Здесь сейчас валялись крепежный лес, сбитые в кучу вагонетки, кое-где глыбились отвалы породы, — идти стало еще трудней.

Гулкие, пересекавшиеся голоса он услышал, пройдя от поворота по штреку всего с полсотни шагов; увидел и мерцающие тусклые огоньки, словно бы хаотически плывшие в далекой темени. Андрей придержал шаг — кто бы это? А потом и вовсе остановился, прикрутил карбидку. Постепенно огоньки подплыли ближе, стали различаться и голоса, и он понял, что это были женщины, осветил лампой — и увидел Катю и всю ее бригаду, поздоровался.

— К нам, товарищ парторг? — спросила, щурясь и останавливаясь сбоку, маленькая, в замызганной робе Мария Востроносова, сверкнула синевато-белыми в свете карбидки зубами.

Он не ответил на ее вопрос, будто не расслышал.

— Ну, как отработали смену? — глуховато и в напряжении спросил он, обращаясь ко всем, подсознательно боясь взглянуть на Катю, стоявшую впереди Востроносовой. И понял, что спросил глупо, лобово.

— Не уходили-от, пока норму не дали, — ответила полная, обхвата в полтора, Дуся Демина, трудившаяся в шахте взамен ушедшего на фронт мужа-крепежника. Лицо ее и сейчас, в, свете карбидки, было чистым, белым, точно налитым. — Ежли вы, Андрей Федорыч, туда, на наш участок, так эвон отладили! Газище наизнанку-от выворачивает…

— Да, туда нельзя. По газенку выбирались, — подтвердила Катя, наконец подав голос. В негромком тоне ее словно бы почудилась успокаивающая теплота. «А может, она и не смотрела тогда, на митинге, укоризненно? Может…» — мимолетно мелькнуло у Андрея.

— Значит, норму дали? Молодцы! — уже увереннее похвалил он.

— А чё ж? — вновь взблеснула зубами Востроносова. — Подписались никак под фронтовым тем заданием! С рабочего места ни ногой, покуда эту норму не дадим. Так, девки?

— Оно так… Руда, вишь, пошла победней, будто ее сам леший слизывает, — опять подала голос Дуся. — А мой письмо прислал: давай ему свинца больше, фашистов, грит, бить.

— А ты задом-от, Дуська, поболе поворачивай на подкидке, глядишь, он, свинец-от, и прибудет! — ядовито подпустила Востроносова.

— А ты подолом не тряси, Востроносова! — огрызнулась Демина. — Пыль токо разводишь…

— Ладно, бабы! — остановила Катя расходившихся в перепалке подруг по бригаде. — Лучше о деле, хотели же! Тут вот оно, само начальство…

— И то верно, бабы! — озорно осклабилась Востроносова. — Война войной, а попеть бы, поплясать.

— Перестань балабонить, — оборвали ее, — чё говоришь-от? Катерина скажет.

— От Сталинграду-то поперли, — в самый раз праздник!

— Эх, Маруська, туесок без затычки!

— Боишься, Макар Демин прознат? — не отступала Востроносова. — А как вона в газенке Илью Ногаева придавила — мужик памяти лишился.

От души женщины грохнули, даже Катя — Андрей видел — не удержалась, рассмеялась, лицо разгладилось, расцвело. Историю эту знали. Бригадные крепежницы как-то не доглядели слабину в крепеже, участок кровли сполз, обрушился; по счастливой случайности не придавило Демину — ее только откинуло в газенок, и она всей своей мощью угодила в нежданно-негаданно оказавшегося в газенке слесаря Ногаева. Не очень-то крепкий физически, белобилетник, Ногаев действительно еле отошел, оклемался, думали поначалу — дело простым не окончится, мол, поломаны ребра, однако все в конце концов обошлось.

— Шелудиве порося и в петровку околеват, — незлобиво отмахнулась Демина.

— Давайте выкладывайте, что там у вас? — решив взять инициативу, сказал Андрей; этот случай, какой припомнили теперь женщины, в общем-то грустный и смешной, взвеселил его и развеял мрачноватый настрой — Макарычев тоже посмеялся. — Так пойдемте, доро́гой и расскажете, что у вас, раз в забой нельзя.

И пошли, и Андрей Макарычев оказался в середине, он это не столько видел в тусклом свете карбидок, сколько чувствовал — горнячки окружили его плотно, стараясь идти по шпалам, и он подумал даже: случись поскользнуться, они бы не дали упасть. Рядом он слышал и шумноватое дыхание полной и грузной Деминой, и семенящие шаги малорослой Востроносовой — чаще, чем у других, всшаркивали брезентовые штаны. В рыжеватом сумраке лица Катиного он не видел, когда она заговорила, — она шла чуть впереди, и только видел белевшую из-под каски косынку, под которую были забраны сзади волосы. Представил: они у нее — темные, с сизоватым отливом, алсуфьевской породы, бравшей многое, верно, от джунгарского начала, а вот лицо у нее не было похоже на степняцкое, монголоидное — узкое, ровное, с бледным «северным» отпечатком.

Она и сказала: приближается женский праздник, Восьмое марта, вот и разрешили бы на вечер рудничную столовую занять; сами бы женщины столы накрыли и прибрали их бы после. Помолчала, словно стараясь уловить его, парторга, отношение; молчали и женщины.

— Маруся вот права: попоем, попляшем, — обернула она наконец сумрачное лицо к нему. — Война нас пришибла, в шахте вот днюем, ночуем — за мужей и за себя. Свинец тот на наши бабские плечи давит… Не заслужили отдыха? — с вызовом, с внезапной жестковатостью спросила она.

— А чё, верно-от, молчите, Андрей Федорович? — рядом напористо подала голос Востроносова. — Мужики-от наши там, под пулями да бомбами, а мы здесь света белого не видим! Посидим, повспоминаем да письма почитаем, — мужики-от про войну пишут да про рудник спрашивают!

— И про любовь, — как было… — вздохнула какая-то из женщин позади Андрея.

— Это кому пишут, — негромко, словно бы с опаской произнесла Демина, а Андрею почудилось, что она покосилась на Катю: конечно, подруги по бригаде знали друг о друге многое, знали и то, что Катя с самого начала войны не получала писем от Кости.

Андрей припомнил, что на днях он выбрал несколько минут, заглянул к матери и там встретил Катю: забирала от свекрови гостившую дочь, встретил уже возле калитки — Катя с Катьшей-маленькой, закутанной так, что только виднелись глаза, уходили. Он предложил подождать несколько минут — подвезет их. «Нет, мы уж пошли! И то загостевались, да и в ночную смену», — не жестко, но непреклонно ответила она, и Андрей понял: настаивать бессмысленно. «Жизнь-то как у вас там?» — «Известно, — ничего». — «Фронтовики как?» — спросил он, не желая, чтоб вопрос был поставлен впрямую о Косте. «Воюет, а может… — она вдруг притушила голос, а потом взглянула мимо него, отчужденно и сухо, и ему показалось — она точно хотела в этот миг увидеть, что делается за белками, за тысячи верст отсюда, там, где бушует далекая война и где ее Костя, — вздохнула: — пойдем уж». И, не попрощавшись, медленно пошла.

Все это пронеслось у него в секунду. После замечания Деминой стало как-то тихо, точно она коснулась запретной темы, — шли по глухому штреку молча, казалось, не знали, как отреагировать, что говорить. Шаги и жесткое, словно металлическое шуршание брезентовых спецовок, усиленные тишиной и резонансом, сейчас заполняли тесное пространство, и Андрей подумал: «Какие же сомнения? Вечер им устроить — элементарная отдушина! Что они еще видят? Что у них светлого в такой жизни?!»

— Будет вам, женщины, вечер! — убежденно и даже чуть взволнованно произнес он. — Считайте, решено.

«Как? Как теперь ей сказать о Косте?!»

Подошли к выходу в доставочный штрек. Андрей уже не слушал какие-то слова благодарности — их говорили женщины, — думая теперь, что нет, не скажет он ей, Кате, об извещении, не получается, выходит: при всех сказать не сможет, не повернется язык, а отозвать ее, задержать — совсем нелепо, нелепо… И вместе с тем сознавал: ему надо уходить, ему еще нужно побывать в других забоях, на других горизонтах. Он даже подумал, не встретит ли Петра Кузьмича, — может, ему как-то скажет? Хотя тот прихварывает после затопления шахты, считает, простудился…

Попрощавшись, он пошел дальше по штреку, припомнив, что бригада Косачева должна работать где-то на этом горизонте, только в какой смене, он не представлял. Что ж, пойдет на авось: все равно ведь «обход» делать.

Женщины уходили к стволу шахты, и он уже не слышал того разговора, который произошел между ними.

— Ну, вот и все, бабы, празднуем! — с одышливостью сказала Демина, когда отошли недалеко по доставочному штреку. — Начальство-от, вишь, мя́гко, что тебе воск.

Мария Востроносова рассыпала бисер — коротко рассмеялась:

— Мя́гко! Парторг тот к Катьше приходил — разрази гром, вот те и воск.

— С чего взяла? — фыркнула Катя. — Кислицы, что ль, намедни переела?

— Кислицы! Не слепа! Сумной, ровно кулем пришибленный! До тебя, чую, дело у ево!

— Будет молоть! Дел у него нет? Работа такая — везде поспеть.

— То-то, говорю, поспеват. Свои-от мужики, они у нас далеко… Война и спишет!

— Пока мужняя жена, Маруська, как и ты… На войну не кивай!

— Будет, бабы! Будет! — подала голос самая старшая среди них по возрасту, Татьяна Поперечнова. — Чё сцепились? Маруська — сущая бодливая коза! Заголить тя да вожжами…

— Оно б мужик заголил, дык согласная! — озорно и откровенно парировала Востроносова. — Ить забыла, как пахнут, окаянные!

Посмеялись, позлословили, кто-то посоветовал Маруське: «Нюхала бы деда Кулишку, раз приспичило!» Все знали Кулишку, блаженного, «тронутого» деда, который жил где-то на Ванявке, был постоянным предметом насмешек и издевательств со стороны мальчишек: то его, сонного, чем-нибудь вымажут, то обольют водой, разукрасят лицо чернилами. Но никто не знал, почему, откуда у него такое имя. Зимой и летом Кулишка ходил с метлой, числился в дворниках, а в минуты какого-то своего порыва принимался вдруг рьяно мести улицы, вздымая тучи пыли, гундосливо вскрикивал: «Рапотать нада, растутыт вашу мать!»

— Будет чесать языки-то! — вновь сказала Поперечнова, теперь не так строго урезонивая разошедшихся, взвеселившихся баб.

Катя не участвовала в острой перепалке, она только невольно улыбалась, когда кто-то угадывал, попадая особо «в точку», — тогда разражался, всплескивался смех; она испытывала теперь непрочное беспокойство, оно возникло исподволь, незаметно, — возможно, толчком к нему явилась вот та пустая, глупая догадка Марии Востроносовой об Андрее. Катя, давая ей отпор, была в ту минуту совершенно уверена, что никакой такой связи в приходе парторга на сей раз не было, что это обычная случайность, стечение обстоятельств. Сейчас же в ней что-то поколебалось, возникло сомнение: а если догадка Маруськи верная, если она, Катя, не уловила, оказалась глухой? Так чё уж, она ему тогда, на Новый год, ответила, сказала все, как и Маруське Востроносовой давеча: не дело ей амуры крутить, — мужнина жена, хотя где Костя, что с ним?.. Как же ему, Андрею, не понять, — догадливый, грамотный! А может, непросто, непросто все? Но чего тогда, чего?.. Сочувствовать? Утешать? Сказала же там, у дома его матери, что от Кости нет писем, да и он, поди, без тебя такое знает: мать-то вон убивается, как по упокойнику, плачет, будто нет уж его, Кости, нет!

Может, сама себя она так настроила, невольно думая теперь о приходе Андрея, об этой встрече, что в конце концов смутно зародившиеся сомнения мало-помалу укрепляли в ней чувство: «А если верно — приходил по какому-то важному, непростому делу? Если, если…»

Она не довершала вопроса, отметала то страшное, чего касалась дальше возбужденная мысль, но отметая ее, она усугубляла беспокойство, которое заметно накапливалось в душе, и она несла его словно с какой-то осторожностью, зревшей в ней с каждым шагом необъяснимой боязнью.

##### 2

После обхода трех горизонтов, на которых шла основная разработка руды, Андрей Макарычев, поднявшись на-гора, побывал на обогатительной фабрике, после поехал в агломератный цех — тут вводили новую ленту обжига агломерата механики и слесари, чумазые и очумелые от газа и жары, — их немилосердно расточали две работающие по соседству старые ленты. Только утром, оказывается, одного слесаря увезли в больницу с серьезным отравлением серным газом. Трое механиков, работавших по настройке и отладке ленты, прикрывали нос и рот мокрыми, тоже грязными, заляпанными повязками. Цех агломерации был почти весь женский; завидев вошедшего парторга, несколько женщин, тоже в марлевых повязках, затянутых под самые глаза, пошли навстречу. «Андрей Федорович, загазованность подскочила, еле держимся, — так что вот вам повязку…»

На дворе свинцового завода Андрей оказался поздно, на пересменку не попал, уже заступила новая дневная смена — в аглоцехе он задержался больше, чем рассчитывал: вышло стихийно, что его окружили парторги низовых организаций и агитаторы. Сначала он было стал отвечать на их вопросы, а после, сказав: «Давайте-ка, кто еще есть», — увлек людей с площадки в конторку начальника цеха, и дальше уж получился импровизированный инструктаж о том, как победу под Сталинградом использовать в практике, в каждодневной битве за свинец. Остался доволен разговором, получился он не формальным — о соревновании, расширении круга фронтовых бригад, — так что на время забыл и об огорчении, оставшемся у него после встречи с бригадой Кати, забыл об извещении, лежавшем в кармане, и о том, что так и не встретил Петра Кузьмича, в забое его не оказалось в эту смену: бюллетенил бурщик.

Собственно, на свинцовый завод он приехал тоже не без тайной, хотя и чисто эфемерной — и он это сознавал — мысли: не удалось увидеть Косачева, так, может, встретится с отцом; и хотя он понимал вместе с тем, что почти наверняка не скажет отцу об извещении, он, словно бы подталкиваемый изнутри неведомой силой, стремился сюда: сам того не ведая, возлагал все же надежду на известный случай, на чудо, которое поможет, вызволит его из создавшегося положения. Когда, въезжая в ворота завода, придержал лошадь, показалось, что сторож в старом ветхом тулупе с поднятым воротником, весь заиндевелый, не узнал, выставил руку в широкой голице, — и верно, поначалу не признал, а после засуетился, закивал головой в высоком овчинном воротнике, будто идолок, прошамкал пустым ртом:

— А ваш-то родитель, Федор Пантелеевич, домой ушедший только… Как есть полторы смены отстоял у тех ватержакетов.

«Ну, вот тебе, начался день! И тут не повезло!» — с секунду сидел в кошеве, точно бы подавленный собственным выводом, но в следующий миг явилось: «А может, наоборот, — к лучшему?» — и тронул ременные вожжи.

Кошеву оставил у низкой прокопченной пристройки — заводской бытовки, привязав лошадь уздечкой к стволу осины. Народу на заводском дворе почти не было видно. Коптили густо две трубы, дым круто сваливался к Свинцовой сопке, развеивался, лишь жиденькие желтоватые хлопья достигали вершины сопки; парил завод — белые свечи вставали в разных местах: не держали напора старенькие трубы; прокопченные крыши цехов, оконные узкие рамы притрушены слоем пыли; справа из ворот плавильного цеха выкатывали вагонетки со шлаком — струился, испаряясь, над ними сизый дымок. И хотя часто, чуть ли не каждый день, Андрей являлся сюда, однако он не мог и за годы избавиться от ощущения, будто завод — его разнообразные сбитые воедино сооружения, постройки не были неподвижными, застывшими — живой организм, в котором все двигалось, дышало, менялось.

Сейчас он подвернул к стенду. Еще не дойдя до осинок, затенявших стенд, увидел «молнию», нарисованную фиолетовыми чернилами, крупно на листе серой бумаги, — теперь бумагу не так-то легко было достать, на партсобраниях для протоколов использовали старые книги; было написано:

> «Снайпер Алексей Безродов за последний месяц уничтожил 23 фашиста. Общий счет его ко дню 25-й годовщины Красной Армии (23 февраля) составил 165 фашистов. Товарищи свинцовики! А чем мы ответим герою-земляку? Только новым мощным потоком свинца, который зальет глотку фашистскому зверью и приблизит нашу победу!»

«Хлестко! — прочитав «молнию», подумал Андрей. — А вот ответа конкретного нет. Сюда бы — и выполнение плана, и соревнование за звание бригады имени снайпера Безродова».

С секретарем парткома завода он столкнулся у весовой. Андрей хотел пройти в ватержакетный цех, уже очутился под монорельсовой дорогой, по которой в цех рафинации в ковшах-мульдах переправляли расплавленный свинец, и тут услышал шум, а после понял — мульда стояла на стальной ребристой плите весов, а вверху, свесившись из будки крана, крановщица переругивалась с кем-то: ни того, с кем она переругивалась, ни лица женщины Андрей не видел. Из будки вышел секретарь парткома завода Дружинин, в армейском ватнике, с неизменной черной повязкой на левом глазу, продолжал еще говорить:

— Нет, Аким Иваныч, вы уж счетчиком пользуйтесь — зарубки-то, видите, как подводят… Конфликты!

Крановщица наконец подхватила ковш с огненно-желтым расплавленным свинцом, поверху уже покрывшимся сизо-пепельной спекшейся пленкой, покатила на крюке по округло выгнутому коридору.

— Да вот, — поздоровавшись с Макарычевым и хмурясь, сказал Дружинин, — смешной конфликт! Зарубки дед ножом делает — сколько ковшей проходит, а часть зарубок на столе скололась… Теперь вот спор.

— А с Алексеем Безродовым, значит, новая «молния»? — спросил Андрей, кивнув на заводской двор.

— Новая.

— А ход-то ей дали? Что сделали, Иван Нефедович?

— Так только вчера письмо из части пришло. Ответ подготовили, а к обеду цифры на стенде — чего дали и что обязуемся.

— Это хорошо. А как с бригадами? Не заглохло? Такая связь фронта с тылом — просто клад. Не дать погаснуть бы…

— Стараемся! Безродовские бригады выросли — теперь их пять в разных цехах. Не подкачаем, Андрей Федорович! Кстати, Федор Пантелеевич в ночной смене опять дал перевыполнение, но, по-моему, злоупотребляет и временем, и здоровьем, — придется внушить… А может, вы — как сын?

При упоминании об отце Андрей невольно помрачнел, представил его, упрямого, сурового, — кашель рвет его, сбивается ритмика сердца… Что ж, отравление не выводится полностью, постоянно накапливается, усугубляется. «И вот теперь ему еще это испытание — с Костей… Много!»

— Что с вами, Андрей Федорович?.. Или нет? — сощурил в тревоге единственный зрячий глаз Дружинин. — Плохо?

— Нет, нет, ничего! Но… лучше сами, Иван Нефедович, с отцом говорите. Чего уж я-то?

«Чего уж я-то, действительно, встряну? Неизвестно, как из одного положения выйду!» — тоскливо подумал Андрей и в грохоте от вновь проходившей по монорельсу мульды дотронулся до локтя Дружинина, молча приглашая его в проем ватержакетного цеха, где всклубливались огненные всполохи: должно быть, горновые распечатали лётку, из печи хлынул, раскидывая брызги искр, расплавленный свинец.

##### 3

У директора комбината Кунанбаева выработалось непреложное правило: являясь утром в кабинет, первым делом принять доклад диспетчеров — как прошла ночь, какая выработка в ночных сменах рудников, на обогатительной фабрике, досконально выслушать сводку выплавки свинца на заводе; уяснить, где какие случались заторы, неполадки. У него существовал свой кондуит-вопросник, в который записывалось все до мелочи; он называл этот материал «справочным», подчиненные же окрестили его по-своему: «обвинительный». И когда после доклада диспетчеров директор сразу же начинал летучку по телефону с руководителями предприятий, кондуит срабатывал безотказно: обойти молчанием, замять какой-нибудь деликатный «пустяк» подчиненным, как правило, не удавалось — Кунанбаев выводил на чистую воду, ставил необходимые точки.

И в это утро он успел завершить летучку, подумав, что в общем ночь прошла довольно спокойно, лишь в агломератном цехе случилось отравление, увезли в больницу механика Кожухина. Механик опытный, а, выходит, оплошал. Что ж, ничего не поделаешь, аврал с новой лентой — не каприз, не простое улучшение технологии, а жестокая необходимость: оклемается шахта «Новая» после затопления, начнет в полную силу выдавать руду — тогда затором, тормозом может стать аглофабрика, ее старенькие обжиговые печи, ленты… Вот слесари, механики и не отходят сутками от ленты, о смене никто из них не заикается. Он, Кунанбаев, и распорядился вчера о дополнительном питании: механикам в столовой теперь оставляли ужин — традиционный гуляш со «шрапнелью», по стакану молока…

Завершив летучку — последним был директор свинцового завода Ненашев, — повесив трубку, Кунанбаев минуту сидел, думая о механике Кожухине, невольно припомнив разговор с начальником ОРСа, толстым, одышливым, нездоровым человеком, с каким-то сложным заболеванием щитовидки. Фамилия у него была смешной, не вязавшейся со всем его обликом, — Морошка. Всякое предложение, распоряжение о выделении спецодежды, усилении питания он воспринимал как покушение на лично ему принадлежавшую собственность, будто урезали от него, отрывали физически, и он обливался потом, суетился, вопрошал, заикаясь: «А где?.. Где возьму?.. Морошка! Морошка!.. Не знаю! Не понимаю, как сделать?.. Нет, не-ет!..» Однако в конце концов он все точно исполнял, доставал, казалось, из-под земли необходимое, а главное, Морошка был честен до кристальности, и служба его в эти военные годы справлялась вполне сносно. Морошка и это распоряжение Кунанбаева о механиках аглоцеха воспринял поначалу в штыки, вскипятился: «Где, где возьму? Голову самому в аглопечь — и все тут!» Теперь, улыбнувшись воспоминанию, улыбнувшись добродушно — Кунанбаев уважал Морошку, у которого сын и дочь ушли добровольцами на фронт, — он подумал, что вновь придется вызывать начальника ОРСа: положение в подхозе критическое, вчерашняя его поездка подтвердила все самые худшие предположения. Он уже подумал позвонить Андрею Макарычеву, а после пригласить Морошку, но в этот момент в дверях, переступая порожек, появился сам Макарычев, — появился, будто знал, что именно в эту минуту о нем думал директор. Их отношения складывались открытыми, доверительными, товарищескими, разговаривали они напрямую, без обиняков, не обходилось и без критики, а то случалось — спорили, высекали искры, будто сбивались два кремня.

Поздоровавшись и присев к столу, Макарычев коротко рассказал, что увидел во время утреннего объезда, а после сказал:

— Восьмое марта на носу, праздник. Бригаду Кати Макарычевой встретил на горизонте, — в один голос: хотят праздновать.

— Дело доброе. И что?

— Столовую рудника на вечер просят.

— И это все?

— Все не все, Кумаш Ахметович, а считаю, отказать нельзя. Раньше, мол, не заикались, не до праздников было, а после Сталинградской победы и попеть, поплясать можно.

— Оно ясно, дорогой парторг! — Кунанбаев улыбнулся тихо, покойно, одними глазами, они — темные, блестящие, искристые и умные. — На сухую, что ль, хочешь? Ни закуски, ни выпивки? Угостил! — И уже оживленно, в веселом предвкушении качнулся в кресле. — Опять… Морошка?

— А чего? Покипятится чайник и остынет.

— Ну-ну! — с трудом гася улыбку, сказал Кунанбаев. — С ним еще о судьбе подхоза надо говорить. До твоего прихода как раз и думал об этом. Ты небось и согласие дал?

— Женщинам? Конечно! Какой же я был бы парторг?

— Вот и выкручивайся сам с Морошкой.

— А ты в стороне? Правильно понял?

— Зачем? Посмотрю, интересно!

— Чего смотреть? Все понятно: по одежке протягивай ножки… Какие уж возможности, — война! Но надо сделать все возможное.

— Агитируешь? Что, Морошку пригласить?

— Подожди, Кумаш Ахметович, — вдруг просительно сказал Андрей Макарычев, как-то сразу помрачнев. — Шел к тебе, посоветоваться хотел. По-товарищески… — медленно, словно вдруг отяжелела его рука, достал из кармана извещение, голос стал низким, опалым: — Агния-почтальонша вот вручила…

В простом небольшом кабинете директора комбината, в котором ничего не было лишнего — шкаф с книгами да шкаф с породами руды, на полках которого глыбились всевозможных расцветок, оттенков и блеска куски, — сейчас стало тихо, и Кунанбаеву показалось, что ему просто заложило, запечатало уши, когда он брал белую знакомую бумажку: за дни войны повидал извещения — вестники бедствия, горя, несчастья. Кому теперь? Сердце Кунанбаева будто кто-то невидимый подтолкнул, смешал заведенный ритм, и сознание опалило — обожгла догадка: «Уж не с братом ли? Кабжешем… Асынбеком?.. Один в Казахской дивизии воюет, другой…»

— Это о Константине… — проговорил Андрей, видя, как дрожащей рукой взял извещение Кунанбаев, и на лице сквозь смуглую кожу проступила бледность — безжизненная, мертвая.

— О Константине? — отозвался Кунанбаев, еще не веря услышанному, разглядывая извещение, вчитываясь в него. И когда дочитал, ощутил на языке наждачную сухость, а голова, почудилось, была до нелепости пустой, даже, казалось, гудела, резонируя. «Что говорить? Что скажешь?» — с трудом думал и не знал, как поступить с извещением, держал его в руке, на весу.

— Два дня лежит в кармане, — тихо продолжал Андрей, — и не могу сказать… Ни матери, ни отцу, ни Кате. И не только потому, что трагедия, убью, не знаю, что будет, — а вот… проклятый барьер! — Он пристукнул кулаком по груди. — Барьер!

Поднявшись от стола, отошел к окну, занавешенному белыми шелковыми шторами. За окном пустынная, заснеженная после буранов улица, сияло солнце, и холодный воздух сверкал золотыми кристалликами, воздух рябил, переливаясь в восходящих потоках; чуть наискосок, на противоположной стороне улицы, окна двухэтажного темно-зеленого с подтечинами горного техникума настежь распахнуты, ребята густо, сбито облепили подоконники. И на секунду Андрею Макарычеву в этой обыденной, простой картине почудилось: нет никакой войны, нет горя, трудностей, все — как в теперь уже далекое мирное время, и он встрепенулся, подумал, что Кунанбаев угадает его минутное состояние. Однако тот сидел в глубокой, отрешенной задумчивости, извещение белело перед ним резко на коричневой глади стола.

— Да, барьер, — негромко проговорил Андрей, возвращаясь к прежнему и думая теперь, как объяснить Кунанбаеву свои терзания и сомнения этих дней. — Понимаешь, глупое положение! Хотя что это значит в сравнении со случившимся? А вот терзания… Глупо, повторяю! И мелко. Но ты же знаешь, я люблю ее. — Он быстро подошел к торцу стола, заметно накалялся злостью. — Знаешь, так? — Кунанбаев взглянул на него словно бы непонимающе и не ответил. — Знают и другие. Не скроешь! Парторг, а вот грязное дело… Жена брата. Преследует. Любит. И — осуждают. И ты тоже… — Он сел на стул, с которого поднялся недавно, в упор взглянул на Кунанбаева. — Чего молчишь? Ведь осуждаешь? Моральное преступление, считаешь?

— Не осуждаю, но и не одобряю, — не изменив позы, все так же в скованности произнес Кунанбаев.

Андрей горько, понимающе усмехнулся, низко, придавленно склонился к столу, голос зазвучал нервно:

— Вот потому, товарищ директор, — пусть тебе не покажется неожиданностью — буду добиваться — на фронт! Два раза не пустили, на третий — не откажут!

— От себя хочешь бежать? — по-прежнему негромко спросил Кунанбаев, и в голосе его явственно прозвучала участливость. — Но ведь знаешь, Андрей, от себя еще никто не уходил. От тени и беркут не улетал.

— Ладно! Совет-то хотел в другом… Вот не могу сказать ни родителям, ни Кате, — кругом, выходит, виноват. Из-за корысти, боюсь, будут думать, оказалось у меня извещение. На беде с братом, мол, пользу хочу… Когда подсунула Агния, так не думал. Вот и ответь, что делать?

— А по-моему, преувеличиваешь для себя следствия из этой беды. Хотя вроде неловкость есть.

— Если бы!..

— Может, тогда так поступим?.. — Не обратив внимания на реплику, мысленно отнеся ее на счет нервной взбудораженности парторга, Кунанбаев вскинул черные жгучие брови. — Пригласим Федора Пантелеевича и Катю, пошлем «козла», — ну и… вместе сообщим? Можно еще военкома подключить.

Молча смотрел Андрей на Кунанбаева, с трудом постигая вывод — неужели так можно разрешить терзавший и мучивший его долгие два дня вопрос, неужели? И в этой еще жившей в нем, до конца не развеявшейся смутности кивнул головой:

— Согласен.

Федор Пантелеевич приехал первым, бледный и исхудалый, с ноздреватой, какой-то нездоровой кожей лица, вел себя смущенно оттого, что вызван к директору комбината, и не просто вызван, а привезен на директорской «хитрой» машине, потому терялся в тугой думке — зачем бы это? Увидев же в кабинете не только директора, но и сына, и майора — военкома, сумрачного, строгого, и вовсе забеспокоился, а начало разговора, какой затеяли «начальники», как он мысленно их назвал, — о делах на свинцовом заводе, ватержакетном цехе, о здоровье — показалось Федору Пантелеевичу пустячным. «Чего-то, пари, покрутей у вас есть», — пришло в смутной догадке, и он отвечал неохотно, односложно.

По случаю вызова к директору Федор Пантелеевич явно приоделся: тонкосуконный коричневый костюм, рубашка — белая в полоску, на ногах настоящие яловые довоенные сапоги; кожух и шапку снял в приемной, и волосы как примялись до этого под шапкой плоско, так и остались.

Сидел Андрей не у стола, а на стуле в рядку, выстроившемся вдоль стены; сделал это сознательно: чтоб не вышло, что участвует в официальном разговоре с отцом и Катей. Ему казалось, что так он отторгается от всего, что произойдет. Изредка он посматривал на отца, не в упор, не назойливо, и в конце концов с тоскливостью сделал вывод: «Да, мать права — вид-то вон, точно, нездоровый! А теперь еще новое испытание». В разговор он не вступал, с горечью продолжая думать о том, что живут они в одном городе, близко, а вот видятся редко, а если встречаются, то ничего путного не выходит: скупые и немногословные эти встречи, оба выносят ощущение неловкости, натянутости, стараются быстрее разойтись, и в родительский дом Андрей по-прежнему заглядывает редко, пригадывая, когда отец в смене, на заводе, чтоб только повидать мать. За последнее же время он даже и мельком не встречал отца, не видел его и издали давно.

Слушая Кунанбаева, его отвлеченные разговоры — он просто выигрывал время, пока еще не подвезли Катю, — Федор Пантелеевич больше супился, ощетинивался, торчмя вставали жесткие с проседью брови, и в его лице, широковатом, с резко рубленым носом, зрела, наливалась упрямость, бычковатость. С каждой минутой у Андрея росло предчувствие: отец не выдержит, поломает все еще до прибытия Кати, и не ошибся. Сурово, неприязненно Федор Пантелеевич взглянул наконец на него, точно бы он, Андрей, был виноват в пустом, никчемном разговоре, какой вели сейчас с ним, и, крякнув, вздернувшись на стуле, сказал:

— Здоровье чё? Не на курортах, — война, известно… Вызывали-то чё, сказывайте!

Вопрос застал Кунанбаева врасплох, от неожиданности он покрутил головой, словно бы ища поддержки у военкома, потом у Андрея, и явно в растерянности произнес:

— Может, Федор Пантелеевич, сейчас подъедет Екатерина Петровна? Вот-вот должна…

— Невестка! Катьша? — тупо осмысливая ответ, переспросил Федор Пантелеевич, неприязненно встопорщивая брови и резче набрякаясь жесткостью. — Этт чё семейственность разводить?

— Да нет, можно без семейственности, — заторопился директор комбината. — Война суровая и жестокая идет, Федор Пантелеевич…

Обмяк Федор Пантелеевич, осел и сгорбился, и только брови, встопорщившиеся до этого в неприязненном удивлении, так и застыли — строго, отчужденно.

— С Костей, значит?.. Убит?.. — глухо, словно бы с толчками выдавил он. — И ему, значит, суд вышел?

— Извещение вот, Федор Пантелеевич, — осторожно, в затруднении сказал Кунанбаев.

Вспружинившись, военком Устюжин со строгостью на лице, достойной горького обстоятельства, поддержал:

— Может всяко… На войне бывает: наступление, контратаки, прорывы… Убит, думают в суматохе, а потом — является!

— И я думаю, отец… Не верю! — отозвался Андрей, понимая, что ему промолчать нельзя.

Федор Пантелеевич поднял взгляд — пепельный и невидящий, левая бровь мелко подрагивала, встал и, не говоря ни слова (казалось, он весь занемел), не распрямившись до конца, пошел к двери; он не попросил, не посмотрел на извещение, которое лежало на столе перед Кунанбаевым. Он не дошел до двери на прямых, несгибавшихся ногах, — дверь перед ним распахнулась, и вошла Катя. Она была одета в плисовый черный жакет, серую отутюженную юбку, на голове — светлый полушалок, на ногах — короткие резиновые боты. Шагнув и чуть не столкнувшись с Федором Пантелеевичем, она остановилась, обводя взглядом присутствующих, тихо, в недоумении сказала: «Здравствуйте», в обеспокоенности обернулась к свекру, разглядывая его, тоже остановившегося, от неожиданности не знавшего, что делать.

— Папаня, Федор Пантелеевич, и вы?.. Чего тут? Чего? — опасливо допытывалась она, схватила его за руку и опять оглянулась в глохлой тишине кабинета, обвела всех взглядом. Андрей съежился, невольно тупя глаза, тотчас ощущая, как внутренний шум подкатил к голове, лавинно заполняя ее.

— Айда, Катьша! Айда отсюдова! — сипло заговорил Федор Пантелеевич, почти силком выталкивая Катю за дверь. — Всё сказали! Всё!

— Да что?! Что же такое?! Что?! — уже за дверью остро, на срыве, не спрашивала, а вскрикивала она.

В кабинете молчали — столь все непредвиденно и скоропалительно произошло. Низко согнувшись к коленям, Андрей сквозь шум в голове напряженно прислушивался, как замолкали где-то в коридоре или уж на лестнице голоса Кати и отца. И вдруг откуда-то снизу прорезался острый, пронзительный крик — он, казалось, прожег пол кабинета, прошил Андрея, и, оборвавшись, застыл в воздухе на высокой ноте. Думая, что с Катей какая-то беда, может, обморок, Андрей бросился к окну, отдернул штору и увидел: спустившись по ступеням, отец пошел тяжело, горбясь под накинутым незастегнутым кожухом: Катя, казалось, на ощупь, незряче, преодолела последние ступени, дошла до кошевы, опустилась на подстилку и затихла, замерла, уткнув лицо в ладони.

Через секунду кошева тронулась, свернула по улице в сторону, противоположную той, куда ушел Федор Пантелеевич.

### ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

##### 1

Электричество по военному времени экономили, случалось, в городе отключали целые улицы, поселки, и люди жгли лампы, свечи; в горняцкой же столовой было теперь светло, ярко: Макарычев оговорил с комбинатовскими энергетиками — вечер женщин обеспечить «по максимуму». Как он и предполагал, начальник ОРСа, когда они пригласили его с Кунанбаевым, опустился на стул, будто брошенный с мукой куль, взмолился: «Ничего, ничего нет!» Мало-помалу все же Морошка сдался: кое-какой стол соберет, а вот с выпивкой — сухо, на складе — сухо! Заказал в области плодового вина — и того не дают. Тогда они порешили: Макарычев все равно на днях едет в Усть-Меднокаменск, зайдет в торговые организации, в обком… Что ж, несколько ящиков плодового вина он действительно «вышиб», но Морошка поступил непреклонно: выставил строго по семьдесят граммов на «женский нос», темные, зеленого стекла бутылки с сургучными головками редко красовались на составленных буквой П столах среди тоже необильных и не бог весть каких закусок. Зато среди квашеной капусты, огурцов, разложенных по глубоким тарелкам, пузатясь стеклянными гладкими боками, прочно и часто утвердились широкие графины, занимая особое, явно главенствующее место на столах. Поначалу Андрей Макарычев, глядя на графины, на их плотно-пунктирный строй, даже с какой-то опаской подумал: «Уж не отыскали ли чего бабы, не выкинули ли свой тайный резерв по случаю?» Тем более что на память тотчас явилось весьма оптимистическое заявление женщин, когда он там, на горизонте, заикнулся о трудностях: «Ничего! Пусть Морошка какую-никакую закуску поставит, а уж для души сами расстараемся! Не его голове болеть!» «Неужели чего-то откопали, нашли?» — думал он, с боязнью поглядывая на графины.

Сюда, в столовую, он пришел с опозданием: в Усть-Меднокаменске прямо, что называется, с боем вырвал в обкоме лектора, приехавшего из Москвы: в полувоенной одежде, в очках с железной оправой, с коротко стриженной прической — всем обличьем тот напоминал Макаренко; и теперь третий день лектор жил в Свинцовогорске, читая прямо в забоях, в цехах свинцового завода, в горном техникуме, в госпитале лекции о положении на фронтах, читал безотказно, по многу раз в день; Макарычев и задержался: отвезя лектора на обогатительную фабрику, сам остался слушать его. Он рассчитывал, что не опоздает, успеет к началу женских «посиделок» в столовую рудника, однако лектора забросали вопросами: «Почему Ростов опять сдан?», «Где ентот второй фронт, чего думают союзнички?», «Как там с блокадой Ленинграда?» Макарычев, отвезя его в гостиницу, оказался в столовой уже тогда, когда за столом пели заунывную, грустную бергальскую песню:

Плачет матушка родная, что река течет,
А сестра родная плачет, что ручьи текут,
Молодая жена плачет, что роса падет,
Как взойдет ли красно солнце — росу высушит,
Когда выйдет она замуж — все забудется…

Его увидели у дверей, зашумели, приглашая к столу, и он, чтоб не прерывать песню, замахал руками, присел на табуретку с краю. Но, видно, возникшая суета поломала настрой, песня заметно скомкалась, кто-то пытался еще выводить, поддержать, но болевой, царапающий голос вскоре оборвался.

— Ну-ка, бабы, чё сидим-от? Давайте вон той беленькой из графинов выпьем да повеселей затянем? Чё нам волками-от?

Андрею показалось, что это выкрикнула звонко и задиристо Мария Востроносова, и тотчас за столом кто-то погасил ее голос, начав высоко густым сопрано, и, как бы чувствуя, что голос застоялся, женщина торопливо подстегивала, ускоряла его:

Ходила чечетка,
Гуляла лебедка
На боярский двор.
Нажила себе чечетка,
Нажила себе лебедка
Ровно семь дочерей:
Дарью, Марью,
Степаниду, Платониду,
Аришу, Акулину,
А седьмую Катерину,
Душу-Катеньку…

— Стой, погоди, Дуся! — врываясь в песню, в набравший уже силу женский голос, легко и весело кативший игривые звуки, выкрикивала Катя Макарычева, и Андрей обернулся: что скажет? — На сухую-то чё? Гость же пришел! Уж не плошать же…

Ее поддержали, зашумели оживленно, — видно, хмель брал свое: Макарычев успел отметить: зеленые бутылки, распечатанные, сдвинутые по столам хаотически, почти все уже оказались пустыми. Теперь он увидел, что песню затевала Дуся Демина: она в середине стола, неподалеку от Кати, вертела полным телом, затянутым в красный джемпер.

— Давай, бабы, наливай! А то парторг, поди, спрашиват — что-то в графинах налито? Ревизию наведет! — Катя озорно кому-то подмигнула, и бледное лицо чуть окрасилось горячностью и возбуждением, щурились глаза под лоснившимися черными бровями.

— Андрею Федоровичу из графина не давать! Вина ему, вина! — закричали сразу, вскакивая за столом, несколько женщин.

И ему действительно вылили в стакан остатки вина из бутылок, и он, в шутливом настроении сказав: «Ну, уж раз меня зажимаете, то прошу слова», — встал и, подождав, пока улеглись и возбуждение и шумок, заговорил о том, что праздник этот отмечен и горечью — идет жестокая, смертельная война, гибнут, отдают свои жизни за Родину лучшие люди, но вместе с тем он отмечен и радостью победы под Сталинградом.

— Котел устроен фашистам там невиданный, поливают красные бойцы заклятого врага нашим горячим и безотказным свинцом, так что тошно фашистам. А свинец тот добыт вами, дорогие женщины! — И закончил: — За праздник! За вас, товарищи женщины, за победу!

Отчаянно, порывисто захлопали горнячки. Отпив вина и еще не садясь, Андрей Макарычев видел, как чокались стаканами женщины, наливая из графинов, — крякали, морщились, отпускали шутки; были и те, кто вел себя примолкло, кой у кого блестели слезы. Он, чуть косясь, поискал глазами Катю; сидела сумрачной, будто того возбуждения, горячности хватило ненадолго и она выдохлась; на ней — белая кофточка, довоенный жакет, темно-бордовый, в талию, с узкими рукавами: Андрей отчетливо помнил, что увидел этот жакет впервые после свадьбы, — Костин, верно, подарок. Случайно, без причины надела? Или неспроста — символично, как память? Собственно, сам того не ожидая, он, произнося тост, говоря о том, что «гибнут, отдают свои жизни за Родину лучшие люди», вдруг поймал себя на мысли, что говорит для нее, для Кати, и устыдился, осознав эгоистичность и нелепость этого. И свернул тост, «закруглился», именно подумав, что допустил все же бестактность: невольно напомнил о Косте, — не оттого ли эта разом возникшая в Кате перемена?

Какая-то из женщин, перекрывая шумок, еще не улегшийся после тоста Андрея, вскрикнула:

— Давайте нашу, горняцкую!

И сама же затянула глубоко грудным голосом:

Там, на шахте угольной,
Паренька приметили,
Руку дружбы подали,
Повели в забой…

Лишь два-три голоса вразброд поддержали песню, даже гармонист, начавший было подлаживаться, подбирать мотив, но как-то неуверенно, ощупью, притих, и тогда взметнулся чей-то острый пронзительный голос: «Нет, нет, давайте «Синий платочек»!» Взвились еще: «Давайте, давайте!», «Синий платочек!» И сразу за столами оживились, стали оборачиваться, и с оборвавшейся под этими голосами прежней мелодией гармонист, морщинистый, болезненный, с провалившимися щетинистыми щеками, вдруг браво плеснул мотив, и женщины, будто только и ждали этого мига, подхватили, заглушая перелив гармоники:

Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорила, что не забудешь
Нежных и радостных встреч…

Пели с лихой и возвышенной веселостью, слова и мотив вздымались, как бы наполняясь живой, крутой силой, которая еще словно бы сдерживалась чем-то, но, чудилось, она вот-вот наберет полную мощь, польется могуче и широко, и Андрей Макарычев в оцепенении застыл, придавленный внезапно нахлынувшим воспоминанием.

В Усть-Меднокаменск он уезжал утренним поездом. В пригородном стареньком вагоне, жиденьком, скрипевшем и раскачивающемся, будто видавшая виды зыбка, набилось много разномастного люду. Макарычев не заметил, когда в вагоне появились военные, расположились в соседнем, наискосок, купе, устроились на боковом нижнем сиденье; плотные вещмешки, завязанные под горлышко, поставили на верхнюю полку. И должно быть, на них никто не обратил бы внимания — военных в тылу ездило немало; Макарычев видел, как грузились в поезд команды призывников, толпились родственники — плач, вой, и мало, пожалуй, удивило кого-нибудь даже то обстоятельство, что военные, эти четверо, явно после ранения, только что выписались из госпиталя. Потом уже Макарычев да и, верно, другие пассажиры отметили это обстоятельство.

Под скрипучее раскачивание вагона, резкий стук колес Макарычев, пристроившись на краю полки, откинувшись к деревянной переборке, сомкнул глаза, отвлекаясь от вагонной суеты, настраивался на то, что предстояло сделать в областном центре: обегать отделы в обкоме, потолкаться в тресте, в разных управлениях, «выколотить» хоть какого-нибудь вина для женского праздника.

Может, он даже задремал ненароком, может, всего на секунду забылся — теперь этого не помнил, и то ли сквозь дрему, то ли сквозь простую заторможенность сознания его коснулись слитные голоса, мелодия, негромкая, размеренная: сначала он подсознательно отмахивался от нее как от чего-то стороннего, мешающего, но она вторгалась назойливо, и постепенно какое-то беспокойное чувство, усиливаясь, нарастало, и он очнулся и, еще не разлепив глаза, понял: пели в соседнем купе, наискосок, где устроились те четверо военных. Ощутил и другое: на лавке стало просторней, сбоку не жали (раньше сидела рядом полная, обожженная ветром, красноликая женщина). Проход был забит людьми, плотная стена их закрывала военных на боковой полке, и оттуда услышал слитые воедино голоса, негромкие и красивые, как бы придавленные звуки гитары. Пели «Синий платочек», пели четыре голоса — это он отчетливо понял, — значит, пели все красноармейцы. И он, еще не зная почему, поднялся и придвинулся ближе к проходу, к толпе людей, увидел, что с той стороны вагона тоже подходили пассажиры, поджимали толпу; увидел через головы и военных: они сидели на полке и пели негромко, проникновенно, с чувством, точно бы не обращая внимания на людей, столпившихся вокруг. Теперь Макарычев разглядел их: под расстегнутыми, видавшими виды шинелями — полинялые, застиранные добела гимнастерки; у самого пожилого, с пшеничными усами, прокуренными и вислыми, обмотки обвивались вокруг тонких голеней до самых колен. Двое из них были танкистами — Макарычев определил по защитным крашеным эмблемам в петлицах, тот, который поменьше, с широким, мясистым носом, сбросивший ушанку, откинулся назад, голова с рассыпавшимися на лоб жесткими с рыжинкой волосами затылком уперлась в угол, глаза зажмурены, шея из расстегнутого ворота гимнастерки выпросталась высоко, открылись розовые ожоговые пятна — танкиста, должно, подбивало в танке, горел… Пел он, закрыв глаза; странно шевелились ноздри мясистого носа. У него был подголосок — негромкий, но чистый и ясный. Старая, облупившаяся, с вытертым грифом гитара в руках пехотинца, сидевшего с надвинутой низко на брови серой ушанкой набекрень, отзывалась негромко, отрывисто. Лилась песня слаженно, будто до того бойцы долго тренировались, — ладная, стройная, без единой фальши; все постороннее в вагоне умолкло: разговоры, шум, возня. Песня будоражила чем-то щемящим, плескуче-тревожным, точно бы в чувственной памяти, в заварном и горючем ее смешении проносились отголоски довоенной радости, тревог, сегодняшние боли, невзгоды…

В какую-то минуту Андрей, движимый подсознательным и острым чувством, оглядел людей, плотно сбившихся в проходе вагона — лица строги, даже мрачны, больше было женщин, загрубелых и темных, одетых по военной поре во что попало. И понял: вызревшая тишина, напряжение вот-вот взорвутся — он это ощутил с непостижимой остротой, — в ушах уже возник звон.

Они пропели куплет:

И вновь весной
Под тенистой, знакомой сосной
Мелькнет, как цветочек,
Синий платочек…

Вернее, они не допели его до конца, просто не успели произнести последние слова куплета «Милый, желанный, родной…», как женский плач где-то слева, в плотной людской толчее, взвился сначала на высокой ноте, но разом пресекся, упал до низких, режущих тонов; плач, очевидно, пытались сдержать, но он прорывался, возникал. Женщину Макарычев поначалу не увидел, у второго купе задвигались, расступаясь: женщину, поддерживая, вывели, и тотчас переборка купе скрыла от Макарычева плачущую — молодую, клетчатый темный полушалок с кистями плотно повязывал ее голову, казавшуюся неимоверно большой и тяжелой.

Допели раненые последний куплет спокойно, ничуть не смутясь ни движением, которое вновь затихло, ни плачем, точно бы заранее знали, что так все и должно произойти, лишь широконосый обожженный танкист разлепил глаза, скосился понимающе, но позы не изменил. Обступившие женщины — одни со слезами, другие с блаженными, просветленными улыбками — загалдели, лезли к раненым, благодарили, что-то, верно, совали им, но этого Макарычев уже не видел: с мелкой противной дрожью, родившейся в ногах, он протиснулся по проходу, пошел на выход, в тамбур, на ходу доставая носовой платок.

Теперь, за столом, Макарычев ощутил острую тоскливость, подступившую к сердцу, и тоже, как и тогда, в вагоне, подумал, что и здесь должно что-то произойти, случиться, ив этом предощущении слушая песню, ее мажорные, высокие взлеты — женщины пели лихо, даже точно бы негласно споря друг с другом, — с опаской поглядывал туда, где среди своей бригады сидела Катя. Однако ее заслоняли: то ли она сознательно делала так, чтоб не была видна ему, то ли все же вышло случайно — неудачно сидел, и взгляд его натыкался на грузноватую Дусю Демину в красном джемпере, чуть не лопавшемся на ней, на Марию Востроносову, вертевшуюся и стрелявшую глазами во время пения, точно она сидела не на стуле, а на горячей сковородке. Скользил взглядом по лицам других женщин, знакомых и незнакомых — их было до сотни, больше все же было незнакомых: война не уставала подчищать, забирала мужчин, на их рабочие места приходили женщины — в рудники, в забои.

Мужиков за столом оказалось совсем мало, лишь те, кто непосредственно был причастен к женским делам, кого они пригласили, — реденько терялись среди женского разноцветья. Пожалуй, самое лучшее, что осталось из довоенных нарядов, что еще не успели продать, проесть, теперь было надето на горнячках, надето впервые за два трудных этих военных года.

Макарычев припомнил, что с Катей он не встречался с того самого приглашения ее в кабинет Кунанбаева; не встречался и с отцом, однако наводил у знакомых со свинцового завода справки — как он? Боялся, чего бы не приключилось с ним: характерец-то — все в себе носит, все внутри переживает. «Злой какой-то! И мрачный. Раньше от ватержакетов, бывало, не оторвешь, теперь уж и вовсе…» За эти дни Андрей все же навестил мать — там гнетущая, сторожкая тишина, как в пустом доме с внезапно и таинственно исчезнувшими жильцами, и мать, будто придавленная и укоротившаяся, ходила по комнатам не живо, не энергично, как раньше, — передвигалась осторожно, ощупью, по-старчески омачивала глаза, промокала концами ситцевого платка, повязывавшего голову, повторяла: «Сыночки мои!.. Сынки… Васьша… Костя… Как же я без вас? Как же?» Он уехал с тоской и щемящей болью, и так до сих пор не отважился передать извещение, оно лежало с того самого дня у него на столе. А ведь его надо отдать, отдать Кате по праву — жене Кости…

Он подумал об этом, и женщины как раз начали выводить тот самый куплет: «И вновь весной…», и опять острее ощутил, как тоскливость сжала сердце, и в этот момент дверь столовой распахнулась и в зал ввалилась группа горняков. Макарычев на глаз определил: человек десять, комсомольско-молодежная бригада Подрезова, должно быть, отправлялись в ночную смену, и вот угораздило, явились непрошено. Из-под руки бригадира, высокого, в черном нагольном полушубке, в лиховато, набок посаженной лисьей шапке вынырнул крепильщик Еськин, шароподобный коротыш, и, перекрывая песню, кривясь, шутовски громко заговорил:

— Гуляют, а? Дамочки гуляют! А мы голову ломам: где это и кто?

Развязанные уши его темной шапки, висловато торчавшие в стороны, смешливо вздергивались, как у пса-дворняги. Те, кто сидел за столами лицом к вошедшим, заметили их раньше, сидевшие спиной стали оборачиваться на голос — песня расстроилась, хотя и не угасла совсем; в наметившемся разброде несколько женщин все еще старались поддержать ее. Цветя широким, обветренным лицом, Еськин продолжал:

— А ить могли пригласить, а? Могли! Чё, неправда? То-то же! — И вдруг сорвал шапку, открыв рыжеватые волосы, шутовато поклонился: — С праздничком, бабоньки! И поднесть не грех!

Песня окончательно смялась, за столом зашумели и одобрительно и неодобрительно, горняки уже оказались возле столов, и, кажется, Мария Востроносова, вскочив, парировала Еськину:

— Ишь, поднесть. А пить-то умеешь?

Несколько горнячек поддержало ее — грохнул смех. Еськина это не смутило, он отозвался:

— А что? Ить если кто поднесеть, да оно ловко-ловко так пойдеть, так и научусь!

— Ишь ты, на чужой-от каравай! — распалялась Мария, другие женщины тоже что-то кричали, шумели, как потревоженные осы. — Не больно-от рот разевай, — гляди, застрянет!

Кто-то из бригады горняков посмеялся:

— Против Марьи Востроносовой вздумал! Фрицевскую автоматическую пушку впору ставь, — не совладат!

— А у них все зубастые в бригаде! В Катьшу! По попу и приход.

Шум и галдеж усилились, за столами началось движение, голоса мешались, и в зале, не очень высоком, стало гулко. Еськин возвысил голос:

— Ну-ну… Вам эвон начальство как расщедрилось — беленькая в графинах!

Разгоряченная Востроносова, стреляя глазами, крутясь, за-вопрошала:

— Поднесем, бабоньки? Поднесем? А что? Наливаем! Только уговор — все до дна. Договорились? По полному, по полному мужичкам!

Несколько женщин ринулись, налили из графинов по чайному стакану, поднесли горнякам, кажется, разом оборвались разговоры, стало тихо, и Макарычев слышал, как бригадир Подрезов негромко сказал: «С праздником!», Еськин добавил: «Со святым!», зыркнул глазами и, закрыв их, разом опрокинул содержимое стакана в рот и так секунду, отведя стакан, стоял с раскрытым ртом, потом начал картинно жевать губами, тараща по-дурному глаза. Другие отпили по глотку. Подрезов, тоже отпив глоток, покачал головой, рассмеялся весело: «Дураков как обманывают!» И тогда Еськин заорал:

— Вода! Вода! С водички бабы пьяны! Тьфу!..

— С Громатухи брага! С Филипповки!

Взрыв смеха покрыл его чертыханья: смеялись не только женщины, смеялись и горняки — над проделкой женщин, над «жестокой» оплошностью Еськина.

Нашелся гармонист, рванул меха старенькой гармошки, веселый перепляс «Подгорны» точно бы плеснулся по деревянному полу, и из-за столов уже выскакивали горнячки, пошли ходить павами, оттопывали каблуками — сухие доски пола отзывались с непостижимой, как бы радостной четкостью, считали бесшабашно сыпавшуюся дробь.

Ты подгорна, ты подгорна, золотая улица,
По тебе никто не ходит, только мокра курица…

Кто-то охально, бесовски вскрикивал, взлетали то там, то сям белым пламенем платочки, подхватывались, обрывались куплеты.

У меня квашня
По избе пошла.
Ну да, ну да, ну да, ну,
По избе пошла.
По избе пошла,
До дверей дошла…
Ух, дых, эх!..

Смешались — пошел разгульный, веселый и горячий перепляс.

Цветы-жарки, Марья-коренья,
Девки любят мужиков, бабам разоренье!..

Это вплелся чей-то мужской дребезжащий от прокуренности голос, возможно, Еськина: он за плотным кругом плясавших теперь то срывал, то нахлобучивал старенький треух.

Эх, Катьша пошла,
На ней юбка долга́.
У нас бают черемша,
А у вас — колба́…

В водоворот пляшущих, завихрявшийся и все прибывавший на небольшом пятачке, втянули и непрошенно явившихся горняков; Макарычев с беззаботностью, вселившейся в него нежданно-негаданно, смотрел, как они неуклюже, валко топтались в тесноте. В пыльной толчее отплясывали и женщины из бригады Кати, Макарычев видел и красный джемпер Деминой — грузность для Дуси выходила не помехой: отплясывала лихо, отчаянно; видел и шуструю, языкастую Марию Востроносову, уже подцепившую кого-то из бригады Подрезова.

Увлеченный всецело тем, что делалось на пятачке, Макарычев на некоторое время забыл о Кате — ее не было среди танцующих, — отключенность его оказалась полной, и в какой-то миг в эту отключенность вторглось что-то неприятное и резкое: он поначалу лишь внутренне насторожился, подсознательно догадываясь, что произошло что-то за столом, а не среди танцующих, и обернулся туда, где сидела Катя. И увидел: Еськин грубо, за руку тянул ее из-за стола, та что-то говорила, отстраняясь, лицо ее исказилось в напряжении, в острой гримасе.

— Ну чё, чё упираешься? — услышал Макарычев будто бы даже добродушный, дребезжавый голос Еськина. — Подгорну… сплясать… Чё недотрогой-от? Костя твой, поди, там не теряца — кралю фронтовую завел! Знаем Костю!

В следующий момент Макарычев увидел: Катя приподнялась у стола, свободной правой рукой турнула в грудь Еськина, тот, верно не ожидая подобного оборота, скользнул вниз и опрокинулся на пол, задев кого-то из танцующих. Катя же уткнулась головой среди тарелок, зарыдала — вздрагивали под темно-бордовым жакетом плечи. Поднимаясь и еще не зная, как поступит, Макарычев увидел, как через пятачок, лавируя между танцующими, к столу быстро продвигалась Мария Востроносова; сюда же озабоченно и торопливо вдоль стола подступал бригадир Подрезов. Подскочив к Еськину, поднимавшемуся с пола неохотно, точно у него отняло силы, Мария вдруг молниеносно и звонко отшлепала его по щекам, наэлектризованно, запально повторяя:

— Вот тебе! Вот тебе! Дурак косорылый! Вонючка! За бабьи юбки в тылу прячешься да человека еще зазря поганишь, которого нету! Нету!

Теперь — вся ершистая, колючая, злая — она норовила еще достать Еськина по лицу, хотя тот, скрючившись, хрипло отругиваясь, закрыл лицо руками. Танцы приглохли, Марию Востроносову бабы оттащили, подошедший бригадир Подрезов легко вздернул Еськина за ворот спецовки, тот в мгновенье оказался на ногах. Подошедшему уже с опозданием Андрею Макарычеву бригадир сказал, хмурясь, испытывая неловкость:

— Вот дурь непутевая… Поделом досталось! Промоем еще в бригаде мозги, Андрей Федорович. И себе в вину ставлю.

Гармонист оборвал игру, вокруг столпились принаряженные женщины, еще разгоряченные от танца, но и озабоченные, старались понять, что произошло. Часть женщин окружила Катю, она несколько успокоилась, рыданья уже не слышались; Мария Востроносова, видно, еще не остыла, теперь была возле Кати, и нет-нет, а вспыхивал на взлете, вполсилы, ее металлический голос: «Кобель… Вонючий дурак!» Андрей Макарычев, чтоб разрядить атмосферу, глядя на крупного и искренне смущенного Подрезова, сказал негромко:

— Если в гости, Алексей, не приглашают, так непрошеным не являются… Знаете же!

— Промашка вышла, извините, Андрей Федорович, — густо и неловко выдавил бригадир.

— Я что, вот они извинят ли? — кивнул Макарычев на женщин.

— Извините, товарищи женщины, — обернулся Подрезов к столпившимся, недовольно гудевшим горнячкам, и его слова точно явились сигналом — посыпались выкрики:

— Чё извиняться? Разбитый горшок не склеишь.

— Мужики называются!

— Обедню испортили.

— Таких-от мужиков в будний дён по три на рупь…

— Катились бы!..

— Разгон взяли бы с Иванова белка!

— Тыловые гвардейцы по бабьим юбкам!

Выкрики, незлобивые, но ядовитые, гомон и галдеж не утихали, и горняки из подрезовской бригады, известной на руднике и на всем комбинате, трудом и славой не обиженные, умевшие и постоять за себя, тут, точно бы подхлестываемые репликами, сгрудились позади своего бригадира, виновато и затравленно молчали. Еськин, шмыгнув в середину товарищей, тоже затих, в брезентовую рукавицу пошвыркивал мягким носом, по которому, должно, крепко зацепила Мария Востроносова, как ни защищался незадачливый танцор.

Налитый мрачностью, насупленный, стиснув обветренные губы, хлопнув увесистой рукой по рыжей шапке так, что она от удара села до пшенично-русых бровей, Подрезов оглянулся назад, к столпившейся бригаде, глухо проронил:

— Айда все отсюдова! — и развернулся круто, пошел, давя резиновыми сапогами скрипевший под его кряжистой фигурой пол.

Бригада потянулась за ним: еще не остудившийся, но заметно сдержанный шумок сопровождал горняков, пока те не выдавились в дверь столовой.

##### 2

Вечер подходил к концу: женщины уже расходились, места освобождались, столы больше оголились еще и потому, что горнячки сбились теперь у дальнего конца, пели с грустной и задумчивой неторопливостью — затевалась одна песня, обрывалась, заводили следующую. Пели негромко, с чувством. А на пятачке, там, где час назад произошел конфликт, несколько женских пар танцевали — уже автоматически, заведенно — танго «Брызги шампанского»; гармонист пиликал лениво, устало и бесконечно долго.

Андрей Макарычев тоже подумывал отправиться домой, в свою холостяцкую квартиру: с утра рабочий день, предстояло успеть многое — провести семинар с агитаторами, набросать статью в газету «Свинцовогорский рабочий» о починах на комбинате в честь сталинградской победы, подготовить собрание руководителей предприятий и стахановцев комбината, — на нем будут вручены удостоверения знатным рабочим-стахановцам «За выдающиеся успехи на трудовом фронте». Книжки уже лежали в сейфе Макарычева, корочки из зеленого кашемира, золотая по бокам рамочка, вкось слева направо, тоже золотом, оттиснуто: «Стахановец военного времени». Их получат восемь лучших, передовых рабочих, получит и Федор Пантелеевич, и отец Кати, знатный бурщик Косачев.

Да, он подумывал, что и ему пора отправляться восвояси, но что-то удерживало, заставляло еще оставаться; раза два он танцевал — горнячки вытягивали из-за стола силком, пел песни, старался после того конфликта изменить атмосферу, вернуть ее к прежней веселости, бесшабашности, — удавалось слабо: хотя внешне конфликт вроде и был забыт, женщины по-прежнему пели, танцевали, однако веселье необратимо шло на убыль.

В конце концов Макарычев, сказав себе, что — все, должен встать, уйти, тем более что и возле головного стола, в кругу нескольких оставшихся мужчин — завгора рудника Ванеева, пожилого, малоразговорчивого, Пяткова — начальника участка, тоже молчаливого, усталого, клевавшего носом, и еще двух-трех инженеров и техников — беседа тоже не клеилась, угасала. Переговорили о рудничных новостях, о деле — на седьмом горизонте опять вода пошла, откачивать сложно, на восьмом оползень случился, благо никто не пострадал, завал расчищают. Перемололи и фронтовые новости: от Сталинграда турнули фашиста далеконько, аж в Донбассе очутился, Курск и Белгород наши вызволили, тех пришлых вояк назад, по Кавказу гонит Красная Армия, второй раз освободила Ростов да там, южнее того Ладожского озера, рассекла наконец петлю-блокаду Ленинграда… Уже слабо вникая в смысл разговоров, журчавших с перерывом, утратив к ним интерес, давно смотрел Андрей на женщин — песня там тоже затевалась вяло, грустная и тягучая; он видел только спину Кати, тоскливо подумал под песню: «Надо бы поговорить с ней, сказать, как все тогда получилось, как Агния вручила извещение…» И мысль перебилась другой: «Что же теперь?.. Что же? После того как с Костей…» И уже осознанно, в полной и холодной просветленности подумал, что теперь все хуже, сложней: «Пал смертью» — это трагедия, постоянный укор… И для нее, и для тебя.

Ему показалось, что состояние Кати — пусть в этот вечер она и старалась преодолеть, превозмочь его — было каким-то подкошенным, сниклым, точно бы она была в чем-то виновной, стеснялась и боялась людей и потому не глядела прямо, прятала взгляд.

Он увидел, как она тяжеловато там поднялась, что-то сказала соседкам, и Макарычев понял — собралась уходить; он тотчас решил: она выйдет из столовой, и он тоже поднимется, пойдет следом, она далеко не уйдет, он нагонит ее… Но раньше, чем Катя пошла, дверь распахнулась и на пороге, щурясь красновато-обветренным лицом, встала клетьевая — это Макарычев понял по одежде: влажному, в пятнах руды ватнику, перепоясанному брезентовым подстраховочным ремнем; каска сидела поверх повязанного до бровей полушалка.

— А Макарычева… Катерина здеся? — неуверенно спросила она, остановившись и оглядывая людей. Наконец различила стоявшую, еще не успевшую отойти со своего места Катю, пошла торопливо, шурша брезентовыми штанами, выпущенными на резиновые сапоги, на ходу говорила: — Там с отцом… С горизонту подняла. Как есть — последний подъем. Худо ему чевой-то…

— Где он? Где? — сразу запально, с болью отозвалась Катя.

— Эвон, в бытовку отвели! Сам, грит, не может.

Макарычеву показалось: то ли всхлипнула Катя, то ли так жалобно скрипнул отодвинутый ею стул; она бросилась мимо клетьевой, фанерно хлопнула половинка двери, закрываясь за Катей. Теперь и он, тоже не сказав ни слова, поднялся, пошагал к двери и, очутившись в коридоре, у раздевалки, увидел: Катя, на ходу набросив полушалок, мелькнула на выход. Пальто окончательно надел, уже выскочив на морозный темный двор. Поначалу, со света, темень и холод показались особенными: мороз к полуночи усилился; темнота сгустилась, была тугой, будто смола. Немного освоившись в темноте, он торопливо пошел за угол — обойдет столовую, пройдет мимо управления рудником, а там и бытовка, низкое приземистое здание. Слышал впереди, в темноте, быстрые шаги Кати, но вскоре они заглохли: она завернула за угол и шла, пожалуй, быстрее Макарычева.

Когда он оказался в бытовке, увидел справа у бокового деревянного дивана несколько человек, ноги Петра Кузьмича в резиновых сапогах, развернутые по дивану, Катю, склонившуюся впереди, у изголовья. Горняки в спецовках, пятнистых и грязных, расступились, когда подошел Макарычев. Казалось, в дремоте лежал Косачев, глаза прикрыты, лицо бескровное и спокойное, темные остюки оттеняли бледность и дряблость лица. С него лишь сняли каску, расстегнули спецовку на груди и ворот рубахи; дыхание у него было неровным, мелкими толчками вздымалась грудь, с хрипами, будто через воду, прорывался из открытого рта воздух. Обернувшись к горнякам, Макарычев спросил негромко: как случилось? Невысокий казах Джабыкпаев, отпальщик и скреперист (Макарычев его знал), объяснил полушепотом:

— Моя откол сделал, видим — нормальный… Газенок ходил, спускался в откаточный, — смена кончал, домой, думаем, теперь… Что такой? Чуть не зацепил, — человек! Ну, Петар Кузмыч вижу… Больной, говорит, беркут душил… — Джабыкпаев растопыренными пальцами левой руки потыкал в грудь.

И словно бы этот глухой звук о брезентовую робу дошел до слуха забойщика — дрогнули веки, чуть приоткрылись, но позы Петр Кузьмич не изменил.

— А, Андрей… Андрей Федорович, — негромко произнес он. — Верно Асылбек говорит, — беркут…

Опять веки прикрылись, и бурщик умолк. Макарычев видел: у склонившейся Кати скатывались по щекам слезы, она плакала молча, беззвучно, казалось, даже не плакала — текли самопроизвольно слезы.

— На конный двор звонили? Сани будут? — спросил Макарычев.

— Звонили, будут, — ответил Джабыкпаев. — Больница надо, лечить надо.

— Так что… — не открывая глаз, чуть слышно сказал бурщик, — просьба… Андрей Федорович, не домой, в больницу…

— Всё сделаем, Петр Кузьмич, — с готовностью ответил Макарычев, — сейчас и отвезем.

В больницу он повез Петра Кузьмича вместе с Катей. Когда к бытовке подъехали сани и бурщика, переодев, отвели и уложили, подстелив кошму, пристроив под голову спецовку, Макарычев подумал: сам отправится в этот ночной час в больницу — как бы не возникли сложности. О своем решении он сказал Кате, предложив ей идти домой, однако та наотрез отказалась, и дорогой они сидели по разные стороны саней: Макарычев с дедом-ездовым впереди, Катя — сзади, поддерживала голову отца, старалась сгладить удары при тряске.

Макарычеву действительно пришлось доказывать дежурному врачу всю ситуацию: тот повел его по этажам, показывая, что даже в коридорах плотно, одна к одной, стояли койки, но благо врач знал в лицо парторга ЦК — в конце концов Петра Кузьмича положили на топчан дежурного врача.

Катя, попрощавшись, ушла из кабинета врача первой, Макарычев еще задержался, пока Косачева осматривали, выслушивали; врач, провожая его из кабинета, сказал за дверью:

— Пока трудно сказать, но похоже — крайнее обострение силикоза. Завтра начнем обследование.

Когда Макарычев вышел на больничное крыльцо, освещенное одной запыленной грязной лампочкой, увидел проступившие в темноте сани, понурую лошадь и деда, дремавшего в тулупе, он почувствовал неладное: не было Кати. Голова деда повертелась в высоко поднятом бараньем воротнике, и на вопрос — где Катя? — дед сокрушенно прошамкал:

— Дык вить это, ушла…

Андрей догадывался, что Катя ушла не случайно, неспроста — не хотела оставаться один на один, не хотела разговора о Косте, о теперешней ее судьбе. Что ж, там, еще в столовой, он думал лишь объяснить ей, как все получилось, теперь же, после того как Петра Кузьмича положили в больницу, понял — разговору такому не быть, он опять откладывался: морально ей сейчас не просто, нелегко, как бы с собой чего не сделала. Мысль обожгла его, ошеломила, вызвав острое ощущение тоски, страха, будто несчастье, беда, о которых он подумал, уже случились, ошеломление подстегнуло его, и он бросил: «К «аэропланам»!» Старик опасливо повел головой, но промолчал.

Окраинные улочки и проулки спали в этот час как в кованой темноте — ни огонька, ни звука, ни взбреха собаки, и Макарычеву показалось: будто в пустом колодце, и они стоят, не едут, не трусит рысцой заиндевелая лошадь.

Догнали Катю на пустыре. Когда Андрей Макарычев увидел впереди расплывчатое пятно, понял, что это она, кинул деду «стой», выпрыгнул на твердый снежный наст, пошел быстро вперед, теперь уже испытывая неожиданно странное в душе чувство: и удовлетворения, что ничего с ней не случилось, она жива, и злости — неужели думает, что не понимаю, как трудно, стану терзать разговорами?

Она не обернулась, шла быстро, ссутулившись, и конечно же слышала, что он догонял ее. Поравнявшись, он загородил дорогу, и тогда Катя молча остановилась — в темноте казались огромными ее немигающие, налитые тоской глаза.

— Вот что, Катя… Не чурбан, не полено, понимаю кое-что… Садись в сани, а я пешком, мне недалеко… — Он интуитивно ощутил — она сейчас откажется: тускло и отчужденно вспыхнули ее глаза, она переступала ногами, обутыми в пимы; что-то разом сорвалось у него внутри, и он жестко, приказно сказал: — Садись. Ну!

И пошел назад, не глядя больше на нее, — пошел мимо лошади, саней. Слышал ли дед его разговор с Катей? Макарычев не задумывался над этим, проходя, сказал:

— Федотыч, отвези в «аэропланы». Я пешком дойду.

Не останавливаясь он шел, спиной чувствуя: она ждала на дороге, пока подъедут сани. Щелкнули по крупу лошади вожжи, с короткой протяжкой скрипнули срываемые с наста полозья, скрип будто царапнул по сердцу, подстегнул, и Макарычев в разроенности, бездумно угадывая под ногами свежий след саней, зашагал упрямо, тяжело.

### ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

##### 1

После крутой снежной зимы весна опять являлась неохотно, затяжно: зримых и ярких примет пока не было — не взгуливало, не припекало, как обычно в такое время, обливное солнце, пряталось то в густых туманах, наползавших из горных распадков, с белков, приносивших волглый дух метровых толщ снега и стылость вековой брони ледников, то тонуло в беспокойной снежной замети, обрушивавшейся внезапно, обвально. Затяжка спутывала и все приметы старожилов: над Синюхой вроде бы разгулялось, ни облачка, — к ведру, а на город опускались туманы, секли невесть откуда снежные заряды. Еще скованные ледяной крышей, ждали своего часа и Громатуха, и Тихая, и Филипповка; придет он, и взыграют богатырски, взломают они ледяные панцири, будто хрупкую яичную скорлупу, сметут обломки половодьем в Ульбу, а та, могучая и буйная, сбросит их дальше, в Иртыш-батюшку.

Словом, зима еще колобродила и властвовала в Свинцовогорске, и самые дотошные предсказатели и толкователи, которых не поубивала даже война, исчерпав в конце концов далеко не тощий запас своих возможностей, махнули рукой на происходящее в природе, примолкли.

Однако, отправляясь по утрам в горотдел, Новосельцев с радостью и внутренним щемящим чувством отмечал неодолимое приближение, весны — это ощущение вошло в него с детства и осталось с годами сладостно-мучительным и светлым знамением: именно вот этот особый влажный дух, беспокойно витавший над землей. Томительно-призывный, тяжеловато-густой, настоянный словно на запахах вербы, подснежников, талой влаги, он щекотал ноздри, распирал легкие до сладкой боли, проникая в самые закоулки, будоражил кровь, и токи его, достигая клеток мозга, хмельно тревожили, воспаляли воображение и память.

С годами Новосельцев не изменял своей привычке ходить пешком в горотдел и возвращаться домой, хотя за отделом были закреплены выездные лошади, а теперь, будто пригадывая к весне, секретарь горкома партии Куропавин торжественно передал потрепанный, облезлый «виллис». «Вот вам, владейте! Ездить не переездить… Получше остапо-бендеровской «Антилопы-Гну», — шутливо сказал он, подведя Новосельцева к окну и показывая стоящую во дворе горкома машину. И Новосельцев научился владеть «виллисом», сам ездил за рулем и, сначала отнесясь с недоверием к подарку, после оценил юркую и ходовитую машину — из каких только дорожных переплетов не выходил! — и с тайным восхищением думал: «Вот она, заграница! А тут все еще на традиционных русских кобылках… Попробуйте потягаться!»

И озирался, непроизвольно съеживался, после мстительно укорял себя: «Ну, уже слабость какую-то стал проявлять! Этого еще не хватало. Годы Александрийским столпом держишься…»

Машиной он пользовался лишь тогда, когда надо было срочно явиться в горком, съездить на рудники, на завод, на комбинат или отправиться по селам района. Впрочем, от дома до горотдела ему, Новосельцеву, и не надо было пользоваться машиной: домик, какой он занимал еще с тех довоенных лет, когда сбылась мечта, получил назначение сюда, в Свинцовогорск, стоял недалеко, в тылу горотдела. Он и построен был по всем классическим канонам, отвечавшим тогдашней работе. Деловые функции начальника горотдела не кончались с уходом из служебного кабинета — ночь-полночь решал срочные и неотложные дела, принимал информацию, беседовал, давал новые задания, изменял и корректировал прежние. Так и оставшись холостяком, Новосельцев жил в одной половине дома, другую же, по неписаной традиции, занимал обычно заместитель, и хотя семьи сотрудников не могли не знать кое-какие тонкости работы глав своих семейств, но научены были держать язык за зубами; тем не менее Новосельцев завел с первого дня новшество: двор был перегорожен и в половину Новосельцева устроено два своих особых входа — являвшийся в один из них не мог знать, кто перед тем ушел через другой ход. Высокий тесовый забор, перегородивший двор, защищал от возможных досужих попыток подглядеть то, что происходило на половине начальника горотдела. Тогда, еще в сороковом, в Свинцовогорск пожаловало высокое республиканское начальство — в петлицах френча по одному ромбу. После домашнего ужина на половине Новосельцева комиссар в благодушном расположении, расстегнув френч, открыл белую чистую рубашку, кивнул через окно на зеленый забор: «Это ты умно!.. В нашем деле аккуратность — не последний гвоздь! Доложу наркому!»

Комиссар был простоват. Явно мужицкое, крестьянское сквозило не только в его облике — мешковатая фигура, мясистое, суровое, с широким носом лицо, — но и в повадках: отхаркивался громко, сплевывая мокроту в платок, всковыривал торопливо заскорузлым, прокопченным от папирос ногтем в проемах-ноздрях, поросших рыжеватыми волосами. Но глаза у него — темно-оливковые, твердые, налитые словно бы каменной тяжестью, оттого, казалось, ему трудно было отводить их, и он смотрел на собеседника упрямо, не мигая, — не дрогнуть под этим взглядом было делом далеко не легким.

Что ж, то ли этот комиссар оказался добрым ангелом, то ли судьба благоволила, берегла Новосельцева, но отношение к нему выровнялось, сложилось прочным — ходил он, как говорится, в вере и почете и со сроком даже утратил остроту самоконтроля, той осторожности, которые выработал, отшлифовал за долгие годы, гордясь ими в душе, давно уже перестав ощущать тот дамоклов меч сложности своей роли и положения, от каких в иные минуты накатывала тоска, хандра; особенно в те далекие годы молодости, случалось, обуревали страхи — до оцепенения, до холодной озноби, вспыхивало острое, доводившее до помутнения в голове желание — бросить все, бежать куда глаза глядят, на край света, найти хоть какой-то покой. Но то были минуты простой слабости, после за них и осуждал себя, казнил жестоко, немилосердно.

И однако в последнее время судьба делала ему знаки, пусть не прямые, косвенные, и он, анализируя их, доискивался скрупулезно до причин, логики их появления, не находил им обоснования, и эти неутешительные выводы беспокоили, вызывали внезапную нервозность, и он вновь и вновь думал над тем, что за расклад готовил ему исподволь его жребий.

Еще в молодые годы, в пору его утверждения на службе, когда он еще только вырабатывал, как называл для себя грубо, но точно, «систему сожительства», прямые начальники нередко обращали внимание на деталь из его автобиографии — холост, не женат, которую он сознательно подчеркивал, совершенно точно взвесив и рассчитав: маленькая правда способна отвести от большой правды. «Большевики — фанатики, семья, устои брака для них — охранная грамота. Будут допытывать, почему сотрудник органов не женат, — наставлял его полковник Лежневский в памятные, но далекие теперь, как сон, дни, — у вас хороший козырь: сердечная трагедия, травма на всю жизнь… Намек: причина — в шрамах. А придет время — и в лучшей, с мировой известностью клинике, где-нибудь в Лондоне, Париже, маги и чародеи сделают операцию, вернут прежнюю красоту, и подпоручик… простите, полковник Злоказов станет блистать в первейших салонах Великой России».

Он, Новосельцев, следовал проницательному и мудрому совету полковника, и фортуна до поры до времени не подводила, играла свою роль верно, без осечки. Полковник и фамилию тогда выбрал сам — не с ходу, не с кондачка, а с точным, далеко рассчитанным прицелом: «Надо все учесть: и чтоб — не этакая светская, и, не дай бог, пуще — простолюдинная, вроде Кожухов, Свинопасов, Гусятников. Что-то нужно среднее. Чтоб и новь и перспектива отражались, опять же в их большевистском вкусе». Через два дня он и объявил: быть Новосельцевым. «Отыскали большевистского агитатора, — пояснил он, — пустим в расход. Родни никакой: прямые предки где-то на сибирской каторге отдали богу душу… Полное алиби! Но-во-сель-цев, — по складам повторил он. — Чертовски удачно! Чувствуете, как в вашей фамилии новшества отражены! Новое!» — протянул он, смакуя с нескрываемым довольством, сверкая из-под пенсне.

Да, до поры фортуна ему улыбалась, была на его стороне, впрочем, Новосельцев не сказал бы, что она вдруг изменила или дала явный сбой, — нет, этого он не мог бы сказать, у него не существовало на сей счет никаких очевидных и точных доказательств, однако в самые неожиданные моменты все чаще перед ним вставали эти резкие, оглушающие вопросы: «Что ему надо? Есть ли у него какие-то подозрения? Или это не больше, чем игра в кошки-мышки?»

Беспокойство вселилось в Новосельцева с изменением в областном руководстве, с приходом нового начальника управления, или начупра, как обычно в обиходе он именовался, к тому же, словно бы в насмешку полковнику Лежневскому, новый комиссар и носил самую мужицкую, простолюдинскую фамилию — Потапов. Крутолоб и широколик, волосы — светлые, просяно-соломенные, потому, верно, чтоб скрыть блондинистость, прическу носит короткую, под «ежик»; гимнастерка, бриджи — в обтяжку; сапоги, ремни портупеи вскрипывают с какой-то радостной веселостью при малейшем движении сбитого, литого, будто из бронзы, тела начупра. Что-то разительно общее бросалось в глаза во внешнем облике нового начупра и того, приезжавшего некогда комиссара — «республиканского начальства»; и лишь потом, позднее Новосельцеву пришло злое и саркастическое: «Мужичье они, — как две капли воды!» Правда, Новосельцев сделал для себя не очень радостный вывод; умом и, видно, хитростью новый начупр явно отличался от того республиканского комиссара, да и от своего предшественника, тихого и болезненного, ушедшего в отставку. Приходили и о Потапове мысли — простоват, даже вахлак-невежа, хоть и не харкает, как тот комиссар, в платок, но вот встречаться глазами с ним, выдерживать взгляд было далеко не просто — обычно как бы лениво-отрешенный, рассеянный, в какой-то момент, всегда неожиданный, внезапный, бритвенно полоснет из-под козырька надбровий, застынет, держит клещами, проколет шилом насквозь.

Первая встреча с Потаповым и явилась первым толчком к беспокойству Новосельцева: после совещания в Усть-Меднокаменске Потапов оставил его для беседы; Новосельцеву еще в ходе совещания передали задержаться, не уезжать в Свинцовогорск, и он подумал — не одного его, верно, начупр оставляет для каких-то разговоров, однако после обнаружил — именно только на него пал выбор Потапова, и это обстоятельство неосознанной и неожиданной смутой вползло в душу — чего бы это?

В кабинете с массивной старокупеческой мебелью, резной, обитой зеленым сукном, Потапов долго с какой-то ленивой отрешенностью разговаривал и разглядывал Новосельцева, хотел запомнить его высокую, не утратившую спортивной формы фигуру, тонкое лицо, которое возрастные морщины не огрубили, не разрыхлили, взглядывал на шрам — косой, стянувший щеку, чуть скосивший глаз, отметил, что от этого зримая суровость прочно поселилась на лице майора, и, наконец, выйдя из-за стола, разлив веселую скрипучесть сухой кожи ремней, остановился в метре, взгляд — с простоватой лукавинкой.

— Это где же такую отметину отставили? — кивнул на лицо.

— Старая, товарищ начальник, — ответил Новосельцев, желая ничем не выдать внутреннюю нервозность, и вскользь, как о пустяке, добавил: — Колчаковцы.

Вскинул Потапов коротковолосой пшеничной головой — то ли что-то разом вспомнив, то ли выражая какой-то протест, зарокотал оживленно:

— Читал в личном деле! Значит, из лап смерти выскользнули! Колчаковцы, верно, лишь чудом выпускали жертву!

Глядел теперь на Новосельцева вскользь, не в упор, и Новосельцев посчитал уместным промолчать — это и солидней, а главное, исключает шансы «пересолить» каким-нибудь неточным словом, интонацией. «Сам и делай выводы, коль знаешь! — со скрытым злорадством подумал Новосельцев. — От меня не дождешься, чтоб облегчил тебе задачу».

После этих фраз Потапова, в которых Новосельцеву почудился скрытый намек, действие начупра огорошило, удивило: взяв мягко за руку, усадил в кресло, хотя сам не сел, продолжая стоять, вытащил из кармана бриджей коробку папирос «Северная Пальмира», предложил закурить Новосельцеву, закурил и сам, и только после затяжки, разогнав с выдохом дым, сказал в прежней веселости:

— А не женаты почему? Холостякуете-то? Женщин мало?

Помедлив, чтоб справиться с той внутренней спружинистостью, выдержать и необходимую, как он считал, паузу, чтобы вышло искренне, даже доверительно, — хотя черт бы его побрал, этого Потапова, с его грубыми, мужланистыми вопросами! — Новосельцев, приглушив голос, сказал:

— Было, товарищ начальник, но… — Новосельцев дернул головой, давая понять, что ему трудно говорить, и умолк.

— Что же, сердечная травма? И на всю жизнь?

«Чертов мужлан! Упреждает… Будто мысли Лежневского читает! Случайно или наваждение?»

— Кому — такой?.. — качнулся Новосельцев.

— Ну! Шрамы — признак мужественности! Человеку в форме только цену прибавляют. — Потапов, не дождавшись реакции Новосельцева, снова энергично пыхнув дымом, заговорил: — Знаете, Новосельцев, мы решительно выходим из той полосы, в какую были ввергнуты в недавние годы, — вам известно, опыт у вас приличный… Так вот, без стабильности, основательности во всем такой задачи решить нельзя. В понятия стабильности, основательности входит и такой немаловажный элемент, как семья, — есть она у сотрудника или нет. Вы — редкий случай, если не считать совсем молодых сотрудников, тех, что только со скамьи наших училищ, — вас же к ним не причислишь! Вот и кажется: вы у нас как бы временный, будто гость, — наступит пора, и до свиданья! Ничто вас не связывает, ничто не обременяет, никаких якорей… Не так?..

Молчал Новосельцев, горячительно размышлял над странным аллегорическим образом мыслей начупра: что-то непривычное, загадочное крылось в них, точно в невиданном, диковинном плоде — раскусишь, и что там — сладко, горько, кисло?

— Меня с работой связывают годы, идейная вера, — проговорил наконец Новосельцев, поняв, что ему пора перейти в атаку, воспользоваться оплошностью Потапова, — и я вас не понимаю, простите…

Потапов, верно, расценил как искреннюю обиду.

— Ну, может, преувеличил, однако настоящему сотруднику, Новосельцев, не личит обижаться. Подумайте!

Больше Потапов ни тогда, ни после к этому разговору не возвращался, казалось, он все, о чем тогда сказал, забыл, как пустяк, как несущественную деталь. А вот он, Новосельцев, помнил все отчетливо, остро и, когда оставался один, когда являлась в памяти та сцена, с тревожной беспокойностью спрашивал себя: «Что, что за той его фразой крылось? «Колчаковцы, верно, лишь чудом выпускали жертву!» Случайно ляпнул или нет? А если знает все и до времени темнит, обкладывает красными флажками, будто волка?!»

И внезапно осеняла мысль: а на свободе ли он? Не наручники ли уж, не колодки на нем? И еще не успевая въявь осознать, что это — нонсенс, нелепость, ожигаемый мгновенным волглым потом, ворочался в кровати, невольно шевелил под одеялом руками и ногами… И даже в те минуты, когда, казалось бы, чувствовал себя свободным, раскованным и ему не являлись угнетающие думы — неужели, сколь веревочке ни виться, а конец неизбежен? — он все равно испытывал теперь устойчивую, незаглушавшуюся нервозность, она жила в нем как давняя, угнездившаяся боль, к которой привыкаешь, но которую чувствуешь — постоянно, ежесекундно.

И вновь и вновь анализируя, отыскивал возможную, не поверхностную, а логическую причинность всего разговора с начупром Потаповым, пытаясь доискаться, где слабое место, та ахиллесова пята, и в чем возможны козыри, сила Потапова, — то, что новый начупр на несколько порядков разворотистей и хитрее прежнего, не вызывало у него ни малейшего сомнения; Новосельцева словно бы физически ощутимо царапало, бесило вот то простолюдинское словечко «личит», которое употребил Потапов, и оно тоже словно бы не было ординарным, случайным в том разговоре — вырастало до какого-то знамения, дурного, таинственного.

Но все же постепенно, мало-помалу, острота и беспокойство, вызванные тем разговором, поумерились, улеглись, однако душевное спокойствие Новосельцева взорвали сталинградские события, повернувшиеся самым неожиданным и катастрофическим образом. Ему поначалу в тайной радости виделось уже, что та тоненькая, непрочная ниточка советских усилий вот-вот лопнет, оборвется, рассеченная мощным и неотвратимым ударом гигантского кулака немцев, удар этот сомнет Красную Армию, дальше железной лавине останется катиться как по маслу! — за Волгу, до Урала… Потирал от возбуждения руки: скоро, скоро! Недаром союзнички увиливают, тихонько похихикивают в кулак, тянут с тем вторым фронтом. Для виду подбрасывают оружие, тушенку. Да вот еще знакомое сукно на шинели, толстокожие ботинки видит он на красноармейцах, какие выписываются из госпиталя. И — все!.. А там, глядишь, страна восходящего солнца шагнет из Китая, через Амур, Квантунская армада маршала Ямадо пойдет парадным шагом навстречу — Хабаровск, Новосибирск, Омск..

Омск… Родной город. Город детства. Могучий и безбрежный Иртыш, пароходы — белые лебеди… Пароходы отца, значит, его, Сергея Злоказова. Весь корень вырвали красные сволочи: доискался он — отца расстреляли, не удалось уйти, мать и сестренку сгноили, верно, на каких-то красных Соловках. И пароходы — он теперь видит их, наезжая в Усть-Меднокаменск, — перемалевали, названия перекроили на свой лад: ходят теперь «Парижская коммуна», «Роза Люксембург», «Товарищ»…

С ненавистью, от которой темнело в глазах, пересиливая себя, пудовую тяжесть в ногах, он уходил с пристани, в воспаленном воображении обжигающе плескалось: «Ничего, погодите! Погодите… Придет время!»

Размышляя наедине с собой над происходящими событиями, думая о своем месте в них, пытаясь предугадать холодным разумом их ход, будущее движение и взаимосвязь, он не мог, естественно, острым и отточенным сознанием не понимать, что пока реально «колосс на глиняных ногах» держался, не рушился, чего в душе Новосельцев желал страстно, до помрачения, — и не только держался, но даже в те, казалось, реальные сроки — вот-вот же все произойдет, — какие складывались в эти почти два года войны, вдруг словно по колдовству, непостижимому волшебному акту что-то не срабатывало, желанная катастрофа отводилась..

Он не додумывал свою судьбу до конца, не видел ее в тонкостях, реально складывающейся в обозримом времени, он лишь хранил в душе веру: его, Новосельцева, то бишь Сергея Злоказова, не забудут, найдут — полковник Лежневский не из тех, чтоб кануть в Лету, не сдержать слово, не призвать, когда пробьет час, под священные знамена. А час пробьет… «Немцы немцами, — размышлял он в горячительные минуты, — а будущей свободной Россией управлять все равно русским!»

Так он размышлял втайне, слушая сводки Совинформбюро у себя в кабинете или в домике — там стояли довоенные старенькие радиоприемники «Рекорд», — и как же ему было трудно скрывать свои истинные чувства радости, какие бурлили в нем, переполняли его, и играть, представляя, будто вместе со всеми сотрудниками тоже удручен, убит поначалу тяжелыми событиями под Сталинградом; что ж, за эти долгие годы он постиг коварное искусство, научился глубоко и надежно прятать истинное, сокровенное, а ежечасно, постоянно жить иной жизнью, сторожкой и опасной. Радуясь трудностям, какие складывались у Сталинграда для советских войск, он, казалось, физически ощутимо чувствовал эти последние сотни, десятки метров, которые оставались до берега великой реки, и в те напряженные октябрьские и ноябрьские дни по утрам подхватывался с бьющимся сердцем, в волнении вздевал на босу ногу шлепанцы и первым делом включал «Рекорд»: авось сегодня объявят — пал, пал наконец надломленный, израненный город — колосс на Волге!

Но черт бы брал этот знакомый, хорошо поставленный голос! Опять он вещал о тяжелых боях, героизме бойцов, о мифическом доме Павлова, ожесточенных рукопашных схватках на этажах домов, в разбитых остовах цехов заводов. Но ничего, ничего, уже скоро!..

В Свинцовогорске возле редких громкоговорителей, пристроенных кое-где на столбах, люди скапливались, молча, удрученно слушали, плакали тихо, безголосо, когда диктор сообщал о потерях в технике, людях; случалось, и он, Новосельцев, останавливался, если видел — скапливалось у столбов с репродукторами много люду, останавливался все с той же вожделенной, опалявшей его мыслью: а вдруг…

И вдруг — совсем другое, равносильное грому с ясных небес: советские войска перешли в наступление!.. Он тогда — это было поздно вечером, сидел в кабинете — услышал знакомые мелодичные позывные, они обычно предшествовали экстренным, неурочным сообщениям, но, странно, он на этот раз, крутнув эбонитовую ручку, не испытал того знакомого щемящего предощущения — возможно, затянувшиеся ожидания притупили остроту, и даже не показалось ничего особенного в знакомом голосе диктора, не уловил он и явной торжественности, приподнятости, когда диктор начал привычную фразу: «От Советского Информбюро…» Лишь после, услышав ошарашившую весть, ударившую в сердце так, что волна помутила сознание, тотчас как бы плотная темная штора отсекла свет перед его глазами, — лишь после, с закаменелым телом, медленно возвращавшимся сознанием, Новосельцев то ли повторил вслед за диктором первую фразу, то ли диктор ее сам повторил, стал тупо вникать в смысл сообщения.

— В последний час. Сегодня, двадцать третьего ноября, в ходе пятидневного контрнаступления советских войск произошло соединение Юго-Западного и Сталинградского фронтов, в результате чего завершено окружение трехсоттридцатитысячной группировки немецко-фашистских войск…

Дальше диктор пояснял, какие танковые бригады первыми соединились, кто отличился из бойцов, командиров, сколько уничтожено немцев, его техники, — выходило внушительно.

В ярости, взорвавшей его, ослепленный и невменяемый, дослушав сводку, Новосельцев рванул со стола тяжелый, из темного мрамора пресс — «Рекорд», стоявший на тумбочке, звякнул разбитым стеклом, осколки посыпались на пол; в приемнике хрипло треснуло, смолкло и погасло.

И точно бы этот удар, звон стекла, а вслед за тем — гробовая оглушающая тишина вернули Новосельцева в реальное состояние: он опаленно вдруг подумал, что было бы, как бы все расценилось, поступи он так при свидетелях, при сотрудниках, — и ему стало не по себе, ровно бы тошнота на секунду подступила к горлу… Испугавшись, что так, в забытьи, мог ненароком выдать себя, он подхватился со стула, принялся ногой торопливо сгребать с ковра осколки, наконец, в потности и слабости осознав бесполезность этого, сел в кресло, успокаиваясь, думая, как преподнести случившееся, и в голове подсознательно дергалось: «Перешли в контрнаступление! Перешли… Успешное…»

Умерив злое возбуждение, клокотавшее в нем, Новосельцев, еще раз подумав, что все же судьба с ним обошлась милостиво — благо было за полночь, не оказалось свидетелей, иди бы потом, объясняй поступок, — нажал звонок к дежурному сотруднику и, когда тот явился, артистически точно проиграл, кивнув на географическую карту, висевшую на стене:

— Вот морока… Хотел давно перевесить ее. Стал вбивать гвоздь — пресс-папье выскользнуло, ударилось о тумбочку, отскочило… И ведь надо — не на пол отлететь, а в приемник угодить!

— Известно, товарищ начальник! — подхватил дежурный, невысокий старший лейтенант со встрепанными волосами, верно, довольный возможностью проявить себя. — Закон подлости. Ничего, хозяйственники «Рекорд» спишут, а убрать — мигом сейчас.

— Да, давайте, Калистратов…

В последующие дни, слушая сводки, он еще что-то ждал, хватался, будто утопающий, за соломинку: «Случайность, случайность!.. Погодите еще с успехами… Цыплят по осени считают! Немцы еще скажут свое, скажут!» И верно, словно бы стало сбываться его предсказание: двенадцатого декабря созданная немецким командованием группа армий «Дон» предприняла наступление из района Котельникова. Не знал, не слышал об этом пункте Новосельцев — далеком, неведомом, однако несколько дней он жил с думами о нем, все его тайные помыслы связывались в сознании с тем Котельниковом: ну вот, вот…

А потом воздвигнутое в воображении хрупкое здание веры рухнуло: не прорвалась группа «Дон», не вызволила окруженные войска, откатился новоявленный спаситель Манштейн, сдался Паулюс… «Макаронники, вонючие итальянцы, — в крутом раздражении, в злости проклинал Новосельцев, — вояки тоже! Кому доверили? Кому?! И немцы, колбасники чертовы, тоже хороши! В такую ловушку, балбесы, попасть!.. Простофили, идиоты!»

Зима эта для Новосельцева, как он думал, оказалась трагичной и несчастливой, заварная печаль коростой легла на душу, и Новосельцев уже не мог слушать сводки, выдергивал вилку репродуктора, отсекал восторженные и горделивые комментарии, к победе под Сталинградом, к разгрому и пленению хваленых арийских вояк. И держался на пределе, держался с большим трудом: царапали кошки, а должен восхищаться вместе со всеми, должен изображать радость, довольство, выступать перед сотрудниками, вещать об успехах, трубить о «священной народной войне». Теперь, когда оставался один, замыкался в мрачности, а проезжая на «виллисе» мимо уличных репродукторов, у которых толпился люд, не останавливался, как бывало, — проносился на скорости, сомкнув в глухой ярости губы, чтоб черно, зло, в бессилии не выругаться: все чаще ловил себя на том, что выдержка, искушенность могли изменить, подвести.

И то ли реально сдавали нервы и он становился мнительным, не прежним расчетливым игроком, терялся, утратив тот точный оселок, на котором до сих пор умело выверял любые ситуации и находил верные и непогрешимые решения, линию своего поведения, — нервничал, страдал бессонницей, на службу в горотдел являлся в скверной форме — разбитый, измочаленный, и это не оставалось незамеченным. Тот же Калистратов с квадратным тупым лицом, «мастер по бытовым делам», утром, беззастенчиво и смело взглянув, сказал:

— Не заболели, товарищ начальник? Вид какой-то…

Вот она, мужицкая прямота и хамовитость! А чего хотел? Из пензенских он крестьян. «Но Калистратов — черт с ним! — думал Новосельцев. — А вот сам… Неужели делаю осечки? Расшатались нервы, сдают? Или… действует та великая интуиция — тебя шаг за шагом, неприметно, но верно обкладывают? Судьба делает тебе предупреждения, а ты, утратив форму, уже не способен понять что к чему? Что к чему. Н-да, Потапов, начупр… Это не ты, мелкая сошка Калистратов, хоть ты и «мастер по бытовым делам»! Для тебя начальник горотдела — непререкаемый авторитет, старейший сотрудник, с отметиной гражданской войны — дай бог каждому такую в биографии! — в рот глядишь и будешь глядеть…»

Что ж, случаен этот новый разговор, или Потапов приурочил его к победно-фанфарному моменту, к этой «пирровой победе»? Позвонил он из Усть-Меднокаменска, интересовался, когда будет представлен отчет. Новосельцев, ответив, что отчет на днях вышлет, добавил, что ничего интересного нет. «Нет? — с густым рокотом подхватил Потапов, вслед за тем как выстрелил: — Как нет!» Выдержав паузу, Новосельцев промолчал, думая, что начупр разовьет эту мысль, и даже насторожился, ощутив странную слабость, возникшую в коленных суставах, мысленно ругнулся: «Нервишки проклятые!» Потапов между тем не оправдал ожиданий Новосельцева, не развил свою мысль — высказав ее, будто и выбросил из головы, спросил: «А как у самого настрой? Есть мнение — засиделся в Свинцовогорске. Выдвигать надо, а как? Упорно в холостяках ходишь. Мой намек, вижу, не подействовал». — «Говорил же, товарищ начальник… — стараясь обрести доверительный тон, сказал Новосельцев. — Может, и придет время…» — «Ладно! А если в действующую армию? Опыт для нас в условиях фронта тоже важен». — «Я — боец, товарищ начальник». — «Хорошо! Высылайте отчет!»

Размышляя о разговоре с начупром, Новосельцев приходил к выводу, что все в нем не просто, не случайно — все имело, казалось, и явное, и подспудное значение. То, что Потапов связал нынешний разговор с тем давним, что он поставил заведомо, пусть и косвенно, под сомнение отчет горотдела — «Как нет!», при этом в интонации прозвучал вновь намек, как и в той давней фразе: «Колчаковцы, верно, лишь чудом выпускали жертву!» — и то, что Потапов оборвал разговор, не сказав в конце, что называется, ни да ни нет, а лишь: «Хорошо! Высылайте отчет», не укладывалось в обычные и нормальные формы отношений старшего начальника с младшим, обретало некое предвестие.

К тому же неожиданный этот поворот в разговоре — о действующей армии, о боевом опыте, какой важен, никак не входил в расчеты Новосельцева. И впрямь, в последнее время неожиданным образом на горизонте начали являться тучки, смутные, расплывчатые, бог знает что предвещавшие собой, а значит, ломали и разрушали четкую линию поведения Новосельцева, усугубляли и без того нервозное состояние.

Мучительно и лихорадочно, не давая передышки воспаленному разуму, он пытался найти логические связи, причинную закономерность в этих «новых моментах» — он должен был их понять, потому что на карту ставилось слишком многое.

##### 2

С утра, отправляясь на партийно-хозяйственный актив и выйдя из домика, думая как раз о том отчете, какой уйдет сегодня в областное управление, Новосельцев, раз-другой вдохнув свежий утренний воздух, еще в первую секунду занятый размышлением об отчете, не уловил, откуда и почему вдруг тоскливая, щемящая радость влилась в него, и он на ходу даже содрогнулся, точно бы хотел освободиться от этого непрошеного ощущения, и в следующую минуту как огромный шар вкатилось — весна! Да, да, теперь он въяве, отчетливо и ясно ощутил этот особый влажный дух, такой знакомый и светлый, так остро, до щемления и хрупкой тоскливости напомнивший то далекое и так, казалось, прочно отодвинувшееся, даже погребенное в его душе детство. Однако оно, выходит, как зов, как великая тайна, давало о себе знать, являлось и тревожило. И как он того ни хотел, не будучи вовсе расположенным к сантиментам, — оно и теперь коснулось будоражащим дыханием и опалило, обожгло.

…Пароходы по весне, умытые и отшвабренные, сверкавшие бело-черной краской, чищеной бронзой, лаковым деревом, открывали навигацию торжественно и празднично; являлся епископ Василий с завитой в косу бородой, в белых парадных одеждах, расшитых золотом, густой его бас, выводивший «многая лета», громогласный хор, подхватывавший и бросавший на пароходы, на величавые волны Иртыша всплески торжественной песни, вздымавшей в детской душе Сергея чувства и силы, поднимавшие его куда-то ввысь, в голубые просторы, выше облаков, и слезы выжимались у него, тоже парадно одетого, счастливого, в окружении гордого отца, матери, сестры Вероники, многочисленных гостей — тут был весь цвет общества Омска. И перекличка пароходных гудков, влажные и тепло-парные токи от воды, запах сукна, шелест шелковых одежд, тонкие ароматы французских духов, после — прогулка гостей на «Святой Анне», шампанское, дорогие вина и закуски за столиками, уставлявшими палубу, речи и тосты, бегучая, вздымавшая легкое, невесомое тело медь оркестра, лившего над Иртышом «Амурские волны», вечерние хлопки петард, золотые россыпи огней фейерверка. Он, Сергей, спускался в машинное отделение, в пугающую утробу парохода; ухала, билась паровая машина, жарко сверкали ее надраенные детали, вертелись маховики, мелькали до головокружения массивные «маятники»; кочегары, голые по пояс, черные, сверкая белками, еле успевали широкими лопатами забрасывать уголь в огнедышащее гудящее чрево топки. В заведенности они, казалось, не выдержат гонки, рухнут на решетчатый металлический пол, засыпанный хрустящим угольным крошевом, но Сергей в каком-то восторге, исступлении, словно бы подчиняясь неведомой игре, по-хозяйски резко подстегивал их: «Давайте, давайте! Быстрей, быстрей.. Ну!»

За ним приходила молчаливая и сухопарая англичанка Маргет, уводила наверх, наставительно изрекала: «Хозяин ви, нельзя тут, грязь — фи!»

Теперь, уже подходя к горотделу, где его поджидал «виллис», Новосельцев резко оборвал растравлявшие воспоминания: не хватало еще расхолаживаться и размагничиваться, и без того он не мог найти равновесия, не мог отыскать подступа, ключей к сложившейся ситуации.

Почти целый день заседал партийно-хозяйственный актив города, заседал в клубе «цветников», и Новосельцев, сидя на сцене, в последнем ряду президиума, скучно выслушивал речи ораторов — выступали горняки, металлурги, работники обогатительной фабрики; с тупым, закостенелым чувством, весь сжавшись, как от удара, он воспринимал слова о победе под Сталинградом, о том, что писали домой бойцы с фронта, бывшие рабочие бригад рудника, свинцового завода, — как воюют, бьют фашистскую нечисть; ораторы брали повышенные обязательства по добыче руды, выплавке свинца, то и дело повторяли лозунг: «Все для фронта, все для победы», и в закостенелости, чувствуя холодную духоту, гнездившуюся под сердцем, Новосельцев думал: «Маньяки они! Маньяки!.. Какими стали?! И это — русский мужик, ленивый, равнодушный, ко всему, — он ли?..»

В перерыве за занавесом к Новосельцеву подошел первый секретарь горкома Куропавин, усталый, невеселый — кожа лица отливала серым, нездоровым оттенком. Что ж, заядлый курильщик, не выпускает изо рта короткий мундштук, попыхивает крутым, крепким дымком; впрочем, и работает он да и весь аппарат горкома в эти военные годы почти круглые сутки, так что все неизбежно взаимосвязано, сказывается. Отведя Новосельцева в сторону от толпившихся членов президиума, на миг прикрыл глаза, будто отдыхал, после улыбнулся вымученно, сказал:

— Звонил утром Потапов, начальство ваше: чего-то, говорит, у вас в Свинцовогорске тихо и спокойно… Так ли, мол? — Куропавин взглянул прищуренно, и сквозь усталость открылась сила воли, с долей игривости пояснил: — Шутит, верно, начальство, но…

Новосельцев вздохнул, как бы выражая тем самым понимание того, что подспудно крылось за словами Куропавина:

— Известно, в каждой шутке есть доля правды!

— Вот-вот! И я о том…

— Отчет посылаем в областное управление, вот и упреждает.

— Вон что! В горкоме не следует обсудить?

— Думаю, нет. Но с отчетом придется ехать самому, объясняться.

— Пожалуй, решение верное.

Новосельцев еле дождался окончания актива. И как только после единогласного принятия письма товарищу Сталину об обязательствах в честь великой победы на Волге Куропавин объявил актив закрытым, начальник горотдела поспешно, одним из первых оказался за кулисами, служебным ходом вышел в забитый снегом парк, сел в «виллис», одиноко приткнувшийся к тыльной глухой стене клуба. Если бы кто-то из присутствовавших на активе и разом поваливших плотным потоком из парадного выхода на улицу потрудился внимательно присмотреться к начальнику горотдела, он бы бесспорно заметил и странную нервозность, и суетливую торопливость в его поведении — таким, пожалуй, не видели еще его. И действительно, с Новосельцевым подобное произошло за все годы впервые: только особым напряжением силы воли он заставил себя после перерыва еще сидеть на активе. Правда, после перерыва он вовсе не слушал ораторов, был в шоке, хотя сидел там же, на своем стуле. Казалось, незримая стена отгородила его от всего мира: он был один на один с тем, что обрушилось на него как лавина, как жестокий и внезапный обвал; он был под ним заживо погребен, он — в ловушке, какую не предвидел, не держал в мыслях…

Тогда, в перерыве, после короткого разговора с секретарем горкома, они разошлись — кто-то из директоров отвлек Куропавина, и Новосельцев подумал: уже хорошо, между делом поставил Куропавина в известность, проинформировал об отчете — авось выйдет поддержка против Потапова. Но вдруг Куропавин в нежданном каком-то осенении обернулся от собеседника к Новосельцеву со словами: «Да, вот что!»

А дальше Новосельцеву показалось, будто его огрели обухом по голове, и он очнулся, вернулся к действительности, лишь когда секретарь горкома спросил:

— Вам не докладывали о ней? Нет? Как говорится, репрессированный элемент, трудоустраивать надо… Примите, разберитесь.

Лишь после, уже сидя вновь в президиуме, Новосельцев с лихорадочностью восстановил те первые слова Куропавина, которые оказались подобно оглушительному удару: «Утром зашла в горком дочь бывшего омского пароходчика Злоказова — отпустили. Пожелала сюда. Говорит, близко к родным местам». «Вероника, Вероника… Сестра Вероника! — думал воспаленно Новосельцев, и ему чудилось — потеряет, лишится сознания прямо тут, в президиуме. — Живая! Явилась! Да как же такое?.. Как же?! Не было, выходит, печали… А что теперь? Что? Надо же такому — жива дуреха!»

К концу актива в раздерганном и горячительном его мозгу кое-как созрело решение: сам он с Вероникой встречаться не станет, пусть ее примет заместитель или кто-то из сотрудников, он же завтра на машине поедет в Усть-Меднокаменск — само провидение, выходит, подстроило ему ехать с отчетом; в горкоме теперь знают, Потапову он позвонит, а там из Усть-Меднокаменска заедет в Нарымское, предупредит старика Лапышева. Вероника может наведаться к нему, — чтоб старый хрыч не проболтался. А что дальше — будет видно. Может, и верно, придется попросить Потапова о переводе, даже в действующую армию, черт с ним, — ход, гляди, еще окажется козырным; все, все надо тщательно взвесить, продумать…

«Виллис» несся по улицам, подпрыгивал, взлетал на выбоинах в самом деле по-козлиному, снежное крошево фонтанами выметывалось из-под задних колес, в открытые бока машины со свистом врывался ветер, калил холодом бедро под шинелью, словно бы инеем прижигал рваный шрам на щеке, всегда больше мерзший на холоде, однако Новосельцев не обращал внимания, отмечая глазами лишь повороты узких уличных порядков. Теперь он забыл, что утром еще, отправляясь на актив, со щемлением и сердечным сбоем ощутил перелом в природе от зимы к весне, тот влажный призывный дух, в котором, казалось, перемешались горьковатые запахи осинника и тальника, мерзлого ситного хлеба, только что внесенного в теплый дом, бесконечно дорогое, напоминавшее далекое и давнее детство; теперь это будто и не являлось ему. Он не видел и этого дня, на излете выровнявшегося, очистившегося от бельмовой мути, не замечал солнца, скатившегося к Синюхе, не являлось ему предчувствие, что пройдет день-другой, и взгорки Матренина соколка откроются парной, дышащей землей, потекут журчаще-веселые, взблескивающие серебром вдоль домов ручьи; он, Новосельцев, неотступно и прочно замкнулся на одном: «Неужели верно — судьба настигает тебя?.. Неужели?!. Что же ты будешь делать, если это так? Какой выход найдешь? И получается, что те знаки судьбы были цветиками, лишь жалкими намеками ее, а вот теперь… Так, так, так! Значит, большевики отпустили тебя, Вероника, сделали подачку? Что же делать станешь? В прачки? В няньки? Или… в шахту, на свинцовый завод — «ковать победу»?! Что ж, тебе подарили жизнь, а вот с подпоручиком Злоказовым они бы так не поступили! Не поступят так и с начальником горотдела Новосельцевым, если в конце концов докопаются до сути! Если уже… не докопались! И твое, сестрица, тогда появление здесь далеко не случайное… Не слу-чай-ное!..»

В горотделе, оставив машину на улице, он спросил у дежурного, вытянувшегося и откозырявшего ему, где заместитель Шестопалов, именно ему хотел отдать распоряжение о сестре Веронике и об отчете, с которым рано утром отправится в Усть-Меднокаменск.

— Прием Шестопалов ведет, товарищ начальник. Там у него женщина, дочь бывшего пароходчика Злоказова, из горкома препроводили. У Куропавина была.

Сердце Новосельцева будто иглой пронзило, голову захлестнула жгучая волна: рок, рок!.. Возможно, он вздрогнул, но боковым зрением уловил — дежурный сотрудник, кажется, ничего не заметил, оставался спокойным, но и, верно, ждал, что скажет на такое сенсационное его сообщение Новосельцев, — в глубине простецких серых глаз старшего лейтенанта открыто гнездился вопрос. Обостренным чутьем Новосельцев все же уловил, что должен отреагировать, «подыграть» старшему лейтенанту, но все надо сделать в достойных пределах, сказал:

— Что ж, было — гремел Злоказов — не только на Иртыше! Известная… птица… Но вы-то о нем не слышали.

Сотрудник не уловил обидной для него нотки, которая все же проскользнула у Новосельцева, легко согласился:

— Верно, не слышал, товарищ начальник! А интересно поглядеть на осколок контры! Кожа да кости остались, но держится что королева.

Последние слова сотрудника коснулись сознания начальника горотдела уже притушенно, нечетко, хотя он и отметил их: Новосельцев вдруг до жгучей, несдерживаемой страсти ощутил — должен, обязан увидеть Веронику, хотя бы потому, чтоб понять, что с ней стало, что с ней сделали, воспитанницей института благородных девиц? Он сознавал, что мог выдать себя, мог бог знает что сделать, увидев, как сказал дежурный, «осколок контры», — с Вероникой, сестрой, его связывало не только родство, но и святые, дружеские чувства: отзывчивой, мягкой, сердечной была она для всех, его же, брата, боготворила, называла «восходящей военной звездой». Что? Что теперь с ней стало, с той, кого в доме все, вплоть до прислуги, звали ласково Вероникушкой?..

По коридорчику к кабинету Шестопалова он шел на чужих ногах — переставляя, не чувствовал их, в конце коридора замедлил шаги, пытался овладеть собой: чего доброго, этот недавно присланный в отдел старший лейтенант смотрит вслед, уловит его, Новосельцева, замешательство, и черт его знает, что в его дурацкой башке может родиться? Перед невысокой, обитой облезлым дерматином дверью он все же приостановился, берясь, за никелированную ручку, запоздало подумал: «Зря поддался искушению идти к Шестопалову, лучше позвонил бы или пригласил к себе…»

В кабинете, небольшом, притененном — два окна были занавешены плотными шторами, только в узкие разошедшиеся клинья пробивался дневной свет, — Новосельцев увидел низкорослого заместителя, возвышавшегося над пустым столом угловатой головой, казавшейся словно бы кубом, и женщину, сидевшую спиной к двери. Впрочем, то, что это была женщина, можно было догадаться только по полушалку, серому, вытертому, кутавшему ее голову нелепо-плотно, а дальше отметил тоже ношеную старую телогрейку, кирзовые латаные сапоги и, не видя еще лица ее, содрогнулся, сжалось на миг сердце. «Неужели… это Вероника? В этой одежде?.. А мать? Что с матерью?!» Вероятно, в первую секунду еще не оценив, что это вошел начальник горотдела, Шестопалов в неудовольствии — кто мог без стука войти к нему? — вскинул голову, даже чуть выгнулся от стола, сошлись к переносью рыже-подпаленные короткие брови, но грубоватое лицо разгладилось, улыбка выдавилась на нем, и он приподнялся тяжеловато со стула. Автоматически Новосельцев повел рукой, давая понять, чтоб тот не утруждался, не вставал, — в смешении опаленно думал, что вот она, Вероника, сестра, и что, что с ней стало, во что обратилась! Преодолевая безволие в ногах, замедленно подходя к столу, остро сознавая, что ему не надо бы видеть ее лица, и зная, что все равно увидит, не удержится — это выше его сил, — вытолкнул слова:

— Зашел, чтобы сказать о завтрашнем отъезде в областное управление… Поеду рано утром. Отчет посмотрю. Когда освободитесь — зайдите.

— Вот, товарищ начальник, дочь пароходчика Злоказова! В наши края, на поселение. Как раз пытаюсь выяснить, что еще осталось из этой громкой фамилии.

— И что же? — сквозь задавленность сорвалось у Новосельцева.

— А вот послушайте, если есть минута времени! — И Шестопалов, теперь уже поднявшись в рост, кивнул на стул, стоявший сбоку.

Ничего не оставалось делать, и Новосельцев прошел к стулу, сел и, внутренне весь сжавшись в пружину, посмотрел на сестру. Вероника была моложе его; хрупкая и тонкая фигурка ее, унаследованная, верно, от матери, происходившей из знатного дворянского рода, но угасшего, разорившегося дотла, и вовсе скрадывала ее возраст, и хотя Вероника была институткой, но казалась еще девчонкой, всего-навсего подростком, баловнем семьи; теперь сидела пожилая, даже старая женщина с высушенным, исхудалым и серым лицом, с застарелой и неизбывной печатью боли, тоски, покорности; сидела по-монашески согбенно, полуопустив голову, словно бесконечное отчуждение и равнодушие поселились в ней. Правда, от обостренного до предела взора Новосельцева — ему показалось даже, что он ощутил это всей барабанно натянутой кожей под гимнастеркой — не скрылось: какой-то слабый, чуть приметный, будто остаточная мышечная конвульсия, интерес всплеснулся в погасших глазах Вероники, когда он, сев к столу, в упор взглянул наконец на нее, задохло, с ударным жаром в мозгу подумав: узнает, подскажет ей интуиция, зов крови? Мышечная конвульсия лица была лишь мгновенной человеческой реакцией — явился кто-то новый, кто он и что он? — и вновь пепельная пленка улеглась в ее глазах печально и прочно. Улегшись, отступили задохлость и жар у Новосельцева: теперь и он овладел собой, боль оттекала, расползалась от сердца.

Усевшись тоже на стул, Шестопалов, сдержанно улыбаясь, косясь в сторону Новосельцева, словно бы давая понять, что все это делает лишь ради него, начальника горотдела, задавал Веронике вопросы с какой-то открытой приподнятостью, словно бы чему-то радуясь, любуясь собою, своим умением, — и в каких местах отбывали срок, какого режима лагерь — смешанного или особого, когда и почему освободили, что привело в наши края? Отвечала Вероника тоже тускло, ровно: должно быть, за долгие годы мытарств привыкнув к такого рода допросам, принимала их покорно, как неизбежное, как удел. Нет, она не угадывала, ничто ей не подсказывало, что рядом, через стол, ее брат, Сергей Злоказов, и он с тоской, сжавшей горло до хруста, в приливе бешенства, помутившего сознание, подумал: «Вот даже предчувствие, зов крови убили, вытравили — что в ней человеческого, что?» Он опять задохнулся — спазмы перехватили горло, и он с ненавистью, бешенством смотрел на молочную, налитую под воротником шею Шестопалова, на плосковатый его затылок; обожженно сверкнуло: секунда — и он, Сергей Злоказов, а не Новосельцев, хватит тяжелым мраморным пресс-папье по этому ровному стриженому затылку…

Столь остро, реально высекалась эта картина — Новосельцев вздрогнул, обрывая видение, сообразив: этот бестия Шестопалов может, чего доброго, почувствовать интуитивно, вползет в голову сомнение, тогда доказывай, что не так! Усилием сводя нервы как бы в жгут, начальник горотдела подумал, что сейчас он спросит главное, и почувствовал — спросит хрипло, но ничего, он постарается, чтоб вышло жестче, суровее, уж как-нибудь бдительность Шестопалова он усыпит, обведет этого болвана — не впервой! И Новосельцев налил суровостью, ледянистой влагой глаза — Шестопалов, взглянув на своего начальника, как раз и отметил эту знакомую жесткость, непримиримость, какие пуще подчеркивались шрамом, разорвавшим всю щеку, — шрам в такие минуты белел синё, словно изнутри, сквозь пергаментную кожу проступал иней, — значит, у начальника горотдела «на взводе бомба», как такое называл Шестопалов. Он считал себя понюхавшим пороху, поскольку ведал корпусным отделом «смерш», попал под бомбежку, а после госпиталя назначен сюда по замене: предшественник Шестопалова, кого он сменил, угодил куда-то на Карельский фронт. Сделав моментальный вывод — «на взводе бомба», Шестопалов, теряясь в догадках, куда она полетит, кому достанется, вместе с тем с каким-то легким разочарованием успел подумать: «А чего это он вдруг? Вроде бы и причин нет… Из-за этого осколка контры? Так не лежачий даже, а мертвый! На активе разве перепало, рикошетом «огурца» получил? Пожалуй! Явился-то сразу тучей».

— Вот вы говорили, — с налитой жесткостью сказал Новосельцев, — как отбывали срок в колонии… Но вы же туда не одна пожаловали? Надеюсь, у пароходчика Злоказова была семья? Где, к примеру, ваша мать? Знаете?

Вопрос вызвал в ней знакомое Новосельцеву по давним годам нетерпеливое движение, но слабое, оно будто тоже оказалось приглушенным, задавленным. Пожалуй, только он подметил это движение, зная, что свойство это Вероника унаследовала от матери — на буйный, взрывной характер мужа, что она впрямую связывала с издержками сословного, купеческого происхождения, она отвечала удивительной, гордой выдержкой, и лишь в особых случаях накал ее чувств окружающие замечали именно по нетерпеливому, но строго-сдержанному движению: вся резко выпрямлялась, спружинивалась и словно бы каменела и удалялась в свои покои. Вероника теперь тоже напряглась под ватной телогрейкой, но как-то бессильно, без чувства собственного достоинства, и опять у Новосельцева защемило, запекло под сердцем.

— Мать? — переспросила та как бы без особых эмоций, ровно. — Да, мать была… Была! — И вдруг встрепенулась с внезапной настороженностью, тоской, будто разом чего-то испугавшись, закрутила головой, повязанной заношенным полушалком, большой и неповоротливой, и вдруг громко закричала: — Похоронили! Закопали ее!

Закатив глаза, она стала сползать со стула, зубы ее застучали, она затряслась, будто в лихорадке. Ни Шестопалов, ни Новосельцев не успели опомниться — она сползла на пол, на ковровую дорожку, билась глухо головой, конвульсивно вздергивалось тело, кирзовые сапоги стучали по полу, белая пена, перекипая, клубилась на губах.

— Дежурного, и… в медсанчасть! — сквозь стиснутые зубы проронил Новосельцев и, содрогаясь раз за разом, тяжело пошел из кабинета Шестопалова.

##### 3

Дверь, должно быть, резко рванули, после бесцеремонно захлопнули: сотрясся как бы вздернутый пол, морозная волна уже на излете достигла сюда, во вторую комнату, опахнула знобисто.

— Што за паскуда там у тебя? Партизанский разведчик? Фискал?

— Черт его знает, шеф! Молчить, подлюка.

— Заговорит! — в стылой сиплости отозвался первый голос — Што ль, злости поубавилось, поиссяк порох у тебя, Петро Рудяк? Иль память поотшибло, — вместе по «малинам» кантовались!..

— Так не в том справа, шеф! То и злость, што повтикали сволочи, одного тока зацепили, остальные будто сквозь землю, падлы, провалились. Чудно, шеф! И того генерала Бриттена…

— Не нашей голове болеть, Рудяк! Пусть болит у штурмфюрера Шварцнагеля, — ворон мене б ловил! А за эту птицу, считай, обершефу подмазать придется всему нашему отделению, группе. Перепадет и тебе! — Грохнул отодвигаемый стул, после скрипнул — вошедший, верно, сел. — Ты с морозу, Рудяк, ну-ка, давай!

— Это счас, счас, шеф!

Зазвякала глухо посуда, забулькала выливаемая в стакан жидкость. Ковано процокали по дощатому полу сапоги.

— Шеф, а знать, сила в их есть, коль бьются с немцем да вон Бриттена шито-крыто слизали?

— Ну, ты! — Должно, успев выпить, но еще в сдавленности торопясь, вытолкнул, будто икнул, хрипло-жесткий голос. — Он же, поди, слышит твою брехню, Рудяк!

— Виноват, шеф! Тильки та сволочь добре если к утру очухается: измолотили в куль половы.

Похрустывая соленым огурцом, пережевывая, отчего голос загундосил, не очень внятно всплеснулся, однако тон ернически-надменный, презрительный:

— Измолотили! Шестерых немцев да семерых наших на тот свет… А этот один Косоручку да Андрюкова знатно разделал — примочки не помогут. Оно и тебе, Рудяк, гляжу, досталось: вон хромашь, рупь-пять считашь!

— В пах сволочь пнул! Чуток бы — и мужских достоинств мог лишить.

— Вот то-то, измолотили!..

— Андрюков после с цепи сорвался, чуть до смерти не забил.

— Дурачье, лежачего, связанного-то! Ну-ка, еще плесни, да посмотрим, Рудяк, что за птица! Уважать можно: пятеро полицейских еле справились-одолели. Документы при нем были?

— Никаких. Одно старое недописанное письмо, навроде к жене, Катьшей называет…

— Ладно! Сам скажет, кто такой!

Будто сквозь переборку, не до конца внятно слышал разговор Костя Макарычев, хотя дверной проем в холодную комнату, где он лежал на полу, пожалуй, не был закрыт, да и существовала ли там дверь, он не видел. Он вообще ничего не видел, лишь подсознательно, в болевой, как бы затвердевшей бесчувственности мерекалось — не открыть глаза, и есть ли они, целы ли, он не представлял; теплился всего малый светлячок сознания.

Да и очнулся он скорее оттого, что простыл, закоченел до костей в темной нетопленной хате, на полу, и не в яви, а полусознательно, как и слышал теперь голоса за переборкой, догадался, что ноги-руки его связаны, — все занемело, задубело, ломило слабо ощутимой, но вместе гасившей, подавлявшей нестерпимо тот светлячок в сознании: в первые минуты Костя то и дело проваливался разумом, забывался. Пожалуй, устойчивое восприятие, хотя всего тем маленьким участком сознания, утвердилось с того момента, когда кто-то туда, за переборку, явился, жестко, по-хозяйски хлопнув дверью. Костю встряхнуло вместе с полом, и он, хотя и с трудом — заламывающей болью пересекало нить связей, логику их, — стал осмысленно размышлять, что произошло, как оказался в темной холодной избе, на полу, спутанным, будто на убой, бесчувственно-забряклым, неудобно лежащим, и кровь, прилив к голове, казалось, спрессовалась, распирала виски, затылок.

Когда от боли секлась, нарушалась логическая ниточка, Костя, ослабленным усилием выходя из небытия, напрягаясь, вновь заставляя светлячок сознания теплиться, связывал кое-как ниточку, восстанавливал медленно случившееся.

…Шиварев примчался в расположение отряда на «виллисе», запорошенном, забитом снегом, явно не из ближних мест, и только спрыгнул в полушубке с башлыком у крыльца школы, какую занимал отряд, тотчас пополз слух: вернулся он из штаба фронта не с пустыми руками, конец вольготной жизни, снова — операция, очередное задание. За ним из «виллиса» ступил на притрамбованную площадку невысокий, в полушубке, без знаков различия человек. Отряд построили после ужина на опушке леса, подступавшего к школьному огородному участку; Шивареву доложили, и он вместе с приезжим, меся снег, взбивая сапогами гребни пороши, вышел на середину строя, кинул головой в ушанке, уже без башлыка, влево-вправо — зычный голос расколол морозец:

— Что ж, товарищи, засиделись без боевого дела? Ничего! — секанул он рукой в перчатке. — Зато сил набрались, боевого мастерства, злее будем на заклятого врага! Так, думаю? — И как бы оценив в гуле, прокатившемся над строем, поддержку, сказал: — Ну вот… Операция предстоит через два-три дня, товарищи, а сегодня надо отобрать особых людей — сильных, смелых, ловких. Чрезвычайное задание — штаб фронта распорядился. — Он наклонился к тому невысокому человеку в полушубке, кивнул в ответ на его слова, выпрямился напружисто. — Вот мне подсказывают: десять человек добровольцев — есть такие? — Шиварев опять кинул головой слева направо. — Три шага из строя!

В легкой несогласованности шагнули две первые шеренги, а после и две другие; строй бойцов в белых маскхалатах переместился, встал на другой линии, ближе к Шивареву. Крякнул Шиварев — хряснула будто какая-то горловая пластинка, вскинул правую руку к офицерской ушанке.

— Спасибо, орлы! Значит, отбирать будем по своему усмотрению. Рр-разой-ди-ись!

…Их тренировали по трем вариантам, но был основной, вытекавший из поведения фашистского генерала, точно и неизменно подтверждаемого партизанами и нашей агентурной разведкой: выходец из старого немецкого рода баронов прусской военной касты, Бриттен, тощий, костистый, пристрастился к бане, неизменно «по чистым пятницам» в одно и то же время отправлялся из города к лесному озерцу, круглому, с донными родниками, с терпко-ломотной и прозрачной водой — здесь соорудили сруб-баню, дощатые мостки к проруби с курившейся водой, казалось, готовой вот-вот закипеть. Малоразговорчивый, надменный, хотя и по-солдатски выдержанный, даже интеллигентный, Бриттен — без формы, оставаясь в чем мать родила, обращался в смешного, не по возрасту, ребенка: в пару, на полке́, постанывал, охал, скулил жалкой собачонкой, хлестался в упоении березовым веником, восклицал, подслеповато щурясь: «Ох, ох, как ето по-русски?.. Весь злой черти выходиль!» — и от впалой волосатой груди поводил костистыми, в шелушинах веснушек руками, будто и впрямь отгонял злых духов.

Потом — распаренный, дымившийся, вроде посправневший, бросался с мостков в прорубь со странным, бисерным хохотком; у проруби генерала ждали с махровыми простынями, мягкими невесомыми пледами.

Ездил он к лесному озеру на машине, в сопровождении эскорта мотоциклистов; лесок и само озеро охраняли полицаи, незримо, со строгим предписанием не попадаться на глаза старому генералу и его немецкой свите.

…Бриттен поступил на этот раз не по обычной, неукоснительной педантичности, строгой заведенности, однако не по собственной воле: в пятницу, уже после обеда, озабоченный адъютант, войдя в кабинет, доложил ему, что получена телеграмма и в субботу утром генерал должен отправиться в Берлин. Прочитав телеграмму, Бриттен распорядился, чтоб все готовили к отлету; в озабоченности постучав сухими костяшками пальцев по краю стола, медленно поднял голову — мутно взблеснули стекла пенсне.

— И все же, Вилли, поездка к озеру не отменяется. Только ровно на час раньше. Распорядитесь обо всем, Вилли. Пусть эти русские полицаи оседлают на всякий случай те две балки по дороге. Проинформируйте и штурмфюрера Шварцнагеля.

Кивнув в ответ на слабый всплеск руки генерала, означавший, что у него, Бриттена, все, адъютант четко повернулся, вышел.

Всего этого не знала наша группа, выдвинувшаяся накануне ночью сюда, к дороге, и занявшая позицию. До этого все предшествующие ночи группа являлась к дороге, на самое открытое место: делали снежные схроны, тщательно маскировали их, заметали следы, чтоб не вызвать и малейшего подозрения. Расчет был на то, что именно две лесистые балки, какие пересекала дорога к озеру, могут быть под пристальным вниманием немцев, а открытое заснеженное поле, удаленное от балок километра на два, менее опасно с точки зрения немцев и, значит, более подходяще для выполнения задачи группой захвата.

…Ждали Бриттена, его появления без малого уже сутки, сидя в схронах, не двигаясь, коченея от холода, когда покажется на дороге машина с эскортом — впереди и позади по мотоциклу с коляской, на них — по два пулемета наготове. С учетом педантичности Бриттена и должно было все произойти: навстречу по дороге из деревни Грачи, из леска, где замаскированы и ждут, выедет тоже машина с мотоциклом — с нашими бойцами, переодетыми в немецкую форму; машины остановятся как раз в открытом месте, генерала попросят выйти — едет непредусмотренный важный визитер, — Бриттена схватят, втолкнут в машину, но за секунды до этого по сигналу наши снайперы снимут пулеметчиков-мотоциклистов из генеральского эскорта…

Все это Косте Макарычеву было известно, как и другим его товарищам по операции, в самых малейших подробицах — позади тренировки, бесконечные проигрыши вариантов, поиски возможных отклонений и своих решений, отработка взаимной поддержки, схемы выхода из операции; и по мере того как время, будто само застыв и закоченев, еле отсчитывало секунды и минуты, подступая к тому пределу, где предстояло сработать решительно и точно, Костя, лежа в снегу, в своем укрытии, в полушубке, валенках, белом маскхалате, испытывал внутреннюю расхоложенность; хотя, казалось, необычная операция, неведомый ее исход должны были, напротив, усилить собранность, напряжение — лезло в голову далекое и ровно бы забытое, до раздражения нечетко помнившийся Свинцовогорск. Костя силился почему-то представить и Синюху, ее очертания, какой скат ее круче, какой — отложистей, и раздражался оттого, что не мог вспомнить. Встревало такое давнее, что брало сомнение — было или не было оно? Подбил он, помнится, человек пять ребят отправиться на Синюху в самый пик грозовых июньских дней, понять, что там, на ее вершине, творится в непогоду. Поднимались, продираясь по буреломам, чащобе, уж перестали говорить, вымотались, выбились из сил. Гроза возникла внезапно: потемнело, дохнуло ледяным холодом, глухо зароптали, будто недовольные появлением людей, лиственницы и кедры. Первый гром пророкотал коротко, точно по небесным ухабам прокатился большой валун и затих. Следом налетела буря, смешала все — загудели, застонали деревья, с гулом обрушился ливень, молнии кололи рваными разломами небо над вершинами деревьев, гром ахал пудовым молотом по жести, разметывал отголоски в долину на невидимый, сокрытый дыменью город. Они сбились под корневищем вывороченного, когда-то рухнувшего кедра, и первым тогда Савка Косачев, скрипя зубами, сверкая желтыми злыми глазами, пересиливая гул, треск, обвальный шорох дождя, сказал: «Дурачье! Синюху смотреть — чё в ей? Малость утихнет, и к черту, обратно двину!» Проронив «слабаки», Костя поднялся, пошел дальше под пляску, дрожавые сполохи молний, беспрерывные удары грома; чудилось: там, на вершине Синюхи, до которой оставалось в общем-то недалеко, и творился, рождался этот бесовский разгул стихии. Далеко ли он ушел от поваленного засохлого кедра, Костя не представлял: в сплошном молочно-дождевом дыму, в сумраке от рваных туч, цеплявшихся за деревья, мало что видел, настырно в голове вспухало — один, один поднимется, докажет им, слабакам! Промокший до нитки, он, должно, был все же близко к цели, когда уперся глазами в медведя и обмер ни жив ни мертв; медведь стоял на задних лапах, вертел высоко задранной мордой, то ли в неудовольствии, то ли, наоборот, в упоении ловя раззявленной пастью струи дождя; по бурой длинно-клочкастой мокрой шерсти стекали потоки воды. Разделял их ствол матерой лиственницы, и медведь в следующий миг, верно тоже заметив человека, шаркнул когтистой лапой по морде, ворчливо рявкнул и, кинув передние лапы на землю, затрусил по косогору, скрылся в чащобе.

Не сразу отошел Костя от шока, бросился назад, однако под корневищем ребят не обнаружил, домой заявился к ночи и после не любил вспоминать этот случай.

…Он лежал в снежном схроне один, рядом в стороне укрывались другие его товарищи. Улога был по ту сторону дороги — им и предстояло по сигналу снять солдат заднего мотоцикла. В расхоложенности, какая не отступала, Костя, однако, заставил себя отвлечься от той истории на Синюхе, попробовал представить родительский дом — перед самой войной, в мае, получил письмо: родители должны были переехать в новый, отстроенный для стахановцев дом, — но представить не мог. Воображение все поворачивало, цеплялось за старое: их неказистый пятистенок, кровать у окна, заставленного столетниками, геранью. Летом ночами являлся Костя в дом через окно под утро, когда уж и на завод, в смену выходила пора. Всплыл в памяти тот случай, когда пугал по ночам парочки, сатаной прикинулся, а после жестоко и поплатился: Андрюха со своими дружками выследили, подкараулили, исхлестали плетьми — кожа вспухла багровыми, будто ожоговыми рубцами. Поклялся тогда Костя: попомнит еще брательник свою лютую проделку, наплачется! Что ж, и с Катьшей он поначалу затеял не всерьез, а чтоб насолить, досадить Андрею, пусть волком взвоет!.. А вышло куда как серьезно. Он теперь бы простил, быльем бы притрусил ту вину Андрея, да, видно, из-за Катьши не выйдет ему от Андрея поблажки-прощения. Эх, Катьша, Катьша! Моя ты жена законная, а выходит, поперек встала, разделила, что стена из лиственничных кряжей!.. А письмо тебе, как толковал тамбовчанин Кутушкин, будет, хоть и складывается оно не враз.

Ровное течение его мыслей смешалось, скомкалось, в расхоложенность будто капнули кислоты — подхлестнулось все внутри, и он в мгновенной вспруженности увидел сигнал: наискосок через дорогу в квелой зимней сумеречи поднялась тонкая голая березка, и Костя невольно подумал: «Рано, поди… У старшего лейтенанта нервы, што ль, не выдерживают? Так навроде крепкий мужик…» И, однако, подвигал руками, ногами, стараясь хоть малость разогнать задубелость и стылость в теле, поудобней улегся, чтоб видеть, откуда явится Бриттен со свитой, потрогал рядом винтовку с оптическим прицелом, будто убеждаясь, на месте ли она. И кавалькада выплыла на дороге из дымчато-непрозрачной кисеи, скрадывавшей расстояние. «Э, знать, по-другому получается-выходит!..» — успел Костя подумать, оглядываясь на противоположную сторону дороги, пустынную до самого поворота в лесок, откуда должна была тоже показаться встречная машина.

Уже поравнялась кавалькада, трещали мотоциклы, не шибко справляясь на заснеженной дороге, и Костя весь напрягся, прилаживая винтовку на снежном бруствере: ему выцеливать водителя второго мотоцикла, что сейчас, вслед за длинным лаковым «опелем» генерала, поравняется с его, Костиным, укрытием. Улога же снимет другого — в коляске, от холода, секущих струй ветра съежившегося и будто прилепившегося к пулеметной установке.

Костя видел в молочно-прозрачном поле прицела немца в каске, черной шубе, с автоматом на груди, дырчатый кожух и ствол пулемета, торчавшего впереди рулевой колонки, и, выцеливая, боковым зрением уловил — упала березка, тотчас нажал спусковой крючок, в одно мгновенье слилось: дернувшийся за рулем немец, резкий, будто юлы, разворот мотоцикла, хлопки выстрелов. Вскакивая на ноги, он в одном моментальном огляде увидел и мотоцикл, опрокинутый, отброшенный в снег, и елознувшую, вставшую поперек дороги черную машину с оселыми скатами, и выбегавших из укрытий товарищей, и, наконец, — две темные точки с той, другой стороны дороги…

Адъютанта, открывшего пальбу из автомата, «успокоили» быстро; забившегося в угол машины Бриттена выволокли наружу, и он глупо таращил глаза, перекашивал аскетическое лицо, заведенно повторял: «Gott mit uns, Gott mit uns»[11].

Подъехали машина и мотоцикл, и старший лейтенант отдал распоряжение: «Быстрей, быстрей! Разворачивайтесь!» На узкой дороге успели кое-как развернуться, и в это время от балки появилась цепочка мотоциклов; оттуда застрочили, пули затюкали, шмелино зажужжали. «Не ввязываться! — предупредил старший лейтенант двух-трех бойцов и Костю, бросившихся в снег и готовых затеять перестрелку. — В машину, на мотоциклы, — всем отходить!»

Поначалу все шло удачно: они оторвались от преследователей — полицаев задержала машина Бриттена, застрявшая с пробитыми скатами, трупы немцев, оставленные на дороге, — и уже недалеко была та лесная дорога, где они должны бросить и вторую машину, но что-то там в машине, в которой везли плененного Бриттена, стряслось, забарахлило — стала двигаться по-черепашьи. Тогда и решили: чтоб оторваться группе с Бриттеном, пересадили его в коляску, и два мотоцикла рванули по лесной дороге к ожидавшим в лесу партизанским розвальням.

…Должно быть, полицаи надеялись, что Бриттен в машине, и сжимали кольцо осторожно, стреляли прицельно — лишь по бойцам, занявшим оборону. А им надо было выиграть всего десять-пятнадцать минут, чтоб группа с Бриттеном успела к саням. Костя из пулемета, сорванного с мотоцикла, бил по темным фигуркам на снегу, и уже старший лейтенант крикнул: «Всем в машину!», и Костя увидел, что Улога будто скорчился там чуть справа. Неужто ранен? И горячо зашипел: «Слышь, Улога, к машине, говорят… Скажи старшому — прикрою, сам после — на мотоцикле!»

Отползал Улога, кажись, раненный, и Костя услышал — зафырчала, завелась машина, и он усилил огонь, длинными очередями прижимая в снег полицаев: отъедет, наберет скорость машина, он — на мотоцикл и рванет…

Бросив напоследок две гранаты и разгоряченно думая — выиграл малую передышку, он, прикрываясь за снежным навалом, отполз к мотоциклу, вскочил на сиденье, давил на заводную педаль, вздергивал ее, но — тщетно. И рванулся, увидел — полицаи были рядом; кто-то визгливо требовал: «Не стрелять! Не стрелять! Живым его, живым… берите!..»

И встав в рост, думая: была не была, а он легко не дастся, Костя ринулся на ближнего верзилу-полицая: у него еще есть кулаки, ноги и он умел ходить стенка на стенку.

Сквозь прикрытые веки просочился свет, скользнул беспокойной волной по коже бесчувственного Костиного тела, и он понял: сейчас сюда, в холодную комнату, войдут. И действительно отдернули полог, прикрывавший вход, — колебнулось пламя лампы, и кто-то, направляя свет на пол, тяжело ступил — взвизгнули доски, прогнулись под Костей.

— Ну-ка, что за птица? Да ты свети, дурак! Руки, што ль, трясутся?

— Та ни, шеф! Погана лампа…

— Так поставь вон на стол, неси другую! — приказал уже знакомый сипящий голос.

Приоткрыв веки, Костя снизу разглядел обоих. Невысокий, в ватной безрукавке человек на кривых ногах, обтянутых ватными штанами, поставил лампу на стол, вышел, тенью качнулась штора проема. Второй был в форме: темные брюки заправлены в немецкие сапоги с широкими голенищами, кованые — они и стучали, как пришло Косте.

Посветлело: тот, в безрукавке, внес новую лампу, но Костя встречь яркого, режущего света уже не различал ничего, однако подумал, что надо бы увидеть лицо того Рудяка: почему-то мелькнуло в задавленном воображении — оно курносое, в рыжей щетине.

— А ну-ка дай сюда!

Сиплоголосый, в форме, взяв лампу из рук Рудяка, шагнул по доскам, наклоняясь, направляя свет в лицо связанному Косте, — тот усилием разлепил шире веки: пусть знают — живой он, пусть и били лежачего, сволочи…

— Да он глядит, Рудяк! — Испуг и удивление смешались в голосе «шефа», которого Костя старался напряженно разглядеть за стеклом «десятилинейки», но черты расплывались до неестественных, грубых размеров. Пожалуй, от этого неожиданного вывода тот испугался, отшатываясь вместе с лампой, поднялся, резко выпрямляясь, верно, заподозрив, что эта его слабость не осталась незамеченной, сказал властно:

— Ладно, Рудяк! Значит, и утра нече ждать, ступай в комендатуру, звони к Шварцнагелю, пущай забирают.

— А што, шеф, така нетерпячка? Крест чи шо ране дадут? До утра б…

— Язык прикуси, Рудяк!

Отступив к столу, поставив лампу, «шеф» сел утяжеленно на стул; теперь свет от двух ламп освещал довольно четко его распахнутый черный полушубок, темный китель, белую мятую рубашку, галстук и лицо, худое, с короткими подстриженными усиками. Что-то смутное шевельнулось в памяти Кости: вроде знакомое обличье, где-то видел-встречал.

— Так говори — партизанский разведчик?

— Развяжите, — выдавил через силу Костя: от прилившей, застойной крови язык еле поворачивался.

— Хочешь удобств, свободы? Считай, получишь! В айнзатцкоманде потеху тебе устроят, а уж потом свободно сгниешь в земле, сволочь партизанская!

— Не партизан я, — боец Красной Армии.

— Вон как?.. Рудяк, вернись, развяжи его!

Явившись из-за переборки, Рудяк подступил, разматывал веревки, сопя и покряхтывая. Лицо у него оказалось вовсе не таким, как вообразил Костя, — было с хрящастым, горбатым носом, с вислыми пушистыми усами; под ватной безрукавкой — расшитая украинская сорочка, на голове — высокая мерлушковая шапка. После того как его развязал Рудяк, Костя подвигал руками и ногами, отметил, что он лежал в углу, и, потянувшись, сел, прислонился к стенке. Избитое воспаленное лицо его было точно поддутым — его, Костю, и признать вряд ли можно. Левое плечо болело, но он почти не почувствовал боли: по голосу «шефа», по тому, как тот потирал, будто с мороза, руки, Костю опалила Догадка: «Савка?.. Косачев?.. Хотя и усы, и эта форма полицая…»

— Вздумал врать? На мякине провести? Какие такие бойцы в тылу германских войск?

— Такие и бойцы… А как ты в полицаях, Савка, чудно́!

Словно ненароком ткнули его снизу шилом, Савка вздернулся на стуле, злостью налился голос:

— Какой тебе Савка? Савелий Петрович, партизанский ты выродок! Кто еще меня тут знат? Откроешь, собака, свое партизанское гнездовье!

— Не открою, Савка Косачев… Вон как, считай, прибился, как отписывал Верке Денщиковой! Знатно пристроился!

— Какая Верка?.. Откуда известно?.. — И крикнул, срываясь с голоса, в дверной проем: — Топай, говорю, Рудяк! Варежку разинул… Ну!

Сыро скрипнула и пристукнула по косяку дверь в первой комнате: Рудяк ушел.

— А почему не знать? — спокойно до удивления, выражая этим презрение, повторил Костя и медленно, глухо сказал: — Родня ить, Савка!

Точно подброшенный пружиной, вскочил тот, в два шага, прогромыхав по скрипящим доскам сапогами, очутился рядом с Костей — глаза бегали, горели, будто уголья в самоваре, кожа на скулах натянулась, щеки — бледные, ровно он и не прикладывался совсем недавно «с морозу».

— Чего мозги пудришь? — Голос дребезжавый, беспокойный. — Какая такая родня?!

Косте смешно было видеть его горящий, бегающий взгляд, его явный испуг.

— Ты-от, говоришь, попотешатся надо мной, в земле сгнию… Кака разница, раньше аль погодя? Так уже раз убитый, хоронитый! За родной край еще раз смерть приму, за двух Катьш, за своих родителей да за твоих — Петра Кузьмича, Евдокию Павловну… Так-от встрелись, Савка…

— Костя?! Макарычев?

Не обратив на его реакцию внимания, Костя продолжал говорить — еще не твердо, с задержками, но чувствовал: силы прибывали, терпкость в теле рассасывалась, и ему неодолимо хотелось высказаться — наплывали слова и мысли, возможно даже оттого, что светлячок сознания вместе с отхлынувшей от головы кровью расширялся и возгорался:

— Спасешься, думаешь, Савка? Не-е, как собаку бешеную и убьют, сгниешь гдесь, тока молва останется промеж людей — предатель, непрок… А и в земле буду лежать, так одно все будет мучить: не мог своими руками порешить тебя, вот… — Видел: то жаром схватывалось лицо Савки, то отбеливалось холстом, ноздри вздувались, в тике дергались губы. — Вот хоть в харю твою плюну!

И Костя, опершись на руки и отстранившись от стенки, плюнул в лицо Савке. Взвыл тот дико, тонко, будто волчица у порушенного логова, стараясь разлепить глаза, рвал распально на животе кобуру.

— Подыхай, собака!

Выстрел парабеллума сухо и коротко хлестнул, глушась глиняными стенами мазанки.

Душевную сумятицу, вступившие терпкость, слабость в руках и ногах Катя почувствовала в середине ночной смены и поначалу не поняла — откуда такое, уж не заболевает ли? Надеялась переломить внезапно свалившееся состояние — авось и ничего нет, так, переутомилась: вот уже две недели после смены отправлялись работать в штреки шахты «Новая», очищали их после затопления Филипповкой. Ослабелыми, дрожащими руками держала перфоратор, бившийся, стучавший, вырывавшийся, будто живое строптивое существо. Напрягаясь, пыталась собрать силы, одолеть непонятное состояние, не подать вида подругам по бригаде, но и сама не знала, что в крайнем напряжении перекашивалось лицо, Что побледнела, раз-другой уже сбивались ее усилия — перфоратор пробуксовывал; и, ловя себя на том, что руки сдавали, не слушались, упорно жала на рукоять, налегала грудью.

Проходили последние шпуры, и Катя в раздражении, недовольстве собой, будто именно сама навлекла, вызвала это состояние, подумала: «Ну уж, солодела бы, расклеивалась после, когда б смену закончила!»

Суетливые, сбившиеся с привычной размеренности теперешние действия больше сжигали ее силы, да и сыровато-душный воздух узкого забоя усугублял состояние: тело стало липким, взмокрело, брезентовая куртка, казалось, жестяно стискивала его, сковывала движения.

Подруги по бригаде все в деле: Мария Востроносова, в очередной раз окатив стенки забоя, оттаскивала шланг в сторону, чтоб не мешал, — тускло, комкасто отсвечивали откосы, блестела мокрая брезентовка Марии, блестело и ее лицо, тоже орошенное водой. Позади, за спиной, Катя неразборчиво слышала прорывавшиеся сквозь грохот и стук переговоры Дарьи Деминой и Ксении Поперечновой: должно, устали, в малой передышке обменивались уличными да фронтовыми новостями, и Катя все же напрягла слух; заговорила пожилая сухопарая Ксения о Нюрке Тушновой — получила, выходит, и она похоронку на Филимона.

— Иду надысь к дому, — говорила Ксения, — глядь, возле Нюрки-от, мать моя, народу! Бытто упокойник там. Ну, и бают бабы: Нюрку утром из петли в амбарушке вынули, а тут те кислоты какойсь хлебнула, в больницу отвезли.

— Ох, товарка, пронеси мимо! С моим чё случится, ково перенесу? Тож в петлю?

— Будя буровить, Дарья! Мой опять в госпитале, кубыть, в ту, ягодицу, угодило… Да ты тише, — и кивнула на Катю, — ей ково?

У Кати заломило в голове: «Нюрка Тушнова?! Как же, как? Выходит, уравняла судьба-лиходейка, не пощадила и ее, такую чистую Нюрку, со святой любовью». Будто микровспышка прожгла давние, уплотнившиеся слои памяти: предстала та игра на берегу Филипповки в третьего лишнего, когда Андрей Макарычев приехал с Урала на каникулы; догоняя ее, он кинулся через куст бузины, разодрав подол рубахи, стиснул клещасто Катю, огненно дохнул в левую щеку, в губы: «Катя, выходи за меня! Слышишь? Завтра вот… Ну!» — «Нет, Андрей, жених у меня есть…»

Андрей не вернулся в круг, быстро ушел; игра скомкалась, расстроилась, девчата и ребята сбились в обособленные группки, и Нюрка Тушнова, одноклассница с красивыми бархатными глазами, обычно тихая, подступила к Кате, сказала с укором: «Гляди, Катька, пробросаешься! Не валяются такие, как Андрей». — «Я же с Филимоном не лезу в твою душу, подруга!» — «У меня судьба!» — «А у меня, значит, другая судьба, Нюрша».

Сломив это давнее видение, Катя упрямо вдавливала перфоратор, однако на прежнюю слабость наложилась тревожная воспаленность: «Вон как вышло!.. Выходит, никакая у тебя не другая судьба, — уравненная! Да, да! И твоя пустота тоже оттуда — с Костей, как с Филимоном, случилась беда. Вот сейчас, а не тогда, когда о похоронке сообщили…»

Вильнул, сбиваясь в руках, перфоратор, перед глазами вмиг притемнело до жгучести, словно все карбидки у подруг по бригаде разом задуло, они погасли, и Катя, чувствуя будто тестовую обмяклость, пугаясь темноты, заломившей голову, сползая на комкастый под забоя, боязливо позвала:

— Подруги, где, где вы?!

Они обступили ее с карбидками, заглядывали в лицо, запорошенное рудной пылью, влажно-лаковое в обрамлении плотно повязанной косынки; глаза закрыты.

— Чё? Чё с тобой, Катьша?

— С Костей что-то…

— Да ты что, подруга? Давно уж! Эвон похоронка-то когда была…

Глаза ее не открывались, будто веки, притрушенные рудной пылью, было трудно разомкнуть.

— Тогда ничего с ним не было, душой вот чуяла, теперь, ой, подружки, случилось! Беда там…

Столпившись вокруг нее, они в недоумении молчали, сумятно думая — не рехнулась ли? Чёсь буровит непонятное: похоронка эвон когда была, а ей — сейчас с Костей приключилась беда! Тягостно молчали. Первой опомнилась Марья Востроносова, решительно выпрямилась и, ровно бы брала на себя по праву все полномочия по руководству бригадой, распорядилась:

— Вот што, бабы! Катьшу — на-гора. Так? Давай ты, Ксения, — обернулась она к Поперечновой, — а мы тут до смены управимся. Я за тот «джек» встаю… Давайте!

И шагнула по хрусткому рудному крошеву в темень забоя, словно нисколько не сомневалась, что все будет исполнено, как повелела.

### ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

##### 1

Матвей Лапышев в этот субботний день встал мрачным: ночь не спал — ныла нога, будто выхваченным из кузнечного горна железом пекло ее, — по весне, по первой сырости разыгралась подагра, как сказал фельдшер, когда накануне Матвей встретил его у лавки, куда ходил «на авось», — может, чё подкинули, завезли. Но теперь, по военной поре, в лавке было пусто: пылилась, выцветая, кое-какая одежонка, лежали неходовые хозяйственные товары да какие-то краски, от которых Матвею, привычному к домовитости, природному духу — леса, лугов, воды, — шибало в нос, спирало дыхание. У «фершала», слонявшегося неприкаянно по селу, помощи мало кто получал: на пункт лекарств не поступало, и фельдшер, ершистый и не очень опрятный, в теперешней лечебной практике все больше переходил на «подножный корм», — он и Матвею буркнул: попробовать запаренного конского щавеля иль каленых отрубей.

Чудак, где его возьмешь, щавелю-то? Весна ить только нос кажет, снег на дворе. А вот отруби Матвей Лапышев нашел в амбаре, калил их на листу в протопленной печи, приматывал вокруг ноги, кутал всяким барахлом, но толку выходило чуть. Старик поначалу лежал в горенке на кровати, а после, ночью, стеная, кряхтя и чертыхаясь, перебрался на печь, но и тут только млел, туманился и плавился мозг, однако боль не отпускала и на чуток. Наконец, отчаявшись, потеряв надежду, что боль утихнет, стискивая зубы и поминая всех святителей, Матвей сполз с печи, хлопал дверями, хромал на левую ногу, перекашивал испитое, небритое, в остюках лицо — боль при каждом шаге рвала клещами за сердце, — вышел на подворье, в темноту.

Было и другое, что бесило старика Лапышева, бродило в нем неуемным Нарымом, какой клокотал по-за двором Лапышевых: наступала вторая военная пасха, престольный праздник, а в доме происходило черт-те что — себе на кручину, людям на потеху, да и только! Перед самой войной цыганка из заезжего табора нагадала Евдинье, будто помрет та, как есть в одночасье, на престольный праздник пасхи, будет она, как говорится, с яичком в руке… С тех пор и пошло: заваривала Евдинья разнотравье, пучками висевшее в амбаре да в пустовавшей теперь конюшне, — меринка сдали на нужды фронта, — растапливала старуха баню, парилась, разводя в шайках духовитый отвар, распечатывала сундук, доставала пересыпанные нафталином чистые, лежалые исподнюю рубашку, кофту и юбку, ситцевый платок в горошек, припасенные загодя белые тапочки и, облачившись во все это, ложилась не в кровать, а на лаву, — ложилась помирать. Затихала, сложив руки на белой кофте, закрыв глаза; вытягивалась неподвижно, длинная и сухопарая, и желтый язычок горевшей у изголовья свечи, восковой, добытой из того же сундука, блуждал, колеблемый воздухом, — жиденькие, полупрозрачные тени скользили по вытянутой под миткалевым покрывалом костистой фигуре Евдиньи, по смуглому, тоже сухому лицу, на котором резко горбатился крупный нос, в старости Евдиньи все больше казавшийся тут, на лице, словно бы чужим, посторонним.

Отправляясь на подворье, заглянув в горницу, Матвей все это и увидел, жутковато поежившись, несмотря на царапающую, рвущую боль в ноге. Теперь Евдинья будет лежать на лаве ровно два дня — субботу и пасхальное воскресенье, поднимется, — даст бог, если не умрет, — лишь в понедельник, а до того, хошь руби ее на куски, не встанет с лавы, и по хозяйству, будь оно неладно, — да при такой боли! — возиться ему, Матвею: с курами, овечками, коровенкой.

На расчищенном от снега подворье еще было темно, талой знобкой влагой наносило с Нарыма, он пошумливал где-то за амбаром, однообразно, приглушенно, будто успокоенный, насытившийся после удачной охоты зверь. Зима сдавалась трудно, сдерживала еще прочно напор весенних сил, но снег днем подтаивал, влага бродила в воздухе, и даже ночные приморозки, как думал Матвей, «не осаживали волглости», — значит, на весну поворот крутой, скоро сеять. И на вчерашнем правлении колхоза зашебаршились: семенное зерно, мол, проветривать да провевать… Проветривайте, провевайте! Кто токо будет делать? Бабы есть бабы, — одни и остались во всем Нарымском, — подчистили и мужичков и казачков на войну. А с него, Матвея Лапышева, чего взять — скоро семьдесят, и проклятая болесть навалилась — костолом, жаром в голову шибает! Да, чего с него взять? Еще хорошо, что кладовщиком согласился, в ножки накланялись Матвею Лапышеву. Он теперь и думал, войдя в скотный базок, — задаст корм овцам да корове, глядишь, развиднеется, придется отправляться к овинам, отпирать — бабы нагрянут, а уж там, после обеда, их ветром сдует, — перед пасхой по избам разбегутся, гоношить чё начнут. Свежим теплым коровьим навозом, лежалой овечьей шерстью, пропитавшейся нашатырным крепким настоем, ударило в голову, когда Матвей, убрав засов, отвел скрипнувшую тяжелую дверь. В сумраке жались в углу три тощих овечки; шумно вздыхала Пеструха, лежа похрупывая чем-то, пережевывая вечную жвачку. «Пусто, как в утробе!» — невольно и поначалу, как показалось, даже неожиданно подумалось ему, но потом он вдруг поймал себя на том, что подумал об этом вовсе не случайно: три эти дня он только на какое-то время забывался, отвлекался от того, что ровно бы как наважденье явилось ему, Матвею Лапышеву, и что теперь, в эти дни, словно бы подстерегало его везде, повсюду — за каждым углом, в сенцах, в амбаре, — Вероника Злоказова. Он и тут, в эти минуты, переступив порог скотного база, в первый миг оторопел, подумав, — вот она сейчас выступит из темноты, встанет перед ним молча, будто нищенка, — в арестантских одёжах, встанет, как в тот день. «Свят, свят!» — прошептал в смятении Матвей, припомнив, как уронил тогда наземь бадейку, сложив заскорузлые пальцы щепотью, осенял себя крестом.

Обвыкнув сейчас и в темноте, и в спертых, нашатырных запахах, перехватывавших горло, он принялся, превозмогая костоломную боль, подчищать лопатой помет, загаженную солому, сгребая все на кучу, черно глыбившуюся возле стенки. И перед его глазами, будто репьем-татарником прочно сцепленное, встало то наваждение, та оказия, от которой он, Матвей, поначалу лишился дара речи, будто у него отнялся, перестал ворочаться язык, да и после, весь день-деньской, ровно бы ни с того ни с сего, непроизвольно, не к месту вздергивалось лицо, начинало вдруг потрясывать всего, как в лихоманке.

В тот день он успел управиться по хозяйству, подбил под скосившийся, осевший угол амбара чурку, отъятую от комля пихтача, сшил заново подгнившую дверь — как-никак на носу весна, дел навалится — успевай поворачиваться, не сделаешь заранее — враз придавят, подомнут. Подумывал он уже, что отправится по своей казенной части, своим кладовщицким делам, — вот только принесет из колодца бадейки две воды, зальет в желоб, авось овечки да корова, гли, захотят пить. Одну бадейку он уже принес, с пустой возвращался по двору к колодцу, — управится с последней, и все. Он о чем-то жгуче и тягостно размышлял, — теперь, со старостью, одолевали отрывочные, но острые вспышки, будто в заскорузлой, коркой прихваченной памяти нет-нет да прожигались, прорывались эти вспышки: чаще высекалось такое давнее и чудное, что Матвей действительно тужливо пытался понять — было с ним такое или нет? Часто иная вспышка так и повисала, глохла, поскольку он никак, долго и беспомощно вороша в мозгу, не отыскивал ей объяснения, не находил места в прошлом, таком уже далеком, что там теперь больше провалов, разрывов, стершихся звеньев. Ну было ли такое? Откуда оно?.. Самоходная баржа, новенькая, вся белым лаком отливающая… «Вероника непорочная». В первый пробный рейс по Иртышу пойдет, пришвартована у пристани пеньковыми толстыми канатами. Разгулялась от щедрот пароходчика вся команда. На рассвете вспыхнула факелом «Вероника непорочная» — спьяну кто-то ненароком свершил беду, — восемь головешек после собрали: команда и гости… На палубе в огненном кольце метался, хрипел и рычал зверем человек в лаковых штиблетах, огонь уже хватал полы френча из английского сукна; и человек не только рычал и хрипел — плакал, молил о помощи: живьем ему всенепременно выходило сгореть. Раннее утро, и ротозеев на пристани не много, — кто двинется в огонь, на верную погибель? И бросился он, Матвей Лапышев, сначала окунувшись в воду, прямо так, в сапогах, в праздничной поддеве. Как перемахнул за борт в мокрой, пудовой одежде? Человека того уже взяло, объяло пламенем. Обхватив его, точно железным обручем, Матвей бросился с ним сквозь пламя, рухнул за борт, в воду.

Да было ли такое? Ужли было? И почем, какая нелегкая сила принесла его на пристань? Как очутился там? Пусто… Нету таких связей в памяти. Огнем времени иссушилось, трухой изошло.

Злоказова спас. Первостатейного пароходчика по всему Иртышу. И путем: хуть свинью, абы божье, благое дело… А после сон? Или сказка? Пятистенный дом, новый рубленый, и десять десятин земли: «На, бери, спаситель!» Переезжал Матвей, зачинал хозяйствовать на диво всем нарымчанам: все до мелочи — плуги, бороны, сеялки — предусмотрел Злоказов, поставил чинно, рассчитался за спасенную жизнь. А вот счастья Матвею Лапышеву не прибавилось: хворала, чахла Анна, не родив ему и завалящего потомства.

А чего — после?.. После чего было? Любил он Анну. По любови сосватал. А после — простудилась и приключилась чахотка, — завяла Анна, в гроб сошла.

Нет, после-то, после-то что? Неизвестно. Пусто. Не жил, что ль, Матвей Лапышев? Вроде и жил, а вот в котелке — пусто, нет ни щербиночки, ни сориночки!

И опять всплеск — яркий, отчетливый, будто фантастическим светом вдруг высветилось: перед глазами вона — свадьба!.. Злоказов — первый человек на ней. И не только сыплет деньги, распоряжается, в приливе чувств в хмельной бражности лобызает: «Эх, Матвеюшка, спаситель мой, ничего не пожалею!» Он же и сват: Евдинью приискал, за неделю окрутил. «Чего бобылем, вдовцом сидеть? Невесту, брат, сосватаю, ворковать да миловаться всю жизнь будешь!» Ослепительно красивой сидела в белой фате Евдинья, но и деревянная, неприступная, будто происходящее для нее было лишь чужим, сторонним делом, а не собственной свадьбой, и принимала все покорно, с бледной отчужденностью на красивом лице, — это со старостью Евдинья переросла, стала костистой, сухопарой, нос ее как бы вытянулся, — чужая, посторонняя деталь на ссушенном темном лике.

На свадьбе тогда распоряжались кроме Злоказова еще дюжие молодцы, — их было трое или четверо, теперь он, Матвей Лапышев, не помнил, — обихаживали они его умело, с подходцем, подливали то «казенки», то медовухи, и уж к концу свадьбы Матвей начисто не помнил, как все было, как очнулся он в кошеве самого Злоказова в окружении тех молодцов, — храпела, мчалась в ночи тройка. И когда он очнулся, кто-то из тех молодцов сказал со смехом: «Ну, кажись, оклемался? Теперь айда, брат, домой, не то невесту, того, прозеваешь…» Грохнули смешком сотоварищи. Не один цыкнул строго, и те смолкли, ровно мочала им разом вставили. Тот же, должно, старшой, сказал рассудительно: «Петр Максимыч приказали: проветрить… А то на радостях малость перебор вышел, — как, мол, к молодой да красивой жене в постелю ложиться… Резон!»

С рассветом подкатили взмыленные лошади к дому Матвея Лапышева. На порожке крыльца, улыбчато, в распахнутой, на собольем меху поддеве, в белых высоких подшитых кожей пимах встречал Злоказов. «Ну, перебор, перебор, Матвеюшка! Молодая-то заждалась… Ну да не беда, наверстаешь упущенное! — и подмигнул загадочно, с намеком, хлопнул в ладоши, и из-за угла один из молодцов вывел под уздцы двух лошадей, буланой и вороной масти. — Это тебе, Матвеюшка, свадебный подарок, а в придачу вот еще… — и протянул пачку хрустящих ассигнаций. — Бери! Бери! Твое».

Гришка тогда родился через семь месяцев. Евдинья, чуть оправившись, кусая губы, мрачно изрекла: «Недоношенький!» а нарымская бабка-повитуха Селезневиха пропела фистулой: «Э-э, милая! Как-от недоношенький? Самый что ни на есть в срок вышел!» Тогда-то по Нарымскому пополз слух: Гришка — прижитой у Евдиньи, не от Матвея Лапышева сын. Доходили те слухи до него, Матвея, но после растеклись, затухли. «Но и поди разберись, — думал свою трудную думу Матвей, когда выпадала горькая минута. — Чей Гришка? Евойный — Злоказова? Так нет же бы, не похож, весь вылитый — мать, Евдинья. А Селезневиха могла и осечку дать: крупненький да справный, мог и семимесячным выкинуться…»

Что ж, судьба хранила эту тайну, как хранила ее и сама Евдинья. Случалось, подступался Матвей к ней в нетрезвом виде с разговорами, — та смотрела на него тяжело, темно, отрезала: «Дурак!» И уходила. Бывало, взыгрывал хмель, Матвей прикладывался, бил жену, — Евдинья стискивалась, сжималась, каменно молчала. Но то было в те, тоже давние времена, позднее и горечь, обида вытравились, тоже растеклись бегучими ручейками, и в том месте души, как чувствовал Матвей, где некогда возникали всплески этих чувств, рождался протест, теперь было пусто, ровно в арбузе, когда мякоть выскребут, выскоблят до твердой корки.

— Эх, Гришка, Гришка!.. Чей ты — теперь это все равно: родился ты, как ни крути, под крышей дома Матвея Лапышева, жизнь под ней сообча прожили немалую, а вон что вышло!.. Сначала врагами стали, а теперя что?.. Гришка-то, выходит, прав: жизня-то повернулась, куда он мараковал, а не куда ты дурной головой раскидывал. Живешь, почитай, благодаря Гришке, не то бы сгнил, поди, богу душу отдал, как эвон Митька Чуднов, Никон Макарьин, Афоня Тетенников… Где они теперя? А у тебя вон и Глашка взамужем, внуков пруд пруди, Гришка ворочает делами в области, в Усть-Меднокаменске.

Да, Гришка, Гришка… На фронт не взят, а слышал Матвей; тот рвался, хотя с одной рукой: на правой трех пальцев нет, — с гражданской войны возвернулся таким, да вон как — партийцем!

Думы, думы… Тягучие, хрусткие — обламываются, проваливаются, как в пропасть. И все. Замечает Матвей: после возникает пустота не только в душе, где раньше взыгрывали обида, горечь, когда подсмеивались над ним, тыкали в глаза прижитым Евдиньей сыном, теперь пустота вступала в голову, во все тело, — он, Матвей, весь будто та уж теперь высушенная арбузная корка — стучи, — в ответ сухой, дребезжащий звук.

Тягуче и трудно думал в этот день Матвей, шагая по второму разу с бадейкой по тропке, утрамбованной, пробитой в улегшемся опалом снегу, — влажный, он слабо схрустывал, когда старый, опаленный валенок не попадал в след, ступал сбочь. Зашел уже за амбар, откуда открывалась тыльная часть подворья, огород мертвый под белым покрывалом, дальше, за огородом — обрыв, оттуда рукой подать по отлогой луговине, поросшей тальником, до Нарыма, шумного, гулкого, зажатого в тесные берега. Позднее он вберет в себя талые воды, негодуя, вырвется из берегов, на луговину, будет клокотать, крутить водовороты у самого огорода. И это смутно пришло ему, скорее не глядя даже на все, а мысленным зрением видя все, потому что за целую жизнь знал тут каждый ярок, бугорок, кустик, ложбинку, — вслепую бы не ошибся. А вот тропка, язви ее, того и гляди, оскользнешься, рухнешь. И он, кажись, оскользнулся, но не сильно, и качнулся, чтоб сохранить равновесие; шапчонка лисья, вся клочкастая, взлетела от бровей, Матвей метнул рукой, чтоб прихлопнуть ее на место, да так и не донес руку: глаза из-под складок век, нависших низко, уперлись в человека, странного, прислонившегося к темной бревенчатой стене амбара: кирзовые сапоги, ватные брюки, фуфайка… Лишь в следующую секунду он разобрал — женщина: голова обмотана старым полушалком, а поверх ватных брюк, похоже, была сатиновая слинялая юбка. Изможденное лицо, провалившиеся, угасшие глаза. Матвей, однако, успел подумать, что женщина либо после долгой, страшной какой-то болезни, либо просто с голодухи, — может, какая вакуированная, их войной-от ныне вон скоко нагнало: старики, женщины, дети. И в Нарымском есть, и в соседнем Буранове. В следующий миг мысль царапнула внутри Матвея, взмутила тот относительный покой: а если эта вакуированная да шастает по чужим дворам, — да чё не так лежит? У амбара оказалась, и не с улицы зашла, — ворота, калитка заперты! Он уже готов был резко справиться — чего надо, чё потеряла в чужом подворье? Женщина, до того стоявшая, будто неживая, слабо качнулась навстречу, спросила чуть слышно:

— Вы же Лапышев Матвей Силыч? Вы… живы?! Живы! — И сделала шаг к нему, неверный, спутанный. — Не узнаете? Я — Вероника… Петра Максимыча Злоказова… — Пошатнулась, наклоняясь, заплакала, беззвучно, тихо.

Все смешалось у Матвея Лапышева, поплыло кругами, качнуло, будто ветром, — как стоит еще, сам не знает. Вероника?! Да нет, мерещится, привиделось… «Свят, свят! Изыди, нечистая сила!» — шепчут омертвелые губы. Бадейка рухнула под ноги, загремела по жесткому насту тропки, и железный этот звук заставил Матвея очнуться: «Да ведь она! Впрямь Вероника… Вероника Петровна! Боже ты мой!.. Боже…»

— Да откуда же? Откуда? — В смятении, не зная, что делать — поддержать ее, пригласить в дом, — лепетал он, забыв о бадейке, валявшейся под ногами. — Что же с вами? Заступница пресвятая!..

Она чуть успокоилась, вытерла короткими концами полушалка глаза.

— И не спрашивайте, Матвей Силыч… Такая жизнь. Насмотрелась. Вот пришла задворками, — дальше идти некуда. Стою и думаю — живы ли? А вдруг нет? Ни одной зацепки на всей земле… Ни одной.

Она опять всхлипнула, боль отразилась в, пустых, как бы выгоревших глазах, и он, суетясь, оглядываясь, думая, чтоб никто ненароком не увидел их тут, в подворье, — поди знай, не сбежала ли там с этапу, — принялся звать:

— В избу-то, в тепло айдате, Вероника Петровна… Пойдем! Пойдем!

Потянул за рукав нечистого, заскорузлого ватника.

##### 2

Темная горка навоза у стены отчетливей проступала в сиреневой жиденькой рассвети, — Матвей завершил уборку, подумывал — сейчас отставит лопату, начнет задавать скотине корм. Боль вроде бы в работе притихла, не так ломило, выкручивало ступню и суставы щиколотки, и он оттаял, потеплел душой. Вспомнил: Вероника пробыла в избе целый день, пересказывала о своей доле, — Матвей отчетливо ощущал — иной раз реденькие его, свалявшиеся волосы шевелились и будто поднимались, вздыбливались… Евдинья отпаивала гостью чаем, заваренным сухой малиной и шиповником, расщедрилась — достала из подпола рамку сотового меду, — цветочный, луговой аромат заполнил переднюю с накрытым столом и самоваром, тонко певшим какую-то свою песню. Под крышкой самовара варились, как водится, яйца, белые, чистые, уложенные по кругу.

Она уходила вечером, даже чуть посправнела, поживела, — отправлялась тоже задворками, — торопилась в Свинцовогорск, объяснила: город все же, устроится работать, может, шить пристроится, потом подаст о себе весточку. Матвей строго наказал Евдинье собрать еды и одежонки чего, и та молча, не переча, сгоношила узелок — яиц, хлеба отрубного, бутылку молока, достала из сундука споднюю женскую рубаху, какое-то платьишко, фильдеперсовые ношеные чулки.

Когда та в разговоре упомянула о Свинцовогорске, Матвея обдало жаром: опять крестная сила! Ну скажи ты, ведь думает — никого нет, как есть всех подчистую прибрало, Сергея, брательника, тоже нет, ан чё-от прямо тянет в Свинцовогорск, какая-то сила, и токо!.. Подмывало, саднило под ложечкой у Матвея Лапышева — маялся целый день, — рассказать, хотя бы намекнуть, что есть «зацепка», живой-невредимый Сергей-от Петрович, и там он, в самый раз, — в Свинцовогорске, но удерживало, связывало узлом язык жестокое предупреждение Сергея Злоказова, слово, какое дал он, Матвей Лапышев. Даже то единственное появление в доме Лапышевых в том тридцатом году он Евдинье преподнес: мол, на постой определен красный командир. После Евдинья недоумевала: чегой-то он и дневки не пробыл? Матвей тогда отмахнулся: «А хто их знает? Служивый».

Сдержался, сломил свою маету он и тут: пришла счастливая мысль — авось судьбе будет угодно, дык и сведет, столкнет, — чего ему с тем сломанным горшком возиться?

Отложив наконец лопату, подсобрав вилами лежалую, загаженную пометом солому, сбросив ее тоже в общую кучу, он разогнул натруженную, ломившую спину, окинул привычно сбившихся в углу овечек, корову, монотонно, с закрытыми глазами, лежа пережевывавшую свою жвачку, — бок коровы вспухал округло и опадал, — обмахнув полы старого кожуха, Матвей шагнул в полуоткрытую дверь, в синюю полосу брезжившего рассвета, и тут остолбенел, замер, ощутив, как сердце, будто оторвавшись, скользнуло из груди куда-то вниз… Матвей не верил своим глазам, враз замокревшим, затянувшимся мутной пленкой, даже вскинул сухую костистую руку к небритым, в рыжеватых остюках, впалым щекам, чтоб протереть глаза, но вовремя удержался. «Знамо, с головой и выдашь себя! Перепужался до смерти…»

Остановился на расчищенном подворье, прочно поставил кривоватые ноги, весь жилисто-сжатый, чуть согбенный, но крепкий, будто сухостойная на взгорье лиственница, в распахнутом, хранившем навозный запах кожухе, в вытертой шапке, с отвислым, точно перебитое крыло, ухом, — так стоя, Матвей Лапышев не мигаючи смотрел: оставив полураскрытой калитку, по двору шел военный быстрым твердым шагом, — Сергей Злоказов… Но не являлся он в эти годы, как началась война, и Матвей уже подумывал — перевели аль еще чё случилось, и, признаться, втайне лелеял надежду, что так оно и есть, давно, поди, Злоказова нет в Свинцовогорске, время смутное, война идет, все меняется скоро. Боялся Матвей Лапышев этих встреч, делался сам не свой, сжимался, каменел весь, будто промерзал ни с того ни с сего до костей, но вместе с тем что-то и необъяснимое, ускользающее творилось в его душе — подмывало торжествующе-злое, горделивое, накатывалось горячительно. Боялся Злоказова оттого, что жило ощущение: добром все не кончится, с «огнем балует сынок Злоказова», а другое — злое и торжествующее, будто береста с годами скручивавшееся и загрублявшееся — рождалось, верно, от горючих обид, растворенной и размытой тоски о прошлом и смутного, притушенного сознания, что вот он, сынок Злоказова, по Парижам ездивший, им, Матвеем Лапышевым, не брезгует, даже, почитай, за душеприказчика признает. Все это вмиг промелькнуло в голове Матвея, слабо отозвалось в закаменелом стылом теле под кожухом, но, пожалуй, именно это и освободило его от немоты, остолбенелости: заскорузлой пятерней дотронулся до шапки, словно бы хотел сорвать ее, но передумал, и, выходило, так приветствовал гостя. С хрипотцой сказал:

— А, Сергей Петрович! Бог явил…

— Явил, Матвей, — ответил тот с озабоченностью, не скрывшейся от Лапышева, и он, оттаивая, чувствуя, как мерзлота отступала в теле, подумал: «Не иначе сыр-бор — сестрица пожаловала, объявилась». В озабоченности, а может, сознательно Злоказов, подойдя, не подал руку, оглядевшись на избу, темневшую окнами в резных наличниках, отметив лишь в горнице слабый, верно, от свечи, отблеск света, спросил:

— Живой, значит, здоровый? В избе нет посторонних?

— Откудова посторонние? — слабо отозвался Матвей, косясь на избу.

— Постояльцев, эвакуированных нет? Не навязали?

— Жила с дитем, да на крещенье перебралась…

— Так веди в дом! Ротозеям на глаза не попасть бы.

И, не ожидая приглашенья, Злоказов первым повернул к ступенькам заднего хода, выводившего на подворье, толкнул дверь в сумеречные сенцы и тотчас нервными ноздрями уловил тепловатый смрад горелого воска, оглянулся назад.

— Свечи жжешь, Матвей? Понятно: керосин тоже — для фронта, для победы!

Уловив мрачную иронию, Матвей опять подумал, должно, что-то случилось, и съежился: уж не хана ли, не крышка ли? Под ложечкой тоскливо засосало. Вздохнул с покорностью, как бы тем самым подчеркивая свою беспомощность и смирение перед обстоятельствами, сказал:

— Старуха, будь неладна, спятила!

— Евдинья? Как — спятила? — с тревожным удивлением спросил Злоказов, теперь всем корпусом разворачиваясь и обдавая Матвея близкой волной табака, запахом шинельного с мороза сукна.

Матвей рассказал, как все вышло, — о предсказанье цыганки, пояснил, что с тех пор вторую весну Евдинья готовится к смерти, ложится и «помирает».

— Теперь так, два дня… Скотина — хуть повыздыхай, в избе — живая упокойница, хуть не заходи, жуть берет.

Видимо, этот рассказ привел Злоказова в смущение, он заколебался — действительно, входить ли в избу или нет; возможно, он решал для себя эту задачу, задержавшись перед дверью в избу, и Матвей, отметив нерешительность нежданного гостя, шагнул ломившей в боли правой ногой, дернул дверь — опахнуло теплом, ладаном и воском, легкое круженье шатнуло голову Злоказова.

— Чего ить, Сергей Петрович, стоять, — все одно в избу надо!

Разом съежившись, нагибаясь, чтоб не задеть головой о притолоку, Злоказов переступил через порожек и, не отдавая отчета, почему так делает, стянул торопливо новенькую армейскую ушанку. Возможно, ладанно-восковой смрад, особо прочный и густой тут, в избе, темные и строгие лики святых, подсвеченных язычком пламени, глядевшие из переднего угла с икон в пышном окладе, остро, почти реально свидетельствовали, что там, в горнице, за занавеской и впрямь — покойник.

Засуетился хозяин, приглашая гостя раздеваться, помогая снять промороженную, хрусткую шинель, окликнул неожиданно:

— Стара, ить гость приехал!

В склепной тишине голос его прозвучал громко-пугающе, — у Злоказова екнуло сердце. Из горницы, из-за шторы не ответили, и Матвей, вдруг напрягаясь, прислушиваясь, с пугливой раздумчивостью произнес:

— Аль преставилась? И то может…

Злоказов, приглаживая ладонями волосы, задержанно поспешил за семенившим стариком к проходу в горницу. Из-за плеча хозяина, когда тот откинул штору, пропахшую маслом и ладаном, Злоказов увидел Евдинью, лежавшую высоко на лаве: горели свечи, теплился синий свет у образа божьей матери, жидкие тени от движения воздуха переползали по усохшему, темному, большеносому лицу старухи, обрамленному беленьким в горохах платком, по жилистым темным скрещенным рукам. Старуха чуть приоткрыла пергаментно-сетчатые веки над запалыми глазами, скосилась, но не пошевельнулась, не повела головой, — не выказала даже малейшего своего отношения к появлению в проходе Матвея и Злоказова: вновь сомкнула веки.

— Тьфу! — сплюнул старик, теперь уже в сердцах и даже в какой-то бодрости, возможно, радуясь, что старуха не отдала богу душу, еще жива. — Не помёрла, — комедия, да и только!

Просеменив к двери, содрав кожух, шапку, повесив все на деревянные рожки, вбитые в сухую потрескавшуюся кладину, Матвей обернулся к гостю, стоявшему посреди комнаты.

— С дороги да голодухи… Перво — сгоношим чего-нито, а уж после, даст бог!

Злоказов молча согласно кивнул, стал раздеваться. Кряхтя и морщась от боли, Матвей, отколупнув в сторону домашний половик, поднял за кольцо тяжелый квадрат крышки в подпол, преодолевая ступени лестницы, скрылся в проеме.

Вскоре на скобленном до желтизны столе из ровных, тщательно подогнанных досок появились кринка неснятого молока, лепешка замороженного творогу, куски сотового меду на тарелке, позднее тонко, комарино заныл пузатый, отдраенный, с высеченными медалями самовар.

Обогревшись, рассолодев от выпитой браги и чаю, Злоказов, однако, коротко, не удостаивая хозяина существенных подробностей, поведал, зачем пожаловал столь внезапно в дом Матвея Лапышева.

##### 3

Крутое решение его созрело там, в областном управлении.

Из Свинцовогорска на доклад он выехал еще потемну, предупредив с вечера заместителя Шестопалова о том, что отправится в пять утра: дорога неблизкая, надо успеть приехать в областной центр в самом начале рабочего дня. Это было и логично, и вместе с тем у него жила особая мысль, тайная задумка: решил кое-что взять с собой, погрузить в «виллис», а значит, не нужны соглядатаи, посторонние глаза. В проеме между передним и задним сиденьем машины и уместился мешок, набитый одеждой, главным образом теплой — новые пимы, ватные брюки и фуфайка, белье. Запихнул Злоказов в мешок и белый командирский полушубок, новенький, еще остро пахнувший кисло-овчинным, уложил на днище машины деревянный ящик с припасом, гильзами, зарядными принадлежностями; на заднее сиденье легла замурованная в чехол двустволка — именной подарок от наркома республики в честь двадцатилетия ОГПУ. В полевую объемистую сумку затиснул деньги — внушительную, накопленную за годы сумму, в кожаный бумажник спрятал несколько документов — так, на всякий случай. Никаких вещественных доказательств он не хранил, тем более дома, не имел такой привычки, и гордился тем, что был лишен слабости к патологическому, как он считал, припрятыванию — от всего, что могло его хоть как-то, даже косвенно, скомпрометировать, он твердо и безжалостно избавлялся, предавая огню. Потому бумажки, которые он прихватил с собой, скорее могли сослужить службу вещественных доказательств против других: копии хвалебных характеристик на него, Новосельцева, подписанные прямыми начальниками, копии писем и докладных в вышестоящие инстанции, где поминались благие дела и заслуги начальника горотдела. Впрочем, как этим он распорядится и зачем, почему так поступал, он толком не знал, однако в дальних клетках сознания смутно теплилась убежденность — делал все же правильно. Если суждено будет почувствовать «что-то дополнительное» в областном управлении, случится принять решение (какое — он тоже не ведал), то багаж этот пригодится, а не случится этого, поймет, что тревоги его ложные, суждено будет вернуться в Свинцовогорск, ротозеям легко будет ввернуть, что ружье, припасы и вещи брал про случай — мог же позволить себе начальник горотдела «побаловаться», завернуть с дороги на денек на заимку пострелять косачей!

Да, тогда, собираясь и готовясь к поездке в Усть-Меднокаменск, он действительно не представлял в точности, понадобится ли все, что уложил в машину, однако позднее, уже в областном управлении, в душе поздравил себя с точной, безошибочной предусмотрительностью, благодарил судьбу и провидение, счастливо руководившие им.

Дорога сначала катила по сосновому бору, в темноте, в свете фар вставшему плотной стеной; тонким слухом Новосельцев улавливал сквозь ровный гул двигателя, как справа, за бором, сердито пошумливала, ворчала, пробираясь по каменистому, увалистому руслу, Громатуха; сразу за бором ворчливость, сердитость стали доноситься грознее: словно бы злясь в бессилии, Громатуха тут, неподалеку, вливаясь, отдавала свою светлую и ломотно-холодную воду Ульбе.

Крутой и узкой петлей щербатая дорога, поднимаясь в гору, обогнула глубокую балку, по склону которой свет фар вырывал потемневший от времени, с зелеными наледями деревянный короб водотока «Ульбинки» — гидростанции, первенца пятилеток, о которой трубили газеты в двадцать девятом — тридцатом годах. Наверху, на перевале, хотя и защищенном с обеих сторон горными кряжами, стало значительно свежее: в открытой машине ветер, врываясь, гулял беспрепятственно, посвистывал упруго; левый бок под шинелью постепенно онемел, зачугунел. Лишь когда спустился в долину Ульбы, проехал глухую деревушку, чугунность подотпустила, вернулась чувствительность, и хотя все той же пустынной была дорога, по которой несся «виллис», на душе у Новосельцева повеселело: справа, у самых откосов гор, где тянулась железная дорога, проползали тоже без огней (лишь отблескивали паровозные топки) два рудовозных состава.

Рассвет застал на полдороге, он еще не доехал до большого села Черемышенки; заметно поубавился лес по отрогам увалистых, некрутых гор с плешивыми голыми взлобками, долина расширилась, отжав и растолкав отроги в сторону; Ульба, будто в испуге перед равниной, на которую должна вот-вот вылиться, покинув привычные сердцу горы, какое-то время жалась к отрогам, а после в отчаянной решимости рванула, круто врезалась, рассекла каменистую грудь гор, ушла влево.

Областной центр встретил серыми дымами, хилым, казалось, Не желавшим разгуливаться утром; клочкастый туман с Иртыша густо и неподвижно висел в котловине, тонкой моросной пылью оседал на ветровом стекле. Город жил по неписаным законам военного времени: на улицах было малолюдно, столбы и щиты заклеены плакатами, вопрошавшими: «Чем ты помог Родине?», призывами к добровольным вкладам в фонд победы; у хлебных магазинов — тихие половодья очередей, прудили тротуары закутанные во что попало старухи и дети; на окраинной станции Заслон железнодорожные ветки плотно забиты эшелонами, товарными составами.

Раньше, приезжая в Усть-Меднокаменск, Новосельцев почти всегда выкраивал время, заворачивал на Верхнюю пристань, и хотя за годы все было перестроено — причалы, товарные лабазы, угольный и лесосклады, даже сама пристань, тесовая, крашенная в бледно-голубой цвет, с тонким шпилем над покатой крышей, — он любил здесь постоять, вглядываясь в сумеречную бездонность иртышской воды, казалось, мало подвижной со стороны, но здесь, вблизи, упруго-бурливой, могуче устремлявшейся в безвестье. Любил глядеть на воду, на ее бесконечный, даже на миг не обрывавшийся бег; легко, как бы увлеченная и подхваченная этим бегом фантазия его совершала тоже стремительные и счастливые экскурсы в прошлое: вставало другое время, другие детали, слышал иные звуки и ритмы жизни, видел непохожие пристани и пароходы. Обрывая жестко видения, уходил от пристани не оборачиваясь, и если случалось — был с водителем, объяснял тогда свой заезд на пристань каким-нибудь пустяком, первой приходившей на ум причиной. Такие заезды после оставляли у него долго не исчезавшую, не улетучивавшуюся тоску, она тлела в нем, будто сырая головешка, и вместе — в сердце освежался и обновлялся холодный и жестокий заряд, питавший его, Новосельцева, волю, ненависть, словно бы сызнова наполняя ими все жилы, все клетки, и тогда воля и вера его, подпитанные живительными токами, обретали прежнюю силу и прежнюю крепость: не-ет, дождется он еще, будет на его улице праздник!

На этот раз, против обыкновения, не завернул к пристани, хотя времени было достаточно: начальник управления, сказав явиться утром, не назначил точного часа, и Новосельцев мог бы выкроить те десять — пятнадцать минут, подвернуть, однако впервые подумал — не станет растравлять себя, тратить душевные силы, они пригодятся ему, он должен оставаться спокойным, собранным и расчетливым: ни одного рискованного, опрометчивого движения, слова, жеста. И вместе с тем было и другое, подспудное и властное, что ощущал Новосельцев: его подталкивало туда, в областное управление, какое-то необъяснимое чувство, точно ему следовало появиться там как можно раньше, чем быстрее, тем лучше. Откуда и почему возникло это ощущение, он не знал. Однако доро́гой в самые неожиданные моменты, сжимая сердце смертельным холодом, приходило: неужели судьба в конце концов подстерегла? Он — жертва и сам идет навстречу опасности, — лягушка в пасть ужа? Но тут же в глубине души просекалась искра, начинал активно действовать тот скрытый заряд: не-ет, еще посмотрим, поглядим еще!..

«Виллис» он предусмотрительно остановил не на проезжей части перед каменным двухэтажным особняком, в котором помещалось областное управление, а за углом, в переулке, и, пожалуй, не ответил бы, почему так поступил, на что рассчитывал, лишь подумал: «Спросят — ответ простой: чтоб не мозолил глаза». В подъезд по мраморным стершимся ступеням купеческого особняка входил с папкой в руке, — входил чуточку возбужденный, но и сжатый, будто взведенная пружина, готов был ко всему, к любым неожиданностям.

В приемной Потапова сидела секретарь, сухая и бледная старушка со строгим зачесом волос, с крупноватым мужским носом — Елена Германовна, «бессолнечное растение», как звали ее за глаза, партийная, работавшая в управлении лет двадцать. Новосельцев кивнул ей, поинтересовался: есть ли Потапов?

— Товарищ Новосельцев! — она остро прищурилась, встала. — Доложу.

По поведению всезнающих вездесущих секретарш нередко можно о многом догадаться — как тебя встретят, что ждет там, за дверью кабинета, и Новосельцев по профессиональной привычке проследил за Еленой Германовной, однако ничто не насторожило его, не вызвало беспокойства: старушка сделала все сдержанно-спокойно, казалось, равнодушно, и у Новосельцева даже та пружина внутри подослабла: обойдется? У страха глаза велики?..

Потапову, нагнувшемуся над столом, сотрудник представлял какие-то бумаги — Новосельцеву бросилась в глаза круглая четкая плешина, редкие светлые волосы приглаженно сбегали с нее, будто с вершины. Потапов не подал руки, не поздоровался после того как Новосельцев в кителе, без шапки — шапку и шинель снял в передней, — вытянувшись, доложил о прибытии, он лишь сказал спокойно: «Садитесь». То ли это был тактический прием, сделано сознательно, то ли начальник управления, занятый докладом, не хотел отрываться от дела, — Новосельцев терялся в догадках, садясь на стул. Однако Потапов пророкотал, обрывая сотрудника, который лишь успел сказать: «А вот еще, товарищ начальник…»

— Ладно, ладно! Потом… — И лениво взмахнул над столом тяжелой рукой.

Пока сотрудник собирал документы в папку, Потапов молчал, после поднял взгляд на Новосельцева, бледно, без эмоций, сказал:

— Ну, с прибытием… — Глядел прямо, не отводя глаз, но без интереса, без живинки, как отметил Новосельцев, — начупр, возможно, думал о чем-то занимавшем его до прихода Новосельцева, от чего не мог еще отвлечься, но в следующий миг шевельнул литой большой головой, с рокотом набрал силу: — Это хорошо, что сами явились!

Молча кивнув, сотрудник прошел на выход, и, видно, окончательно освобождаясь от владевшего им чувства, Потапов откинулся крутыми боксерскими плечами на спинку стула, сощурился — льдистой синью сверкнули в узких прорезях яблоки глаз.

— Та-ак!.. Считаем: враг — простофиля, Иванушка-дурачок? Его не интересует, как добываем свинец? Добываем и — ладно, так?

Новосельцев молчал, еще не улавливая, куда гнул начупр, и тот, словно бы передумав, стоит ли вести так разговор, после паузы сказал просто:

— Отчет привезли? Вот сдадите его после Кирьянкину, в общую часть, — изучим! — кивнул на дверь, давая понять, что Кирьянкин только что был здесь. — А объяснения выкладывайте, послушаю! Интересно, до каких глубокомысленных выводов, оправдывающих тишь и гладь, дошли! — Он нажал сбоку стола кнопку, и тотчас старушка секретарь неслышно вошла. Новосельцев не видел ее, но чувствовал — она позади. — Степичева пригласите, — сказал Потапов мимо Новосельцева. — Пусть послушает: ваш направленец, посмотрим, согласен ли?

— Какие выводы, товарищ начальник… — начал Новосельцев, стараясь изобразить непонимание, даже смирение. — Просто реально так складывается…

— Реально! — мрачновато протянул Потапов и, увидев вошедшего Степичева, оживляясь, сказал: — Вот послушайте! В Свинцовогорске тишь да гладь. — От напряжения начупр чуть взбагровел, крупное лицо налилось резкостью. Черта эта была известна сотрудникам: Потапов, случалось, вспыхивал легко, будто спирт от спички, но «гроза», отшумев, схлынув, уходила так же скоро.

Степичев оставался спокойным, даже равнодушным — темно-смуглое нестарое лицо, с заметной проседью волосы, подбородок прочный, упрямый. Что-то таинственно-опасное крылось во всегдашнем молчаливом поведении начотдела, недаром в управлении шутили: «Скорее Иртыш вспять пойдет, чем дождаться слова от Степичева». Поговаривали: Степичев поднимался по лесенке высоко, но где-то споткнулся, — прислали сюда, в Усть-Меднокаменск.

Вспышке начупра, и верно, хватило всего нескольких секунд: подобрался в кресле, сел спокойнее, багровость схлынула, ровно ее и не было, взглянул еще колюче, хотя уже без раздражения.

— Ну, валяйте! Объясняйте!

Выдержав паузу, точно бы давая понять, что гнев начальства достиг цели, Новосельцев вздохнул:

— Говорил, что реально складывается…

— Реально! — вдруг снова возразил Потапов, но спокойнее, и повернул голову к Степичеву. — А у нас есть сведения: интересуются, как добывается свинец, сколько. И нельзя ли совершить диверсию… Так?

Степичев кивнул утвердительно — рассыпавшиеся на стороны жесткие волосы взмахнулись двумя крыльями.

— Поднимал дела ваши, предвоенные… Любо-дорого! Работали, контру обезвреживали. Н-да… — словно бы подвел итог Потапов, замкнулся; тишина как-то сразу угнездилась в строгом кабинете, и Новосельцев вдруг с тонким звоном, вступившим в уши, ощутил удушливость, будто его зажали в узкой, тесной клетке; спазм пресек дыхание, и он испугался: галлюцинации? Или чувствуешь опасность, ловушку в поведении Потапова, Степичева? А может, и верно: пуганая ворона каждого куста страшится? В конце концов ругнул себя, беря в руки, взглянул на Потапова, боковым зрением отметил и Степичева. Сидели оба спокойно, даже показалось — естественное огорчение отражалось на лицах обоих: боксерские крутые плечи Потапова, обтянутые коверкотовой гимнастеркой, расслабленно опущены, светловатые стрельчатые брови супятся; Степичев больше закаменел, лицо — равнодушное. У Новосельцева отлегло от сердца — вроде бы не заметили его испуга, и он, подбирая слова и выражения, стал пояснять, что и как делается…

Показалось, что он уже долго говорил, подумал, что пора завершаться, иначе прервут, ему и пришла мысль, козырная, как он оценил; и, смело взглянув на Потапова, потер пальцами словно бы внезапно зачесавшийся шрам — ничего, трусить тоже ни к чему! — сказал:

— Заключая, товарищ начальник управления, хочу подчеркнуть: горотдел максимально прилагает усилия. Вот и думаю: не та среда, не та питательная почва для контры в Свинцовогорске… — У Новосельцева от напряжения льдисто налились глаза, он весь поджался, отметил пристальный и вроде даже потеплевший взгляд Степичева и, будто смущаясь этого своего непрошеного проявления, обмякая, добавил: — Да вы сами подтвердили: хорошо расчищали перед войной, повыдрали корчи, пни…

— Ладно порохом-то вспыхивать! — перебил Потапов, явно стремясь к благодушному разрешению конфликта, и Новосельцев порадовался, что удалось высечь у себя эту вспышку. — Ишь, горяч! Иноходец прямо! — продолжал Потапов, щурясь и повернувшись к Степичеву. — Но проколы-то были тогда, и палки перегибали… Все было! Так что объективности ради неплохо бы помнить, а? Кстати, успели проинформировать горотдел о полученной шифровке из наркомата?

— Сегодня разослали письменные указания об этой птице… Нацелены люди, товарищ начальник, изучить историю вопроса. Уже есть кое-что, материалы, документы. Обнаружена газета «Патриот Отечества» с любопытной хроникой о расстреле дезертиров в армии Колчака…

— Ну, это после… — остановил Потапов и положил руки на кромку стола, сказал: — С докладом, Новосельцев, разберемся, устные ваши объяснения тоже примем к сведению… — И вдруг подался всем корпусом вперед, остро, не мигая, уставился, холодновато-перламутровыми переливами отыграли глаза. Почудилось: сжатая, будто для прыжка, поза — Потапов сейчас встанет, так же спокойно скажет: «Вы арестованы». Словно бы кто-то стянул нервы в один узел, и у Новосельцева мелькнуло: «Тогда два выстрела — и в окно, а там что будет…» Но переливы в глазах Потапова улеглись, и он спросил: — А чего ж молчите — о Злоказовой ни звука? Приехала — и ладно? Может оказаться интересным! Или еще ничего не знает начальник горотдела?

Трудно, одеревенелым языком Новосельцев еле повернул во рту:

— Знаю… Вчера Шестопалов беседовал. Подключился и сам. Интересного мало — не человек она… Эпилепсия. Падучая…

— Ты чего это? Вдруг — бледен? Заболел? — участливо спросил Потапов.

— Озноб чувствую… — нашелся Новосельцев. — Дорога, наверное, будь неладна, — прохватило.

— Так в поликлинику давай!

— Домой поеду, товарищ начальник, дома и стены… известно!

Зазвонил телефон, и Потапов снял трубку с высокой вилки, сказав «да», выслушал кого-то, после, подняв взгляд на Степичева, не прикрывая микрофона, произнес:

— Иди, ждут.

Когда Степичев вышел из кабинета, начальник управления слушал еще недолго, склонив крупную голову, уставившись в стол с брезгливым выражением, будто видел на нем, не заваленном бумагами, что-то такое, что было ему неприятно, однако отвести глаза не мог; наконец сказал» пересиливая ту, верно, внезапно свалившуюся неприятность:

— Ладно, включайте в сводку по инфаго… Все! — И кинул трубку на звякнувшую вилку.

Для Новосельцева, пока вышел Степичев, а Потапов говорил по телефону, эти минуты ровно бы явились небесной благодатью: успел все же собраться, и теперь, когда начупр, кончив говорить, уставился на него каким-то отсутствующим взглядом, оставаясь еще под впечатлением от телефонного разговора, — да, теперь Новосельцев был опять сдержан, собран, подумав, что судьба все же благосклонна к нему, не отвернулась окончательно, а у тебя уже взыграли нервишки, думал уже: два выстрела из «ТТ» — и в окно… «Что ж, держать надо себя в узде, в железном кулаке! Слабость тебе противопоказана, даже в малом». И все же занозой засело в нем упоминание Степичева о газете «Патриот Отечества», о расстреле дезертиров. Что знают? Реально или так — эмоции? Полковник Лежневский — аккуратист, наверняка расчистил все, не оставил зацепки. А то, что его расстреливали, — это известно, он не скрывает, в деле его, Новосельцева, значится. И однако пробный шар неплохо бы пустить: откуда и какой ветер дует?

— Что ж, Новосельцев, — освобождаясь от раздумья, качнулся в кресле начупр, — давайте к Кирьянкину и — домой! Лечитесь. Позвоним, а надо будет — вызовем.

Уже встав и почувствовав — Потапов утратил к нему интерес, должно быть, что-то новое его беспокоило теперь, возникло в связи со звонком, Новосельцев, как в наитии, понял: подбросить именно сейчас этот пробный шар, прикинуться наивным, несмышленышем, авось сработает, а нет, значит, и суда нет.

— Товарищ начальник, Степичев сказал о колчаковской газете «Патриот Отечества», о расстреле дезертиров… Что все значит? Мог бы не спрашивать, но, знаете, имею отношение. Отметина вот — по гроб благодетелей не забуду… — притушенно, стараясь, чтоб вышло искренне, проговорил Новосельцев. — Или о чем-то другом речь? Другой случай?

Долгим и будто даже сочувствующим взглядом смерил его Потапов.

— Случай тот… — ответил он и, положив руки на стол, как бы опираясь ими, встал, помедлил. Новосельцев уловил секундное колебание начупра, словно он решал, говорить или нет. — Как раз тот!.. — активнее повторил Потапов. — Стало известно, что сын пароходчика Злоказова жив и скрывается у нас. Оставлен с дальним прицелом. Обнаружилось это после смерти одного из столпов колчаковской контрразведки Лежневского. Так что понимаете — ситуация… В этой связи появление Вероники Злоказовой в области, в вашем Свинцовогорске может оказаться не случайным… Понимаете?

— Понимаю, — преодолевая в мгновение стянувшую рот вязкость, выдавил Новосельцев. — Возьмем под наблюдение, глаз не будем спускать.

Он говорил то, что следовало в этой ситуации, что диктовалось чудовищной новостью, сознание же его, воспалившееся, будто рана, стучало тупо, метрономом: «Нету, нету! Лежневского нету… Дурак старый! Может, все уже открыли, знают? Не мог концы в могилу…»

— Ну, об этом еще впереди разговор, — прервал Потапов. — Давайте! Пока.

Сдав отчет под расписку, не задерживаясь больше ни в одном отделе, Новосельцев покинул управление, в проулке сел в машину, выбирая окраинные малолюдные улицы, помчался на выезд из города: у него окончательно созрел план.

Город выглядел опустело-печальным, особенно на окраине, застроенной частными домами под черепицей и железом, с глухими заборами, — дома казались нежилыми, заброшенными. Мелькали в уличных порядках казахские саманки — приземистые, плоскокрышие, с глазницами-квадратиками; за глиняными, иссеченными ветрами и дождем заборами на звук машины простуженно тявкали лохматые волкодавы, кобели с обрубленными ушами. Наклонясь низко к баранке, вдавливая ногой до предела акселератор, как бы вбивая машину в знобкий ветер, свистящий под брезентом «виллиса», со злой, захлестнувшей тоской Новосельцев подумал, что заброшенность, печальная пустота улиц и домов только кажущиеся — дома и город жили своей жизнью, особым ритмом, какие навязала война. Он знал: люди, населявшие их, когда-то жили мирно, работали, женились, рожали детей, теперь же мужчины бились на фронтах, по всей замкнутой цепи — ему подумать было страшно: от Рыбачьего полуострова до Дона держали оборону, шли в атаки, падали и поднимались; другие — женщины, подростки — спускались в шахты, становились к станкам, к ватержакетам, плавили свинец, брали сверхобязательства, сутками не покидали рабочие места.

Странные люди, служащие эфемерной призрачной формуле «все наше, общее!». Он не мог, не хотел их понять, их логику, закономерности чуждой ему жизни. Тогда, в далекие годы «смуты», свергнув царя, они открывали фронт немцам, орали: «Долой войну!», после с неведомым фанатизмом бились за мифические Советы, теперь вот насмерть, вопреки всякой логике, законам войны, какие он, Новосельцев-Злоказов, штудировал в кадетском училище, стояли против лавинной силы третьего рейха. Но ничего, ничего! Я их не понимаю — ладно! Но… они-то поймут, придет еще время… Придет!

Сейчас в крутой ярости, перекипавшей в нем, он ненавидел все: улицы, по которым ехал, притихлые дома, свою судьбу, давшую все же трещину, Лежневского, старого дурака, не сумевшего унести с собой в могилу их тайну; Веронику, сестру, объявившуюся живым трупом, не сгнившую в том большевистском лагере и теперь, верно не по воле своей, играющую роль подсадной утки, — ненависть эта легла такой огромной глыбой на душу, что он не мог дышать, лишь сглатывал по-рыбьи завихрившиеся в машине ледяные струи.

Когда «виллис» вырвался на крутой берег, Новосельцеву открылось: Иртыш, изогнув русло острым коленом, дымился, точно бы толща черной обугленной воды, наперекор всем законам, невидимо тлела. Вырываясь из горной теснины через узкую каменную горловину, Иртыш набирал свирепую буйную силу, катил со зловещим утробным гулом волны и здесь, в этом узком теснинном проеме, был не подвластен законам зимы: не замерзал и словно бы открытым, задымленным оком взирал на низкое, мрачное, подкуренное копотью небо. Тяжелые, клубистые, с синюшным отливом тучи, наползавшие со стороны лысой, одетой в камень Змеиной горы, предвещали то ли поздний снег, то ли ранний дождь, темные отсветы ложились угольной чернью на воду.

Город остался позади, дорога, закругляясь, подступала к уступистому взгорку Змеиной горы, теснилась к скалистому обрыву, у подножья которого, вскипая тугими бурунами, билась вода; мокрые отшлифованные камни сверху заледенели, свисали слюдяные шапки и сосульки. Вскоре взгорбие горы стеснило дорогу, отжав ее почти к самому обрыву, и Новосельцев, сказав мысленно «стоп», затормозил машину, не выключая двигателя, тяжеловато вылез и огляделся. Было пустынно и дико. Внизу за разливом реки, за плотными, заснеженными зарослями чернотала на плоскогорье, ровным столом поднявшемся над берегом, в пасмурной размытости лежал поселок Аблакетка: в беспорядке разбросаны саманные избушки, справа, в стороне от них, печально громоздились развалины, верно, абайского жилья. Змеиная гора отсюда, от подножья, показалась теперь суровой, вонзавшейся в низкое небо, острый зуб вершины вспарывал надвигавшиеся тучи, и Новосельцев с внезапной жалостью, коснувшейся души, почувствовал одиночество, заброшенность и ненужность свою. Но тотчас, оборвав себя, принялся выгружать из машины на тесную обочину мешок, ружье, припасы. Делая все торопливо, точно его могли застать за этим делом, могли помешать здесь, в безлюдье, на пустынном и неуютном берегу Иртыша, реки, которая с детства была притягательной силой, надеждой и в мечтах рисовалась своей, собственной, которую бороздят белые пароходы и баржи — его, Злоказова… То была живая нетленная нить, связывавшая, как он думал, его нынешнее существование, нынешнее тайное бытие со светлым прошлым и с будущим — туманным, щемяще-желанным и неодолимым, не вытравившимся за долгие годы. И вновь он подумал, что все эти годы его — это лишь замысловатые, порою фантастически сложные переплетения затяжного сна; вот оборвется, кончится сон, и все встанет на свои места.

Но сон, как ни силился Новосельцев вырваться из его плена, его цепких тисков, не обрывался.

Теперь, выгрузив все из машины, он озирался вокруг, оглядывал пустынное и дикое место, словно в торопливости и суете хотел проститься со всем; давящая тоскливость, жалость не отпускали. Чтобы разом пресечь их, он круто обернулся, суматошливо заторопился: сел за руль, сдал «виллис» задом, впритык к каменной скале, вывернув руль строго на откос берега, дал газу и, думая лишь о том, чтоб не упасть на гранитную твердь, скользнул боком с сиденья в сторону.

Раз-другой подпрыгнув на замшелых увалах, «виллис» на мгновенье завис передними колесами в воздухе и в следующий миг рухнул отвесно — через секунду сквозь гул воды донесся всплеск, тупой удар.

Степичев остановился, не доходя до стола Потапова.

— Есть что-нибудь новое о Новосельцеве?

— Ничего серьезного, товарищ начальник. Искореженный «виллис» вынесло за три километра — комок спрессованного железа. Да еще обнаружены клочки обмундирования, похоже, что Новосельцев в таком был в тот день в управлении.

— И что же, считаете — трагический случай?

— Возможно. Пока для другого нет явных данных.

— А как вы, Василий Павлович, оцениваете вашу же находку? — И Потапов, подняв грузноватое, неторопкое тело, прошел к сейфу, погремел ключом и, вернувшись, на ходу раскрывая коричневые корочки папки, подал майору ее, ткнул пальцем.

— Читайте! Хочу на слух оценить…

В папке знакомая пожелтевшая газетная страничка — Степичев знал, что ее передали начальнику управления, сам распорядился; и теперь, не понимая замысла начальника, взглянул на Потапова — тот растерянно улыбался.

— Да, да, читайте вслух! — повторил мягко.

— Хроника газеты «Патриот Отечества»: «…Вчера, 17 дня, октября месяца, перед строем казачьего Нижнетагильского батальона расстреляны дезертиры — шесть рядовых, два унтер-офицера, большевистский лазутчик мещанин Сергей Новосельцев.

На приеме, устроенном городским обществом спасения Отечества в честь Его Превосходительства адмирала Колчака, имевшем место быть в дворянском собрании на Никольской, господин Верховный Глава России выступил с яркой речью, выслушанной с большим вниманием и почтением. На запрос действительного советника г-на Снитковского Его Превосходительство с горечью и болью говорил об участившихся случаях позорного явления, недостойного защитников России, заявил, что, как ни прискорбно для его сознания, однако он отдал приказ, по которому дезертиры подлежат расстрелу на месте.

Одновременно, с присущей ему государственной мудростью и сострадательностью, Его Превосходительство соблаговолил напомнить о надлежащем, согласно международным правовым нормам, обращении с заблудшими, подпавшими под злостную агитацию большевиков, — о так называемых красноармейцах, сдающихся на милость доблестной Русской армии…»

Майор перестал читать, смотрел на статью, будто хотел что-то увидеть там, за печатным шрифтом. Шевельнувшись у стола, щурясь, не торопя Степичева, Потапов тоже молчал, однако, продолжая не спускать взгляда, раздумчиво спросил:

— Что скажете теперь, Василий Павлович?

— Н-да, двадцатый год, — отозвался майор, не отрываясь от желтой, истлевшей газетки. — Или расстрел инспирирован ради этого человека, а после ему сделали пластическую операцию лица, либо… — И майор повел рукой, близоруко, даже опасливо взглянул из-под очков.

— А говорят, двустволку взял, припасы — пороху, дроби, полушубок. Что это значит?

— Ну, это могло быть и просто: заскочить думал на заимку, пострелять рябчиков, косачей… Водилась такая слабость за Новосельцевым.

— Н-да, Василий Павлович… А целый ящик припасов — тоже для одной охоты?

— Как говорится, загадка!

— Вот именно! — Потапов шумно поднялся, взял папку, пшеничные брови взгромоздились на лоб. — Продолжайте работу! Задача — снять это «либо», ответ нужен однозначный.

### ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

##### 1

Уже неделю Петр Кузьмич лежал дома, вставал с трудом — и то лишь по крайней нужде.

Апрель затевался квелым, слякотным; солнце не показывалось, с Ивановых белков на город сползала мозглая и холодная пелена, окутывала притихлые в военной печали и сиротстве, мокрые, облупившиеся, давно не ремонтированные, не беленные дома — нечем, да и недосуг было их обихаживать, — и сырой, удушливый, настоянный, на копоти, на серных выбросах вздымавшихся к небу труб свинцового завода воздух был тяжелым, ожигал грудь, и Петру Кузьмичу стало совсем худо: выходило, что месячная лежка в больнице оборачивалась впустую, пшиком. Там, в глуби груди, при коротких, не облегчавших и в малости вдохах клокотало, хрипело, точно в прохудившихся, истлевших кузнечных мехах, — воздуху недоставало. Короткими рывками он силился вобрать, протолкнуть поглубже желанный воздух, однако, влажно-загустевший, едкий, он лишь слабо растекался где-то поверху, и в одышливости, покусывая пергаментно-сохлые, бесчувственные губы, Петр Кузьмич заходился в кашле, тужился, напрягаясь исхудалым телом, и жиденькая нездоровая сукровичность тлела на щеках, запалых, щетинистых, в маковых крапинах въевшейся рудной пыли.

В последнее время, до того как слечь, он являлся в забой через пень колоду: прихварывал, сдавал и заметно тощал, что не скрывалось от людей. И когда, случалось, кто-то ненароком иль по недомыслию ронял вопрос — чё это в худобу вдарился? — старый бергал ощетинивался, отсекал:

— Завсегда такой! Да ить у меня, что у козла, весь жир внутрях, — пытался он уже после, отмягчев, отшутиться, но улыбка выходила явно деланной, похоже даже, вымученной, — умные и мягкие от природы, с золотистой искоркой глаза под кудлатой перекруткой просяно-рыжеватых, подтемневших с возрастом бровей взглядывали на такого чрезмерно настырного с болевой укоризной и виновато.

Он лежал в затененной, сумеречной горнице высоко на подушках, которые по нескольку раз в день взбивала Евдокия Павловна, поднимая его, ласково приговаривая над ним, будто над малым дитем, и он в кроткой успокоительности слушал ее певучий, с грудными подголосками тембр, и это были, пожалуй, теперь единственно светлые и добрые минуты, — забывал о горьких и тягостных раздумьях. Вернее, он уже не раздумывал, чувствовал чаще, что его просто обступали, теснили разные ощущения, переплетавшиеся порой, исключавшие друг друга; скорей складывались в одно общее сложное ощущение, в котором он как бы растворялся, плавал, и оно было чаще гнетущим, безрадостным, и под рубахой, под ослабевшими лопатками гнездилась застойная противная мокрядь.

В тягучей смутности, будто память затягивало той же молочной кисеей, что висела за окном, приходило давнее, далекое: они, четверо, в степи, голодные, изнемогшие, брели и падали, после саманная развалюха, куда доползли поодиночке и поняли — все, конец, идти некуда, шага, ползка больше не сделают… Эх, студентик! Нервничал, куда-то порывался, уговаривал идти, запально твердил: «Не может, не может, чтоб смерть! Чтоб так погибнуть!..» Потом засуетился: «Пойду! Людей найду… Спасут, спасут нас!..» Весь трясся, говорил вроде по-человечески, а глаза полыхали лютостью, рваный шрам перекашивал небритое лицо, куржавело белел. Тиф?.. Сибирка приключилась? И тогда-то из сырой саманной сумеречи кто-то тихо прохрипел: «Конники…» «Где? Где?!» — запально давясь словами и одышкой, вставая на четвереньки в грязи, замешенной старой соломой, заторопился студент, неверно встав и перебирая руками по щербато-шершавой стене, подвигался к зубчатому пролому. Петру Кузьмичу показалось, что он крикнул громко, резко: «Назад, паря! Беляки могут…», однако голос его чуть всплеснулся. «Нет, нет, нет… — скороговоркой повторял тот и, шагнув в проем через обломки саманных кирпичей, сорвал с головы шлем, взмахнул им: — Сюда! Сюда-а-а-ааа!..»

Они просто лежали, ожидая в онемелости свою судьбу. У них не было выбора, у них не было оружия, и они ждали: их сейчас постреляют, как рябчиков. Случилось же чудо: подскакавшие конники оказались красным разъездом.

Вторгалось более позднее, хотя память подзатерла, притушила остроту: самое горькое и нелепое в его жизни, чего он, Петр Кузьмич, не любил касаться, вспоминать даже наедине с собой. В сердитости отмахивался, подавлял как крамолу, к которой будто бы и верно был причастен, имел прямое отношение.

Тогда на Соколинском случились обвалы; позднее, когда расчистили завалы, извлекли несколько раздавленных трупов — он знал всех до единого, и не только знал, чуть сам не разделил их участь, не оказался там же, под обрушившейся породой. Второй раз в его жизни явилось чудо: он ушел из того забоя — его вызывал начальник участка держать совет. Рудник на основных забоях «хромал», не выполнял план месяцами, и тогда-то и было принято решение в нарушение горных законов начать разработку нижних горизонтов, богатых содержанием свинца в руде. «Догадались!» — ворчал Петр Кузьмич, оставаясь с бригадой на прежнем горизонте. Богатую руду выбирали торопливо, в креплении, да и в другой технологии допускали нарушения — это-то и сказал Петр Кузьмич начальнику участка, предложив остановить проходку, произвести маркшейдерские расчеты, усилить крепеж.

Возвращаясь, он не дошел до забоя, к бригаде: под ногами его, в пустом и затемненном штреке, по которому шел, вдруг рванулась неведомо куда земля, Петра Кузьмича тряхнуло, и от неожиданности он еле удержался на ногах, еле сохранил равновесие; и в еще не осознанном предчувствии остановился, в уши его вплыл перекатный, глухо-ворчливый гул. Обвал! И вместе с этим ожегшим сознание выводом Петр Кузьмич сначала кинулся назад, туда, где только что был, но уже через несколько шагов понял: там ему нечего делать, бросился в свой забой, к бригаде. А она, бригада, — бежала навстречу, и встретились, и жердеподобный, тогда еще молодой подкидчик Макар Рожков облапил: «Кузьмич, жив!»

Направились к обвалу: сначала попали в пыль, густую, вставшую стеной — свет карбидных ламп не пробивал ее и на метр, — после под ноги им будто кто-то высыпал первые осколки породы, дальше порода забила проход; мимо промчалась аллюром команда спасателей.

Все последующие дни он являлся на смену в подавленном состоянии, проходил, будто сквозь строй, мимо баб с детишками, каждый день с утра толпившихся у ворот рудника: одни закаменели в немоте, другие тихо плакали, утирая концами платков слезы, третьи поскуливали тоскливо, с подвывом, выворачивая душу, и он, проходя, весь сжимался, ровно был повинен в случившемся на руднике.

…К начальнику рудника Сиразутдинову его вызвали в то утро из бытовки — он только начал, сидя на деревянном диване у своего шкафчика, переодеваться в спецовку, как кто-то, открыв дверь, зычно крикнул, что его, Косачева, вызывают в контору рудника. В том кручинном, не вытравлявшемся состоянии не подумал даже, зачем этот вызов, повесил обратно в шкафчик спецовку, стал пробираться к выходу. Макар, уже одевшийся, прошуршал жестяно брезентовкой, выпрямился, когда мимо проходил бригадир: «В забое, Кузьмич, ждем». Не предполагая, что выйдет по-другому, он просто, как само собой разумеющееся — его не задержат, враз и вернется, — обронил в ответ: «Да, начинайте-от там».

В кабинете начальника рудника царила угнетенная тишина, когда он остановился у порожка, чутьем оценив, что хорошего ждать нечего. Еще не старый, жгуче-чернявый и нервный Сиразутдинов сидел не прямо за столом, а как-то отодвинувшись от него, точно бы давал понять, что он ни при чем, что все происходящее идет не от него, что он в кабинете вроде бы еще сидит, но роли никакой не играет. Вторым оказался Новосельцев — у Петра Кузьмича тоскливым щемлением отозвалось под ложечкой, знал: уже шло следствие… Новосельцев в гимнастерке, затянутой ремнем, в фуражке, которую не снял, опирался локтями о кромку стола прочно, основательно; строгость, жесткость не сошли с лица, не дрогнул шрам, когда бурщик поздоровался, лишь чуть приметно кивнул. Тоже не ответив, с мелькнувшей болезненной гримасой на лице, Сиразутдинов повел угнутой головой в сторону, словно ему было не по себе и он предпочел бы не быть сейчас здесь, но вынужден быть, вынужден оставаться.

Строго поднявшись со стула, Новосельцев коротко взглянул на Петра Кузьмича, будто хотел уловить, как воспримет его слова, сказал с безапелляционной интонацией:

— Поедете со мной, Косачев.

Где-то возникший звон растекся по жилам, тотчас притупив чувства, приглушив звуки, закупорил уши, и Петр Кузьмич делал дальше все механически, повернулся в дверь, пошел за Новосельцевым. В той же притупленности сел в машину, стоявшую за углом конторы. До самого горотдела молчали: Новосельцев ни о чем не спрашивал, сидя на заднем сиденье, а Петр Кузьмич впереди, с шофером рядом, равнодушно, тупо скользил взглядом по мрачной в осенней распутице улочке, по текучей жиже разбитой дороги, по которой вихляла машина, и слышал лишь пустоту — ни мыслей, ни желаний.

В горотделе, в коридоре, где у столика при входе вытянулся перед Новосельцевым дежурный, бурщику вдруг в острой боли пришло: а ведь его в каталажку упекут; и тотчас в лихорадочном поиске — за что, почему? — шел по коридору за Новосельцевым, который впереди чеканил шаг.

В кабинете, небрежно ткнув рукой на стул, — мол, садитесь, — тот прошел за стол и не садясь, тяжело, явно настраиваясь, смотрел налитым колючим взглядом на Петра Кузьмича; медленно достал из кобуры пистолет, положил его на стол — вороненая сталь отливала дымчатой изморозью. Шрам на лице потянуло, и левый глаз Новосельцева сощурился до тонкой, ножевой щели.

— Ну вот, Косачев, давайте начистоту!

— Не пойму, чё-от, — отозвался Петр Кузьмич, подняв глаза и прямо глядя на Новосельцева; кепку, стиснув, держал на коленях.

— Не поймешь? — Холодная усмешка скользнула в правом раскрытом глазу, и Новосельцев сунул ладони за ремень. — Как готовили обвалы на «Соколинском»? Теперь, надеюсь, понятно?

Смех непроизвольно колыхнулся у Петра Кузьмича, но он сломил его, не дал выплеснуться: нелепо, неуместно было бы смеяться при такой ситуации, однако Новосельцев, пожалуй, заметил веселую тень, скользнувшую и спрятавшуюся в глубоких прорезях лица бурщика, от раскрыльев широковатого носа к подбородку.

— Смеяться рано! — отрезал Новосельцев, все так же не спуская остро-холодного взгляда.

Петр Кузьмич ощутил, как ртутно-густая волна поднялась откуда-то из глубины; от сухости запершило в горле, и, не чувствуя, что тон его резок, сказал:

— А ты, Новосельцев, спрячь игрушку-от! Не пужай! Тогда и поговорим.

Подобие ухмылки тронуло шрам Новосельцева, однако выражение глаз оставалось прежним — жесткость застыла.

— Нервишки не держат? Жидки… — Он потянулся к пистолету, убрал в кобуру, недобро проронил: — Ну да ладно, авось все впереди. С врагами у нас разговор короткий.

— С врагами и разговаривай…

— Дураков, Косачев, ищешь? — налил тяжестью голос Новосельцев, опять засовывая за ремень руки, сделал два коротких шага у стола. — Дураков, а? Пришел к начальнику участка и ушел от него — тютелька в тютельку! А там в это время взрыв? И живехонек, невредим! А другие — в облаве. Случайность, мол! Но мы-то знаем: у врагов всегда случайности, и сами они — паиньки. Та же песня, а?

— Дык какой я-от враг? Смешно, Новосельцев! Не с того конца ищешь…

— Значит, решил молчать? — Новосельцев накалялся, входил в роль, вскрасневшись лицом, только иззубрины шрама, проступив отчетливо, отливали известковой белизной. — Предателям, двурушникам никакие уловки не помогут, на то и карающий меч народа, и мы его опустим безжалостно… Ну!

— А ты не понукай, не запрег. И врагом да предателем не чести! Я за нее, Советскую власть, воевал, и ты тако знашь, Новосельцев! Память-от, поди, не отшибло?

Будто ужалили Новосельцева, теряя самообладание, рявкнул:

— Молчать! — Но, верно, поняв, что сорвался, вновь прошагал вдоль стола, гулко отстукивая сапогами, остановился. — Помню я или не помню… Разжалобить — тоже прием! Не выйдет! На то и враги, чтоб менять личину: сегодня они за Советскую власть, завтра — против. Завтра смертельные ее враги. И враги временно бывают на красных баррикадах.

«Вона как заговорил-то, студент!» — холодком отдалось у Петра Кузьмича, и тотчас мелькнула внезапная и крутая мысль — встать и уйти.

— Ну, дык так, — поднялся он со стула. — Токо мне не с руки больше толковать!

И, надвинув кепку, шагнул к двери. Новосельцев секунду был в оторопи, ошеломленный неожиданным его поступком, но в следующий момент взорвался:

— Назад! — Ив нервной торопливости зашарил по боку, а левой рукой давил на краю стола кнопку, не спуская глаз с остановившегося Петра Кузьмича, врастяжку бросал: — Не-ет, легко решил! Еще заговоришь! Скажешь и о себе и о компаньонах! Ишь, пошел! Не туда, видите ли, попал!.. Не-ет… — В дверях встал тот самый дежурный, что сидел у входа, невысокий, весь в ремнях, и Новосельцев выпрямился в струну: — Чистов, в камеру!

В пустой и полутемной одиночке с маленьким, под потолком, зарешеченным окном-квадратиком и табуреткой, прибитой к полу, Петр Кузьмич просидел до вечера, думая, что все, выходит, серьезнее, упек его Новосельцев, студент, ни за понюх табаку. И ни дома, ни в бригаде ничего не знают. Засов загромыхал, когда за окошком фиолетово сгустился вечер, и Чистов, плотно заперев проем двери, тускло сказал:

— Давай выходи! — И видя, что Косачев мешкал, должно быть, не сознавая еще, чего от него хотят, построжел: — Домой, говорю, иди.

В торопливости, уже по темному, грязными проулками добираясь домой, Петр Кузьмич терялся в догадках: что случилось, как все неожиданно повернулось? И не понимал, не находил маломальского ответа. Откуда ему было знать, какие душевные движения владели Новосельцевым тогда, в восемнадцатом году, в той саманной развалюхе-сарае, Новосельцевым — студентом, и теперь, почти двадцать лет спустя, — начальником горотдела НКВД? Нет, не мог он предположить, что тогда, вылезая из развалин навстречу разъезду, Новосельцев играл в беспроигрышную игру: если красные, то все оставалось в силе, складывалось по плану, а если белые, он бы открылся, кто есть, — не погибать же ему было бесславно.

Не знал Петр Кузьмич, что и теперь душевные движения Новосельцева не были случайными: он и теперь играл, как ему казалось, в беспроигрышную игру — мало ли как еще повернется с ним судьба, а тут рядом живой свидетель — бежали вместе из белого плена, блукали в степи, не сбросить со счетов — факт! А где те другие — полковник Лежневский и иже с ним, — поди найди их в случае чего! А ему и о прикрытии думать. Все должно быть предусмотрено, заблокировано, комариному носу не просунуться. А то, что он подержал Косачева, припугнул, не беда, в его же, Новосельцева, актив зачтется: бдителен, принципиален — своего товарища, с кем бежал из поезда, с кем вместе чуть не погиб, — не пощадил, взял, когда пало подозрение. Но и разобрался, отпустил — тоже козырь в его пользу, да и Косачев, в случае чего, как свидетель копытами будет рыть землю за него, благодетеля…

##### 2

Приходили, отвальной каменной глыбой придавливали мысли о сыне — тотчас становилось удушливее, сердце в неверном рывке сбивало ритм и словно бы исчезало, растекалось: ударов не было слышно.

Первенец. Сын, Савка, Савелий… Вот кто нужен был ему сейчас рядом, мог стать его духовной опорой, да, знать, не судьба, не как у всех добрых людей получилось-вышло.

И родился Савка не обычно, а в дороге. Тогда они собрались наконец в дальний путь, в гости к дружку Федору Макарычеву, в Нарымское на масленую. Собрались, хотя Евдокия Павловна была на сносях, однако надеялись — неделю стерпится, успеют обернуться из гостей, разродится дома, в Свинцовогорске. Но вышло по поговорке — человек предполагает, а бог располагает, хотя ни в каких святых и господнее бытие Петр Кузьмич не верил, не испытывал к тому влечения. Роды застали их на обратном пути, схватки у Евдокии Павловны начались, когда в розвальнях подъезжали к закуржавелой деревне Секисавке, — заколотилась вдруг под рыжей собачьей дохой, какой была укрыта для тепла, застонала: «Ой, Петр, кажись, пришло»… Делать было нечего, и Петр Кузьмич, охолонувший, погнал не больно резвого мерина к деревне, подвернул к одному из домов — жил знакомый человек. К обеду и разродилась Евдокия Павловна, а на другой день поутру поехали дальше: на сене, устилавшем розвальни, на высокой подстилке, в парном тепле, млевшем под дохой, были теперь двое — жена и сын.

Дома принялись выбирать имя сыну; Петр Кузьмич и вспомнил легенду, будто бежавшие от никонианских реформ староверы добрались и сюда, в предгорья Иванова хребта, и зачаровались местом: раздолье лесное, река, прорва зверя всякого, рыбы. Порешили обосноваться, встать на жительство. Зачали валить лес, строиться, рубить избы. Рубил лес и богатырь Савка, ражий, молодой. Рубанул топором красавицу лиственницу, а она спружинься да пулей отбрось топор; отскочил топор, секанул Савку по шее, отсек добру молодцу головушку… Нарекли люди после свою деревню в честь печальной той истории, в память о ней, Секисавкой.

Савкой, Савелием и назвали своего первенца Петр Кузьмич с Евдокией Павловной.

Не по возрасту вымахал Савелий. К семнадцати годам поднялся, будто кедрач, стройный, высокий, и отец в тайне души, со сладостным щемлением, круто накатывавшим при случайном, ненароком брошенном на сына взгляде, думал в горячительном, размягченном наплыве: ох, гляди, далеко паря пойдет! После счастливым, теплым комочком стягивалась, откладывалась где-то в душе горячая взбудораженность, и жил, светился тот комочек в нем, Петре Кузьмиче, не угасая. Так, казалось, будет бесконечно. Тем паче что после Савки, пока не народилась Катя, что-то дурное приключилось с Евдокией Павловной: подряд опросталась двумя выкидышами.

Напасть открыла ворота не спросясь — ударила исподтишка наотмашь. В середине зимы девятого класса Савка таскался в одну из ночей, заявился к утру, грязный, помятый, лица на нем не было — с креста снятый, как тревожно сказала Евдокия Павловна, — завалился, будто немой, на лавке в сенцах, укрывшись нагольным полушубком. «Да ить пьяный!» — ахнула мать, однако ему, Петру Кузьмичу, тогда не сказала, скрыла на первый раз от него ту напасть. Но потом ночные исчезновения Савки стали повторяться, и скрыть их уже было нельзя, и она призналась ему, вся трясясь, будто колотила ее малярия. Поведала и другое: приворожила Савку гулящая шалая Верка Денщикова. Да, всяко было — лаской и ремнем увещевал сына Петр Кузьмич, а от той науки один пшик получился: ушел Савка с охотниками-промысловиками, домой глаз не казал, а слухи все ж доходили — к той Верке наведывался из тайги что лесной тать. Похвалялась бабенка: «А чё мне? Молодой да при деньгах — и резон весь!»

А после и вовсе замела, закружила его нелегкая доля, какую выбрал сам: в старателях гулял, в отсидках бедовал. Подался потом куда-то, — от Верки и был тот слух: у хохлов гдесь прибился…

И где ныне бедует, разматывает, будто клубок, свою жизнь?..

Теперь в слабости, в предчувствии своей кончины, о чем он думал спокойно, мысли Петра Кузьмича о сыне отзывались полынной горечью, не снятой, не рассосавшейся и с годами обидой, тягучей болью от несбывшейся тайной надежды, как думалось, — «далеко пойдет паря…». «Эх, Савка, Савка! Горюн-парень, не вышел добрый подлеток, не вышел!»

Сжималось спазмом горло, из глаз выдавливались замутненные капли. Он понимал и принимал формулу: жизнь прожить — не поле перейти, допускал, что всяко могло быть, да и у него выпадало в жизни разное, и он многое преодолел и превозмог, потому что не был робкого десятка, лез, случалось, напролом, будто вепрь через чащобу, но иной раз, как бы загнанный в тупик, уже в невменяемости, не спрашивал, а кричал в душе: «Да, да, он может, он выносил испытания разные, еще может, если надо, но зачем, зачем же так с сыном? У других же бывает, бывает иначе!.. Так почему такое с ним?!»

И не находил ответа. И отступал, затихая, будто истерзанный, обессиленный зверь, забывался до поры до времени, пока вновь не накипало, не взыгрывало.

Першило, скребло в горле, мутновато-желтые капли-горошины чаще выдавливались из глаз на воспаленные веки.

Сумрак, плотный, неосвежавший, вливался в окна со двора, раздражал Петра Кузьмича, он просил раздернуть миткалевые занавески, однако это мало что прибавляло. Мало изменило положение и то, что Евдокия Павловна в конце концов убрала с подоконника бадейку с кустистым столетником, горшки с геранью, хотя это было ее слабостью, которой она не изменяла и в годы лихолетья.

Одинокое и обреченное лежанье было невыносимым, он с трудом дожидался, когда жена возвращалась из конторы комбината, где числилась уборщицей; нередко брала с собой и Катю-маленькую: та не хотела оставаться дома, особо в те дни, когда Катя-старшая задерживалась на шахте, в забое, а такое выпадало все чаще — работала нередко по две смены подряд.

Приходила — отсыпалась, полураздевшись, завалившись на лежак в прихожей комнате; после, если оставалось время, стирала или ходила по очередям, отоваривала в ларьках продкарточки — хлебные, сахарные, жировые, — нагружала кошелку. Случалось, Петр Кузьмич подзывал дочь, тихо справлялся, что делается на руднике, в конце неизменно, приспустив водянисто-воспаленные веки, как бы тем самым давая понять, что не желает видеть смущение дочери, облегчает ей ответ — как и что скажешь, не вижу, — пробулькав горлом, задавал вопрос:

— Ну, а ета… установка-от стоит, ржа есть?

Вид угасающего с каждым днем отца сжимал сердце Кати, подкатывали слезы. Выпрастывая из-под полушалка темные слежалые волосы, которые ей теперь некогда было привести в порядок, скосив взгляд на воспаленно-огрузлые веки отца, сбрасывая влажный заскорузлый ватник, резиновые, холодившие икры сапоги, старалась ответить будто мимоходом, обыденно, — казалось, так ему будет легче:

— Собираются, поди, чё делать. Начальство рудничное на днях вилось там роем.

— Собираются!.. — ворчливо, с бульканьем и всхлипом в груди, но теплея оттого, что, выходит, «вилось», подхватывал он. — Не на ярмарку в Царьград, долго-от собираюца! Подохну, — все и прахом изойдет.

Она порывалась к нему, прижималась к холодно-чужой, щетинистой щеке, суетливо, перебарывая тягучую усталость в теле, усугублявшуюся от расслабления тут, дома, горячо возражала:

— Чё ты, пап? Поднимешься, встанешь. Сам же говорил — беркут отступится… Тебя все ждут.

Он примолкал, усохлой рукой с синими вздутьями жил оглаживал напружистое, костенелое плечо дочери, и по этой напруженности, по тому, как она порывисто вскидывалась к нему, Петру Кузьмичу приходило осознание — стояло, пылилось, ржавело его детище, к которому он шел все годы, да вот, выходит, не успел… Не успел! Теперь война, и оно понятно: руду только подавай, и кому дело до пустой, гляди, детской затеи — чего еще выйдет-получится, иди знай! Но подступала, бередила сердце и эта мысль: не один, поди, он догадывается, что подкрался, подстерег его, Петра Кузьмича, срок, пришел конец. Конец! Но о себе он думал меньше и даже ровно бы отторженно, будто вовсе не его это касается, было непонятно — как это он уйдет, не станет его, не будет думать, работать, делать, что делал всю жизнь; а вот боль о них — жене, Катьшах, большой и маленькой, — была реальной, жестокой, точила словно короед: им-то без него, без мужицкой опоры, бабам, одним как есть, будет худо.

«Эх-хе… — слабо, казалось, вслух, вместе с болью выдыхал Петр Кузьмич. — И, выходит, выходит… Вдова ты, Катьша. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Впряглась вон в лямки, вишь, в мои, — бурщик…» И опять слеза скатывалась и, будто горошина, не растекаясь, путалась в сетчатых складках век. Так случалось: кто-то пошалит, воткнет нож в ствол кедрача — вытекут одна-две янтарных капли-слезы дерева — укор бездушной шалости, черствости.

Наведывались товарищи по бригаде после смены, рассаживались на табуретках — смурые, усталые, небритые, взглядывали смущенно, будто виновато, на возвышение из примятых подушек, в которых он утопал; разговор не клеился, не высекался, понимали: о делах говорить значит утомлять его, бригадира, а пустить разговор по легкой стежке, скатиться до пустячков было стыдно перед ним, угасавшим, лежавшим на смертном одре. Ясным, цепким еще сознанием он понимал, откуда их скованность, сторожкость, и, не подавая виду, лишь шевельнув водянисто-отяжелевшими веками, сам принимался, с трудом преодолевая одышливость, расспрашивать. Даже Макар Рожков, обычно не стеснявшийся особо, не лезший в карман за словом, тоже замыкался, притихал, сламываясь, будто перешибленная жердина, обвислые плети-руки почти доставали крашеного пола; небольшой курносый нос его как бы вспухал в сморщенности, некрупное лицо обретало горько-страдальческое выражение. И именно по поведению Макара Петр Кузьмич острее, с холодком под сердцем, ощущал, что дело его труба, и старался с высокого и опостылевшего ложа не смотреть на своего подручного, не видеть его вялой, сникшей фигуры.

Забега́ли и соседи по «аэроплану», но редко, все больше по каким-то надобностям к хозяйке: война все изменила, вытравила прежнюю простоту, легкость в отношениях, какие жили в их доме. Заглядывала, отдуваясь, Антипиха, брюзжала, метала молнии: «Варнак-ить мой присосался пиявкой! Гадала — на фронт, в окопы, а он в ети — склады… Баит — стратегические, вишь ты. Тьфу, господи прости!»

Несмотря на полноту, грузность, Агния поспевала везде — на митинг по сбору подарков для фронтовиков, в детский дом, в госпиталь — организовать стирку белья, уборку, в женотдел горкома; произносила речи, короткие, «шершавые», но всегда «стрелявшие» в цель; собирала по домам баб, детей и стариков на разгрузку угля, дров, крепежного леса, и дома трое ее мальцов коротали время без присмотра, предоставленные сами себе. Промеж них возникали свои конфликты, свои войны, и Антипиха, случалось, квочкой ершилась, шумела в доме, наводя порядок; после жаловалась: «Мой-от Мишка, отцовская кровинка! Шельма, и токо! Молока полкринки разжилась, так посадил мальцов, — сам ложкой, а те-от вилки макают».

В какой-то из этих апрельских плаксивых, квелых дней шумно-пьяно, в одиночку явился Макар. В дреме, в тягучем предвечернем забытьи Петр Кузьмич попервости в неосознанной, еле мерекнувшей думке уловил, что гудел он в передней, в чем-то убеждал Евдокию Павловну, доказывал напористо, а уж после пришло — выходит, приложился, варначина, и, чувствуя, что та убеждает, будто он, Петр Кузьмич, задремал, уснул, он, отторгая забытье, слабым голосом позвал:

— Мать, кто там? Макар, чё ли?

— Да ить я, Кузьмич, — гудяще отозвался за переборкой подручный, и высокая, в ватнике и сапогах фигура возникла в дверном проеме в горницу. Ватник, короткий, будто снятый с подростка, чуть прикрывал поясницу; он — в яловых, еще добротных, хотя уже «осоюзенных» сапогах, крепко смазанных дегтем, — щекотный, круто-скипидарный дух коснулся ноздрей Петра Кузьмича. Из-под слабо разлепившихся огрузлых век с подушчато-каменного своего возвышения он в этот короткий миг, пока Макар подпирал косяк проема, отметил: лицо подручного было морщинисто-слезливым, он действительно «поддал», опасливо, округляясь, глаза его уставились сюда, на ложе бурщика. И вдруг — оттолкнувшись от косяка, в отчаянной решимости шагнул в горницу, шаря в суетливости длинными руками по карманам, в горьком бодрячестве, в отчаянности воскликнул:

— Эх, Кузьмич, как же ты этого беркута-от допустил, кол ему в печенку!.. — Извлек из кармана бутылку, заткнутую газетной затычкой. — Вот, Павловна костерит, я не могу, не могу!.. — Он заскрежетал зубами, весь съеживаясь, подступая, опустился на лавку, встряхнул бутылкой. — Ну, давай за все… Не могу! — И теранул широкой темной ладонью по лицу, закрыв его и затихнув на секунду; оторвал руку. — Павловна! Не гневайся, посудины нам дай-от!.. На Семку, братана, похоронка объявилась… Вот!

Евдокия Павловна, в немоте стоявшая позади Макара, пряча под передником руки, даже не восприняла его сообщения о похоронке, думая лишь об одном — принесла нелегкая не ко времени, шагнула к шкафчику, из-под занавески достала граненый стакан, поставила перед Макаром на лавку.

— Дык ты чё так-то? Один-от?..

— Кому твое зелье-от пить?.. Некому.

— Дык ты?.. Дык ты, как это?.. — в испуге, возбуждаясь, ерзая по лавке, захлебнулся Макар. — А бригадиру?

— Дай!.. — слабо потребовал Петр Кузьмич, и та, повинуясь, поставила еще стакан.

Разлив из бутылки по стаканам молочно-мутную жидкость, Макар потянулся к бурщику, в дрожавой руке всплескивая самогонку, вставил стакан в лежавшую поверх одеяла руку Петра Кузьмича, договорил:

— Не-ет, война, она, ух, стерва, закрутила, что твой бескунак! Хучь и по носу-от фашисту-германцу дали под Москвой, да под тем Сталинградом, а он стоит, стоит, гад! Лиха еще напьемся, вот похоронки… — Лицо его покривилось, слезливо сморщилось, стягиваясь и делаясь махоньким, вроде недомерка-арбуза, но, сдержавшись, он опрокинул самогонку в рот, затихнув, закрыл глаза, отставив стакан, сидел согбенный, горестно-жалостливый, в коротком ватнике, в вылинявших штанах от комбинезона.

Пригубив стакан, чуть отхлебнув, Петр Кузьмич закашлялся, натужливо зашелся от палящей жидкости, перехватившей и без того слабое дыхание.

Предчувствуя такое заранее, Евдокия Павловна в одно мгновение пришла ему на помощь — стакан оказался в ее руке, выхватила и закатившееся к стене полотенце, поднесла к лицу мужа: теперь, когда закашливался, на губах появлялись сгустки крови; она и тут увидела на полотенце пузырчатую дорожку крови и в злости, ударившей в голову, распиравшей виски, чуть сдерживаясь — губы тряслись, — заговорила:

— Ступай, ступай, Макар! Не до угощений, вишь, полегчает, поди — тогда… Не обессудь ужо, — сам не слепой! Ступай Христа ради.

Макар плакал, плакал, как ребенок, всхлипывая, не стесняясь, по лицу, теперь и вовсе казавшемуся детским, текли слезы, он их не вытирал, они капали на лавку рядом со стаканами, разбивались в пятна, тускло взблескивали. Было трудно понять: плакал ли он о Петре Кузьмиче, кому ненароком нанес урон, сделал хуже, или о брате Семене, на которого пришла похоронка, или от обиды, какую, возможно, испытал за то, что хозяйка в открытую, не деликатничая, прогоняла его. Поднялся с лавки, хилясь высоким туловищем, которое он, казалось, не мог выпрямить в полную силу, точно бы невидимый гнет клонил, тянул книзу. Всхлипывая, шмыгая носом, он все же выправился, пошел из горницы, у двери обернулся, что-то хотел сказать, но слезы больше подступили, лицо его все сморщилось, он бессильно взмахнул рукой, как бы прося прощения и вместе желая сказать, что вот так, мол, нелепо получилось. Стукнула выходная дверь, в сенцах тяжело сапоги Макара вжимали половицы.

##### 3

В пятницу с утра Петру Кузьмичу вроде полегчало, в груди стало мягче, и дышал он хоть и неглубоко, но спокойнее, ровнее, без тех угнетающих, выбивавших из сил клекота и хлипа: казалось, беркут устал давить, подотпустил когти, и Петр Кузьмич, пусть и обессиленный, немощный, в удивлении обнаружил, что захотел поесть, это желание явилось остро, требовательно, и он, позвав Евдокию Павловну, сказал ей об этом. Она заторопилась, тоже дивясь и радуясь происшедшему, собирала снедь, возгораясь от пришедшего чувства, думала: «Слава те господи! Авось, гли, на поправку повернуло». Сгоношила еду мигом, поставив перед ним молочную затируху, какую берегла для него да Кати-маленькой, выставила чугунок картошки в мундирах, потолченную в ступке соль, извлекла по такому случаю из бадейки огурчиков — совсем немного засолила их по осени, — кружок замороженного молока, любимого мужем, стала кормить его, однако, отпробовав, пожевав с трудом, он устал, откинул голову на подушку, в привычную вмятину, с неулетучившейся потной теплотой извинительно выдавил:

— Ничего, ничего… на первый раз! Потом.

Она собиралась в контору комбината убрать кабинеты до прихода начальников и сотрудников, хотя в управлении по теперешнему военному времени тоже все перепуталось: приходили рано, а то и ночами засиживались, больше же мотались по рудникам, свинцовому заводу, обогатительным фабрикам — «толкали», как слышала Евдокия Павловна. Катя-маленькая уже ждала бабушку — ей по пути в школу — с сумкой, в пимах с калошами, в пальто, какое перешила, или «скумекала», как говорила Евдокия Павловна, из своего довоенного полупальто. Лежа в затихлости, сквозь полусомкнутые веки наблюдая за сборами жены, Петр Кузьмич — сам бы не ответил почему: то ли оттого, что за всю свою болезнь думал тяжко и тоскливо о дочери, о ее горемычной, неудачливой судьбе, то ли в эти секунды сквозь затрудненное сознание подумал, что надежда, внезапно явившаяся ему, призрачна, пуста — ему ли не знать, что от беркута еще никто не уходил, он не помнит такого, — то ли что-то шевельнулось новое, взблеснуло тусклым светлячком, и в его как бы рассеянном непрочном свете будущее вдруг связалось с Андреем Макарычевым — вот кого надо увидеть, все сказать… И он разлепил веки.

— Ты там, мать… можа, Андрея-от Макарычева узришь… Мол, повидаться хочу. — И отметил молчаливую настороженность и даже вроде бы испуг на округлом лице жены в обрамлении уже плотно повязанного платка — за годы жизни поодрябло, мелко изморщинилось ее лицо; тоже стала сдавать, а вот глаза, желто-темные, изливали все тот же как бы бегучий и теплый свет, какой удивлял всегда Петра Кузьмича, и теперь, после первой ее реакции, именно в глазах ее увидел более жесткое отношение к его просьбе: глаза загустели, стали темнее, замедлилась и бегучесть света. Он знал, что Евдокия Павловна, верная своим устоям, относилась резко, неуступчиво к ухаживаниям Андрея Макарычева за дочерью, накрепко стояла на своем: «Не телка, поди, на аркане не вели взамуж-от! Дите есть». Но только нынешнее состояние Петра Кузьмича заставило ее сдержаться, промолчать, и он, догадавшись об этом, добавил с извинительностью:

— Ничего, мать… Мужицкий разговор.

Пришел Андрей Макарычев во второй половине дня. Откинув шторку, шагнул в спертую теплоту горницы: чистоплотная — истинная сибирячка — Евдокия Павловна стала изменять своим правилам, боялась проветривать комнату — не застудить бы мужа, не приключилась бы к одной болячке еще и новая. Молча проводив гостя к входу в горницу, она не вошла вслед за Андреем, осталась в передней: раз мужицкий разговор, тому и быть, пусть говорят, и ушла в сенцы. Еще до того момента, как Андрей Макарычев откинул штору, он как раз подумал — да, Евдокия Павловна «закусила удила», не приемлет его, но молчит, сдерживает себя. Что ж, по сути и отношения между семьями охладели, нет уже той прежней близости, артельности, когда в делах и праздниках всегда были вместе: сообща огородничали, кедровали, брали кислицу, ревень, радовались всему тоже не порознь. Нет, виной тут не только война — порушила былые устои, сложившийся уклад, он-то, Андрей Макарычев, догадывался: судьба Кати стала пробным камнем отношений двух семей, и та трещина, обратившаяся теперь уже в разводину, проявилась еще тогда, с женитьбой Кости и Кати.

Он успел в минорном, грустном настроении, какое невольно прихлынуло еще в тот момент, когда подошел к крыльцу (ему вдруг явственно почудилось, будто ощутил знакомый с детства запах: у Косачевых всегда было уютно, пахло неистребимым теплым духом горячих шанег, пирогов с начинкой из молотой черемухи, а у верстака, в углу передней, где в свободное время сапожничал хозяин, — остро-щекотной смолистостью вара и дубленых кож), да, он успел тогда подумать в душевной смятенности, разом отсекшей светлые его чувствования, что ступает на крыльцо без той прежней простоты, легкости и сейчас увидит Петра Кузьмича, дядю Петю, больным, немощным… И он содрогнулся, вспомнил: утром в коридоре конторы, отводя взгляд, скупо передав приглашение — Андрей понял, что она выполняла лишь волю мужа, — Евдокия Павловна вдруг беззвучно заплакала: «Плох он совсем…»

Сейчас, пока запахивалась за его спиной сатиновая, в цветочках дверная штора, еще со света, в сумраке, в спертой теплыни, не различая Петра Кузьмича на подушках, Андрею пришло — здесь, вручив ему новенькие хромовые сапоги, наставлял тот его перед институтом: «Верно, Андрюха, решил, в самый раз. Нам с твоим отцом-от воевать пришлось, а учиться не вышло время! Мне еще подфартило — три зимы отходил, а отца твово, знашь, за уши дед из классу вывел. За себя и за нас, знать, давай!»

В сжатости, сковавшей немотой тело, Андрей интуитивно скользнул взглядом в сторону занавешенного окна и сразу увидел бурщика — ложе его показалось необыкновенно высоким, лежал он на трех подушках, вернее, даже не лежал, а полусидел; голова словно усохлая, с седоватыми, всклокоченными волосами, худые темные руки с короткими рукавами исподней рубахи лежат поверх ватного одеяла; должно быть, из-за неподвижности, худобы, пергаментно-навощенной кожи лица, впалости груди, угадывавшейся под рубахой, Андрею Макарычеву почудилось: не живой человек — высеченное изваяние… Ужаснувшись, застыв в опахнувшей его холодной волне, в сумятице думал, что не вовремя, не к месту явился.

Глаза Петра Кузьмича разлепились нешироко.

— А-а, — слабо, скрипуче протянул он. — Гость…

И пошевелил руками, чуть повел головой, давая понять, чтоб садился, и Андрей Макарычев, шагнув на утяжеленных ногах, сел на табуретку, утратив дар речи, не зная, что сказать. Собравшись, наверное, с силами, бурщик даже подтянулся выше на подушках.

— Вот гонят немцев. Слышу радиву. Война-то повернулась, аль как?

— Повернулась, повернулась, дядя Петя! — торопливо согласился Андрей Макарычев, радуясь и разом мягчея оттого, что разговор пошел об этом, и подумал: нет, нет, он не так плох, он в разуме. — После Сталинграда покатились! Котел жаркий вышел, дядя Петя, — триста тысяч! Долго от такой припарки отходить…

— Не баран чихнул, — отозвался Косачев, — знамо дело… Радоваться надо, ан вишь… — И он неверно потянул руку к горлу. — Воздуху нет.

И замолк, возможно, вновь собираясь с силами, закрыл глаза, и тотчас синие жесткие тени легли на опалое восковое лицо. Но он не только собирался с силами — ждал, чтоб вышла жена, которая все же после заглянула в горницу, встала возле двери, и, должно, поняла, ушла за переборку. Подождав еще, он опять разлепил глаза.

— Спасибо-от, что заглянул к старику. Ты тово, Андрюха, не пужайся, чё скажу. Беркут тот взял… Крепко взял. Так што не подняться, вона как! Пришел конец. Не первый, не последний… — И заметив, что Андрей Макарычев что-то хотел сказать, верно, возразить, Петр Кузьмич чуть вскинул руку. — Знаю, чё скажешь! Дык пустое!.. А вот боль-от есть. Жалко — не поспел. Не поспел! Не для себя, для других не поспел беркуту шею свернуть… От сухого бурения когти свои распускат, — мокрое нужно… Кое-што кумекал, дык какой из меня кумекальщик! Вот… — Напрягаясь, он дотянулся рукой, пошарил под подушкой, извлек листки бумаги. — Каракули… Чё, можа, разберешь. С водой, вишь ты, думал бурить. Через перфоратор ее гнать, пыли-от менее будет, вот и беркуту тому крылья-от подрежутся…

Поспешно дотянувшись, Андрей Макарычев взял вырванные из тетради листки, отметил — пальцы его дрожали, он не мог свыкнуться, не мог спокойно смотреть на угасавшего, умиравшего бурщика; его оглушили простые и осознанные слова, какие тот сказал легко и безбоязненно: «пришел конец», и не понимая и не принимая эту дикость — как это не будет дяди Пети, Петра Кузьмича, не поднимется он больше под самые белки, не поставит на топтыгина пудовые капканы с волоком-бревном, прикованным цепью к капкану, не заберется в глухомань верховий Ульбы на хариусов, не одарит, как бывало, подряд всех в «аэроплане» дичатиной, рыбой, — растерянный Андрей плохо воспринимал и весь смысл слов бурщика о перфораторе, тем более что тот говорил тихо, с трудом. Петр Кузьмич, должно быть, истратил запас немногих своих сил, выдохся и затих, смежил веки. Казалось, что он забыл, о чем секунду назад говорил, забыл, что Андрей Макарычев сидел рядом, у кровати. Не зная, как поступить — то ли уйти, если бурщик обессилел, уснул, то ли он просто отдыхал, — Андрей Макарычев стал всматриваться в листки, какие держал в руке; сначала слова и строчки не воспринимались, они как бы скользили мимо сознания, однако в какой-то миг, словно бы зацепившись за что-то по корявым, неровным строчкам, он начал осознанно воспринимать написанное:

> «Проверено — поршень перфоратора приходится часто менять, потому как трубка в канале длинная и при отбое закрывается отверстие для трубы. Надо резать, чтоб не выходила из поршня и не доставала бура сантиметров, почитай-ка, шесть-семь. Вода по каналу бура пойдет когда надо, когда ударит поршень по хвостовику, замоченная пыль и крошки породы станут вымываться из шурпов…»

Увлекшись разбором смысла написанного, он запоздало воспринял голос Петра Кузьмича, поднял взгляд, возвращаясь к действительности.

— Говорю, после-от каракули поглядишь… — услышал теперь стихлый голос бурщика; пожевал губами, сухими, посеченными морщинами, словно они мешали ему говорить, но глаза оставались прикрытыми. — Ты вот чё, об Катьше-от думаю, паря… Не замай ее, не вышла твоя планида. Сам, хошь знать, думал. А теперь чё уж. Против воли. Только одна стыдоба да срам. Мужняя жена ить, хуть и погиб… Твово брата. Уважь старика: не замай, не срамотись… Не…

Он хотел еще сказать что-то, но удушливость подступила, пресекла горло, лицо изошло больше морщинами, он напрягся, стянув костистыми пальцами одеяло, — боролся с кашлем, но не сдюжил: зашелся, не прокашливаясь, судорожно вздергивался впалой грудью, задыхался, ртом хватал воздух.

В растерянности и от услышанного, и от происходившего сейчас, на глазах, со старым бурщиком, не зная, что сделать, чем помочь, Андрей поднялся с табуретки, озирался, словно отыскивая выход, и не успел ничего сообразить: невысокая полная фигура Евдокии Павловны мелькнула мимо Андрея к изголовью высокого ложа. Ловко — верно, к тому же теперь не очень он был тяжел — она приподняла его, певуче приговаривала:

— Вот так! Потерпи чуток… Покашляй! Полотенце твое… Вот оно.

Теперь, за эти секунды, пока она управлялась с мужем, состояние Андрея Макарычева — он сам поначалу не заметил этой перемены — стало угнетенным, подавленным, от слабости ноги и руки подрагивали в противной дрожи: чудилось, что его уличили в неприличном, скверном поступке, отчитали прилюдно. «Эх, дядя Петя, пригадал, ударил — больней не сыскать!» Евдокия Павловна обтерла мужа, унесла сукровицей пропитанное полотенце, и бурщик затих, — известковая синюшная бель растеклась по лицу и точно бы больше налила, огрузила сомкнутые веки.

Пересиливая тягость в ногах, Андрей пошел из горницы и в передней остановился перед притихлой, смурой Евдокией Павловной, что-то делавшей возле кухонного стола; ситцевый платок покрывал ей голову, седоватые волосы высмоктались, она их не убирала.

— Плох он. Притомился. Теперь забудется, — чуть поведя головой на шаги Андрея Макарычева, сказала она. И в словах и в тоне ее было одобрение и даже как бы облегчение, что он уходит.

У него мелькнуло — она, поди, слышала все, да и наверняка слушала — явилась сразу, как только тот закашлялся, но Андрей оборвал себя: теперь это уже несущественно, не имеет значения, и он спросил ее, чем может помочь. Покривились чуть приметно в горькой тени губы ее, и она в сдержанной покорности вздохнула:

— Чё уж теперь?.. Горе… Оно и есть наше.

С тяжелым чувством уезжал Андрей Макарычев от Косачевых: перед глазами неотступно, будто приклеенно, виделся больной, уходивший из жизни бурщик, — дядя Петя, Петр Кузьмич, дорогой человек, кому он обязан, пожалуй, больше, чем родному отцу, за науку жизни, за многие советы, за неповторимую теплоту тех школьных лет, когда добрую часть времени он проводил в его доме; комом все теперь накатило, сердце заскребло, будто тот беркут слетел незримо и ему на грудь. «Да что же я?! — словно ударом пришло ему. — Спасать! Делать что можно…»

Какие-то прохожие, которых он просто не замечал сейчас в этом своем состоянии, вдруг увидели: дрожки парторга круто, почти на месте, развернулись посреди улочки, он, приподнявшись, взмахнул вожжами, и подстегнутая лошадь резво понеслась в обратную сторону. Закутанная в платок и по этой апрельской мокряди, Антипиха поздно заметила парторга, второй день ловила его, он ей нужен был позарез — подарков для фронтовиков скопилось много, майские праздники на носу, а не чешутся, не отправляют; и она, окликнув его, кинулась было вслед, растаптывая жижу, расшвыркивая по сторонам грязь, но упрела, костернула незлобным матерком парторга, тяжело дыша, остановилась.

— Сам поеду, Андрей Федорович, — сказал, взглядывая через пенсне, начальник госпиталя, теперь уже майор — узкие защитные погоны с красными продольными полосками и зеленой звездой красовались на его небогатырских плечах, осевших от времени. — Поеду посмотрю. Вот только обход проведу, но… силикоз! Антр ну, между нами, — безнадежно…

— И все равно… Всеволод Иннокентьевич, человек он какой — рассказывал вам о нем.

Андрей Макарычев поднялся со стула в маленькой клетушке — кабинете, пропахшем застойным духом лекарств, что лишь сейчас отметил: сердце еще давило, ноющая боль не стихала, не умалялась.

— Да-да, все, что в наших силах, Андрей Федорович… Пожалуйста.

…Уже к вечеру он стал задыхаться. Булькало, свистело и шипело в плоской, усохлой груди, словно невидимый беркут теперь в необъяснимом гневе злился, клокотал, ярился. Воздуху не хватало, и Петру Кузьмичу в какой-то миг, как очевидное спасение, как верный исход, пришла мысль: он должен выйти на улицу, на крыльцо, сразу станет легче, отступится, перестанет яриться беркут.

Позвал жену, тихо попросил принести пимы, и та в испуге, но молча поставила сухие с лежанки пимы, подшитые и задубелые от старости; кое-как поднявшись, он сунул в просторную их теплынь ноги; Евдокия Павловна помогла надеть поношенное, вытертое бобриковое полупальто, выданное по талону в предвоенном году как стахановцу, на голову — собачий малахай, и, нетвердо передвигаясь, перебирая руками по стене, вышел в переднюю, после в сенцы, сумеречные, позвякивавшие ведрами, посудой — под ногами доски прогибались, вибрировали, — и открыл дощатую дверь на крыльцо.

Подворье было захламленным, грязным — в россыпи мокрых лежалых щеп, в оплывших кучках мусора, слюдянистых наледях; у ступеней, слева, громоздился рыхло-серый намет снега, будто бурт неочищенной сваленной соли, двор не убирали, не «вылизывали», как бывало, и он вместе с полуразвалившимися сбитыми в глубине сараями произвел удручающее впечатление на Петра Кузьмича.

Апрель сопливился, не брался по-настоящему, пасмурь затянула, запеленала округу, Ивановы белки прятались в молоке испаренном, обращенном в эмульсию, — казалось, что ни величественного и вечно лесистого хребта, ни Голубого озера, любимого и единственного в своем роде, не существовало. Петр Кузьмич знал: есть большое, будто море, степное озеро Зайсан, он даже видел его, слышал, что где-то на южных отрогах Курчумского хребта лежит красоты несказанной Маркаколь, но Голубое озеро все равно особое, несравнимое, сине́е его ничего не было и не могло быть. Впрочем, сейчас в молочно-известковой бели действительно ничего нельзя было различить, кроме захламленного двора да других таких же «аэропланов»-домов, смутно угадывавшихся в коротком порядке улицы. И он застыл, не смея и не имея возможности сделать шаг: опахнула, сжала душная сырость, какую Петр Кузьмич не мог протолкнуть в груди, хотя напрягался, и оттого почувствовал резкую слабость и дрожь во всем теле и стоял, в опасливости держась за мокрую вытертую перекладину перил. И все же там, справа, он различил сквозь сеяную бель неестественные, изломанные и скрюченные, черные, должно быть, от мокряди кроны деревьев в саду горняков. Там и Дворец — ихний, горняцкий. Сколько раз его там чествовали, возвышали его славу? Много. Давно ли там, на том Дворце, прямо по фронтону, ясно и волнительно кумач извещал: «Слава первым гвардейцам тыла!» И его фамилия значилась, и Федора Макарычева, дружка, других товарищей… А давно ли началась сама жизнь?.. «Эх, пустое!..» — оборвал он себя, чувствуя, как сырой воздух перечным жжением подирал горло.

Но тут же в сознании, все же на миг осветленном свежестью, влажным щекотным духом талого снега, возник приход Андрея Макарычева, и под сердцем защемило, зажгло от чувства виноватости: «Глупость, ерунду молол, старый пень! Чё ты об этом смыслишь, как все будет? Обидел, поди, человека! Вот уж язык-от, что у бабы на торгу…»

Он успел отметить, повернув голову, что там, где сбочь забора должна являться гора Синюха, молочно-известковая кисея чуть треснула, разошлась, и будто прозрачной синью плеснуло по глазам. А может, Петру Кузьмичу лишь почудилось такое: горючая короткая волна в этот миг захлестнула ему горло, и он, раз-другой немо, по-рыбьему раззявив пустой темный рот, тут же разжимая холодеющие пальцы на перекладине и оседая, словно в нем разом обмяк, расплавился какой стержень, рухнул в зыбкий намет снега.

…Тонкий, ввинчивающийся крик перерезал подворье и в волглом, резиново-плотном воздухе повис отчаянно звенящей струной: «А-а-ааа…» Это Евдокия Павловна в тягостном, ударившем в ноги предчувствии, рванувшись на крыльцо и увидев распростертого на снежном бурту мужа, нелепо завалившегося на бок, еще сползающего по отлогому скату, исторгла крик и повалилась рядом. Дотянувшись до Петра Кузьмича, она в неосознанности зачем-то подворачивала полы бобрикового пальто, укутывала мужа… Она, скорее подсознательно, отметила: он будто совсем уж малый, усохлый, особенно в громоздких подшитых пимах, как бы тянувших его с бурта, и немеющим сознанием, еще думая, что это он, ее Петр, Петр, но уже и дальним понятием разумея, что больше и не он, — не он, а лишь его тело, еще будто на виду у нее вытягивавшееся усохлыми немощами, Евдокия Павловна дотянулась наконец до его лица — воскового, увидела темно-красную, порченую струйку крови в углу губ, ткнулась лбом в холодный, неживой лоб мужа, судорожно забирая скрюченными пальцами ноздреватый, будто серая соль, снег, заскулила, завыла в бессилии и отчаянии — в глохлом предвечернем подворье голос ее вибрировал, дрожал жутко, не по-человечески.

Захлопали двери «аэропланов», выбегали на подворье соседи, больше женщины, дети, обступали в печали серый бурт снега, на котором рядом с телом мужа голосила, не замечая ничего вокруг, Евдокия Павловна. Не заметили люди поначалу, как подъехала к дому военная санитарная машина, лишь после, когда подошли вышедшие из нее люди, увидели военных врачей, расступились, пропуская их к крыльцу.

##### 4

Хоронили Петра Кузьмича в тихий пасмурный день. Такие дни выпадают в затяжную весну, когда зима, еще в бессилии ярясь, отступает не враз, но после, будто осознав обреченность своих усилий, все же сдается, а весна, как бы еще не веря, что бессмысленным бореньям пришел конец, можно в облегчении, смело дать разгуляться солнцу, теплу, растопить остатки снега, высушить землю, раззеленить все, высвободить от пут обновляющие начала природы, тоже в коротком оцепенении замирает, чтоб, преодолев временный шок, рвануть, начать свое широкое и неодолимое шествие.

Куропавин, возвращаясь с бюро обкома, чуть не опоздал на похороны. Ульба, несмотря на медленное, через пень колоду, вступление весны, успела набрать паводковой мощи, натиска, подмыла железную дорогу у переезда, где пенно буйствующая, в белых барашках вода подступала особенно близко к скалистым уступам, и пассажиры, высыпавшие из вагонов на неровное апрельское тепло, узнавали секретаря горкома — с двумя дорожными рабочими, оказавшимися тут, Куропавин организовал людей: участок полотна забутили камнями, засыпали гравием. В конце непредвиденной задержки к переезду подкатила горкомовская «эмка» — Портнов оказался предусмотрительным, и Куропавин пересел в нее, сказал водителю — гнать быстрее.

Бюро обкома было коротким, натянуто-скучным: прощался Белогостев, его отзывали в Алма-Ату; уже там, на бюро, прошел слушок, будто замнаркома НКВД республики назначают, хотя выступивший с сообщением заворг ЦК, моложавый и интеллигентный казах, сказал, что «перемещение это делается в интересах дела» и вместе как бы вскользь обронил, оглянувшись на сидевшего рядом нахохлившегося и понурого Белогостева: «Правда, не сразу Александру Ионовичу придется в новую упряжку, — дадим немного отдохнуть». Поднявшись после заворга, Белогостев нисколько не ободрился, в той же понурости, с отбелившимся, бескровным лицом тщательно и невыразительно говорил о годах работы, общих усилиях, военной героической страде, после обходил длинный приставной стол, жал непрочно и торопливо руки, что-то говорил, должно быть, стараясь все же перебороть настроение, не выказать своей полной растерянности, надломленности. Подступив к Куропавину, в напряженном отчуждении сказал: «Ну, желаю…» И что-то вдруг там, в усталых и, казалось, безучастно и невидяще смотревших глазах, дрогнуло, взблеснуло холодно-злое, и он процедил: «А все-таки, Куропавин, судьба прожектеров метит. С «англичанкой», с «Новой» — и нос, и хвост увязли?..» Даже будто бы ободрился Белогостев оттого, что нашелся, уколол, однако, возможно, догадавшись: не к месту сводить счеты, надо блюсти добрую мину, он еле приметно отмахнул рукой, внутренне осаживая себя, шагнул к соседу. Промолчал Куропавин: было и по-человечески жалко Белогостева, утратившего привычное бодрячество, напористость, а главное — Куропавин сидел будто на иголках, нетерпеливо ожидая окончания бюро, думая об обратной дороге в Свинцовогорск, о том, чтоб не опоздать на похороны Петра Кузьмича Косачева. Да и предстоявший этот печальный акт, искренняя, неподдельная горечь, какую испытывал, представляя, что нет больше мастера-горняка, истинного бергала, с кем судьба столкнула его, Куропавина, в Свинцовогорске с первых шагов в памятном тридцать восьмом, не давали ему вникнуть в происходящее, уводили мысленно то в те казавшиеся уже далекими годы и события, то совсем будто во вчерашнее — как организовывали школы опыта, как Петр Кузьмич поставил в первую военную зиму рекорд, а после с триумфом, с рекордами демонстрировал свои методы бурения соседям, крутоусовским бергалам. Являлась зримо, до щемливости под сердцем, и горестная эпопея с затоплением шахты «Новая» — прав, прав Белогостев, и сейчас еще хвост и нос вытащить не удалось!.. Но каким, каким героем проявил себя старый бурщик, да и усугубил исход с беркутом!

И судьба сына бурщика тоже лезла в голову назойливо, точно зубная боль, просто ли ему было, разве не подтачивала эта злая участь незримо, словно короед-дубоед, его здоровье, не ускоряла чудовищную и нелепую развязку?.. Знаешь по себе: безвестность с Павлом стоит тебе не одних седин — взглянешь в зеркало, эге, постарел, укатали крутые горки…

Уйдя сразу же, первым, как только сцена обхода завершилась и заворг ЦК, приехавший из Алма-Аты, дождавшись в завидной терпеливости, когда Белогостев усядется рядом, сказал, что заседание объявляется закрытым, Куропавин за всю дорогу и теперь, подъезжая в машине к Свинцовогорску, миновав бор, оставляя сбоку лысый взлобок — Матренин соколок, терявшийся в редкой пасмури, ни разу не вспомнил, что значили слова заворга: «Вопрос о секретаре обкома решается», не подумал — кто заменит Белогостева? Странно, что такого рода проблема не вставала перед ним даже отдаленно, будто она ни в какой мере не касалась его судьбы и того дела, которому он служил, которое вершил, подчиняя всего себя интересам страны, в затяжной и трудной схватке почти два года бившейся на огромном фронте с фашистскими полчищами.

Все же он успел лишь на кладбище. Остановив машину, по вязкой грязи, по мокрым, размешенным множеством ног снежным плешинам прошел, торопясь, в угол кладбища, где густо толпился народ, — уже, должно, вершился митинг. Куропавин даже почувствовал облегчение, что хоть сюда успел, простится, скажет слово: он не сомневался, что там, в клубе «цветников», где выставлялся гроб с телом Петра Кузьмича для прощания, сделано было все достойно, — беспокоиться нечего, Андрей Макарычев, Кунанбаев, Портнов — надежные люди. Слушая, как в пасмурной сырой придавленности неразборчиво долетали слова, — кажется, говорил Кунанбаев, — Куропавин настойчиво, где обходя людей, где молча раздвигая их, протиснулся к гробу, обитому красным ситцем, установленному у края ямы с комковатыми глинистыми наметами. Оказавшись чуть левее Кунанбаева, должно быть, уже завершавшего свое выступление, Куропавин ждал, боковым зрением видя усохло-опалое, с мертвой желтизной, чужое лицо Петра Кузьмича, рядок близких, родни, товарищей с рудника, свинцового завода, отметил мельком, чувствуя, как спазмы, подступая, сушили горло до першенья, что Андрей Макарычев и Катя, прижимавшая к боку строгую и насупленную дочь в рядку родни, оказались чуть впереди всех, как бы на одной незримой линии, — Куропавин отсек это шевельнувшееся заключение, четче расслышал последние слова Кунанбаева:

— Прощай, Петр Кузьмич, наш дорогой гвардеец тыла! Ты прошел честную и славную рабочую жизнь, ты был человеком с большой буквы, и мы будем помнить тебя, хранить о тебе светлую память.

Легкая, как бы летучая картавинка в голосе Кунанбаева особо чувствительно оттеняла и окрашивала его слова, и они горько-бередливо отзывались в душе, будоражили — Куропавин напрягся, стараясь не дать разгуляться слабо державшимся, шалившим нервишкам. Строгий и бледный, без шапки, Андрей Макарычев после того, как произнес последние слова Кунанбаев, отступил, повернул спеченное, притемнелое лицо к Куропавину, глазами спрашивая, будет ли он говорить.

Машинально ступив вперед, к гробу, когда услышал свою фамилию, произнесенную Макарычевым, повернулся, смотрел на лицо Косачева, на миг почудилось, будто в гробу вовсе не знаменитый бурщик, а кто-то иной; Куропавину стало чуть легче, и после первых сиплых, тоже будто чужих слов, заговорил о прошлом, о первой встрече с Косачевым в глухом и пустом после обвалов руднике, о государственно-высоких делах мастера-бурщика, его непререкаемом авторитете, одержимой беспокойности — примеры теперь ярко и четко выстраивались в памяти Куропавина.

Паузу он сделал лишь секундную, чтоб перевести дыханье, и возгоревшейся кожей лица учуял окружавшую тишину, притихлую пасмурь кладбища и как бы в необъяснимом, шевельнувшемся в нем протесте заключил:

— Нельзя, невозможно измерить цену и величие жизни Петра Кузьмича, бойца гражданской войны и гвардейца тыла нынешней войны, потому что нет еще таких, не выработаны у человечества мерки. Но мы знаем, что Петр Кузьмич Косачев был человеком не только сегодняшнего дня, но и будущего. Он на огромный нравственно-моральный шаг стоял впереди нас. Он на две-три головы по рабочей чести возвышался над всеми. У него жила неистребимая вера в победу над заклятым врагом, и он в эти трудные годы делал неимоверно много для победы — имя его она запишет в своей памяти золотом. И он будет для нас всегда примером, высоким мерилом поступков, дел, и мы клянемся тебе, Петр Кузьмич, что будем жить и работать, как ты, будем давать свинец — дело твоей жизни — для победы, для разгрома врага! Пусть земля станет тебе пухом.

Кто-то слезливо всхлипнул, потом тонко, словно вытягивая струну, взвыл, и все оборвалось, на мгновение вновь возникла, будто летучий мираж, жуткая тишина, но в следующий миг в рядку родни произошло движенье: Катя метнулась к матери, Андрей Макарычев успел подхватить Евдокию Павловну, должно быть, не выдержавшую, потерявшую сознание. Ей подносили в кружке воду, и Куропавина будто хлестнуло: ближе всех к гробу в одиночестве очутилась Катя-младшая — жутко-стылое, испуганно-кричащее отразилось в ее налитых слезами детских глазах…

Поведя головой, верно, отыскав кого-то, Андрей Макарычев, продолжая поддерживать Евдокию Павловну, кивнул, и тотчас двое выступили с крышкой, приладив ее, застучали молотками торопливо и гулко; подступили с веревками, продевая концы под днище гроба, и Куропавин отвернулся, чтоб не видеть, как, в последнем всплеске сил рванувшись из рук Андрея Макарычева, бросилась на гроб Евдокия Павловна, но не сдюжив, не удержавшись, сползла на глинистые комья, билась, стонала. Ударил по нервам разноголосый вой и плач; Куропавин прикрыл глаза.

Сразу после кладбища они с Кунанбаевым поехали на шахту «Новая». Еще на кладбище, мешая грязь, преодолели лабиринты между холмиками могил, оказались на выходе рядом; Кунанбаев, заметно ломая мрачное, скованное настроение, негромко сообщил: «Просто молодцом, расторопным оказался начальник участка Пятков. С утра две бригады в забоях «Новой» — сейчас как раз может пойти первая руда». В мгновенном смешении неверия — и оттого, что пойдет руда, пойдет свинец, и в горячительном удивлении, что в героях дня может оказаться Пятков, к кому так же неравнодушен, как был расположен к Петру Кузьмичу, — во всем этом Куропавину открылась какая-то непростая и неслучайная связь, и он даже остановился, немо, в заторможенности смотрел на Кунанбаева. И тот, возможно расценив, что сказал невнятно, секретарь горкома не расслышал или не понял, повторил тверже, с расстановкой:

— Да, может пойти первая руда.

— Значит, едем туда, а Андрей Федорович, — Куропавин оглянулся на Макарычева, малость поотставшего, но теперь уже подходившего к ним, — останется, побудет с семьей, родней. Согласны?

Должно быть, в крайнем угнетении и опустошенности Андрей Макарычев только кивнул в ответ.

«Эмка» все же не смогла одолеть густое, черно-сметанное разъезженное месиво на взгорье к руднику, Куропавин с Кунанбаевым оставили машину, вылезли наружу, в тягучую, засасывающую грязь, побрели, стараясь держаться обочины. Они еще не дошли до темневшего впереди зева штрека, открывшегося за тополиным голым рядком, и невольно остановились: беспрерывная цепочка людей вытекала из проема, тянулась по косогору, скрывалась в непрозрачной реди, сгущавшейся позади сопки, и чудилось, цепочке нет конца-краю, — люди с тачками, с носилками, с мешками за спиной… Наконец Куропавин, молча наблюдавший за происходящим впереди, понял: в тачках, на носилках, в мешках — руда; он теперь это отчетливо видел, и еще не осознав, что происходило, не придавая этому должного значения — что-то в этом человеческом потоке казалось нелепым, противоестественным, — лишь подумал: сколько ж тут людей? Подумал с отозвавшейся приглушенной болью: далеко на этом не уедешь… И будто угадав безрадостные мысли Куропавина, сбоку проговорил Кунанбаев:

— Пока так, Михаил Васильевич… Всех, кого можно было, мобилизовали: стариков, женщин, школьников сорвали с занятий. Два-три дня — и завершим узкоколейку, пойдут составы.

Продолжая стоять, они не видели, что в природе наметился перелом, еще слабый, в первый миг неприметный: дрогнула дымчато-мутная пелена, просветлело робко, хило, будто где-то невидимо, за белками, солнце, напрягшись на излете дня, все же осилило, прожгло пелену, и отраженный свет разлился, растворил пасмурь; вслед за тем над белками, скрытыми в пелене, расплылся широкий овальный серебряно-лимонный подтек. И оба они одновременно услышали пение, негромкое, приглушенное, как бы люди — многие люди, прилаживаясь, приноравливаясь друг к другу, пробовали свои силы, возможности. И Куропавин, ощутив волнующую беспокойность от этого пения, в скользнувшей сейчас памяти к проводам Белогостева на бюро, к его фразе, как бы запоздало отвечая, тихо произнес:

— Выходит, хвост все же вытянули, дело за носом… — И поймав себя на том, что вырвалось это непроизвольно, Кунанбаев не поймет что к чему, Куропавин в проклюнувшейся душевной отепленности обернулся. — Говорю, заработала шахта «Новая»? Пошла руда, Кумаш Ахметович?

— Богатая руда! — отозвался Кунанбаев не оборачиваясь, весь устремленный вперед, туда, к цепочке людей.

Тепло и щуристо — и от посветления в природе, и от явившихся выводов — Куропавин смотрел на директора комбината, теперь отчетливо и ясно сознавая, что работает шахта «Новая», пошла руда, пошел богатый свинец — стране, фронту, победе, до которой еще пусть и далеко, и в моментальном, порывистом желании Куропавин вскинул свою узкую ладонь, и Кунанбаев, пожалуй, понял его чувства, протянул навстречу свою, загарно-крепкую, и они стиснулись в пожатии.

Серебряно-лимонный подтек над белками, возжигаясь, расширялся, будто набухал светом, теплом, предвестьем — весна сбрасывала свое оцепенение.

#####

### Примечания

### 1

От бала — дети (каз.).

(обратно)

### 2

— Черт возьми! Русская свинья!.. Овчарку задушил. Перегрыз горло!

— Тут еще, Курт, был один! Погляди в кустах.

— Пошел, верно, ко дну. Вон пилотка плывет.

— Эта свинья пусть валяется, а овчарку закопаем. Лучшая была!

— Но она еще бьется… Придется пристрелить!

(обратно)

### 3

Стой! Стреляю! (нем.)

(обратно)

### 4

Карасакал — мужчина средних лет (букв. чернобородый) (каз.).

(обратно)

### 5

Ояз — уездный (каз.).

(обратно)

### 6

Даригай-ай — возглас, выражающий досаду, сожаление (каз.).

(обратно)

### 7

Боялыш — кустарник, употребляемый для топки (каз.).

(обратно)

### 8

Агай — почтительное обращение к старшему по возрасту (каз.).

(обратно)

### 9

Кимешек — головной убор пожилой женщины (каз.).

(обратно)

### 10

Той — праздник (каз.).

(обратно)

### 11

Gott mit uns — с нами бог (нем.).

(обратно)

### Оглавление

- Книга первая БЕРГАЛЫ
- ПРОЛОГ
- ГЛАВА ПЕРВАЯ
- ГЛАВА ВТОРАЯ
- ГЛАВА ТРЕТЬЯ
- ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
- ГЛАВА ПЯТАЯ
- ГЛАВА ШЕСТАЯ
- ГЛАВА СЕДЬМАЯ
- ГЛАВА ВОСЬМАЯ
- ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
- ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
- ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
- Книга вторая СВИНЕЦ
- ГЛАВА ПЕРВАЯ
- ГЛАВА ВТОРАЯ
- ГЛАВА ТРЕТЬЯ
- ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
- ГЛАВА ПЯТАЯ
- ГЛАВА ШЕСТАЯ
- ГЛАВА СЕДЬМАЯ
- ГЛАВА ВОСЬМАЯ
- ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
- ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
- ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
- ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

  Взято из Флибусты, flibusta.net