### Это в сердце было моем

### Вольт Суслов. "Год рождения - 1957-й"

Был кабинет как кабинет. А стал чем-то вроде военного арсенала.

Рядом с обыкновенными письменными столами и такими же обыкновенными стульями появились вдруг минометы, винтовки, каски; из-под дивана выглядывал ствол пулемета; в шкафу, среди книг и бумаг лежало шесть настоящих кавалерийских шашек. Три из них - в ножнах. Шашки выглядели как новенькие. Миномет, напротив, не блистал новизной. Но, уставившись в двери своим круглым черным глазом, он, казалось, радостно сообщал каждому входящему: "Послушайте, какая удача! Меня все-таки нашли! Выкопали! Пятнадцать лет ждал!.."

Кабинет принадлежал редакции ленинградской пионерской газеты "Ленинские искры". Когда-то принадлежал... Теперь им завладели красные следопыты. И миномет был не просто минометом, а донесением отряда КС о проведенном поиске.

Сейчас в нашей стране нет такой школы, в которой не было бы отрядов красных следопытов. А тогда только создавались первые отряды...

Едва наступала весна, как сотрудники редакции садились придумывать какую-нибудь игру для своих читателей - на лето. Я, к примеру, вел игру "Необычайное путешествие". В газете была опубликована карта Ленинградской области, из района в район бежала по ней ломаная линия маршрута. Условная линия. Никто в походы по такому маршруту не ходил: на линии просто отмечались условно-пройденные километры отрядов-участников. Можно было ходить в походы по своему району, а на карте оказаться за сотни километров вдали. Разведал отряд по заданию Управления речного пароходства русло близлежащей речушки, промерил ее глубины, сообщил нам - получай 50 условно-пройденных километров! Собрал другой отряд лекарственные травы - тоже по нашему условному маршруту вперед продвинулся.

Игра была краеведческой. Шла она уже два года, и тут на календаре появилась цифра "1957". Наступал юбилейный год - приближалась сороковая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции.

В редакции снова задумались: как бы наших краеведов чуть-чуть повернуть на другую дорогу? Ведь живы еще участники штурма Зимнего дворца, бойцы гражданской войны! Наверняка хранят они в памяти много интересного. Возможно, берегут и старые документы, письма, фотографии. Вполне вероятно, что лежат у них в столах и чемоданах сотни свидетельств героических лет, редких музейных экспонатов и никто о том, кроме их хозяев, не знает... Вот бы послать к ним наших краеведов!

Нет, уже не краеведов... Нужно как-то иначе...

Не помню, кто первым предложил на редакционной летучке:

- Назовем их следопытами!

- Красными следопытами! - подхватил кто-то другой.

В ту пору на экранах Ленинграда демонстрировался восстановленный старый кинофильм "Красные дьяволята". Герои его чем-то отдаленно напоминали наших неутомимых и непоседливых ребят. Потому, очевидно, сразу и сложились эти два слова вместе: КРАСНЫЕ СЛЕДОПЫТЫ. И потом: какие же еще у нас могут быть следопыты? Не голубые же, не зеленые в крапинку!.. Они же будут искать героев, сражавшихся под красными знаменами. Значит, и сами - красные следопыты!

Мне было поручено разработать условия новой игры, создать штаб, сформировать первые отряды.

Все мы в редакции понимали, что игра игрой, а дело мы начинаем серьезное, настоящее.

Командиром красных следопытов я пригласил стать полковника в отставке, бывшего командира кавалерийского эскадрона Чапаевской дивизии Сергея Андреевича Кузинина. Начальником штаба КС стал директор одной из ленинградских школ, в недалеком прошлом партизан Великой Отечественной войны Илья Григорьевич Семенков. Я же стал "Генкой-ординарцем" - вымышленным газетным героем, от имени которого легко вести переписку с отрядами, держать телефонную связь, писать приказы.

В газете его нарисовал художник Ю. П. Лобачев - современного мальчишку в буденовке, с телефонной трубкой возле уха и с телеграфной лентой в руках.

...В 1973 году произошел любопытный эпизод. В редакцию "Ленинских искр" пришли ребята одной из школ и сообщили:

- Мы - красные следопыты. Только... Мы - особый отряд. Мы ищем первых красных следопытов. Не можете ли вы нам помочь?

Честно говоря, мы даже растерялись немного. В редакции следопытскими делами занимались Анна Лазаревна Мойжес, Донара Филаретовна Богданова и я. Все трое про себя подумали: "Вот это здорово! Уже и нас разыскивают!.." И конечно, назвали ребятам первого красного следопыта.

Им был шестиклассник 219-й школы Толя Аганисьян. Едва 26 мая 1957 года газета обратилась к пионерам с призывом: "Кто хочет стать красным следопытом?", как уже на следующий день к нам явился Толя. Во флотской форменке и с огромной пустой кобурой на боку. Пришел и спросил:

- А можно я буду морским следопытом?

- Можно, - ответили ему.

Толя Аганисьян оказался хорошим следопытом. Приказом штаба КС № 25 за собранный материал по истории крейсера "Аврора" он был премирован поездкой в Москву - к Маршалу Советского Союза Семену Михайловичу Буденному. Вместе с ним поехали тогда в столицу: командир отряда КС из города Выборга Володя Соловьев и его начальник штаба Юра Климов, семиклассница торковичской средней школы Люда Житняк, Сережа Шебалков, Нина Самусенко, Юра Разметов, Люда Зотова... Сохранилась фотография: ребята в гостях у С. М. Буденного. Рядом с маршалом сидит наша самая маленькая красная следопытка Ира Кучинская. Удивительный отряд собрала она! В Ирином отряде были ее братишка, сестренка, папа и мама, Серафима Ивановна.

Вот эти ребята и были первыми красными следопытами. Впрочем, всех первых назвать трудновато: уже в 1957 году число красных следопытов достигло пяти тысяч! Сотрудники редакции буквально "тонули" в потоках писем, донесений, в грудах регистрационных карточек. А донесения шли и шли. Вот одно из них:

"В ШТАБ КС ГЕНКЕ-ОРДИНАРЦУ

ОТ КРАСНЫХ СЛЕДОПЫТОВ ТОРКОВИЧСКОИ СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ ОРЕДЕЖСКОГО РАЙОНА.

Начали поиски материалов о героях - учениках нашей школы, которые были расстреляны фашистами. Есть основания предполагать, что в поселке Торковичи во время Великой Отечественной войны действовала подпольная комсомольская организация. Руководила ею старшая пионервожатая Нюра Семенова. В организацию входили ученики старших классов. Вот их имена: Федя Копин, Лена Нечаева, Тося Яковлева, Сусанна Яковлева, Катя Богданова, Галя Комлева, Леня и Миша Смытовы. К ним примкнул и пионер Вова Васильев, ученик пятого класса.

Мы узнали, что все они были связаны с партизанами, добывали для них сведения о расположении фашистских войск. По доносу предателя все комсомольцы-подпольщики были схвачены и расстреляны у деревни Васильковичи. В поселке есть люди, которые видели, как в пасмурное зимнее утро 1942 года учеников-комсомольцев везли на казнь. Мы разыщем этих людей, чтобы записать их рассказ. Сохранились, наверное, и тетради, книги, вещи, которые принадлежали героям...

Сейчас собираемся в поход, чтобы осмотреть место, где находилась база партизанского отряда.

О всех дальнейших наших делах будем сообщать.

ШТАБ КРАСНЫХ СЛЕДОПЫТОВ ТОРКОВИЧСКОИ СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ: УЧАЩИЕСЯ 6-го КЛАССА ВОЛОДЯ КОПЕЙКО, ВОВА КУБЫШКИН, ЛЮСЯ ЖИТНЯК, УЧЕНИЦА 4-го КЛАССА ЛЮДА ФЕДОРОВА".

Таких донесений было множество. Следом за ними поступали в редакцию и всякого рода находки. Тот самый миномет, десятки винтовок, именные шашки участников гражданской войны. Удивительные порою находки приносили нам ребята. Например, ученик 321-й школы Саша Прутт в своей же школе нашел знамя одного из первых отрядов пионеров! С этой находки и начался сбор материалов для будущего пионерского зала Музея истории Ленинграда.

Если бы вы могли зайти в редакцию тех лет, вы бы в первую очередь встретились с мальчиком или девочкой - дежурными ординарцами штаба. Узнать дежурного было просто: на голове его, сползая на уши, сидела настоящая буденовка. Когда-то она действительно принадлежала красному коннику Первой Конной армии. Нашел и принес ее в редакцию Аркаша Карасев.

В ту пору возник и первый музей боевой славы. Не в Ленинграде - в лесах под Лугой пионеры создали музей-землянку в память о партизанке Тосе Петровой. Шли ребята по лесам партизанскими тропами, долгими часами отыскивали затерявшиеся документы в архивах, рассылали по стране сотни писем. И всюду, где проходили красные следопыты, оставалась после них добрая память.

Давно уже выросли, стали взрослыми людьми красные следопыты дружины пионерского актива Фрунзенского района города Ленинграда, но живет о них память в Ефимовском районе Ленинградской области. Помнят их там юными, неутомимыми, настойчивыми. И если уж вспоминают, то с благодарностью, с русским поклоном до земли. Следопыты этой дружины собрали сведения о шестидесяти двух погибших воинах - жителях Ефимовского района. И не просто сведения - ребята по крупицам восстановили биографию каждого воина. А потом сами создали обелиск в память героев-ефимовцев. И поставили его на площади у школы. На четырех гранях обелиска - имена и фотографии, имена и фотографии...

В Ленинграде, в Таврическом саду, ставшим пионерским парком, тоже стоит памятник. В справочниках по городу указывается, что создали его скульпторы В.С. Новиков и И.Н. Костюхин, архитекторы А.И. Алымов и Ф.А. Гепнер. Все правильно, только я твердо убежден, что самые главные создатели этого памятника - красные следопыты.

Все началось с письма из 58-й школы. Отряд КС этой школы сообщал, что им открыты новые имена пионеров-героев, павших в борьбе с гитлеровцами, предлагал поставить им памятник и делал первый взнос - отдал все деньги, заработанные на стройке. "Ленинские искры" опубликовали это письмо. Предложение подхватили другие школы города и области. На особый номер текущего счета в банк стали поступать и поступать рубли, заработанные ребятами на полях, на стройках, на почтах, полученные за сбор металлолома и макулатуры.

А параллельно шел поиск.

Когда было опубликовано письмо следопытов 58-й школы, мы знали имена Юты Бондаровской, Нины Куковеровой, Ларисы Михеенко, Гали Комлевой. Вскоре к ним прибавились имена Саши Кондратьева и Маркса Кротова, потом - Коли Леонтьева, Олега Ольховского. Семьдесят неизвестных раньше пионеров-героев нашли красные следопыты. Семьдесят подвигов вернули они нашей стране.

И слились вместе поиск и труд. Поиск красных следопытов и труд тысяч школьников, заработавших средства на строительство памятника. Потому и высечены на нем строки:

Мужеству, воле отважных,

Подвигам их беззаветным,

Всем пионерам-героям

Памятник этот воздвигнут

Ленинцев юных руками...

Создали красные следопыты и памятник иного рода.

Важно найти героя, но важно и рассказать о нем. Важно, чтобы люди узнали о подвиге. И по маршрутам следопытов, по уже разведанным тропам пошли писатели. Им передали следопыты свои записи рассказов ветеранов, найденные документы, фотографии. И родилась книга рассказов о пионерах-героях: "Орлята". Следом - вторая книга: "Всегда готов!"

В День Победы 9 мая 1965 года "Ленинские искры" опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР о посмертном награждении орденами пяти ленинградских пионеров-героев. Рядом с Указом газета опубликовала и приказ штаба КС, который гласил:

"9 мая в день двадцатилетия со дня победы над фашизмом, посмертно награждены наши славные юные земляки.

Пятерка отважных ребят - самые первые юные герои, имена которых открыли красные следопыты.

Долго, упорно собирали следопыты сведения о мужественных ребятах, обошли много сел и деревень, разыскивая свидетелей подвигов юных героев. Красные следопыты обратились к старшим с просьбой представить к награде своих отважных сверстников. И вот правительство оценило подвиги героев.

ПРИКАЗЫВАЮ: всем отрядам красных следопытов продолжать поиски юных бойцов. Ни один юный защитник Родины не должен быть забыт. О каждом из них должны знать люди.

За настойчивые и успешные поиски объявляю благодарность бывшим и нынешним красным следопытам 34-й школы-интерната (дружина имени Нины Куковеровой), Торковичской школы Лужского района (дружина имени Гали Комлевой), Рождественской школы Гатчинского района, где учился Коля Подрядчиков, 106-й школы (дружина имени Ларисы Михеенко), 31-й школы (дружина имени Юты Бондаровской).

В пионерской семье ленинградцев прибавилось еще пять награжденных!

Будем жить и учиться так, как жили и учились наши славные товарищи. Будем так же, как они, горячо и беззаветно любить Родину, Партию, Народ.

Генка - ординарец".

Много разных маршрутов было у отрядов КС. Не только героев войны разыскивали красные следопыты. Сотни отрядов работали над историей комсомола, историей пионерской организации. В 1958 году на слет красных следопытов пионеры Новой Ладоги привезли целую книгу, созданную их руками, - "История комсомольской организации Ладоги".

Все новые и новые документы поступали в редакцию. Столы и шкафы уже не вмещали всего собранного. Пришлось обратиться во Дворец пионеров имени А. А. Жданова: "Помогите!" И во Дворце вскоре тоже собралось множество интереснейших писем, фотографий, документов, старых газет, значков, записанных воспоминаний.

И тогда мы стали стучаться в двери Музея истории Ленинграда. Ведь то, что собрали ребята, представляло собою настоящую музейную ценность! И что толку, если редчайший документ, "откопанный" в столе ветерана, будет лежать в редакционном шкафу?! Нет, раз уж нашли, вернули истории, то надо и показать найденное всем, всем, всем! '

30 мая 1962 года в Музее истории Ленинграда был открыт пионерский зал - первый в нашей стране музей истории пионерии.

Конечно, книги создавали писатели и журналисты, памятники - скульпторы и архитекторы, в пионерском зале экспонаты развешивали сотрудники музея, но первыми все равно были они - красные следопыты. Без их поиска не было бы ни книг, ни памятников, ни музеев. Не было бы и этой книги. Она ведь тоже - результат следопытского поиска.

Более двадцати лет прошло с того дня, как в редакцию газеты "Ленинские искры" пришел Толя Аганисьян. Давно уже отряды КС перешагнули границы Ленинградской области. Уже нет в нашей огромной стране такой школы, где не было бы красных следопытов. Уже не один, не два - сотни музеев боевой и трудовой славы создали они.

Я тоже давно уже не "Генка-ординарец", но будь я им сейчас - непременно в приказе штаба КС объявил бы благодарность всем красным следопытам, создавшим в своих школах музеи. И закончил бы приказ такими привычными для его текста словами: "Поиск продолжать!"

### Борис Никольский. "Спасибо вам, родные..."

Автобус бежит по заснеженному шоссе. Едут в автобусе первоклассники. Первый раз в своей коротенькой еще жизни едут в музей боевой славы, что стоит на пригорке возле деревни Астрача, в двадцати пяти километрах от Бокситогорска. Едут к братской могиле, где лежат в земле двести двадцать два воина, отдавших жизнь в грозном сорок первом в боях за Тихвин. Жмутся ребятишки к окнам, смотрят на деревья, глубоко утонувшие в снегу, слушают рассказ учительницы - Варвары Алексеевны Горушской:

- В тысяча девятьсот сорок первом году в этих местах шли тяжелые бои. Здесь совершил свой подвиг Ильдар Маннанов. Вон там примерно стояла его пушка. Несколько атак фашистов отбили наши солдаты. Но и сами понесли потери. Были убиты товарищи Маннанова. Раненый, он остался один у орудия, вел бой с фашистскими танками. И когда наступила ночь, отважный боец не покинул позицию, а, превозмогая боль, подтаскивал снаряды к своей пушке - готовился к новому бою. Утром фашисты опять пошли в атаку, и опять орудие Маннанова встретило их огнем. Когда подошло подкрепление, наши бойцы нашли Маннанова, истекающего кровью... Уже в госпитале, 17 декабря 1941 года, Ильдар узнал, что ему присвоено звание Героя Советского Союза. Теперь Ильдар Маннанович Маннанов живет в городе Набережные Челны. Он приезжал в наш город, приходил сюда, на место боев...

Замолкает Варвара Алексеевна, сквозь толстые стекла очков пытливо вглядывается в ребячьи лица.

- В музее боевой славы вы, ребята, увидите фотографии, документы - часть из них собрана и передана музею вашими старшими товарищами, красными следопытами. Когда вы подрастете, многие из вас тоже, наверное, станут красными следопытами...

Да, наверняка станут. И очень может быть - на имя этих мальчишек и девчонок со временем будут приходить такие же волнующие письма, какие получают юные следопыты бокситогорской средней школы № 1.

"Здравствуй, дорогая Аллочка!

Ты даже не представляешь, какое большое дело вы делаете для всех, кто сейчас живет жизнью тех, кого уже нет. 'Спасибо вам большое! В моей душе вы разбудили тревожно-радостное чувство своим письмом, в котором написали о моем отце, Кутуршине Николае Христофоровиче, что он умер в госпитале и похоронен на братском кладбище в вашем городе Бокситогорске. А ведь я об этом даже не знала. Я рада, что есть вы, что делаете вы большое дело и что у меня появилась возможность поклониться могиле моего отца, который отдал свою жизнь ради моего счастья...

Дорогие ребята, дорогая Аллочка, большое спасибо вам, мы обязательно приедем к вам, я хочу поклониться своему отцу, ведь с его уходом на войну для меня слово "папа" потеряло смысл, а сейчас я как будто снова его нашла. Очень прошу, ответьте, пожалуйста, побыстрее, как можно доехать до вашего города...

КУЧЕНОВА ИННА НИКОЛАЕВНА, Коми АССР".

"Здравствуй, дорогой незнакомый Сережа!

...Если бы я не была больная, я как птичка прилетела посмотреть на своего брата могилу. Но я не смогу приехать, а переписываться я еще могу...

ШВЕЦОВА АЛЕКСАНДРА ИВАНОВНА, г. Новокузнецк".

"Дорогие ребята, юные следопыты!

Мне было три года, когда в 1941 году мой отец Шамса Гитинов ушел защищать Родину. Об этом мне рассказывала мать. Кончилась война, но отец не вернулся домой. Мы не знали, что с ним, почему от него нет известий. И вот теперь комсомолка из вашей школы Нина Быстрова помогла нам узнать эту тайну...,

Я работник МВД. В тот февральский день я дежурил в отделении милиции. Зашла к нам почтальон и подала мне письмо. Почерк и обратный адрес незнакомы. Я вскрыл его тут же. Во мне было какое-то трепетное волнение. Когда же прочитал письмо, то почувствовал, будто отец живой и находится со мной рядом...

Нина! За вашу доброту и внимательность к нам мы будем всегда перед вами в долгу. Я обязательно приеду в Бокситогорск, чтобы побывать на могиле отца...

АСЛАНГЕРЕЙ ШАМСУЕВ. Дагестан".

Вот такие письма получали Алла Червякова и Люба Солодова, Сережа Марков и Витя Бойцов, Лена Кочнева и Наташа Осипова и многие другие красные следопыты бокситогорской школы. Я ловлю себя на том, что мне хочется цитировать и цитировать эти письма. Сколько подлинного человеческого чувства в каждом из них! Какие судьбы встают за ними! Можно ли без глубокого - до слез - волнения читать такие строки:

"Милые, дорогие дети!

Пишет вам старшая дочь Николаюка Николая Филипповича. Мне переслали из Москвы ваше письмо. Мы знали, что наш отец лежал в Бокситогорске в госпитале, откуда получили его последнее письмо, что дела его идут на поправку, скоро его отправят долечиваться в глубокий тыл. А потом писем больше не было, и мы всегда думали, что он погиб в дороге при бомбежке, а вот оказывается, у него ничто не шло "на поправку". (Да, видно, не хотел солдат огорчать близких, оттого и писал так, а может, и сам надеялся, верил.) ...Я была в семье самая старшая, и только я помню отца, мне было десять лет, брату - пять, а сестренка только через месяц после ухода отца на фронт родилась. Мы никак не хотели верить, что отца уже нет, и ждали его всю войну. А когда получили его последнее письмо, стали прятать булочки, которые давали мне в школе на завтрак, мы хотели их сохранить для отца. И ждали его еще долго после войны. А наша мать ждала его до самой своей смерти. Она умерла в 1971 году. Ваше письмо я переслала своему брату, а потом мы приедем вместе, навестим могилку отца. Спасибо вам, родные, за заботу.

ЛОГИНОВА ТАМАРА НИКОЛАЕВНА, г. Луга".

Разве это письмо - само по себе - не дает глубокий нравственный урок - урок любви и верности! Да, благородное дело делают красные следопыты, разыскивая родственников погибших солдат. Но есть в этой работе, на мой взгляд, и другая, не менее важная сторона, - исподволь, незаметно, эта работа, эти письма, эти ниточки, протянувшиеся к прежде незнакомым людям, их боль и радость - все это воспитывает самих ребят, формирует их характеры, учит доброте, отзывчивости, человечности.

Едва ли не каждое письмо заканчивается одними и теми же взволнованно-сбивчивыми словами: "Напишите, как проехать в ваш город...", "Мы приедем...", "...обязательно приедем...". И приезжают. Приезжают в город, который недавно если и знали, то лишь понаслышке, и который теперь стал родным, потому что здесь лежит в братской могиле близкий человек. Как-то примет их этот город, как встретит?..

И как отрадно увидеть, что тебя ждут. Так было, когда приехали в Бокситогорск вдова и дочери солдата Великой Отечественной Ивана Ивановича Герасимова, лежащего здесь в братской могиле. Уже на вокзальном перроне их встретила Люба Солодова вместе со своим отцом Владимиром Дмитриевичем. Словно давних знакомых, словно своих близких, родители Любы пригласили родных погибшего солдата к себе домой. Так было и когда из Саранска и Жигулевска приехали мать и сестры Федора Васильевича Тришкина. Еще в сорок первом мать Федора Васильевича получила похоронную и письмо, где было сказано, что ее сын умер от ран и похоронен в Сосновом Бору под Ленинградом. Но где именно - это так и оставалось неизвестным, пока не отыскало ее письмо Любы Солодовой. И снова, как родных, принимали семью Тришкиных в доме у Любы. Да и как родителям Любы было не понять этих людей - ведь и семью Солодовых не обошла война: дедушка Любы, Дмитрий Афанасьевич Базгарев, и ее дядя, Петр Дмитриевич, не вернулись с войны.

Родители... Это ведь тоже совсем немаловажно - как относятся родители к делам и заботам своих детей: принимают ли в них участие всерьез, по-настоящему, или отмахиваются от них, от этих дел, как от чего-то незначительного, не заслуживающего внимания...

В Бокситогорске сложилась традиция, когда родители следопытов непременно приглашают гостей школы, гостей ребят и в свой дом. Хорошая, славная традиция! Отзывчивость рождает отзывчивость, доброта вызывает ответную доброту. И не случайно Мария Семеновна Пелевина, приезжавшая из Горьковской области на могилу своего отца, написала впоследствии: "...мне кажется, что остались у вас самые дорогие мне люди и люди самые, самые близкие моему сердцу, пусть мой отец живет среди вас, и мое сердце также с вами, вы будете помниться мне до конца моей жизни...".

Из разных республик, из разных городов нашей страны едут в Бокситогорск родные павших солдат: из Грузии - Шота Ерастович Цханакия (спасибо Вере Ивановой, это она помогла Шоте Ерастовичу найти могилу его брата Шалвы Цханакия); из Кабардино-Балкарии - семья Кардановых (теперь о них напоминает красным следопытам фотография пионера из Нальчика Эдика Карданова с надписью: "Я хочу быть похожим на своего дедушку - политрука, погибшего в 1941 году"); из Новгорода - братья Колесниковы (потом, когда юные следопыты отправятся в Новгород, именно братья Колесниковы тепло и заботливо примут их); из Башкирии - вдова и дочь Сагдата Назарова... Велик этот перечень. И когда на уроке истории СССР учитель рассказывает о том, что во время Великой Отечественной войны все народы нашей страны плечом к плечу встали на защиту Родины, это для ребят теперь не просто слова учителя, не просто строки из учебника, - все это они поняли, почувствовали, увидели сами, это для них - истина, подтвержденная и доказанная кровью и жизнью тех, кто лежит на братском кладбище в их городе...

Едут сюда люди, кто, казалось, давно уже потерял надежду что-либо узнать о своих близких, погибших во время войны. "Лет двадцать назад ездил в ваш город брат моего отца, - пишет сын Н. Ф. Николаюка, - но следов моего отца ему найти не удалось..." А вот ребята нашли. Сумели. Как и многих, многих других. Это было не просто. Месяцы, а то и годы розысков. Сотни отправленных писем.

В годы войны в Бокситогорске было немало госпиталей - полторы тысячи солдат, умерших от ран, остались здесь, на братском кладбище. Уточнить, а то и определить их фамилии, найти их родственников - такую задачу поставили перед собой следопыты школы. Эту работу возглавил почти двадцать лет назад учитель-энтузиаст Михаил Алексеевич Калинин. Именно о нем сегодня нужно в первую очередь сказать доброе слово. После смерти Михаила Алексеевича благородное дело продолжила его жена Варвара Алексеевна Горушская.

Каждый год приезжали красные следопыты вместе с Варварой Алексеевной в архив при Военно-медицинском музее Ленинграда. Там уже хорошо знали бокситогорских следопытов, помогали им. Установить, какие госпиталя были во время войны в Бокситогорске, отыскать документы, найти списки умерших от ран, определить места захоронения, разыскать довоенные адреса погибших, - это только начало работы. А потом по этим адресам отправлялись письма. Часто, даже слишком часто, письма, к огорчению ребят, возвращались обратно нераспечатанными - как-никак, а больше тридцати лет прошло с той поры, изменились названия улиц, исчезли старые дома, давно переехали в другие места люди. И снова шли письма - в военкоматы, в редакции местных газет... Зато сколько волнения, сколько переживаний, когда вдруг приходит долгожданный отклик!

Ни мало ни много - около семисот родственников павших воинов разыскали красные следопыты. И в том, что меньше стало безвестных солдат, что обрели они имена, что имена эти теперь выбиты на мемориальных плитах братского кладбища в Бокситогорске, тоже есть - и немалая! - заслуга школьников.

Но этим не исчерпывается работа бокситогорских следопытов.

Зайдите в 6-й "а" класс, и вы услышите, с каким неподдельным восторгом рассказывают ребята о своем новом друге Анне Александровне Джороговой. Это она встречала ребят, когда приезжали они в Ленинград, это она водила их по местам боевой славы и доставала им билеты в ТЮЗ. А вечером пригласила к себе в гости, и ребята - все двадцать пять человек! - явились в ее квартиру, где уже праздничной белой скатертью был накрыт стол, где их ждали... Почему-то эта праздничная скатерть в их честь особенно поразила ребячье воображение...

Кто же такая Анна Александровна Джорогова? Это выпускница бокситогорской школы - она окончила ее в 1938 году и поступила в Ленинградский педагогический институт имени А. И. Герцена, а в 1941 году после окончания краткосрочных курсов ушла в медсестры, работала в госпиталях, на Дороге жизни, войну закончила в Берлине.

Сколько интересного услышали ребята в тот вечер от Анны Александровны! И может быть, - самое главное! - увезли в своих сердцах частицу ее энергии, ее доброты, ее мужества...

Розыск выпускников родной школы - тех, кто сражался на фронтах Великой Отечественной, нынешние шестиклассники начали еще два года назад. Начали по совету своей учительницы Лидии Александровны Васильевой. Теперь пионерский отряд 6-го "а" класса носит имя Бориса Боголюбова. Борис Боголюбов был до войны секретарем школьного комитета комсомола, учился затем в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта, с ополчением ушел на фронт и пал смертью героя в тяжелых боях под Ленинградом. Едва ли не каждую черточку характера Бориса знают теперь ребята, рассказывают о нем, как о живом, близком человеке, своем старшем друге. Две реликвии бережно хранятся в отрядном музее - аттестат Бориса, в котором нет иных оценок, кроме "отлично", и орден Ленина его матери, Надежды Ивановны, - она много лет проработала учительницей в той самой школе, которую окончил ее сын. До последних дней ее жизни самыми частыми ее гостями, самыми заботливыми помощниками были пионеры. Лариса Ходыкина - та появлялась у нее каждый день, бегала и в аптеку, и в магазин за продуктами, ухаживала за старой женщиной.

Со стены класса смотрят на ребят совсем юные лица товарищей Бориса Боголюбова - тех, кто не вернулся с войны, кто отдал жизнь за Родину: Василий Малышев, Маргарита Смирнова, Леня Поликарпов, Володя Ефимов и еще многие, многие другие...

Ну а те, кому довелось вернуться, собрались однажды в День Победы в своей родной школе. Торжественно - цветами, пионерским салютом - встречали их ребята. А в коридорах школы ждал бывших выпускников еще один сюрприз: каждый класс посвятил тем, кто из-за школьной парты уходил на фронт, свою стенгазету. Я видел эти любовно выпущенные стенгазеты. Собранные вместе они производят очень сильное впечатление - словно повесть о суровом и великом времени, повесть о замечательном поколении. Вот стенгазета, посвященная семье Кузнецовых. Три брата было в этой семье: старший - Сергей и младшие - близнецы Андрей и Дмитрий. Все трое не вернулись с войны, отдали жизнь за Родину. Вот стенгазета, посвященная семье Мироновых, - четверо братьев и сестра Ольга ушли на фронт, два брата пали смертью храбрых... Вот рассказ о школьном поэте Анатолии Ястребове - пожелтевшие страницы довоенного рукописного журнала сохранили, донесли до нас его стихи. Анатолий погиб при бомбежке.

Да, есть с кого нынешним пионерам брать пример, есть!

И когда уже поседевшие школьники довоенных лет, не стыдясь слез, обнимали друг друга, вглядывались в лица старых своих учителей, когда вспоминали своих павших товарищей, когда, наконец, бывший летчик Николай Громов запел любимую песню своих довоенных друзей-мальчишек: "В далекий край товарищ улетает...", ребята, притихшие и взволнованные, не сводили глаз со взрослых.

Каждый год 17 декабря в школе проходит День Героя. В этот день в 1941 году было присвоено звание Героя Советского Союза отважным воинам, отличившимся в боях за Тихвин. Надолго остался в памяти ребят День Героя, посвященный работникам госпиталей. Следопыты разыскали и пригласили на торжественный праздник тех, кто в годы войны выхаживал раненых, - врачей, медсестер, санитарок. Каждый класс готовил им памятные подарки. Ко Дню Героя писали ребята сочинения. Есть среди них и сочинения, посвященные Герою Советского Союза танкисту М. Е. Пятикопу, чье имя носит школа, и другим славным воинам, есть сочинения и о своих родных, близких людях.

"Мою бабушку зовут Чижова Ирина Александровна. В годы Великой Отечественной войны бабушка работала в госпитале кочегаром. Госпиталь находился в нашей школе. В госпитале было очень много раненых, и когда их привозили с фронта, бабушка помогала медсестрам выносить их из машин. Каждому раненому надо было принести воды, кроме того, ей надо было и отапливать госпиталь. Бабушка очень уставала, но делала все, что ее просили. Когда кончилась война, бабушку наградили медалью "За оборону Ленинграда" и вручили удостоверение".

Так написала о своей бабушке Ира Сипина из 4-го "б". Что ж, Ира по праву гордится своей бабушкой, как по праву гордятся своими дедушками и бабушками, своими родителями многие ребята, написавшие о них в сочинениях. И когда Оля Задорская в своем сочинении восклицает: "Бывает же так! Живет человек рядом с тобой, ты его каждый день видишь, а ничего о нем не знаешь!" и дальше рассказывает о фронтовой судьбе своего дяди, - это тоже заслуга школы.

Порой в иных школах, увлекаясь поисками материалов, связанных с жизнью "своего" героя, ребята словно бы не замечают тех, кто вокруг них, - судьба героя приобретает как бы изолированный, исключительный характер. Есть и другая крайность: от любого участника войны ребята непременно ждут рассказов о подвигах, а если выясняется, что из ряда вон выходящих подвигов ветеран войны не совершил, что он лишь добросовестно выполнял в дни тяжкой битвы с фашизмом свой долг, это вызывает едва ли не разочарование. А от такого разочарования остается один шаг до равнодушия, до безразличия.

И, пожалуй, одно из самых главных достоинств работы, которая ведется в бокситогорской школе, я вижу в том, что ребята понимают, осознают: война требовала огромного напряжения сил всего нашего народа, война была всенародным подвигом. Свой вклад в победу внесли и те, кто подбивал фашистские танки, и те, кто ухаживал за ранеными... Очень верно это почувствовала Инна Николаевна Кученова из Коми АССР, чье письмо я уже приводил выше. Она пишет: "...я не могу, конечно, утверждать, мог ли мой отец совершить подвиг большой важности, но я не ошибусь, если скажу, что каждый солдат в отдельности и все вместе совершили тот большой Подвиг в Великой Отечественной войне, который мы уже тридцать лет называем подвигом советского народа, который лег в основу нашего (детей тех солдат) и вашего (уже наших детей) счастья, нашей светлой и радостной жизни..."

Очень точные слова!

...Затихшие, посерьезневшие стоят первоклассники возле братской могилы. Две девочки, склонившись, кладут цветы на ослепительно белый снег.

И пусть сегодня они, конечно же, еще не запомнят ни точных дат, ни номеров дивизий и полков, сражавшихся здесь, пусть сегодня их представления о войне наивны и трогательны в этой своей наивности (я слышал, как два мальчугана, глядя на сосну, которая, по преданию, сохранила следы осколков и пуль, спорили: "Как ты думаешь, кто стрелял в дерево - наши или фашисты?" - "Скажешь тоже - наши! Наши не будут в дерево стрелять, наши природу охраняют!"), пусть еще не могут эти ребятишки осознать в полной мере и величие подвига, и тяжесть понесенных нашим народом жертв, все равно я верю - эти минуты, проведенные в молчании сейчас здесь, у братской могилы, запечатлятся, отзовутся в их душах, не пройдут даром...

### Валентин Верховский. "По следам операции "Багратион"

Наверное, в это трудно поверить, но факты - упрямая вещь: ПРИ ПОМОЩИ СЛЕДОПЫТОВ 37-И ВИЛЬНЮССКОЙ ШКОЛЫ ДВА УЧАСТНИКА ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОИНЫ ПОЛУЧИЛИ ЗВАНИЕ ГЕРОЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА, ОДИННАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК СТАЛИ ПОЛНЫМИ КАВАЛЕРАМИ ОРДЕНОВ СЛАВЫ, ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧЕЛОВЕКА - КАВАЛЕРАМИ ОРДЕНА ЛЕНИНА, А ЕЩЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ВЕТЕРАНОВ НАГРАЖДЕНЫ ОРДЕНАМИ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ, КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ, ОРДЕНОМ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОИНЫ 1-И И 2-И СТЕПЕНИ.

И наверное, кое-кто удивится, мол, как же так: награды Родины - и вдруг "при помощи следопытов". Но давайте вспомним вот о чем. За героизм и мужество, проявленные в боях с фашистами, ордена и медали получили более семи миллионов бойцов и командиров. Однако были и такие случаи, когда награжденный не мог получить награду. Или он попал в госпиталь, или не вернулся с боевого задания, или еще какая причина - война есть война. И тогда появлялся в наградных листах, в графе "когда вручена правительственная награда" карандашный прочерк. И до сих пор некоторые награды ищут своих владельцев.

И все-таки история следопытского поиска "По следам операции "Багратион" действительно необычна и порой почти неправдоподобна. Услышав о ней, я тоже сперва не верил. Не верил, пока не познакомился с этими мальчишками и девчонками.

А теперь сажусь за письменный стол, достаю свои записные книжки, придвигаю чистый лист бумаги.

Я хочу рассказать о безвестных героях войны, которые теперь стали известными, и о настоящих следопытах - пионерах 37-й вильнюсской школы.

Мне кажется, в том и другом случаях это будут рассказы о людях, которые никогда не сдаются.

### Письма Люды Клементьевой

Мечтал ли он совершить подвиг и стать героем?

Конечно, мечтал. Еще в детстве, когда вступал в пионеры, и потом, когда стал комсомольцем и сражался с фашистами.

Но так уж устроен человек, что когда наступает в его жизни минута подвига, он думает о другом. Думает о Родине, которую нельзя давать в обиду. Думает о своих друзьях и товарищах. И есть еще многое, о чем успевает подумать в эту минуту.

В наградном листе старшего сержанта Владимира Алексеевича Михайлова о его подвиге сказано по-военному точно и лаконично: "...проявил мужество при отражении танковой атаки противника".

А дело было так.

Полк, где служил он, ушел далеко вперед. Истекающего кровью артиллериста нашли санитары другой части. Посмотрели, документов никаких нет - гимнастерка и та обгорела. Но сам-то еще живой. Живой, в чем только душа держится! И отправили его скорей в медсанбат.

Очнулся Михаилов через несколько суток, и не в медсанбате, а в тыловом госпитале, где много дней и ночей боролись врачи за его жизнь.

Хорошая штука - жизнь, прекрасная. Но чего только в ней не случается? Приглядишься - дух захватывает.

После госпиталя Михайлов снова вернулся на фронт. И снова отважно сражался с фашистами, до самого последнего дня войны. И разница была только в том, что теперь он служил не в 43-й отдельной истребительной противотанковой бригаде резерва Главного командования, а в 66-м артиллерийском полку.

В армии он служил до 1948 года. А потом много лет жил в деревне Апаринки Ленинского района Московской области. Там Михайлов работал шофером, женился. Растил двух дочерей - Галю и Наташу. И рассказывал им о давно отгремевшей войне.

Иногда они спрашивали: "Папа, а фашисты страшные, да? И ты их не боялся, да? Значит, ты - герой, папа?" И он отвечал: "Если фашистов не бояться - не страшные. А вот героем стать не пришлось. Да и разве похож я на героя?" И они с ним соглашались. Верили ему. И была в его словах святая неправда - неправда настоящего человека.

А правду знала только одна девочка, которая жила далеко-далеко от деревни Апаринки, в городе Вильнюсе. И звали эту девочку Люда Клементьева. Училась она в 37-й школе. В классе сидела всегда в левой колонке, на второй парте, вместе со своей подругой Мариной Сидоровой. А самый любимый предмет был у нее литература. Но даже на уроках литературы она думала порой о судьбе старшего сержанта Михайлова.

Поиск героя Люда вела изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Но на все ее письма в разные организации и учреждения отвечали: "не значится", "не проживает", "помочь не можем".

И Марина часто вздыхала: "Что они у тебя, сговорились, что ли?"

Через четыре года Михайлов Владимир Алексеевич, 1923 года рождения, член ВЛКСМ, призванный в ряды Советской Армии в 1941 году Вязниковским райвоенкоматом Владимирской области, был найден. Он жил в одном из городов Южного Урала.

Но это оказался совсем другой человек, хотя все анкетные данные у них сходились. И письмо от него было очередной неудачей: "Здравствуй, Люда! Пожалуйста, не огорчайся, но я не тот Михайлов, которого ты ищешь. В годы Великой Отечественной войны я служил на Дальнем Востоке. Очень хотел бы тебе помочь. Обещаю, что буду опрашивать всех знакомых и незнакомых однофамильцев. Если узнаю что-нибудь существенное, обязательно сообщу".

Шло время. И никто в школе уже не верил, что Клементьева найдет настоящего Михайлова. Даже лучшая подруга не верила. Когда наступил шестой год поиска!

В тот год дочери Михайлова, Галя и Наташа, выписывали "Пионерскую правду". А там, в номере от 8 мая, на второй полосе была напечатана заметка о вильнюсских следопытах - "Листая книгу войны".

Но эту заметку, где рассказывалось о подвиге их отца, Галя и Наташа в газете не заметили. И ничем не смогли помочь Люде Клементьевой, хотя сами тоже были следопытами, собирали материал о подвиге Николая Гастелло.

И телевизор в тот год Михайловы включали каждый вечер, но такую важную, именно им посвященную передачу, никто из них не видел. Владимир Алексеевич задержался на работе. Анна Федоровна хлопотала по хозяйству. А Галя и Наташа ездили в Москву, в Музей Ленина.

Но утром в квартиру к Михайловым заглянул сосед:

- Слушай, Алексеич, не тебя ли одна девочка из Вильнюса разыскивает? Послушай, что вчера говорила по телевизору...

- Да нет, - улыбнулся Михайлов. - Должно быть, однофамилец. Я свои награды давно получил...

А потом Владимир Алексеевич посмотрел на своего соседа так, словно видел его впервые.

- Постой, постой... Говоришь, возле города Вилкавишкиса? И тоже был артиллерист, говоришь? Ничего не понимаю...

В Вильнюс он приехал сразу же после награждения. В поезде все время думал, что же он скажет Люде Клементьевой. Решил, что скажет примерно так:

"Дорогая и хорошая девочка Люда! Ты оказалась права, я действительно Герой Советского Союза. Но как ты раскопала историю о моем награждении, честное слово, понять не могу. Ведь после войны прошло столько лет, что многое просто забылось.

Не знаю, сумею ли вспомнить подробности того боя возле города Вилкавишкиса? Но одно помню точно: фашистских танков было шесть и все они двигались на наши позиции. И наступал мой "последний парад". Говорю, мой, потому что все мои товарищи были убиты и из орудия я вел огонь один. В бою был несколько раз ранен и несколько раз терял сознание. А когда загорелся последний, шестой, танк, я уже ничего не видел и не слышал и в себя пришел только в госпитале.

Врачи мне потом рассказывали, что, открыв глаза, я все кричал: "Огонь!"... "Огонь!", а сам и рукой не мог шевельнуть..."

В следопытском музее 37-й вильнюсской школы на самом видном месте висит карта. На большом, склеенном из четырех листов ватмана полотне подробно и точно рассказывается о ходе боевых действий в операции "Багратион". Красные стрелы смело тянутся с востока на запад. А навстречу им - черные стрелы.

Красные показывают направления главных ударов советских войск на территории Белоруссии и Литвы в 1944 году. А черные - как фашисты пытались задержать наше наступление.

Но карта рассказывает не только о войне. Поверх красных и черных стрел четкими пунктирными линиями идут голубые стрелы. Это - маршруты следопытских походов ребят 37-й школы.

Рядом с голубыми стрелами нарисованы звездочки. Их много. Вот одна из них - возле города Вилкавишкиса. Когда я увидел эту звездочку, то невольно приподнялся на цыпочки, чтобы получше ее рассмотреть.

### Памятник на косе

### На острие удара

- "Береза"! "Береза"! Я-"Сосна"! - усталым, почти умоляющим голосом запрашивала радистка.

И потому, как она запрашивала, командир полка понял: на связь радистка надеется. И все, кто находились в штабной землянке, жили этой надеждой.

- "Береза"! "Береза!"...

Но "Береза" молчала. В том, что она молчала, казалось, не было ничего удивительного. После того как вызывают "огонь на себя", на связь, как правило, не выходят!

"И все-таки они живы, - думал командир полка, оценивая создавшуюся ситуацию. - Во-первых, в квадрате ноль-четыре идет бой. И значит, разведгруппа выполняет поставленную перед ней задачу. А во-вторых, - там Полозков! А на Полозкова можно рассчитывать как на самого себя..."

В ночь с 28 на 29 января 1945 года о штурмовой разведгруппе капитана Полозкова думали и беспокоились не только в штабе полка, но и в штабе дивизии, и в штабе корпуса. В оперативном плане командования Полозков был на острие главного удара. Умелые действия разведгруппы могли решить многое.

Узкая, стокилометровой длины коса Курши-Нерия вытянулась в море от Клайпеды до Кенигсберга.

По этой узкой полоске суши фашистский гарнизон в Клайпеде получал подкрепления и боеприпасы. Единственная надежда окруженных в городе фашистов. Последняя ниточка, за которую они могли еще держаться.

И вот Полозков эту ниточку перерезал. Тридцать смельчаков во главе с капитаном переправились по льду залива на берег, занятый врагами. Теперь от Полозкова требовалось только одно: любой ценой сохранить захваченный на косе плацдарм. 113-й полк уже шел на выручку к Полозкову. А за полком в дело вступит дивизия, за дивизией - корпус.

Когда передовые подразделения полка отошли от берега метров на триста - четыреста, всем стало ясно - самое трудное будет на середине залива. Именно там противник откроет по ним огонь. Он сделает это так, чтобы не было пути ни вперед, ни назад.

Опасность приближалась с каждой минутой. Желтый осколок луны выглянул из-за дальнего леса и тут же спрятался. Трассирующие пулеметные очереди, шипя и искрясь, резали морозный воздух. И со стороны могло показаться, что два противоположных берега скрестили над заливом свои огненные шпаги.

Командир полка Иванов шел вместе с наступающими подразделениями. Он хорошо видел, как первые разрывы снарядов ударили по ледяному полю чуть впереди наступающих. Но никто из бойцов не остановился, наоборот, все ускорили движение. А потом он увидел, как белые венчики осветительных ракет противника повисли над заливом от берега до берега. И в то же мгновение острая, нечеловеческая боль пронзила его и опрокинула навзничь. Сгоряча он тут же поднялся и, сделав еще несколько шагов, снова упал.

- Помогите, - сказал командир полка подбежавшему к нему адъютанту. - Помогите мне идти вперед...

Адъютант и какой-то пожилой солдат подхватили его под руки и повели по шаткому льду. Последнее, о чем он успел подумать, было: "Полк не должен видеть гибели своего командира... До Курши-Нерия осталось километра полтора - не больше... А что там случилось с Полозковым, он теперь уже не узнает...".

### Праздник на следопытской улице

Следопытский десант на косу Курши-Нерия - это стремительный, пешком и на машинах, четырехсоткилометровый марш-бросок в направлении на Клайпеду, выход в заданный район, умелая рекогносцировка на местности, которые и предопределили дальнейший успех поисковой операции.

Окрашенная восторженными эмоциями самих десантников, передаваемая из уст в уста их не менее восторженными почитателями, ставшая почти легендой, эта история тем не менее абсолютно конкретна и достоверна. В обширных фондах следопытского музея она тщательно хранится в большой темно-коричневой папке под номером 16/24.

Имеющиеся в ней материалы (следопытские дневники, протоколы заседаний военно-исторического кружка, газетные вырезки, оригиналы и копии всевозможных документов) позволяют сделать три основных вывода.

Вывод первый: элемент случайности полностью исключен - впереди десантников шла разведка.

"Сашка Кабищев - величайший тихоня из тихонь - обратился с письмом к Главному маршалу бронетанковых войск П. А. Ротмистрову и получил ответ: "Просьбу постарался выполнить - работать в Центральном военном архиве Министерства обороны вам разрешат, в порядке исключения".

Ура Сашке и Главному маршалу!"

Из следопытского дневника ученицы 7-го "а" класса Л. КАЗАНЦЕВОЙ

"Сошли с поезда в Подольске. Смотрим - ждет военный автобус. Что военный - по номеру догадались. Потом подходит шофер и говорит: "Прибыл в ваше распоряжение. И вообще, можете ни о чем не беспокоиться. Приказ о вас подписан и согласован и все заранее предусмотрено. Сейчас поедем в гостиницу, отдохнете после дороги". А Тюкша отвечает: "Не хочу отдыхать, хочу - в архив". Шофер на Павла Максимовича смотрит, Павел Максимович - на нас. Тогда Мишка Тарасов улыбнулся: "Если прибыли в наше распоряжение, почему не выполняете приказ известного следопыта Виктора Тюкши?" И мы поехали в архив. И в тот день, и во все последующие дни, и даже в день отъезда вкалывали. А материалов там сколько! Если бы не Павел Максимович, запросто бы в них заблудились. Читали и переписывали их - от звонка до звонка. А что не успели переписать, отдали на пересъемку. В течение месяца обещали сделать. А в самый последний час, буквально перед отъездом домой, нашли донесение с поля боя начальника штаба 113-го стрелкового полка. Оказывается, на косе Курши-Нерия штурмовая разведгруппа этого полка совершила героический подвиг. И все бойцы разведгруппы были посмертно награждены орденами и медалями. А семи из них - капитану Полозкову, младшему лейтенанту Лапушкину, капитану Формину, лейтенанту Кулику, сержанту Портянко, лейтенанту Ларину и младшему лейтенанту Владысеву посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. А где они захоронены, никто не знает.

В донесении сказано, что на какой-то лесной поляне, возле дома лесника. Командиром полка был И. И. Иванов. Жив он или нет - неизвестно. В тот день его тяжело ранило.

Ну, в общем, вот так.

Теперь надо действовать".

Из доклада следопыта А. Кабищева на заседании членов военно-исторического кружка

"Бывший командир 16-й Краснознаменной Литовской дивизии генерал Урбшас посоветовал нам обратиться к генералу Якову Яковлевичу Вербову, который в годы войны командовал дивизией, куда входил 113-й полк. Генерал Урбшас сказал, что Яков Яковлевич должен знать, где живет его бывший командир полка, и что сам Вербов - очень интересный человек. В первые годы Советской власти был кремлевским курсантом, охранял кабинет Владимира Ильича Ленина. Написали письмо. Попросили Якова Яковлевича рассказать, как он охранял Владимира Ильича, и сообщить адрес Иванова".

Из дневника следопытской группы

"За время поездки в Подольск нарушителей дисциплины, отставших и заблудившихся не было. Все остались довольны и теперь рвутся на Курши-Нерия".

Из отчета руководителя военно-исторического кружка П. М. Фролова на педагогическом совете школы

Вывод второй: побеждает тот, кто не сдается.

"Первыми на косе нас встречали сосны и чайки...

Из рассказов местных жителей поняли, где в январе 1945 года была высадка десанта 113-го полка...

Вечером сидели у костра, ели печеную картошку и слушали воспоминания Павла Максимовича о Великой Отечественной войне. На фронте Павел Максимович был связистом. Он сказал, что следопыты - это те же связисты, которые восстанавливают связь между прошлым и настоящим.

Утром пришел лесник, спрашивал, кто мы такие и что мы здесь делаем...

Поляну, где сражалась разведгруппа, нашли быстро. На ней еще сохранились окопы и воронки от разрывов снарядов. А место захоронения искали очень долго. Холмики могил почти сровнялись с землей, и только при самом внимательном осмотре понимаешь - что здесь...

На опушке леса собирали гильзы, осколки снарядов и землянику...

Мальчики носили камни и под руководством Павла Максимовича соорудили временный обелиск. На листе фанеры Люда Казанцева написала крупными буквами: "Место подвига семи героев 113-го полка".

Из дневника поисковой группы

"Дорогие мои следопыты! С 1920 по 1923 год я был курсантом Первой советской объединенной военной школы имени ВЦИК. Это было очень трудное и суровое время. И мы, курсанты, не только учились военному делу, но и несли службу по охране Кремля. Самым почетным и ответственным был, конечно, пост № 27 - по охране квартиры Владимира Ильича Ленина. На этом посту я стоял много раз. Но можно ли в коротком письме рассказать о незабываемых встречах с вождем революции? Поэтому давайте договоримся так: если мое здоровье позволит, я обязательно приеду в школу и отвечу на ваши вопросы. Сделать это я хотел бы и по другой причине: очень уж меня заинтересовал ваш следопытский поиск.

А чтобы вы не огорчались, посылаю одну из дорогих моему сердцу реликвий - фотокарточку, где вместе со своими товарищами я сфотографирован рядом с Владимиром Ильичем. Ищите меня в верхней части снимка. Там я себя черточкой отметил.

Что же касается второго вопроса, ответить могу следующее. Адреса полковника Иванова у меня, к сожалению, не имеется. Но я хорошо помню, как однажды он мне рассказывал о городе Донецке. Видимо, он родом оттуда. Там его и ищите".

Из письма генерал-майора Я. Я. Вербова

"Яков Яковлевич ошибся. Полковника Ивана Ивановича Иванова мы нашли не в Донецке, а в Ленинграде. Сейчас он работает проректором Высшего художественно-промышленного училища имени В. И. Мухиной.

Сегодня получили от него телеграмму: "За все, что сделали, обнимаю и целую. Выезжаю завтрашним поездом".

Из дневника поисковой группы

Вывод третий: следопытский поиск - дело государственной важности.

"На основании вышеизложенного просим Президиум Верховного Совета республики рассмотреть наше предложение о сооружении на косе Курши-Нерия памятника или обелиска в честь подвига героев".

Из письма совета дружины и комсомольской организации школы Президиуму Верховного Совета Литовской ССР

"...Некоторое время тому назад со дна залива, который в годы войны форсировали бойцы 113-го полка, был поднят камень весом в тридцать тонн. По проекту художника Шадаускаса литовский скульптор Юлюс Вертулис заканчивает барельеф, который будет выбит на камне".

Из сообщения газеты "Клайпедская правда"

"Очень волновался. Я тогда только что кончил институт и ничего еще не успел сделать. Пошел к отцу посоветоваться. Отец говорит, если обещал, отказываться неудобно, буду тебе помогать. Чтобы не тратить время на дорогу, жили мы с ним в палатке. На той самой поляне, где сейчас памятник.

Работали столько, сколько могли. Ведь камень от мастера требует больше физических усилий, чем гипс или цемент...

А его еще надо уметь слушать. Постучать и слушать, как идут слои, здоровый камень или больной?

Многие думали, что памятник мы поставим на месте временного обелиска. Но так сделать мы не могли. Если камень без света - нет памятника и ни о чем он не сможет рассказать".

Из рассказа архитектора Юлюса Вертулиса

"Вчера, в два часа дня, трудящиеся Клайпеды собрались на площади Ленина, чтобы почтить память героев, погибших за счастье Родины. В траурной церемонии приняли участие партийные и советские руководители города, многочисленные гости и представители общественности.

Бывший командир 113-го полка И. И. Иванов в сопровождении автоматчиков зажигает факел от Вечного огня.

Почетный эскорт медленно движется по улицам в сторону Курши-Нерия, где завершено строительство мемориального комплекса в честь героев.

При открытии памятника выступили секретарь горкома комсомола Э. Шуштаускайте и почетные граждане города Клайпеды - генерал-майор А. Урбшас и полковник Иванов. Под звуки торжественного марша с памятника спадает покрывало. Пионеры возлагают к подножию монумента букеты цветов".

Сообщение газеты "Клайпедская правда"

"На нашей следопытской улице - еще один праздник. Получили ответ из Министерства рыболовного флота. Имена Героев Советского Союза Ивана Полозкова, Иосифа Лапушкина, Андрея Портянко, Александра Кулика, Василия Фомина, Михаила Ларина и Василия Владысева присвоены новым рыболовным траулерам. Эти траулеры построены на верфях Польши и Германской Демократической Республики".

Из дневника поисковой группы

Вот, собственно, и вся история поиска. От маленького могильного холмика - до мемориального комплекса на косе. От подвига, о котором знали единицы, до морских кораблей, которые носят имена героев. И можно было бы поставить точку, если бы не одно "но". В поисковом дневнике ребят я нашел адрес полковника И. И. Иванова. Не встретиться с Иваном Ивановичем я просто не мог...

### Плацдарм капитана Полозкова

Машина остановилась на кромке шоссе. И слева от дороги, на широкой лесной поляне, я впервые увидел памятник героям 113-го полка.

Из большого серого камня, как из сурового прошлого, выступает гранитное лицо воина. Оно спокойно и решительно. На бетонной стене - имена погибших бойцов и командиров.

Иван Иванович подошел к памятнику и несколько минут молча стоял перед ним...

- Вот здесь, - тихо сказал Иван Иванович, показывая на поляне старые, заросшие травой окопы. - Здесь и сражалась разведгруппа. Сперва эти окопы занимали фашисты, которые охраняли побережье. А Полозков их отсюда вышиб. И отсюда прислал мне свою первую радиограмму. Мол, все хорошо, плацдарм для десанта захвачен без потерь. И даже пошутил: "До встречи на Курши-Нерия". А вторая радиограмма от него была тревожной: "Вызываю огонь на себя! Дайте огонь по квадрату ноль-четыре". Что там случилось, я тогда не знал. А случилось вот что. К противнику подошло подкрепление. Три сотни солдат! Да еще танк и самоходка! Словом, начался неравный бой. Представляете, двенадцать атак противника сумела отбить маленькая разведгруппа. Когда наши переправились через залив, живым оставался только один из героев - комсорг Василий Владысев...

- Значит, подробности этого боя вам стали известны от него?

- Нет, подробности я узнал от главного хирурга госпиталя майора Рахматулаева. А история тут такая. Василий Владысев был тяжело ранен. И так получилось, что нас обоих привезли в один госпиталь. Через два дня Владысев умер. Но перед смертью успел рассказать, как они сражались на Курши-Нерия. И очень просил, чтобы его сообщение передали командиру полка, то есть мне. А я и сам был тяжело ранен. Поначалу даже считали, что не жилец... Осколков из меня вытащили целую дюжину. А один осколок до сих пор под сердцем...

Мы стояли у памятника разведчикам. Двое ребят собирали на лесной опушке цветы. Белые треугольники яхт скользили над гладью залива. На прибрежную отмель неслышно набегали усталые волны. Утро было тихим и солнечным.

В тишине висели слова: "Береза!", "Береза!". Почему не отвечаешь, "Береза"?"

И все, что я видел, и слышал, и чувствовал в эту минуту доказывало одно:

Если я забуду о Курши-Нерия,

Если ты забудешь о Курши-Нерия,

Если он забудет о Курши-Нерия,

Если много людей забудет о Курши-Нерия,

Все равно найдется такой человек,

Который о ней не забудет

И заставит всех вспоминать о Курши-Нерия!

### Александр Рубашкин. "Вторая родина Фрица Фукса"

В блокадные дни в голодном, холодном, осажденном врагом Ленинграде сотни тысяч людей оказались на самом краю жизни. Многие тогда умерли, погибли от бомбежек и обстрелов. Очень многие. И среди них были твои сверстники. Они помогали взрослым, тушили зажигалки, ходили на Неву за водой. И падали на невский лед.

Тогда, в блокаду, почти ни на один день не прекращало работать радио. Оно связывало между собой ленинградцев, оповещало о воздушных тревогах. И весть о хлебе, и сводка, и спасение от одиночества - все это было в голосе, который доносился из тарелки репродуктора. Когда я написал книгу, посвященную блокадному радио, то на первых же страницах поблагодарил известных писателей, артистов, дикторов, инженеров, прошедших через блокаду. А еще вспомнил добрым словом твоих современников, учеников 235-й школы Ленинграда, создавших вместе со своим учителем Е. Линдой музей "А музы не молчали". Почему же я благодарил ребят, родившихся через годы после войны? Коротко на такой вопрос не ответишь. За ним интересные судьбы, за ним история одного поиска.

1

Во главе поиска Евгений Алексеевич Линд - учитель физкультуры. "Физкультуры? Может быть, истории?" Что же, можно сказать, истории тоже. Совсем близкой к нам истории искусства блокадных дней. Что привело школьного учителя к поиску героев блокады? Думаю, толчок к этому поиску был глубоко личный... Когда началась война, Е. Линду было семь лет. Вместе с матерью летом 1941-го уехал из Ленинграда на Урал. А Женин отец, директор Ленинградского ТЮЗа, ушел добровольцем на фронт и погиб. Евгений Линд знал, что не щадили своих жизней и товарищи отца - музыканты, артисты, писатели, репортеры, что музы блокадного Ленинграда не молчали и деятели искусства, вместе с другими защитниками города, достойны светлой памяти.

Евгений Алексеевич рассказывал школьникам о музыкантах, исполнявших Седьмую симфонию Д. Шостаковича в Ленинградской филармонии в августе 1942-го, об артистах Театра музыкальной комедии, которые находили силы танцевать на промерзшей сцене, зная о гибели близких, вспоминал о маленьких балеринах из военного ансамбля под руководством Обранта, поэтессе Берггольц и руководителе радиокомитета Ходоренко.

Учитель говорил своим юным друзьям, что нужно спешить, потому что военное поколение уходит, а вместе с ним могут исчезнуть бесценные материалы и документы.

Ребята обращались с письмами к бывшим блокадникам, приглашали ветеранов к себе в гости. И после каждой такой встречи становился богаче школьный музей. За пятнадцать лет сменились поколения следопытов. Счет блокадным реликвиям пошел уже на тысячи... Палочка, которой дирижировал Карл Ильич Элиасберг, ремень председателя радиокомитета Виктора Антоновича Ходоренко - по отверстиям видно, как все туже стягивалось блокадное кольцо, - люди худели катастрофически. Афиши выступлений - 1941, 1942, 1943... Однажды принесли листовку на немецком языке - обращение к солдату гитлеровской армии.

2

Довольно скоро удалось установить - и по весьма характерному "ораторскому" стилю и по совпадениям с другими выступлениями писателя Всеволода Вишневского, - что листовку писал он. А вот как она попадала к противнику и кто ее перевел долгое время не знали. "Контрпропагандой" - работой по разложению вражеских войск - занимался 7-й отдел Политуправления Ленфронта. Сейчас уже трудно вспомнить, кто из его бывших работников назвал имя возможного переводчика, но оно было названо, правда, предположительно: Фриц Фукс. Стало известно, что этот Фриц - имя его ничего не говорило Евгению Алексеевичу - работал на радио. Позвонили поэту блокадного Ленинграда - Ольге Федоровне Берггольц.

"Фрицушка" - так любовно назвала Берггольц своего давнего товарища...

Вместе с братьями Фрицем и Эрнстом Фуксами работала Ольга Берггольц на радио. Фрицу помогала жена Ани. О немецкой редакции знали тогда немногие, но Берггольц не только знала, Фриц переводил ее выступления, а некоторые были написаны совместно. Ольга Федоровна сказала, что Фриц после войны вернулся в Вену, он журналист, коммунист, бывает в Советской стране. Только вот адрес где-то запропастился. Нужно справиться в Агентстве Печати Новости. Там знают Фукса...

Фрица Фукса в Москве знали. Вскоре ребята смогли написать в Вену. Они рассказали о своем музее, приглашали в гости...

3

"Achtung! Achtung! Deutsches Volk und deutsche Soldaten! Hort uns! Wir sagen euch die Wahrheit" ("Внимание! Внимание! Немецкий народ и немецкие солдаты! Слушайте нас! Мы говорим вам правду!") Наступающие на Ленинград летом сорок первого немецкие части приняли своими рациями это обращение. Голос на чистом немецком языке взволнованно произносил эти слова, заставляя слушать себя... Спустя двадцать с лишним лет я читал в архиве радиокомитета текст выступления, которое слышали немецкие солдаты, вторгшиеся в нашу страну.

Так заочно познакомился я с Фрицем Фуксом, ничего не зная тогда ни о ребятах из 235-й, ни об их учителе, ни о том, что они написали письмо в Вену.

Я читал тексты давних передач, встречался с ленинградскими друзьями Фукса - Ольгой Берггольц, Нисоном Ходзой, Виктором Ходоренко. Они рассказали, как читал Фриц листовку Вишневского через рупор на переднем крае, как однажды обратился к немецким солдатам с самолета "У-2", низко пролетевшего над окопами... Блокадной зимой Фрицу стало совсем плохо, он похудел на двадцать пять килограммов. Лежа в одной из комнат Дома радио, он продолжал готовить передачи, переводить. Жизнь ему спасла маленькая бутылочка рыбьего жира... Через какое-то время я уже знал о Фрице многое, только вот не представлял, как он выглядит.

4

Этого не знали и школьники 235-й, собираясь на аэродром встречать Фрица и Ани. Но, когда они увидели чуть располневшего седоватого человека, направившегося вместе со своей спутницей прямо к ребятам, когда услышали его приветливые слова, сказанные по-русски с заметным акцентом, сомнений не было: тот, кого они искали... был здесь, на ленинградской земле.

Фриц и Ани побывали в школе, увидели, что музей "солидный", совсем "несамодеятельный", все здесь в оригинале - и вещи, и письма, и документы. Фриц вспомнил войну, блокадное братство, рассказал о том, как Советский Союз на целых пятнадцать лет стал для него родным домом...

В 1934 году Фриц и Эрнст были совсем молодыми людьми, участвовали в классовой борьбе. Буржуазные правители Австрии бросили против восставших рабочих полицию. Они громили рабочие кварталы венского пригорода Флорисдорфа. Сотни людей погибли, а те, кому удалось бежать, перебрались сначала в Чехословакию и Польшу, а затем некоторые попали в нашу страну. Фриц оказался в Ленинграде.

Здесь снова работал по прежней специальности - зубным врачом. Эрнст успел пройти через фронты республиканской Испании, где был тяжело ранен.

И вот летом 1941 Фрицу Фуксу предложили антифашистскую работу на радио.

- Вы будете вести передачи для немецких солдат, которые пришли как завоеватели в нашу страну. Вы согласны, Фриц?

Фриц был согласен... "Wir sagen euch Wahrheit!"

5

Было о чем рассказать не только Фрицу, но и Ани. Вместе с мужем столько пережито, но она вспомнила лишь один эпизод... Это случилось весной сорок второго. После блокадной зимы снова пошли трамваи. Всего несколько маршрутов, но они шли. Город медленно приходил в себя. И вот однажды Ани ехала вместе с мужем в трамвае. Когда приближалась остановка, она сказала: "Фриц, нам пора...".

Сегодняшний юный читатель не увидит в этой фразе ничего особенного. Потому что война для него - уже история. Ее знали деды, ее краем захватили отцы. Но и этого "краешка" хватило, чтобы запомнить навсегда. Военные дети знали, что в пору, когда немецко-фашистская армия дошла до Москвы и Сталинграда, когда враг обстреливал Ленинград и убивал голодом его детей, имя Фриц было нарицательным. Говорили: фашисты, немцы, фрицы. Это факт истории, и мы не можем его забыть. Это теперь есть Германская Демократическая Республика, мы дружим с первым в истории социалистическим немецким государством, радостно встречаем гостей из Берлина и Дрездена.

Тогда все было иначе. "Гости" к нам пришли непрошеные.

И стоило Ани назвать мужа по имени, как измученные, истощенные ленинградки, ехавшие в том же вагоне, стали кричать: "За что вы его так ругаете? Как вы смеете?" Фриц не стал ничего объяснять. И он не обиделся. Своей работой он "оправдывал" свое немецкое имя.

6

Я познакомился с Фрицем в его следующий приезд через Нисона Александровича Ходзу, детского писателя, который в дни войны руководил на радио редакцией художественного вещания. Ходза уже с осени 1941 был на "казарменном положении", жил в Доме радио, а Фриц и Ани перебрались туда позже, после того как бомба разрушила их дом. Тогда под крышей радиодома жили многие.

Здесь, как в бреду, все было смещено:

Здесь умирали, стряпали и ели,

А те, кто мог еще вставать с постелей,

пораньше утром, растемнив окно,

в кружок усевшись, перьями скрипели...

Здесь жили дикторы и репортеры,

поэт, артистки... всех не перечесть...

Мне потом пришлось слышать от Фрица о многих его товарищах по блокадному радио, вместе с которыми он пережил самые трудные дни. Нисона Александровича Фриц любил, и его рекомендация значила много. Правда, был еще один повод для знакомства - в журнале появилась моя статья о работе немецкой и финской редакций радиокомитета. Увидев свою фотографию, Фриц улыбнулся: знаю, откуда взяли. Из школьного музея. Я им подарил. Это 1943-й, во время поездки в лагерь военнопленных. Только теперь я совсем не такой, вот вам нынешняя, где я вместе с Ани. Возьмите на память.

И снова посмотрев на свою "молодую фотографию", сказал: "А ребята в той школе настоящие. Звали меня сегодня. Соберутся друзья блокадные, а кинодокументалисты из ГДР будут снимать фильм. Я с ними уже вчера виделся у Берггольц. Приходите, вам, как историку, это будет весьма интересно. Тем более что дорогу в 235-ю вы знаете. До вечера?"

7

Часа в четыре небольшой зал музея был переполнен. На сцене артист Королькевич, поэт Азаров, музыканты блокадного оркестра. И Фриц. Речь его не записал, но смысл помню хорошо. Он говорил об особой блокадной дружбе, о том духовном климате, который был в эту, казалось бы, ледяную эпоху. Чтобы не передавать слова речи приблизительно, процитирую письмо, полученное мною уже после выхода моей книги о блокадном радио. Поблагодарив автора, сказав, что не заслужил таких высоких слов, Фриц написал (я приведу его несколько искаженный русский язык без исправлений): "В конце концов мы все выполняли свой долг. Я же не виноват в том, что бомба меня не убила, что голод и цинга меня не выгнали из этого света... А остальное базировалось на сознании долга, на сознании того, что я нужен, что нужна моя маленькая лепта в большое дело победы, в общее дело нас всех. В самом деле в те трудные для меня дни, когда я лежал и ждал своего последнего вздоха, я до сих пор уверен, что я только потому не умер, потому что мне некогда было, я пережил, ибо не было времени, чтобы думать о болезни, о смерти".

На сцене сидели пожилые люди, смерти смотревшие в лицо. Но в том, что они собрались здесь вместе, что они так говорили, я видел и заслугу следопытов. Это был их общий праздник.

8

Фильм об искусстве блокадного Ленинграда, снятый кинодокументалистами ГДР, мы смотрели одновременно с Берггольц. Перед началом демонстрации фильма я подарил ей книгу, в которой была и ее фотография 1942 года. На этом снимке Ольга Федоровна - молодая, сильно исхудавшая, но красивая женщина. Фриц Фукс говорил, что в действительности она была еще красивей. Я сомневался, все-таки голод отразился на этом лице. Мне казалось, что в словах Фрица передано его отношение к Ольге Федоровне.

И вот теперь она, сильно постаревшая, больная женщина, смотрела на давние фотографии блокадных дней - их так немного сохранилось... В. Ходоренко, Я. Бабушкин и сразу два Фукса, разделенные десятилетиями. Ольга Федоровна оживленно комментировала эти снимки своим спутникам. А когда начался фильм, я смотрел не только на экран, но, порой, и на поэта блокадного города, легенду, жившую с нами рядом. Увидев, как на экране запечатлена встреча блокадных друзей, как разговаривают Фриц Фукс и Ольга Берггольц и, главное, как смотрит на эти кадры Ольга Федоровна, я снова вспомнил давнее - "Фрицушка" и сожаления Фрица, что фотография все-таки не передает всей красоты Ольги Федоровны.

Он конечно же, прав, подумал я. Он просто знал ее тогдашнюю, не отделимую, как и он, от коллективного блокадного подвига.

9

В канун 1942 года, в тяжелое, голодное время, на радио обсуждались планы очередных передач. Необходимо было сказать слова, которые поддержали бы ленинградцев. Ведь город жил без света, тепла. В холодных квартирах люди, оторванные друг от друга, теряли силы и веру. Выступить предстояло Ольге Берггольц.

У редакции контрпропаганды задача была иной. Фашисты знали о положении в городе, они кричали, что Ленинград вымрет с голоду, что он обречен. И вот немецкая редакция решила напомнить фашистскому солдату, что он уже четыре месяца стоит у стен города, что в рождественские дни он вынужден мерзнуть в окопах далеко от родного очага. Эта передача в форме письма немецкой женщины мужу на фронт была написана... Ольгой Берггольц и Фрицем Фуксом. "Помнишь ли ты, как пахло рождественское печенье, вспоминаешь ли ты весь этот смешанный аромат хвои, пряностей и ванили..." Никто из ленинградцев, конечно, не видел в те дни печенье. Но, пересилив себя, радиожурналисты писали это письмо. И читали его, превозмогая усталость, чтобы враг не понял, как ослабели авторы этого послания. И так же, превозмогая голодное головокружение, обращалась Берггольц к своим землякам в передаче, которая шла по городской сети. "Дорогие товарищи! Послезавтра мы будем встречать Новый год. Год тысяча девятьсот сорок второй. Еще никогда не было в Ленинграде такой новогодней ночи... Да, нам сейчас трудно... Но мы верим... нет, не верим - знаем - она будет! Ведь немцев отогнали от Москвы, ведь наши войска отбили обратно Тихвин. Победа придет, мы добьемся ее, и будет вновь в Ленинграде и тепло, и светло, и даже... весело".

До победы было еще больше трех лет. Еще целых два года продолжалась блокада. Но те, кто говорил в те дни о победе, те, кто верил в победу, - приближал ее.

10

Фотография из школьного музея - всего лишь один экспонат. И вот за этой фотографией - такая необычная судьба. Ведь Фриц Фукс, австрийский гражданин, награжденный медалью "За оборону Ленинграда", сродни тем героям-интербригадовцам из "Батальона Тельмана", которые сражались в республиканской Испании против фашизма. Вспоминаю слова О. Берггольц: "Никто не забыт и ничто не забыто". Это верно в главном. А чтобы стало действительно так, чтобы память сохранила и героическое и трагическое, и подвиги и беды - нужна такая работа, какую ведут многие школьники страны.

Казалось, нелегко связаться с Фуксом, он живет за рубежом. Но разве легче был поиск всех музыкантов Большого симфонического оркестра радиокомитета? Оказалось - не легче: кто погиб еще в блокаду, кто ушел из жизни позже. Теперь ребята, а значит, и все мы, знаем судьбу каждого.

Конечно, такую работу, такой музей на общественных началах не смог бы поднять один учитель, одна школа. Нужен был живой отклик многих ленинградцев, которые теперь считают этот музей и своим тоже. Они и помогают ему как могут. Вот совсем недавно при помощи поэта Всеволода Азарова в музей поступили материалы художницы С. Вишневецкой, жены и друга Всеволода Вишневского. Есть здесь и документы, связанные с работой в Ленинграде этого замечательного писателя, голос которого, как и берггольцевский, знали в блокадном городе все. Кто знает, может быть, среди этих документов есть и тексты выступлений, которые переводил на немецкий язык и читал у микрофона наш австрийский друг Фриц Фукс.

11

9 января 1981г. Ленинград

"Дорогой Фриц!

Я пишу Вам из Ленинграда, который Вы называете второй родиной. Вчера был в том самом музее 235-й школы, на сцене которого мы сидели однажды вместе, рядом с артистами, поэтами, музыкантами блокадного города. Только музей теперь совсем не тот. Помните, раньше было всего два помещения, небольшой зал и комната. Теперь выстроено двухэтажное здание, которое соединили со школой просторным переходом. Отдельные залы посвящены симфоническому оркестру, актерам. Больше стало материалов и о Доме радио.

Недавней зимой у нас были сильные холода, батареи не выдержали. Ребята переносили экспонаты в другие помещения, бережно складывали документы. Все удалось спасти. Для школьников 235-й это была проверка того, как слово и дело у них подкреплены друг другом...

Дорогой Фриц, время идет, и я знаю, что в свой последний приезд весной 1979 года, когда стали героем документального фильма режиссера Е. Учителя, Вы уже не встретили многих своих друзей. Нет Ольги Федоровны Берггольц. Нет Карла Ильича Элиасберга. Не стало Нисона Александровича Ходзы. Вы вспомнили о них вместе с Георгием Макогоненко и Виктором Ходоренко (нет теперь и его), когда вновь переступили порог Дома радио. Вашего Дома, Фриц...

Я хочу верить, что тот краткий приезд (у Вас было всего два дня) был не последним. Что вы приедете вместе с Ани и снова Вас встретят друзья. Поэтому я пишу не только от своего имени, но и от них - и от Лазаря Маграчева, и от комиссара Дома радио Евгении Прудниковой, и от тех девочек, которые уже стали взрослыми и теперь учатся и работают, - помните, они встречали Вас в Ленинграде, следопыты 235-й школы - Вера Орлова, Оля Огнева, Лена Смирнова. От всех них и от себя привет Вам и Ани

- Ваш АЛЕКСАНДР РУБАШКИН".

### Анатолий Конгро. "С паролем командира бригады"

Над потолком землянки дымилась, наметала заструги вьюга. Внутри было сыро, холодно, изморозь покрывала стены.

Человек сидел, глубоко задумавшись. На самодельном столе, оплывшая, потрескивала свеча. Свет ее блестел синей нитью на вороненом стволе автомата. Человек вскинул голову, прислушался. За дверью звонко заскрипел снег. Пламя свечи метнулось. В дверь протиснулся парень. Брови, ресницы, чуб мороз выбелил пушистым инеем. Он кинул руку к ушанке:

- Задержали двоих! Говорят, местные жители. Ввести?

Начальник кивнул. За дверью парень вдруг перешел на немецкий:

- Шнель! Шнель! - И втолкнул старика.

Тот остановился у двери. Угрюмо мял в руках шапку. Человек за столом спросил: "Кто? Откуда? Где были?" - спросил по-русски. Крестьянин на минуту замялся. Он не знал, кто перед ним. Немцы, полицаи или партизаны... Похоже, что карательный отряд. И автомат вон висит немецкий. Ответил:

- К вашим ездили, в Плоскошь, к Морозову полицаю.

- К нашим? - переспросил командир. - А может быть, мы не "ваши".

Старика обожгло догадкой: "на пушку берет!".

Командир листал записную книжку:

- Вы понимаете, что, по законам военного времени, вас полагается расстрелять?

"И расстреляют, - подумал дед, - и правильно, если наши. И запишут на том, еще чистом листке, что Назар Сергеевич Рубинов расстрелян, как предатель. И если прочтут когда-нибудь тот листок, то помянут Назара крепким словом. Сейчас вот выведут... А если это каратели? Они это любят, на провокацию: сознаюсь в чем или нет... А если наши?"

Томительно текли секунды...

Это начало истории, эпизода, случая, выхваченного из прошлого. Как частица обгоревшего письма.

Однажды мне случилось попасть в архивы Музея истории Ленинграда. Они расположены в Петропавловской крепости, внутри бастиона. Архив... Само слово, казалось, пахло пылью и скукой. Но вышло наоборот.

Здесь я провел часы, исполненные напряженного, острого, захватывающего интереса. Одно дело - романы, рассказы, повести, по которым мое поколение знакомилось с войной. И совсем другое - письма, фотографии, документы. Это я почувствовал еще в школе, когда на встречу с красными следопытами собирались ветераны войны или удавалось найти неизвестную фотографию, письмо, адрес. Я так увлекся, что перестал слышать время - перезвон часов Петропавловского собора.

Папка с надписью: "Командир 3-й партизанской бригады Александр Викторович Герман". Сам командир погиб в 43-м году, подняв бригаду в атаку. Остались дневники, письма. Его записная книжка. Там стояли старые значки и краткие - в одну строку - деловые записи. Названия городов и сел Ленинградской, Псковской, Калининской областей, какие-то адреса, фамилии, пароли, ответы, координаты партизанских баз (тайников)...

"Так это партизанские явки военных лет - осенило меня.- Вон, значит, как выглядел КЛЮЧ к приключенческому названию "агентурная разведка в тылу врага"!"

##### * * *

Не сразу пришло это решение - ехать по адресам из записной книжки Германа. Остался ли кто-нибудь? Ведь столько лет прошло с тех пор!

Даже мои сверстники, бывшие красные следопыты, давно окончили школу, стали взрослыми. Пионерское прошлое подсказало некоторым выбор профессии - историка, журналиста, военного... Но кем бы ни стали красные следопыты, остается трепетный интерес к людям и судьбам далеких военных лет.

Громыхая колесами, поезд мчался в ночь. Световыми пятнами проносились мимо окон заиндевелые станции. По жухлой осенней траве скользила светлая череда оконных квадратов. Поезд шел в ночь.

Что ждет впереди? У меня адреса и пароли военных лет. И все... Только не покидало ощущение, что еду я к своим, близким, если, конечно, найду. Снежная крупа шершаво терлась о стекла... Посапывал и мерно дышал уютный вагонный мирок. Я угрелся и задремал. Подошел проводник и тронул за плечо: "Бологое!"

В тамбуре под дверью лежал снежок. Чуть знобило от холода и нетерпеливого напряженного ожидания. Это чувство прочно поселилось в душе, пока продолжался кольцевой маршрут по партизанскому краю.

### Вредная помощь

По перрону мело поземку. А в зале ожидания тепло, тихо, сонно. Изредка за окнами пробегали вагоны.

На стене висели газеты. От нечего делать (все равно ночь) я подошел к одной - местной. Близ нее степенно прохаживался старшина милиции. Я спросил его, как скорее дойти до редакции. Старшина полюбопытствовал: для чего? И прямо на глазах растаяла его служебная суховатость:

- Один мой знакомый, капитан железнодорожной милиции, партизанил в этих краях!

Из левой руки я переложил рюкзак в правую, а на левой сложил пальцы крестом - на счастье - и спросил:

- Он и сейчас живет в этой области? Старшина кивнул.

- Может, даже в Бологом?

- В Бологом, - подтвердил старшина. - Да вы сейчас найдете его. По перрону за угол первая дверь. Он на дежурстве.

На двери табличка: "Отделение линейной милиции". За столом сидел плотный мужчина с орденом Богдана Хмельницкого на кителе. Капитан Сергей Степанович Спириденко.

До утра еще было далеко, и я попросил его рассказать о партизанской жизни.

- Больше всего мне помнится, - начал Сергей Степанович, - мой партизанский дебют...

Разные бывали старосты. Этим немцы были довольны. Исполнительный, расторопный, верный. Служил не за страх - за совесть.

"Гут, Иван Снегов, гут! - приговаривали они. - Хорошо продукт собираль. На других не смотри..." И наиболее образованные мародеры цитировали про тех, "других", фольклор: "как волька ни корми..."

Немцам Иван Снегов казался верным. Только прикажут - уже шурует по деревням, грузит обоз продуктами. Конвойным вольготно. Всего делов - порыться по бабкиным сундукам и на губной гармошке пиликать.

И самое удивительное для них - как охотно сдают крестьяне свои продукты...

Медленно вытягивается обоз за околицу, проходит час, два... И вдруг из чащи сухо и зло бьют автоматы. Уцелевшие конвойные и староста спасаются бегством. А обоз продолжает путь. Меняется разве самая малость - пункт назначения. Раньше - фашистский Невельский гарнизон, а теперь - Красная Армия. У деревни Голотища обоз передавался нашим войскам.

Казалось бы, в чем тут замешан староста Снегов, полезный человек "новой власти", и какая связь между нападением на обоз и тем, что Иван Иванович Снегов коротко перемолвился с пареньком в деревне - Сережей Спириденко?

- Так вот и начали мы со старостой "помогать" немцам, - говорит Сергей Степанович.

### "Я от Руфы"

Новый поезд, теперь по боковой ветке уносил меня на юго-запад. Цель - город Осташков. Три фамилии в блокноте, адрес явки: "улица Советская, дом 17" и пароль: "Я от Руфы". Я развернул карту области, пометил ярко-красным Осташков и протянул линию к другим названиям из записной книжки Германа. Незаметно летело время. Добрый десяток сел вообще отсутствовал на новой карте. Пришлось вписать их отдельно. С этих пор любой собеседник подвергался экзамену по географии. Так рядом с новыми появились на карте названия старые.

Восемь вечера. Поезд стал притормаживать. Медленно выплывали и окунались во тьму фонари. Осташков. Я спросил у кого-то, как проехать на Советскую улицу. Объяснили очень подробно. А у меня отлегло от сердца. Значит, улица существует, я не зря поехал, доверившись записной книжке.

Советская, 29. Мне нужен дом семнадцатый. Отшагал километра два - № 5. Вернулся. И опешил. После дома 15 стояла каменная каланча. Девять вечера. Ни машин, ни прохожих. Тихо. Деревянные дома, палисады. Кое-где желтый свет окон. Снег скрипит под ногами. Подморозило. Я ходил, стучал в двери, окна, спрашивал, называл фамилию Андреева, номер дома... Никто ничего не знал.

Вместо явки пришлось остановиться в гостинице. Утром мне подсказали обратиться в паспортный стол. Андреева жила по новому адресу, но в этот день была на работе, в линейной амбулатории станции Осташков. Фамилия совпадала с фамилией хозяйки явочной квартиры. Имя с именем в пароле - Руфима. Соседи знали немногое: кажется, партизанила, ходят к ней школьники, а так живет одиноко. Вот, пожалуй, и все.

В поликлинике было на удивление малолюдно. Может, из-за субботы. "Андреева дежурит в лаборатории" - и мне показали на открытую дверь. Солнце, отражаясь от снега, прозрачно светлило комнату. Широкий лабораторный стол, пробирки, яркие блики на инструментах. И динамик в полную мощь. Худощавая в темном платье женщина сидела задумчиво, отрешенно. Из репродуктора - звуки маршей и торжественный голос местного диктора. Областной праздник. Поминали заслуги во время войны, партизанские рейды... Женщина медленно повернулась, спросила:

- Вы ко мне?

Я кивнул. И молчал, волнуясь. Глотнул с трудом и назвал пароль:

- "Я от Руфы".

Она как-то внутренне встрепенулась. Изменился взгляд. Словно стал зрячим, словно она только что увидела меня. Приподнялась навстречу встревоженно, напряженно:

- Меня зовут... это я... Андреева Руфима Григорьевна.

Мы сидели в тихой лаборатории. Курили "Беломор". Терпкий дым плавал под потолком и смахивался в дверях. Руфима Григорьевна по-девичьи сконфуженно удивлялась:

- Из Ленинграда? Специально ко мне? К нам?..

И я порадовался в душе той нечаянной удаче, что именно сегодня, в праздничный день, важен для нее знак внимания - вот такая встреча.

Потом мы ходили по городу. Она говорила.

- Замечательный был парень Гриша. Пулеметчик. Убили его...

Я молчал и боялся вспугнуть ее воспоминания о человеке, который, вероятно, был для нее родным.

В небольшой ее комнате, над приемником висит портрет милой девушки. Брови вразлет. Глаза. Какие глаза - глазищи! Перед щелчком затвора, видимо, она улыбалась. На фото не успел растаять и остался смех, только в глазах. Портрет очень красивой девушки. Почему же одна сейчас? И я боялся вопроса: вы очень любили Гришу?

Вместе мы смотрели факельное шествие пионеров к партизанскому обелиску. Руфима Григорьевна рассказывала о бригаде, о людях, с которыми воевала.

А вечером к ней пришли школьники. Принесли цветы, торт... Такие отглаженные, праздничные, внимательные. Мы познакомились - как товарищи, на равных.

Оказалось, что красные следопыты давно дружат с Андреевой. Это стало доброй традицией. А первыми нашли к ней дорогу следопыты старшего поколения, которые тоже уже окончили школу.

Воспоминания ветеранов войны ребята этой школы записывали на магнитную пленку. Они и в этот день притащили свой громоздкий самодельный магнитофон. И мы вместе записали один небольшой рассказ Руфимы Григорьевны Андреевой, медика Третьей партизанской бригады.

- Мы находились в окружении, выходили. Меня ранило на шоссе Ленинград - Рига. Уже раненная, я лежала на поле боя и видела, как геройски погибли две ленинградские девушки-пулеметчицы. Незаметно подошли с другой стороны шоссе подводы с немцами, около двадцати человек. Уже было поздно разворачивать пулемет, слишком они приблизились. Одна вытащила гранату и подорвала группу, которая кинулась к ним. У другой девушки тоже была граната. Они этой гранатой подорвали себя...

- А как звали девушек? - спросил я Андрееву.

- Одну девушку помню - Женя. Вторую не помню.

- А кто бы мог подсказать?

- Может, помнят некоторые товарищи из бригады? Может, можно искать и найти. Конечно, имена должны быть известны! Найти надо.

- Как вы сами спаслись, выползли?

- Нет. Сил совершенно не было. Я лежала около часа. Наши случайно на меня наткнулись, подобрали и унесли. Помню потом избу деревенскую. Была хозяйка с хозяином. Встретили нас очень приветливо. Мать дала нам одежду - переодеться. Оба ее сына партизанили. А старик хозяин - он пошел в охрану, на край деревни. И он заметил, что немцы нас окружают. И сразу прибежал домой. Меня положили на повозку и увезли в лес. А потом на самолете отправили в тыл, в Осташков.

Я жила с родителями по Советской, семнадцать. Уходя с бригадой из Осташкова, оставили мою квартиру явочной - на случай оккупации города. Квартира не понадобилась, Осташков немцы не взяли...

Оказывается, я был первым и единственным человеком, который пришел на явку в Осташкове с паролем командира бригады. И встретили меня, как родного, как встретили бы там в дни войны любого. Стоило только назвать пароль: "Я от Руфы".

### "Зимняя погода"

Следующий крестик на карте стоял у городка Пено. Автобус отправлялся в шесть утра. Шесть - это еще темно. День воскресный, но на автостанции полно народа. Густо пахло дегтем, махоркой, овчиной. Это вставшие спозаранку любители рыбной ловли. Входят в автобус, степенно здороваются. Одеты все одинаково: стеганки, валенки, а поверх брезентовые плащи. А я в этот день был в красных варежках, специально взятых с собой. Варежки были особо оговорены в момент обмена паролями: "наш человек в красных варежках".

Пено. Уже рассвело. Рельефно чернели дома, разбегаясь от площади вдоль лучей-улиц. Я достал блокнот. "Улица Заволжская, дом 3" стояло в записной книжке. И фамилия Якушев, Василий Кирсанович. Пароль: "Зимняя погода", отзыв: "Я люблю такую погоду". Первый встречный неопределенно махнул рукой:

- Заволжская? Это за Волгой, на той стороне. - И ушел.

За Волгой... Что он имел в виду? Эта узенькая речушка - Волга? Это была в самом деле Волга. Настоящая, десяти метров шириной. Волга близ своего истока.

Берег полого опускался к реке. Под ногами мягко шуршали жухлые осоки. Молодой лед упруго гнулся, но держал. Его черную гладь расцветили вмерзшие пузыри. Провалился я, к счастью, уже у другого берега. Одна нога упирается в кочку, другая по колено в воде. Как никогда, кстати была бы сейчас явочная квартира!

Улица Заволжская. Дома раскиданы вдоль нее и вглубь от дороги, а третьего нет. Я уже отчаялся обнаружить явку и тут увидел его, дом у леска. Перед домиком пусто, но стук... Я обошел ограду. Мужчина в теплой поддевке что-то мастерил у сарая. Топор, звеня, входил в древесину, разбрасывая щепу. Трудно объяснить, почему я решил, что это именно Якушев. Наверно, очень мне этого хотелось. А с другой стороны, пароль безобиден и вполне годится по времени.

- Зимняя погода! - громко проговорил я.

Человек поднял голову, кивнул и снова принялся за полено.

- Зимняя погода, - повторил я и значительно положил на верх изгороди руки в красных варежках.

Он сощурился, наклонил голову и раздумчиво произнес:

- Да, зимняя, хорошая погода...

Вообще-то, отзыв: "Я люблю такую погоду". Но столько лет прошло, мудрено запомнить! Он стоял и глядел выжидающе. "Во выдержка! - восхитился я. - Будто сегодня и ждал с паролем". А ноги совсем зашлись. Якушев не торопился, разглядывал. Я признался:

- Вы знаете, я провалился в реку, там у берега, промок немного.

- Чего же сразу не говорил?! Эх ты! И молчит... Быстрее в хату!

За дверцей печи гудело, металось пламя. Якушев разрезал мне ледяные шнурки ботинок, кинул овчину под ноги, плеснул в стакан водки. До чего же хорошо прийти к своему человеку, думалось мне, на явку, как домой. Замечательно!

- Скажите, Василий Кирсанович, когда приходили к вам с паролем в последний раз?

Хозяин перестал хлопотать.

- Василий Кирсанович? - удивился он. - Вы назвали меня Василий Кирсанович?

Я удивился в свою очередь, и сразу все понял, и заторопился объяснить ему, сокрушаясь, какого дал маху. Да, разведчик из меня никакой. Такому конспиратору во время войны не сносить головы. А впрочем, может, появилась бы новая явка... Мы посмеялись над моей оплошкой. Хозяин ничего не слышал о человеке с фамилией Якушев. Либо тот уехал давно, либо... Да мало ли что случится за столько времени!

В паспортном столе Пено этой фамилии тоже не было. Время.

- Может, Анна Георгиевна Волкова вам поможет? - посоветовали мне. - Она партизанила в наших краях. И она подруга Лизы Чайкиной.

- Той самой?

- Да, той самой.

Обыкновенный дом. Обыкновенный человек, пройдешь по улице - не оглянешься. И попал я в разгар домашних хлопот. Чисто вымыт пол. Любопытная ребячья рожица мелькнула из смежной комнаты. Анна Георгиевна крепко жмет руку. Славное, открытое лицо; румянец работы. Она куда-то собиралась по хозяйству: накинуто пальто, шерстяной платок. А тут гости, и она накоротке присела, сложила руки, разошлись концы серого платка. Рассказывает. И о том, как носили с Лизой листовки, и как сидели однажды по горло в ледяном болоте, а по лесу шныряли фашисты с собаками; обо всем.

Вот окно в комнате. За ним виднеется товарная станция, тропы. По ним ходили Лиза и Аня. А в это окошко Аня влезла однажды ночью, тайком. Здесь ахнула ее мать от нежданной горькой радости. Жива дочь! Врали фашисты, когда читали на площади имена убитых ими партизан. Жива! Но опасность, смертельная опасность притаилась за темным окном. И хотелось матери согреть руки дочери, подержать в своих, прижаться к мокрому от слез лицу и никуда больше не отпускать дочь. И знала, что Ане надо уйти скорее, сейчас... И не в силах была оторваться от нее. Может, последний раз видит? Так и уйдет навсегда в морозную, вьюжную ночь. А здесь уют, дом, теплая постель с подушкой, чугунок щей... Простые слова. Так просто и обыденно работали партизаны. Именно работали! Выходили на задания, делали свое дело; еда, сон и снова как на работу.

Анна Георгиевна рассказывает подробности о жестокой расправе с Чайкиной и словно бы дивится: неужели и я смогла бы так все выдержать?! Да, наверно, смогла. Очень ярок в Анне Георгиевне этот душевный знак - скромность внутренне сильного человека.

В записной книжке командира 3-й бригады есть строка: "Колосов из управы - сволочь. Знают сережинцы". Обычной пометки, сопутствующей фамилиям предателей - "расстрелян", - в книжке нет.

- А вы поговорите с Никандровым, - посоветовала Анна Георгиевна. - Он был командиром группы сережинского отряда. Сейчас живет в Пено.

Очень это неприятно - писать о людях такого сорта, как Колосов или Афанасьев. Но такие были. И снова, поражаясь обыденной простоте рассказа, я торопливо, почти дословно записывал в блокнот слова Дмитрия Андреевича Никандрова.

"Ночью мы, несколько человек, подошли к дому Колосовых. Шум поднимать нельзя. Постучали: свои, открой! Первым Попов вошел, потом Волков, я... Колосов в ноги: ребята, обождите, я все расскажу! У него сын еще был взрослый, весь в отца, пакостник. Из соображений тишины, говорю молодому: собирайся в разведку! А тебе, старый, задание будет. Вывели молодого во двор, а самого Колосова в избе стукнули".

Я сморщился, будто хватил горького. Дмитрий Андреевич, заметив это, упрекнул:

- Да, жестоко! А Лизу Чайкину, что с ней сделали? Я про Афанасьева не сказал еще...

Вечерело. Небольшая группа партизан только что вернулась с задания к себе в землянку. Романов-младший вышел за дровами. Остальные сняли портянки, придвинули к печурке валенки, подсушить. Вдруг Романов снова заскочил.

- Дрова-то где? - спросили было его. Но вопрос застыл на губах: такое стало лицо у парня.

Совсем близко послышался лай овчарок. Все вскочили. Уходить! Поздно. Землянку уже окружили фашисты. Засада была подготовлена со знанием дела.

Двери в землянке дубовые, сделаны на совесть. Заложили засовы, забаррикадировали чем пришлось. У входа, рыча и завывая, уже бесновались собаки. Партизаны разобрали оружие. Прислушались. Заскрипел снег под тяжелыми сапогами. Кто-то прошел по крыше. Чужая отрывистая речь, гортанные команды, говор. И несколько угодливых фраз по-русски:

- Здесь они все, голубчики, никто не утек.

Где они слышали этот голос? Слова доносились отчетливо. Романов-старший открыл заслонку дымовой трубы. Фашисты как раз столпились вокруг нее. Один партизан поднял автомат в потолок. Та-та-та-та-та... Гильзы веером, пыль с потолка, щепа. Да разве пробьешь накат! Наверху раздался злорадный смех. И снова тот русский голос:

- Выходите! Господин комендант согласился вас расстрелять под открытым небом.

И они вспомнили, где слышали этот голос. Голос Афанасьева, который жил за рекой на хуторе. Он вернулся недавно. Когда-то был раскулачен и сослан. А теперь вот вернулся. Жил угрюмо и нелюдимо. Партизаны его не трогали. И вот теперь... Он не скрывался, знал, что живых не останется.

- Эй вы! - крикнул Афанасьев в трубу. - Вам дано три минуты. Не выйдете, господин комендант приказал готовить гостинцы, опустить вам прямо в трубу. - И снова мерзкий смех.

Землянка три на три метра. Укрыться от гранат негде. Та-та-та... Это Романов-отец выпустил в потолок обойму. Сверху опять смех.

- Давайте простимся, - сказал отец. Все обнялись, постояли минуту. Сверху:

- Эй, ловите гостинец!

Они бросились на пол.

Странно создан человек. Знает, что шансов уцелеть нет, но сила жизни, инстинкт заставляют его верить в какое-то свое злое, слепое счастье. Романов-старший лег рядом с сыном, обнял его за голову, закрыл телом. Тот рванулся.

- Не надо, отец!

Ржаво шаркнуло по трубе... блеснуло... молотом ударило в уши... И Романов-младший почувствовал жгучую боль в руках, ногах. Снова шаркнуло в трубе. И с последней вспышкой сознания он прижал к себе тело отца. И еще успел понять, что толкают тело сотни впивающихся в старика осколков.

Дверь фашисты не стали взламывать. Побрезговали. Там же кровавое месиво! Солдаты-каратели встали на лыжи. Ушли. Постепенно затих вдали лай собак. Афанасьев окольными путями вернулся на хутор. Бояться ему было нечего - свидетелей-то не осталось! Свои следы у землянки он тщательно уничтожил. И заработал у новых хозяев еще кус земли к своему хутору.

Над землянкой, обгоревшей даже у трубы над крышей, взошла луна. Высеребрила снег. Мохнатые ели держали полные лапы снега, чуть покачивались на ветру. Сладковато тянуло из-под земли пороховой гарью. Потом луна ушла. Засветился восток, и легли на снег голубые тени деревьев. В землянке было черно, угарно, скользко от крови. И еле-еле стонал в беспамятстве, почти неслышно, Романов-младший. Потом пришла ледяная боль в ступнях, в руках, полыхнула по телу. Это привело Романова в чувство. На теле мерзлая, слипшаяся одежда. И тишина. Чернота и безмолвие.

Нашли его через двенадцать часов. Он только и успел предупредить: "Афанасьев..." - и потерял сознание.

Партизаны казнили предателя рано утром. Афанасьев то истерично ругался, то, ползая на четвереньках, размазывал по щетине слезы, скулил умоляюще. Его поставили рядом с прорубью. Ударил короткий залп. Пополам переломилось тело, ударилось о лед, застряло. Брезгуя касаться предателя руками, партизаны столкнули его в воду прикладами…

Так закончился рассказ Дмитрия Андреевича Никандрова. Мы сидели с ним в сумеречной, тепло топленной избе, не зажигая света. Вечерело. Синие тени ложились на занесенную снегом реку. На ту же самую реку.

### "Тайник - внутри сруба..."

И опять перестук колес. Диск полей, вращающийся от окна к горизонту, грохот пролетов.

Город Торопец старше Москвы - ему около тысячи лет. В церковном соборе сегодня краеведческий музей. В сводчатых залах - доспехи Александра Невского, оружие русских ратников и напротив трофейные мечи и шлемы тевтонских псов-рыцарей. В другом зале - скорострельные пулеметы, автоматы ППШ - оружие героев города, а напротив - трофейные фашистские шмайсеры, каски и прочий железный хлам. Очень впечатляющее соседство.

В других церквях, попроще, - где склад, где подсобное помещение. Вообще, в Торопце церквей без счета. Рассказывают, что они возникали так: местные купцы много торговали с иноземцами, продавали холстину, мед, зерно, кожи - все, чем богата Русь. Набивали мошну. Но этого им казалось мало. И они стали сплавлять за границу товары, как теперь принято говорить, ниже уровня мировых стандартов, много ниже. Пеньку - так с гнильцой, мед - с горчинкой, зерно - проросшее. Отхватив куш, ставили церковь. Ублажали господа бога взяткой. Долго терпели убыток иноземцы от хитроумных купцов, но однажды всерьез озлились и ударили челом Екатерине. Тогда и вышел указ: "Не торговать торопчанам с иноземцами". Новых церквей больше не строили, а которые были, стоят и по сей день. Есть и действующая. О церквях я рассказываю не зря. Как ни странно, но к одной из них меня привела нить поисков.

В записной книжке было несколько адресов и, что особенно интриговало, координаты партизанского тайника. А вдруг там что-нибудь сохранилось?! Оружие, документы... Было написано: "тайник - дорога Торопец - Холм, 11 км дом лесника у дороги, рядом озеро, за озером 1,5 км вправо от дороги, тайник - колодец, внутри сруба".

Поздно вечером по окраинной темной улице я искал Петра Яновича Крибби. Последние прохожие указывали на домик при церкви, но я упрямо не верил, церковь была действующая. Высилась темным контуром на холме. Но домик оказался именно тот. Постучал в дверь. Она распахнулась желтым прямоугольником света. Хозяйка провела по скрипучему коридорцу. Темная от времени крестьянская утварь, красные ягоды в лукошке. Комната. Навстречу мне шел старик, с пергаментной, словно тисненой, кожей лица. Старик был братом партизана Августа Крибби. Я уже знал об этом, когда искал старика. Мне хотелось хоть немного узнать от него о брате. Петру Яновичу не было и шестидесяти лет, на вид же гораздо старше. Борода лопатой и младенчески-синие ясные глаза. Словно извиняясь, он объяснил:

- Жена работает в церкви, убирает там, вот и живем в сторожке, а сам я неверующий, полный атеист...

О брате рассказывал с жаром, с любовью, которую не остудили годы:

- Лихой был парень, мотоциклист. Добрый, честный. Говорил мне: "Петька, война будет губительная. Но в плен - ни в коем случае!" Брат был механиком, мечтал танк KB водить. А танков не густо было в начале войны. Ему и предложили в военкомате: либо танк ждать, либо в партизанский отряд. Так он стал партизаном. А погиб под Прагой, танкистом.

Мы помолчали. Черная ночь за переплетом рам. На стене фото брата в танкистском шлеме, хорошее улыбчивое лицо. Он похож чем-то на моего дядьку, который был капитаном десантного корабля и тоже погиб, прорвавшись к причалам Севастополя.

В горкоме Торопца для поисков предложили "Волгу" и обнадежили: вроде домик лесника есть, да, километров десять, и озеро тоже есть... а вот тайник... о тайнике не слышали.

Летит под колеса асфальт. Шофер Евгений Николаевич Петров, заражаясь от меня нетерпением, до упора жмет на акселератор. С ходу мы проскакиваем дом лесника. Машина ныряет в низинку. Справа лес расступается и видна белая гладь замерзшего озера. Оно! Рычит мотор, водитель, развернувшись на пятаке, берет обратный подъем, и машина вкатывается прямо во двор.

Василий Петрович Котов, лесник, работает здесь всего несколько лет. Он слушает наши горячие объяснения, кивает: "Где же это может быть? так-так...", без промедления одевается и ведет нас сначала к сараю. Вооружаемся инструментами. Мне достается лом, Евгению Николаевичу - топор, земля промерзла. По крутой тропе меж елей и сосен спускаемся на лед озера. Лед плотно запорошен снегом, хрустит под ногами. И странно - тут и там впечатаны в наст следы протекторов.

- Рыбаки ездят на мотоциклах, - объясняет Котов. - А вот следы свиней.

- Свиней? - переспрашиваю я.

- Да, диких. Кабанов. Всю картошку у меня изрыли. Развелось их тут!

Озеро кончается округлым заливчиком. Мы поднимаемся на берег. Голый осинник, опавшие листья вперемешку со снегом, заледеневшая земля. Никаких примет. Сначала мы идем вместе, потом расходимся в разные стороны.

- Эгей! - кричит шофер.

Он совсем близко. Поляна почти у берега. В кучу свалены гнилые, старые бревна, чуть возвышаются над землей. По их положению можно угадать квадратный венец бывшей постройки, то ли дома, то ли сарая. Где-то здесь может быть наш колодец. Мы азартно топочем во всех направлениях. Ведь должен же быть колодец, хотя бы яма должна остаться! Нет и нет. Устав, присаживаемся покурить на бревна. Я достаю запись командира партизанской бригады, читаю вслух, чтобы вместе еще раз попытаться вникнуть в смысл фраз. "Тайник - дорога Торопец - Холм..." Да, эта дорога. "Одиннадцать километров дом лесника..." На спидометре 11 километров и дом лесника остался, "рядом озеро..." Есть озеро, вот оно. "За озером полтора километра вправо от дороги..." Все правильно, мы справа от дороги, примерно в полутора километрах. "Тайник колодец, внутри сруба". Колодца нет. Стоп! Почему я имел в виду под срубом деревянную облицовку колодца? Может, под срубом подразумевался дом или сарай? И внутри этого дома или сарая колодец...

- Тогда мы сидим прямо на тайнике! - вскакивает шофер.

Усталости как не бывало. Растаскиваем бревна внутри квадрата - нижнего венца сруба. Минут через пятнадцать в углу обозначился еще один, малый, квадрат, венцом уходящий вглубь. Лесник говорит, что, возможно, этот сруб был баней, а колодец внутри бани, так делали иногда, чтоб не таскать издалека воду. Мы расчищаем этот квадрат. Теперь совсем хорошо видно: да, не случайно торчат торцы бревен, это был колодец. Бревна гнилые, но мерзлые. Под трухой и снегом - лед.

Пока не стемнело, мы пробиваемся вглубь, колем лед, рубим вмерзшие железные бревна, коротко отдыхаем за перекуром и снова рубим. После нескольких часов работы, углубившись меньше чем на метр, признаем, что зима крепко держит свои секреты.

- Если будет время весной... - обращаюсь я к шоферу.

Он понимает меня с полуслова.

- Непременно! - говорит он. - И вы, Василий Петрович...

- Мне самому интересно! - откликается лесник. - В случае чего пионеров на помощь вызову. Наши красные следопыты такого случая не упустят!

##### * * *

Красная нить по карте - в город Холм. Вечерело, и я заночевал в Доме приезжих Плоскоши. От окон тянуло стужей, а круглая, под потолок, печь излучала жар. Вначале никого не было, потом явился старик. Ходил, покашливал, шея замотана шарфом. Высокий старик, кряжистый, что называется. Потом еще люди. Послышались радостные восклицания. Старик и мужчина лет сорока пяти обнялись. Отец и сын. Дед приехал в поликлинику из деревни, а сын с бригадой электриков прокладывал по району линию. Они одеты грубо, тепло, добротно, как и положено на такой студеной работе. Старик расспрашивал сына о житье-бытье, рассказывал о себе. Встречи - это воспоминания...

Так подошел черед истории, с которой начался очерк, - о встрече деда Назара с командиром партизанской бригады.

Старик разволновался. Протянул растерянным жестом руку. Крупные крестьянские пальцы вздрагивали. И глухо сказал:

- Такое врезалось в память. Именно встреча с Германом. Тогда меня было расстреляли... - Он набил и закурил трубку. - Поехали мы из деревни Песчанки сюда в Плоскошь. До войны тут был узел радио. Сельчане наказали вывезти что возможно, Москву слушать. Как приехали и пробрались на узел - целая история. Ночью на возок погрузили, тронулись, едем. И как раз у болота вышли двое: стой, кто идет! Отвечаем: едет Митька Пинаев и богомаз. Куда ходили? Мы из хитрости и брякнули: к вашим полицейским, везу это радио по приказу местной управы. Схитрил называется... Тут же нас согнали с возка и повели в землянку.

И вот стоял Рубинов перед командиром бригады и крепко держался за свою версию, сыпал подробности. Закоренелый предатель, и только!

- И что вас спасло? Как они поверили, что вы свой? - тороплю я деда.

- Как бы не так, поверили... Повели стрелять. Понял я, старый дурак, с кем имею дело. Объяснять стал. Да какое! Хитришь, мол, дед, изворачиваешься. И расстреляли бы, и правильно...

Назар Сергеевич слепыми движениями похлопал себя по карманам. Трубка погасла. Сразу несколько рук протянули огоньки спичек.

- ...Обоз я велел собрать в нашем селе с продуктами для партизан. А где они, партизаны, я и сам не знал. И случается же такое! Подоспел обоз к лагерю партизан минута в минуту, когда меня выводили.

Рано утром машина электриков направлялась в сторону Волока. А там аэропорт с рейсовыми самолетами на Холм. Машина, фырча, тронулась в путь. Меня втиснули третьим в кабину ГАЗа. От мороза выбоины затвердели, нас то кидало под потолок, то вдавливало в сиденья... Посредине чистого поля Михаил Назарович Рубинов затормозил, сказал: "Аэропорт Волок", крепко тряхнул мою руку, и машина ушла.

На окраине поля виднелось несколько изб, и совсем далеко они множились, образуя поселок. Где же аэропорт? Где бетон, стекло, аэркондишен и стюардессы? Машина давно исчезла в далекой поземке. Где бензовозы, носильщики, сувениры? Где сами лайнеры, наконец? Поле... Чистое поле. Я двинулся было к далеким запахам цивилизации - древесного угля и хлева, но тут у крайней избы заметил шест и полосатую матерчатую "колбасу" на нем, вытянувшуюся на ветру. Такие штуки я видел в книжках с картинками об эпохе зарождения воздухоплавания. Две минуты быстрого марша - я у избы с "колбасой". Глухо, тихо, заперто. В соседней избе посоветовали поискать над стрехой ключ от аэропорта; за печью найдется пила и топор, а во дворе поленья. Все оказалось точно. И ключ, и огромная двуручная пила, и топор. Я всласть трудился. Топил остуженную избу, но согрелся скорей от работы, над полом еще долго тянуло стужей. Заиндевелые окна выходили в поле. Я часто поглядывал в них: не упустить бы лайнер! Пришла бабка с ручной прялкой, спросила, когда самолет на Холм. Попутчица. Отругала меня за халатное отношение к пассажирам: грязно, печь прогорела.

После полудня что-то заперхало, затарахтело над головой, и на поле скользнул зеленый аэроплан. Мы трусцой погнались за самолетом. Он повернул, побежал нам навстречу, распахнул дверь.

Аэроплан долго пыжился, взвывал мотором и наконец поднялся почти без разбега. Перелески, поля, ручьи просматривались детально. Думалось: каково в таких прозрачных, насквозь ветреных и мороженных лесах было жить партизанам? Даже просто жить - и то трудное дело...

Наш летящий механизм пошел на снижение. Старушка вышла, приняла от меня прялку и заметила осуждающе, что я снова бросил без призора аэропорт Волок. И пошла по дороге в Холм.

### "Привет от Жени"

Город виднелся на высоком холме. Возвышенность эту глубоко разрезала речка. Я вышел к ней опять напрямик, как к Волге, в стороне от моста. Но лед уже был толстый, снег по колено, - он продолжал идти густо, крупными хлопьями. Тропинка бежала мимо большой, обшитой досками проруби. Там полоскали белье, оно снежно скрипело в руках хозяек. На высоком берегу торчал гараж. Я шагал по улицам, и снова нетерпеливое лихорадочное настроение поднималось к сердцу.

Здесь в городе и области жили десятки партизан Германа. Здесь была явка на Шулежной улице, в доме 12 и пароль: "Привет от Жени".

Начал я методично - с горкома и паспортного стола. Читал фамилии вслух:

- Кляпин Аким Андреевич... - и вопросительно ждал.

- Нет, не знаем.

- Захарова Пелагея Васильевна?

- Нет.

- Глинский Владимир?.. Еремеев Иван?.. Кособрюков... Павлов...

- Нет... нет... нет... - сочувственно говорили товарищи.

И на Шулежной, 12 тоже не было адресата явки - Охреповой Ольги. Кто-то из старожилов стал припоминать фамилии по району. Мы дозванивались в совхозы, деревни. Там отвечали: убит, уехал, не знаем. Подсказали насчет избирательных списков - туда уж точно внесены все.

Огромные фолианты списков я один читал бы неделю. И здесь мне охотно помогали пионеры, мальчишки, любые люди - стоило только узнать цель поисков. Листали, переспрашивали имена-отчества, сверяли с записной книжкой. Ни-ко-го! Ни единого человека!

Холм дотла был сожжен фашистами, объяснили мне. Весь сожжен. Холм - сожженный город. Специальные команды поливали дома керосином и поджигали. О подобном варварстве я знал раньше, из книг, но, слушая очевидцев, как-то почувствовал, понял сердцем всю мелкую мстительность оккупантов. Выгоняли стариков, женщин, детей на морозные улицы и поджигали. Пылали дома, сараи, отдавая последнее тепло своим хозяевам. Горело все, что заработано тяжким, долгим человеческим трудом: стены и крыши, столы и подушки, книги, стулья, игрушки... красная вьюга искр носилась над городом. Люди толпились на улицах и плакали. Наступит вечер - а дома нет, не обогреться, не сварить еду. Все ушли из сожженного города.

После войны Холм отстроили заново. И это заметно по новым зданиям. Много строят сейчас высоких, светлых домов, таких, как новая школа в Холме. Ребята привели меня в гости. Следопыты и здесь собирали историю края. Показывали с гордостью и ржавый маузер времен гражданской, и оружие Отечественной, рассказывали о земляках-героях. Не было только фамилий, адресов, явок из записной книжки. Я поделился с ребятами всем, что знал сам. Они загорелись большим весенним рейдом по партизанским тайникам-базам.

### "Нет ли щей горячих?"

Да, был и такой пароль. С ним ходила Мария Арсентьевна Хрусталева. Ответ звучал не менее естественно по тем временам:

- "А ты давно не ела?"

- "Со вчерашнего дня".

Значит, на явку пришел свой, из бригады.

Так и я, вернувшись в Ленинград, по партизанской цепочке познакомился с Марией Арсентьевной.

В 301-й ленинградской школе имени командира Третьей бригады А. Германа следопыты собрали небольшой стенд, посвященный агентурной разведке партизан. Там я впервые увидел на фото Хрусталеву и услышал много добрых слов о ней от учителей, вожатых и пионеров.

Сорок третий год. Осень. Неделю бригада ведет бои. Ожесточенно продирается сквозь немецкие гарнизоны, засады; огнем стряхивает погоню. Наконец, кажется, оторвались. Бригада нуждается в передышке, люди смертельно устали, много раненых; хорошо бы принять самолеты с Большой земли... Самое важное сейчас - точная информация о противнике. В лесу растут неприхотливые партизанские шатры, раздается говор, возгласы, побежали по сучьям первые трескучие огоньки костров.

- Марию к командиру! Хрусталеву к командиру!.. - летит по цепочке зов. И она торопится, идет, покачиваясь от усталости; страшно хочется спать.

Герман раскладывает карту, достает записную книжку.

- Надо идти, Мария, - говорит он. - Адрес... пароль... Там наш человек Николай Иванович Лапин.

У нее режет глаза, слабость, ноги ватные.

- Есть! - говорит она. - Через час буду готова.

- Надо идти сейчас, именно сейчас! - повторяет командир. И у него лицо обтянула сухая кожа, глаза блестят лихорадочно. Какие сутки на ногах! - Надо, Мария!..

Из леса выходят втроем. Двое разведчиков-партизан и она. Двоим разведка более близкая - окрестности лагеря до ближайшей деревни, ей - далекая, в деревню Сивково. Тихо, мирно вокруг. Веселый вольный посвист лесных пичуг. Густая свежая зелень осени. Проселочная дорога мягко пружинит под босыми ногами. Идти без обуви холодновато, но зато маскировка: партизан - и без сапог? Нелепость!

Они осторожно выходят из леса. Кусты и поле, вдали меловые штрихи берез и черные избы. Дорога, набитая колеями, бежит к деревне. В колдобинах студеная дождевая вода. Мария споласкивает лицо, и глазам становится легче. Вот и первая хата. Пусто. Они выходят из дома. Никого! Пора расходиться. Парни прощаются:

- Ни пуха ни пера тебе, Маша!

Она усмехается: к черту, к черту!

А через полчаса, при выходе на большак, ее схватили. В голосе Хрусталевой неподдельное удивление. Так ей и положено по легенде - она беженка, ищет пристанища и работы. Но кроме притворства ей в самом деле зло и обидно. Эти прохвосты, фашисты и полицаи, схватили ни в чем не повинного человека. Ни сном ни духом! Что они могут знать?! И в голосе поэтому нотки искреннего возмущения. А полицаи издевательски ухмыляются: "Давай, давай!"- толкают ее в повозку. Отчего они так уверены? Где оплошка? Когда, почему? Но вида Мария не подает, глубоко прячет липкий, противный страх.

Работа в разведке приучила ее к крайней осторожности. "Я не только с чужими, но со своими лишнего слова не говорила. Вот они все, в первом полку, мои хорошие друзья-товарищи. Придешь с задания, и накормят, и напоят, и лакомство какое приберегут, и душевную ласку... и всякое случалось - себя не жалеют - из передряги вытащат. Но чтоб о деле с кем - ни-ни!"

Это был ее единственный шанс тогда - ее молчание, игра в простушку, естественность. Вытравить самую память о партизанском отряде, о себе - партизанке, о том, как втискивается при стрельбе автомат в ладони... Нет-нет! Беженка, ищу пристанища и работы... Впереди игра нервов, молниеносная, с мгновенной реакцией. Игра высокого класса - лучше, идеальнее, чем актерская: до полного перевоплощения.

Первый допрос. Мария простецки держится, сразу естественно реагируя на любые вопросы, пугаясь угроз и отстаивая свою невиновность. Между ней и следователем стол. В углу, ближе к Хрусталевой, словно случайно и очень заманчиво лежит пистолет. "Так я, дура, и цапну!" - язвит она в адрес следователя. Мария Арсентьевна и сегодня преображается, вспоминая первый допрос. Как многие общительные русские женщины, она передает эпизоды не опосредованно, а в лицах, - с мимикой и интонациями врага. Иногда изображает фашистов гротескно, шаржированно и поэтому более характерно, более истинно. Она привстает. Глаза - я уверен - видят перед собой и следователя того, и стол, и пистолет на углу, и лицо врага, его глаза... он ждет, ведь он приготовил для Марии ловушку.

- "Как выглядит Герман?" - издевательски передразнивает Хрусталева вопрос следователя. И повторяет свой ответ: - Вы бы мне его показали, тогда я скажу, как выглядит.

И все - простодушная, наивная, в ситце. Следователь хохочет:

- Бесполезно лгать! Наш полицейский тебя приметил с партизанами. Два партизана было. Что, попалась? Говори всю правду!

Мария заливается слезами. Вот оно! - та оплошка. О чем, о чем они говорили с ребятами, прощаясь у дома? Даже если тот тип подслушивал... Нет, не должна была, в нее впиталось, что язык - это первый враг.

Так ничего и не добившись, из местной комендатуры Хрусталеву, "крупного партизанского агента", переводят в Волышово, где находится филиал порховского гестапо. Здесь методы допросов тоньше, если можно так выразиться, "научнее", апробированные веками полицейские методы.

Хрусталеву вталкивают в камеру, скрипят затворы. В камере еще две женщины. Завязывается знакомство; кто, откуда, за что? Женщины рассказывают о себе. Обе попались на провокациях. К одной пришли в избу какие-то неизвестные - вроде наши. Спросили: нет ли случаем советских газет? Газет у женщины не было, но она по простоте душевной предложила незнакомцам партизанские листовки. Тут ее и схватили. Вторая знала тихое без охраны место через "железку", переправила нескольких партизан. Потом пришли какие-то тоже наши вроде, попросили помочь. Она провела их. И эту тут же скрутили. "А тебя за что?" - спрашивают Хрусталеву. "Не знаю. По ошибке..." И дальше ее "босая, ситцевая" легенда. У болтливых жизнь коротка!

Ночью бросили в камеру еще одну заключенную. Та ищет к себе сочувствия, льнет к Марии, выспрашивает ее, навязывается в подруги. "У меня нервы вздернуты, а она лезет. Чувствую, неспроста это, подсадили ее ко мне!"

Меня удивляет эта избирательная чуткость Марии Арсентьевны. Ведь подобные вопросы первых двух женщин у нее не вызвали подозрения. Почему так? Хрусталева поднимает плечи: "Сама удивляюсь!"

Вот чувствует, и все тут. Девица назвалась Фрузой, и будто она парашютистка. А концы не сходятся: физиономия слишком толстая, сытая и вроде попахивает винцом.

И точно. Утром Фрузу уводят. Нет ее час, другой, третий... Потом открывают дверь, принесли еду. И кто б вы думали раздает похлебку?! Она - Фруза, но теперь уже Фруза Михайловна.

"И поведение сразу переменилось. Теперь уже не стесняется, развязная такая баба и почитает меня вроде своей подругой. Женщинам - кусок хлеба, мне - два, им похлебку, а мне наваристых щей. Подкупает, значит. Ты, говорит, признайся, что сама сбежала от партизан, и пойдем мы с тобой в город, гульнем..." Хрусталева соглашается: я с удовольствием! но кто же меня отпустит? я ничего не знаю! Делит хлеб и щи пополам с соседями по несчастью. Фруза опять за свое. Прием классический, отработан веками. Человека вначале даже не на предательство подбивают - на пустяк. Но потом еще на пустяк, и еще на одно деление по шкале "пустяков". Где та грань, за которой нужно остановиться, и есть ли она?

Именно так и Фрузу исподличали (это выяснилось потом). Что это: глупость, страх, слабость? А за слабостью этой Фрузы - десятки сгубленных жизней. И за глупость, страх, слабость она расплатилась в конце своей.

Снова допрос.

В конце допроса следователь объявляет:

- Не хотела по-хорошему, теперь пеняй на себя. Отдаем тебя в Порхов.

Что это значило, Хрусталевой можно было не объяснять. В порховском гестапо "ликвидировали" особо опасных. "Это мое счастье, что мест в самом гестапо не оказалось, все забито арестованными, поместили в городскую тюрьму".

Ночь. По ночам выводили расстреливать. Скрип дверей. Она чутко вслушивается в звуки. Нет, это дальше по коридору. Топот, звон, задушенные ругательства... И опять тихо... На воле - осенний морозец, решетки окон заиндевели. Белые струйки стужи стекают вдоль сырых стен. Холодный озноб охватывает тело. От холода ли? от страха? Жуткие ночные часы в тюрьме. В душе и простительный человеческий страх - инстинкт тела к смерти, и спокойствие, оттого что вела себя правильно, большее не в ее силах. Снова шаги. Тяжелый хруст кованых сапог. Секунда... другая... третья... Скрип засова явственный до того, что кажется - в ее камеру, за ней. Сердце захолонуло. Нет, не за ней, рядом. И сердце обжигается, гулко ухает в ушах кровь. И так до утра.

Утром - на работы. По пресловутой немецкой рациональности даже смертники обязаны отработать кашу. Их выводят с зарею, в сизых лужах хрустит ледок, вьются первые дымки над трубами и пахнет от них человечьим жильем, покоем, миром. Марии представилось на минуту, что сидит она сейчас перед топкой печи, щиплет растопку, ветер чуть шевелит чистые занавеси на окнах. А по улице идут заключенные и нет ее в этой толпе измученных людей. Это было щемящее чувство уюта и безопасности. И тотчас обдало ледяной мыслью: это ее ведут по улице, дневная отсрочка смерти. И вообще нет здесь, в Порхове, мира, и нигде нет на земле сейчас ни мира, ни покоя. Сапоги стучат, раздается гортанный говор. Будь вы прокляты!

У комендатуры группу остановили. Мужчинам раздали кирки, лопаты, плотницкий инструмент. Бочком Мария пробилась к плотникам: поддержать доску, собрать щепу... оглядываясь тишком. Конвойный отогнал ее:

- Кухня! Кухня!

Вот проклятый!

Фасадом комендатура выходила к большой дороге. Там толпились машины, мотоциклы, подводы, толкалось офицерье, солдатня, полицаи. Тыльная сторона, где плотники тянули забор, покатым бугром обрывалась к речке. Вдоль нее тянулись домишки, сарай, и довольно близко начинался лес. Ее единственный шанс, наверняка единственный. Ее свобода и жизнь. А конвойный гнал: "Кухня! Кухня!" Гад проклятый! Вскипели горькие слезы. Кухня? Прекрасно! Солдат в белом поварском колпаке торопит ее: ощипать гусей! Хорошо. Это ее любимое дело - щипать гусей. Можно, она спустится к речке? Там сподручнее потрошить, вода рядом...

Ни тени нервности. Сидит у воды, щиплет перья, потрошит гуся. Спиной сидит к часовому, не оглянется. Только глаза до боли скатывает в углы и скорее угадывает, чем видит, томление часового. Вот он шагает туда-сюда, завернул за угол. Мария кошкой взлетает вслед. Часовой повернул назад - и она мгновенно обратно. Сидит у воды, летят перья, пух... напевает что-то. Часовой зевает. А шоферня у штаба хохочет, кто-то пиликает на губной гармошке. И часовому охота поскалить зубы, стрельнуть сигарету. Для острастки он каркает что-то в услужливо согнутую спину и смывается к шоферне.

Мария уже вся - стальная пружина; нервы взведены, движения точны, мысли остры. Выпотрошенные тушки готовы, она их кладет к дверям на кухню, на колоду для рубки мяса. Повар выйдет, возьмет и подумает, что ее увели конвойные. А для них она вроде еще на кухне. Когда ее хватятся: через час, пять минут, минуту? Но это ее минута, ее пять минут, ее единственный шанс! Она осторожно оглядывается окрест, медленно собирая перья, выпрямляется и с пучком в руке шаг за шагом уходит вдоль речки. И чувствует, что спина, как голая. "Ни пуха тебе, Мария!" - так ее, кажется, провожали. Шаг, шаг и еще один... и вот-вот пуля между лопаток. Ну скорее бы лес! Ну еще немного! Кусты совсем близко, рукой подать. Деревца. Она прибавляет ходу. Оглядывается - никого - и стремглав бросается в чащу.

Через трое суток, в разодранной одежде, исцарапанная, голодная, она выходит в расположение бригады.

Командир бригады был прав. Когда исчезла Мария, он сказал такие вещие слова:

- Если сразу не расстреляют ее, то Хрусталева вернется.

Случайность? Нет. Авторитет Александра Германа не строился на случайности. Будучи недюжинным человеком, он знал, как его разведчик будет себя вести в чрезвычайных обстоятельствах.

А другое качество Германа - человечность - спасло жизнь хозяину явки Лапину. Ситуация была вроде ясная и простая. Хрусталева исчезла. Большая вероятность, что ее схватили на явке. А хозяин явки жив и здоров, "ничего не знает". Значит, хозяин... Время было жестокое. Малейшее подозрение, и человека ставили к стенке. Ради жизни остальных, всей бригады. "Расстрелять мы всегда успеем, повременить!" - решил командир бригады.

- Дядя Коля, который мне в отцы годился, плакал как ребенок, когда я вернулась, - говорит Мария Арсентьевна.

После того как разведчица подробно, в деталях отчиталась о всем случившемся, начальник особого отдела долго молчал, что-то взвешивая про себя и наконец сказал Хрусталевой:

- Ты вот что: зайди ко мне через два часа. Кого увидишь - молчи!

Через два часа разведчица явилась в штаб. На скамье - скромна, подтянута, вежлива, улыбаясь чему-то, сидела Фруза. Та самая Фруза Михайловна из Волышовской комендатуры! И вдруг лицо ее - воплощенный ужас. А Хрусталева молчала, как приказано, хотя внутри клокотала ненависть. Фруза тоже молчала, откинувшись на скамью от слабости. Она смотрела на человека, которого подталкивала к предательству и знала, что он обречен на смерть, как и много других, и не будет свидетелей ее подлости...

Мария Арсентьевна порывисто вздохнула, встряхнула головой, отгоняя былое, жестокое... "Сейчас раздумаешься - как было страшно! А тогда нет - привычка..."

Она достала со шкафа ворох фотографий. Лица, лица... радисты, подрывники, разведчики.

- Это Полина Лебедева, тоже разведчица, живет сейчас в Ломоносове. А это тоже Полина... Маслова. В школе работает, в селе Дуровшино. Их по цвету волос прозвали Полина Белая и Полина Черная. А встретились недавно, все наоборот. Которая Черная - поседела, стала белой, а другая покрасила волосы...

Мария Арсентьевна спохватилась гостеприимно:

- Чайку, чайку выпейте! Проголодались небось?! - и с радушной улыбкой, лукавой самую малость, намекнула на свой пароль: - А может быть, щей горячих?

### Две Полины

Павловская улица, на которой живет Лебедева, в пригороде Ломоносова и упирается в самый лес. Дом помог найти парень, он крикнул в отворенную дверь: Полина Степановна! Она отозвалась из дальней комнаты: сейчас, минуту... И вышла. Лежала. Что-то сердце хандрит.

Теперь паролем мне послужили приветы от партизан.

Полина Степановна вдруг жалобно сморщилась, всхлипнула с придыханием и по лицу побежали слезы. Повернулась молча и исчезла в соседней комнате. Я растерянно ждал минуту... две... три... Она так же внезапно вышла, улыбаясь сквозь слезы:

- Ох, это страшно и тяжело, вдруг память войны... простите. Я читала книжку сейчас, - она торопливо, нервно перелистала страницы и пресекающимся голосом прочла абзац. Читала, наверно, чтоб успокоиться. Это была военная книжка. Там шли бои, и в минуту затишья явился какой-то дед и пригласил солдат в баньку, которую истопил. - Голос Полины Степановны окреп. - Ведь это так важно и так ценно было - простая банька. Это не пустяк, мы мечтали о ней неделями. В чистом и помирать легче. Не зря у русских такой обычай... Мне и сегодня многие вещи кажутся мелочью, пустяком. А тогда...

Идет Полина с младшей сестренкой, идут с корзинками, вроде за ягодами. А в корзинках - немецких бланков и удостоверений на целый взвод - работа порховских подпольщиков. Идут они по лесной дороге, а навстречу патруль. Так бы и броситься прочь бегом! Полина дергает сестренку за рукав к земле, словно ищут они землянику, и шепотом приказывает той:

- Помаши им рукой! А теперь рви землянику и улыбайся. Улыбайся и рви!

А у самой пальцы как деревянные. Сестренка - малолетка, ей это все игрушки были. Патруль остановился по другую сторону кювета и минут пять созерцали идиллию. Две крестьянские девушки с лукошком ягод. И, смахнув сентиментальную слезу от этой умильной картинки, "добрые хозяева" потопали дальше.

Полина от слабости даже села, ноги не держали. В полутора километрах ее с сестренкой ждали партизаны. Побеги девушки - стрельба! Засада бы услышала, в бой вступила и пошло бы...

"Отцу моему партизаны поручили стать старостой в деревне Горомулино. Я стала помогать ему. Листовки распространяла, добывала разные сведения. Тогда меня впервые арестовали, доставили в Волышово. Очень интересная фигура там была - следователь фон Розен. Разговаривал он без грубостей, вежливо, интеллигентно. И по-русски чисто, как русский. Он знал, что отец мой - староста. Вызвал его. Отец, конечно, напустился на меня для вида, ругал - дура, мол, молодая совсем, не знает, что делает! Фон Розен продиктовал отцу бумагу, которую тот подписал. А смысл документа, что отец официально, как староста, ручается за меня, вроде берет на поруки. На этот раз я отделалась легким испугом.

Месяца через два меня арестовали вторично..."

Одной из обязанностей Полины Белой было собирать надежных людей в бригаду: и тех, кто бежал из плена, и местных, и окруженцев, что осели по деревням. Однажды до нее дошел слух, что в гараже работает пленный и ищет вроде связи с партизанами.

Свой визит Лебедева обставила осторожно. Оделась простенько, по-деревенски, в узелок завязала яйца, творог и пошла в гараж менять продукты на резину. Из старых покрышек сапожники тачали подметки. Ненароком разговорилась с пленным. Тот, точно, стал расспрашивать: кто она? из какой деревни? Есть партизаны близко? И в конце попросил достать карту и компас.

- Откуда у меня могут быть такие военные вещи? - прикинулась Лебедева. - Вот разве буду менять продукты на рынке, может, и попадется компас...

"Пленный", который тоже был вроде наш, вроде приличный, горячо Полину благодарил. Но выполнить свое обещание Лебедева не успела. Ее арестовали во второй раз. "Так и шло, - усмехается Полина Степановна, - они ловили нас, мы ловили их".

Впрочем, явных улик никаких, поторопился пленный. И опять вести дело Лебедевой взялся фон Розен. Он допрашивал девушку, а рядом в комнате ремонтировали печь. Работал тот, давешний пленный из гаража.

"Розен меня допрашивал как-то странно. Сделал вид, что всему поверил. И опять отпустил. Но, отпуская, сказал: "В последний раз!" Что называется - второй звонок!..

Через несколько месяцев, 11 мая 43-го года, раздался "третий звонок". Ночью в Горомулино прибежала девчушка из соседней деревни. Ночной стук в окно - всегда стук беды, тревоги. Сон слетает мгновенно, все взрослые настороже. Только детишки посапывают спокойно в темной избе. Девочка прижалась носом к стеклу, быстрым шепотом сообщила:

- У нас полицаи пьянствовали в деревне, хвастались, что утром пойдут вас брать, - и растаяла в ночной тьме.

Собирались споро, без суеты. Разбудили двух окруженцев, которых Полина прятала на сеновале, ждала оказии переправить в бригаду. Отец запрягал повозку, чертыхался сквозь зубы. Лошадь всхрапывала, вылезала из постромков, норовя опрокинуть легонькую двуколку. В повозку покидали нехитрый скраб, посадили сверху детишек. Те спросонок терли глаза, хныкали...

За окном темнеет: собирается дождь. Первые крупные капли чертят по стеклам линии. Близкий лес глухо вздыхает от порыва ветра. Полина Степановна сидит на диване, сцепив на коленях руки:

- Вот в такую примерно погоду мы с Полиной Черной отправились на разведку моста через Кепь...

Мост между Карамышевом и Псковом. Идти девушкам около ста километров. Срок - два дня. Так жестоко диктовали обстоятельства. По другому маршруту двинулся штурмовой отряд. Дольше этого времени отряд могли засечь близ моста и тогда неизвестно: будет взорван мост или уничтожен отряд? На пути девушек несколько оккупированных районов и для каждого - свой пропуск. Пропуска спрятали меж двойных подметок сапог. Сапоги в котомках и еще там один пистолет на двоих. "А карта вся в голове", как говорит Полина Степановна.

Они идут час за часом, подкрадывается усталость. Темнота густеет сначала в еловых гущах, потом скрадывает дорогу: ночной жутью веет на девушек. Дождь, тьма вокруг, только светится зеленая стрелка компаса. Перекресток. Перед мысленным взором вспыхивает сеть условных обозначений карты. На большаке - заставы, по проселку - крюк, прямиком - болото. Какое из зол меньшее? Это зависит от того, сколько пройдено - 40... 60 километров. Поди узнай! И они еще идут, до полного изнеможения. Двухдневный срок стал законом их жизни и вопросом жизни и смерти других людей - штурмового отряда, а если вникнуть, может, и многих других на фронте, к которому идут фашистские эшелоны с техникой.

К концу второго дня вдали показалась деревня Оклад. Они восстановили мысленно карту. В восьми километрах от Карамышева, а мост совсем близко. Решили зайти, прощупать обстановку. По обычаю, стукнулись в крайнюю избу, кособокую, ветхую. Избенкой пренебрегли даже местные жители, здесь осела беженка. Поваленный плетень, на бельевой веревке латаная рубаха. Мужская. Босая девчонка кинулась к домику:

- Мама! Мама! Чужие!

Выглянула мать, простоволосая, в стареньком ситце. Девчонка ткнулась в колени и косится на них, испуганно-любопытный зверек.

"Здрасте, здрасте!" Вид у прохожих усталый. Может, воды напьются? Спасибо.

В избе еще ребенок. Мужчина, скрестив по-портняжьи ноги, кроит какую-то ветхую деревенскую одежонку; в углу ворох готовой. Видно, этим и зарабатывает на жизнь. Слово за слово: кто да что? Женщина - беженка, муж в армии. Не предаст, соображают Полины. А мужик, портной, прибился из окружения; теперь тачает деревенским что принесут. Мужик здоров, молод. Девушки задорно, насмешливо спрашивают его:

- Все наши в армии, а ты чего прикрепился к тетке? Красная Армия придет, тебя похвалят, да? Что, воевать бабам?

Мужик мнется. Невдомек пока, с кем имеет дело. Вроде и рад он податься в армию, да как туда попадешь?

- Это мы тебе поможем! - обнадеживают его озорные молодухи. Мужик начинает соображать.

- Вы не очень-то языками треплите, - опасливо предупреждает он. - В деревне двое полицейских. Иногда их берут на охрану моста.

- Кто такие? Откуда? Возраст? - забрасывают его вопросами разведчицы, переглянувшись между собой.

- Один местный мужик, прижимистый, лет полста, кончил класса четыре. Другой, младший полицай, Гришка - его племяш.

Полина просит женщину:

- Сходи-ка ты к Гришке и осторожно ему шепни, что у тебя девчата из Ленинграда. Пусть зайдет.

Женщина уже поняла, что эти насмешницы-хохотушки здесь неспроста. Минут через десять на дороге появился долговязый парень. Идет без ружья, бос, но в полицейских штанах.

"А у нас пистолет, значит, верх наш!" - говорит Полина Степановна.

Заходит.

- Здрасте!

- Здравствуй, герой.

Полины сидят у стола, пистолет на коленях, прикрыт скатеркой. И с места в карьер:

- Садись, Гриша. Почему же ты пошел в полицию? В школе учили?

Парень мнется: что за странный допрос. Но в голосе девчат презрение и насмешка. И он оправдывается:

- Не хотел в Германию ехать. Чтоб не угнали, дядя устроил сюда в полицию. Да если бы можно было!.. - и парень подозрительно осекся.

Девушки переглянулись. Парень горячо оправдывается, вроде искренне. И Полина Белая спрашивает в упор:

- Партизанам помогать будешь?

Гриша порозовел, пристально в них вгляделся. Охотно и энергично закивал головой. Задание Грише - разведать охрану моста, где, какие огневые точки, патрули, окопы?

- Я все помню! - говорит он.

Так добыли детальную схему обороны моста. Просто, кажется. Это не тайны генштаба или секретные чертежи техники, не те масштабы - но ставили разведчики на карту высшую цену - жизнь. И выиграли. Мост взорван.

- А что же фон Розен? - У меня давно вертелся вопрос о странном следователе Волышовской комендатуры. - Раскрылся он как-нибудь, кто он есть? Или, как бывает, разминула война и все?

Полина Степановна улыбается на мое любопытство и нетерпение:

- Есть у меня сомнение. Но по всем статьям выходит, будто он был наш разведчик. И Семенков, парторг отряда, тоже об этом вроде слышал. До сих пор меня беспокоит это: да или нет?

- Неужели до сих пор...

- Да, - говорит Лебедева, - до сих пор не знаю...

И задумчиво замолкает. Я тороплюсь прощаться.

Пока иду до электрички, еду... и мне не дает покоя странный следователь из Волышова. Неужели?.. А может быть, пройдет время, и мы еще услышим о нем.

### Вольт Суслов. "Разговор со старым телефоном"

Старый телефон... Военный телефон...

Он висит на обшитой горбылями досок стене в привычном фронтовом уюте. И боевые друзья рядом: часы начальника штаба дивизии полковника А.С. Дрелевского, кожанка Героя Советского Союза Н.А. Клочко. В 1933 году еще выдана! Молоденьким был Николай Антонович, когда впервые застегнул на чуть поскрипывающей коже пуговицы.

У телефона тоже своя кожанка есть - старый, потертый футляр. Нового на нем - табличка. Это уже ребята ее прикрепили. Сами и написали крупными квадратными буквами: "Телефон начальника связи дивизии подполковника Василия Федоровича Дворникова. Всегда первым устанавливался на КП 27'6 БАД".

Для людей сугубо штатских придется расшифровать: "КП" - это "командный пункт", "276 БАД" - это "276-я бомбардировочная авиадивизия". В годы войны входили в нее три полка: 34-й гвардейский Тихвинский Краснознаменный орденов Суворова и Кутузова бомбардировочный полк, 58-й Старорусский Краснознаменный ордена Суворова бомбардировочный полк и 140-й Нарвский Краснознаменный орденов Суворова и Кутузова бомбардировочный полк. Теперь, очевидно, каждому ясно, что сражались эти полки в ленинградском небе, отважно громили фашистов под Тихвином и под Нарвой, не худо и под Старой Руссой.

О подвигах героев-летчиков телефон всегда одним из первых узнавал. Выходили к цели - ему докладывали, поражали цель - ему сообщали. Радисты на земле получали известия с воздуха и сразу же передавали их ему - старому военному телефону.

Все помнит телефон. И это не беда, что сам он давно уже молчит. Это даже хорошо: значит, нет больше войны, голубеет мирное небо и не надо передавать грозные приказы на бомбардировку. Выполнила свою боевую задачу дивизия. И телефон свою выполнил тоже.

И все-таки... Поговори со мною, телефон! Расскажи о днях далеких и нынешних. Ведь ты же по-прежнему на КП!

Что-то шуршит в трубке... Может быть, это свист летящих крыльев? Или это время летит?

Время летит быстро. За деревянной стеной, на которой висит телефон, уже не сырая земля, а другая стена - каменная. Снаружи на ней две стеклянные доски прикреплены: синяя и красная. На первой скромно написано: "538-я общеобразовательная средняя школа", на второй - гордо: "Пионерская дружина имени 276-й дважды Краснознаменной орденов Суворова и Кутузова Гатчинской авиационной бомбардировочной дивизии".

Подобную доску к стене своей школы прикрепить - это заслужить надо! Создать в школе музей прославленной дивизии - немало потрудиться надо.

В годы войны телефон подполковника Дворникова легко мог связаться с любым летчиком. А после войны? Разлетелись его соколы по всей стране - никакой телефонной связью не дотянешься! Адреса надо разыскивать, письма писать. А телефон писать не мастер.

Красные следопыты - те другое дело. Писать их в школе научили. Поиск вести - сами непростым этим умением овладели. Не сразу, понятно. Начали в 1966 году. Школе тогда едва полтора года исполнилось.

В феврале, в честь Дня Советской Армии выстроилась дружина на торжественную линейку. Командиры отрядов рапорты вожатой сдают, а сами глазом косят: рядом с директором школы мужчина стоит, на пиджаке Золотая Звезда Героя Советского Союза сверкает. Директор представил гостя:

- Командир эскадрильи Сергей Николаевич Глинский.

Перед строем долгих рассказов не бывает. Но все же услышали ребята о славном пути бомбардировочного полка, о слепых полетах, о разгромленных вражеских батареях, о горящих на земле "юнкерсах" и "мессершмиттах". Конечно, и своих боевых друзей Сергей Николаевич вспомнил, посетовал на то, что давненько не виделись и искать не знает где. Четыре адреса всего есть...

Прямо на линейке и решили: найти! Всех! Во всяком случае, как можно больше.

В школе создали штаб красных следопытов. Каждый отряд направил туда трех-четырех человек.

Четыре адреса - это не так уж мало. Это четыре письма и четыре ответа. И в каждом - новые адреса.

Четыре ответа - это и четыре рассказа о грозных днях сражений. И даже, возможно, фотографии, документы.

Но ведь среди бывших летчиков могли оказаться и такие, которые просто никогда никому не писали, и адреса их никто не знает. Как же их разыскать? Через газету! "Советская Россия" охотно, поместила просьбу штаба КС 538-й ленинградской школы: "Летчики-ветераны 276-й БАД, где вы сейчас? Откликнитесь!".

И они откликнулись. Хлынул в школу поток писем. Вскоре в коридоре третьего этажа два друга Валеры - Бубич и Никонов - уже прикрепляли к стенам первые стенды, рассказывающие о защитниках ленинградского неба.

Каждый большой дом складывается из маленьких кирпичиков. Из писем, полученных ребятами, стала складываться история полка.

...Старый телефон, тебя ведь еще и не было, когда уходили на первое боевое задание самолеты этого полка! Тогда ведь была другая война - с белофиннами...

10 февраля 1940 года девять наших скоростных бомбардировщиков громили оборонительные укрепления противника. Сбросив бомбы, легли на обратный курс. За бомбардировщиками повернули и истребители прикрытия. Задание было выполнено. Но именно в этот момент зенитный снаряд попал в самолет старшего лейтенанта М. Ф. Мазаева. Машина загорелась. Нужно было садиться. Но куда? Внизу - территория противника. А в воздухе уже не продержаться.

Пылающий самолет сел на заснеженное озеро. Зубчатой каймою темнел недалекий лес. Враги тут же выскочили из него. Увязая в снегу, побежали к тяжелораненому бомбардировщику. Но не тут-то было! Истребители старшего лейтенанта Ф. И. Шинкаренко встретили их плотным пулеметным огнем.

...Сейчас в комнате, соседней со старым телефоном, лежит фотокопия армейской газеты тех лет. В ту пору работал в ней хороший поэт - Александр Твардовский. Там-то впервые и появился его Вася Теркин. Еще не герой поэмы, а веселый участник рассказов в картинках с поэтическими подписями. Но не только о Теркине писал Твардовский. Живые, настоящие герои волновали его ничуть не меньше. Тут нам самое время вернуться к подвигу на заснеженном озере. Что произошло дальше - в стихах А. Т. Твардовского.

Товарищ, ты много о подвигах слышал,

Ты, может быть, сам настоящий герой,

Ты знаешь, что воинский подвиг тем выше,

Чем проще бывает порой.

С бомбежки летит эскадрилья до дому,

Над лесом противника хором поет.

Вдруг видят товарищи: правый ведомый

От строя отстал самолет.

Казалось бы, что же?

Простой непорядок,

Но тут, под обстрелом, иной разговор:

В машине Мазаева финским снарядом

Вдруг выведен правый мотор.

...И только чуть сесть удалось самолету,

Верхушки дерев задевая огнем,

С опушки строчат по нему пулеметы,

Бегут к озерку белофинские роты,

Троих оцепляют кругом.

Машина пылает.

Стоят они трое:

Мазаев, да Климов, да Пономарев,

А вся эскадрилья встревоженным строем

Кружится над ними: не кинем, укроем!

И с воздуха рубит врагов.

Штурмуя опушку, с лихою ухваткой

Над лесом машины дают виражи.

Противник уже наступает с оглядкой.

Но что это? Трусов идет на посадку.

Возьми его! Вот он, держи!

И все остальное проходит так быстро,

Быстрее, чем этот рассказ:

Один в бомболюки, а двое к радисту -

И все в самолете. И - газ!

Тут дерзости мало одной удивляться,

Хоть это и редкий пример.

Тут самое трудное дело подняться,

Но Трусов и это сумел.

...У летчиков наших такая порука,

Такое заветное правило есть:

Врага уничтожить - большая заслуга,

Но друга спасти - это высшая честь.

В самом начале Великой Отечественной войны Герой Советского Союза Михаил Трофимович Трусов был ранен. Из госпиталя попал он в другую летную часть, на другой фронт. Затерялись его следы. Никак не могли отыскать его красные следопыты.

Великая Отечественная война назвала имена новых героев. Рядом со столиком, где под стеклом лежат стихи Александра Твардовского, висят на стене портреты двух боевых экипажей, повторивших подвиг капитана Гастелло.

...Старый телефон, ты помнишь, что передал на землю капитан Алешин за минуту до подвига? "Самолет горит. Идем на цель. Задание будет выполнено".

И замолчала навеки фашистская батарея.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 февраля 1943 года героическому экипажу - С.М. Алешину, В.А. Гончаруку и П.А. Боброву были посмертно присвоены звания Героев Советского Союза.

Но другие вражеские батареи еще продолжали обстреливать город. Перед гитлеровскими артиллеристами лежали карты, расчерченные на квадраты, черной штриховкой были помечены здания, которые приказывалось уничтожить в первую очередь. Рядом стояли номера: "Объект № 192" - Дворец пионеров; "Объект № 9" - Эрмитаж; "Объект № 736" - школа на Бабурином переулке.

Грохотали тяжелые "берты" с Вороньей горы, и летел снаряд за снарядом в сторону осажденного города. По радио обрывалась на полуслове песня, и строгий голос объявлял: "Внимание! Внимание! Говорит штаб местной противовоздушной обороны. Район подвергается артиллерийскому обстрелу, движение по улицам прекратить, населению немедленно укрыться". И дальше только метроном: "тук-тук, тук-тук" - до отбоя. В 1941 году таких объявлений было 150, в 1942-м - 391, в 1943-м - 2486...

Разумеется, наши артиллеристы вели беспрерывную контрбатарейную борьбу, и фашистским батареям доставалось крепко. Но одно дело, когда вражеские пушки стоят на постоянной позиции, другое - когда они на колесах... Поди-ка найди такую батарею, успей уничтожить, пока паровоз не утащил платформы с орудиями за десятки километров!..

Такие батареи на железнодорожных платформах были для города наиболее опасны. Днем и ночью разыскивали их с воздуха наши пилоты. 30 сентября 1943 года вылетел на боевое задание и экипаж майора Василия Николаевича Гречишкина. Пересекли линию фронта. И вскоре командир передал по телефону штурману: "Алексей Иванович, смотри!" Капитан Перегудов прильнул к стеклу. Сомнений быть не могло: внизу с черной гусеницы платформы вела огонь по городу неприятельская батарея. Тут медлить было нельзя. И нельзя было промахнуться: в любой момент платформы могли тронуться с места. Майор Гречишкин направил машину в пике. И - встречный удар. И сразу - пламя. Хорошо прицелился вражеский зенитчик, спасая себя. Попал. Возможно, подумал даже: "Сейчас они с парашютами выбросятся". На этот раз промахнулся, ошибся. Гречишкин направил пылающий бомбардировщик прямо на платформы, прямо на орудия врага.

И неуловимая батарея тоже замолчала навеки.

Командир со штурманом погибли. Чудом спасся стрелок-радист И.Ф. Марченко: взрывной волной его выбросило из машины. Он жив и сейчас. Красные следопыты разыскали его, и в 25-ю годовщину со Дня Победы, в мае 1970 года Иван Федорович приехал в 538-ю школу.

Разве расскажешь, что это была за встреча! Ведь четверть века не виделись! И вот - снова вместе! Семьдесят боевых друзей! Плачут. Смеются. Целуются. Как ребят благодарить - прямо и не знают. Такой подарок былым фронтовикам преподнесли!

Из Тамбова приехал Герой Советского Союза Анатолий Петрович Малин. Из Липецка - Герой Советского Союза Иван Федорович Кованев. Прямо к командиру 34-го гвардейского Михаилу Николаевичу Колокольцеву в объятья попали. И Петр Ильич Младенский здесь. 522 боевых вылета на счету этого отважного летчика!

Однако объятья объятьями, а дело делом. Собрались в актовом зале. На сцену то ветераны-летчики поднимаются, то красные следопыты Валерий Никонов, Саша Алюков, Павел Дождев, Светлана Гесь. Живые страницы воспоминаний перемежаются рапортами о следопытском поиске.

И вдруг ворвались, посыпались в зал неведомо откуда тире и точки, тире и точки!.. Замер зал. В креслах-то сидит немало стрелков-радистов. Насторожились. Читают морзянку. А в ней - приветствие бывшего командира дивизии генерал-лейтенанта в отставке Александра Петровича Андреева. Из Киева.

Едва смолкли тире и точки - загудел зал: "Кто работает на ключе?" Ветеранам ответили: "Наш школьник Слава Анищенко". Усомнились бывалые фронтовики: так чисто? так профессионально? Пришлось Славе на сцену выходить - показываться. И кто знает, какая награда была для него дороже: завоеванные потом призы Ленинграда по радиотехнике или это признание его мастерства боевыми стрелками-радистами?

Что получили в тот день ветераны? Большую радость.

Что получили красные следопыты? Большое доверие.

Убедились былые фронтовики: не в игрушки играют ребята, настоящее дело делают. Можно им заветные фотографии доверить - не потеряют, старые письма передать можно - сберегут, боевых реликвий не жаль - в музей ведь! В музей их прославленной дивизии!

Экспонатов столько сразу прибавилось, что коридор третьего этажа стал уже маловат, пришлось школе для музея выделить небольшой рекреационный зал, соседний с ним класс, коридорчик, балкон над актовым залом. Коридорчик ребята в землянку преобразовали. В ту самую, где на стене, обшитой горбылями досок, висит телефон Василия Федоровича Дворникова.

Большой путь он прошел. Сколько аэродромов помнит! Старая Русса - Спасская Полисть - Сосновка - Гатчина - Сиверская - аэродромы Восточной Пруссии!.. А теперь молчит. Привык уже, наверное, к роли музейного экспоната. А может быть, ты и прав, телефон: к чему слова, когда рядом на стенах каждая фотография, каждый документ говорят сами за себя.

Двадцать шесть портретов летчиков прославленной дивизии - Героев Советского Союза, три полных кавалера орденов Славы! Это что, не впечатляет?! А вот стоят перед развернутым знаменем три молодых летчика. Почему именно три? Экипаж. Почему на фоне боевого знамени? Лучший экипаж, в боях отличившийся. Три боевых друга: Сизов, Потапов и Резник.

Конечно, такой снимок сам за себя говорит. Только вот о том, как он попал в музей, - нужно за него рассказать. Потому что это история особая. Точнее, один из эпизодов следопытского поиска.

До встречи ветеранов стену школьного коридора занимали в основном документы, рассказывающие о боевом пути 34-го гвардейского Тихвинского полка. Было несколько фотографий летчиков 140-го Нарвского. И совсем ничего о пилотах-фронтовиках 58-го Старорусского. Никак не удавалось следопытам восполнить этот пробел.

Согласитесь, что приехавшим на встречу ветеранам 58-го Анатолию Михайловичу Качуку и Науму Аркадьевичу Кусевицкому было немножко обидно: их полк ведь не хуже соседних воевал!

- Надо вам в Москву ехать, - сказали они следопытам. - К нашему командиру Герою Советского Союза Николаю Гавриловичу Серебрякову. Должны у него и фотографии сохраниться, и документы. На всякий случай у нас тут еще один телефон однополчанина есть - Сизова Василия Васильевича. Тоже в Москве живет.

В столицу поехали директор школы Галина Семеновна Палий, учительница Александра Федоровна Анисимова, сестры Лена и Наташа Сорокины, Саша Кузнецов и Витя Молчанов. Следопыты - все. Независимо от возраста.

Прямо с вокзала позвонили Сизову. И сразу почувствовали, что дело имеют с человеком военным: вопросы ставил он четко, кратко, решения принимал мгновенно. "Кто вы? Где вы? Сейчас пришлю за вами машину. Вас шестеро? Не поместитесь? Тогда вот вам мой домашний адрес. На дорогу - час. Жду".

В квартире генерал-майора авиации Василия Васильевича Сизова их ждал уже накрытый стол, фрукты, чай. А главное - альбомы! Сколько же сумел сохранить Василий Васильевич интереснейших фотографий, старых газет! До позднего вечера засиделись. Каждую фотографию по десять раз разглядывали, записывая, кто на ней снят, когда, где. Среди многих снимков был и тот: три молоденьких летчика на фоне знамени: Сизов, Потапов, Резник.

А к Николаю Гавриловичу Серебрякову опоздали. Запутались в транспорте незнакомого города и к сроку не прибыли. Николай Гаврилович тоже был занят, долго ждать не мог, но, уезжая, оставил следопытам солидный пакет с фотографиями.

Дальше путь лежал к бывшему комиссару 276-й дивизии Александру Дмитриевичу Душину. Тут уже одним вечером не отделались - сидели и работали три дня. Ибо бывший комиссар дивизии стал секретарем партийной организации одного из военных музеев. Вот уж где материалов, документов различных - только переписывать успевай!

Музей - это не только стенды, стенды, столики, где под стеклами хранятся экспонаты. Музей - это еще и фонды. К примеру, годами собирались здесь всевозможные сведения о летчиках - Героях Советского Союза.

Шкафы и - ящички, ящички, ящички!.. Конца им нет! И уж коли разрешили в ящичках покопаться - долой обед! Передвинуть попозже ужин! Писали в шесть тетрадей сразу. Каждый в свою. Хотелось переписать все. Но ведь на это и каникул не хватит! Сначала перебрасывались восторгами: "Смотрите, что я нашел!", "Взгляните, что я откопала!" Но вскоре установилась напряженная тишина: некогда было обмениваться впечатлениями. И вдруг в тишине кто-то произнес:

- Трусов...

Да-да, тот самый Михаил Трофимович Трусов, посадивший свой самолет на заснеженное озеро, чтобы спасти товарища. Небольшая заметка о нем из газеты "Тамбовская правда" рассказывала о подвиге героя, о его последних воздушных боях и еще о том, что живет сейчас ветеран в совхозе на Тамбовщине, любит посидеть с удочкой над рекой...

Вернувшись в Ленинград, тут же написали ему письмо. Второе. Третье. Не откликнулся Трусов. Не мог уже откликнуться. Не успел...

А вот история фотографии экипажа у знамени имеет свое продолжение. 4 декабря 1972 года, в день открытия школьного музея боевой славы, в день тридцатилетия дивизии, двадцать семь лет спустя после расставания, встретились боевые друзья, все трое: Василий Васильевич Сизов, Михаил Иванович Потапов и Иван Семенович Резник. Разыскали их красные следопыты, собрали всех вместе.

...Старый телефон, военный телефон! Тебе, наверное, приятно, когда в музей приходят те, чьи голоса ты слышал в давние годы, чьи имена хранишь в памяти. На груди твоих соколов ордена сверкают, медали победной музыкой позвякивают. Только ведь нынешние твои владельцы - красные следопыты. А кто такой красный следопыт? По меркам военного времени - разведчик. Помнится мне, что разведку никогда наградами не обходили. Что ты скажешь по этому поводу?

Молчишь? Трубкой на дощатую дверь показываешь? Понял. Открываю. Вхожу.

Четвертое помещение музея. Небольшой балкончик над актовым залом. Сразу у дверей знамена стоят: переходящее Красное знамя Ленинградского городского отдела народного образования за военно-патриотическую работу и знамя за достижения в спорте. Рядом грамоты, дипломы, подписанные Маршалом Советского Союза И.X. Баграмяном, генералом армии П.И. Батовым, Героем Советского Союза А.П. Маресьевым.

Убедительно. В настойчивости, в целеустремленности, в труде не отстают красные следопыты от героев ленинградского неба. На них равнение держат. И не один, не двое - вся школа. Даже несмотря на ее постоянную "текучесть кадров". Ведь годы идут, ребята растут. Давно уже на смену первым следопытам, экскурсоводам пришли другие. Первых - Валеру Никонова, Валеру Бубича, Сашу Алюкова, Славу Анищенко - сменили Слава Алексеев, Юра Кац, Миша Дудорин, Валерий Воронков. Им на смену пришли Юра Антонов, Лена Анисимова, Вера Быкова, Алла Адорова...

Всех и не назовешь! Только если уж кто с детства прикипел сердцем к большому делу - тот его не оставит. Где бы он ни был, кем бы ни стал...

Давно уже покинул стены школы первый директор музея Валерий Никонов. Всего лишь пятиклассником был, когда столь высокий пост ему доверили, а теперь успел военное училище закончить, стать офицером. Но еще когда курсантом был, каждый раз, приезжая на побывку, приходил Валерий в свой музей и водил по его залам экскурсии.

Студентом Кораблестроительного института стал другой Валера - Бубич. И видно, так крепко засела в нем любовь к поискам, экспонатам, стендам, что и в "Корабелке" возглавил он комиссию по созданию музея института. Впрочем, институт он тоже уже закончил.

...Молчишь, старый телефон? Правильно. У Вечного огня не должно быть лишних разговоров.

Он горит в соседнем зале - этот Вечный огонь. Язычки пламени освещают стену. На ней - сто два имени героев, павших смертью храбрых в боях за Родину в годы 1941 -1945. Рядом с Вечным огнем лежит на земле винт бомбардировщика. И земля в музее тоже, конечно, особая. Так и сказано на табличках: "Земля с аэродромов... Брали и доставили: ветеран - Андреев Василий Прохорович, комсомолец - Анищенко В., пионеры - Найник В., Назарова Л.".

...Скучно тебе в одиночестве, старый телефон? Не грусти! В коридоре, у входа в залы музея уже стоит очередная группа ребят. Издалека приехали. Сейчас дежурный экскурсовод нажмет кнопочку в стене и динамик над дверью скажет:

- Товарищ, гость наш! Здесь, где стоишь, еще школа. Там - музей. Здесь, где стоишь ты, - настоящее. Там - прошлое.

Многое прошлое забывается. И память не все хранит. Есть незабываемое. Оно здесь, за чертой, которую ты сейчас перешагнешь. У каждого человека есть свои памятные даты, но есть такие, которые знают и помнят все: тысяча девятьсот сорок первый - тысяча девятьсот сорок пятый. Сейчас ты войдешь в тысяча девятьсот сорок первый. Войдешь к тем, кто стоял насмерть во имя жизни, к героям, победившим смерть. В том далеком грозном году здесь не было ни музея, ни школы нашей, ни нас самих. Были только доты, что ныне застыли навечно на проспекте Героев, как символ мужества, беззаветной храбрости живых и павших, тех, кому наш музей мы посвящаем...

### Илья Миксон. "Поиск"

Все там "не хуже, чем у людей". И витрины, и стенд, и осколки снарядов под стеклом, "пожелтевшие фотографии", аккуратные таблички. И фирменная зеркальная вывеска: "МУЗЕЙ БОЕВОЙ СЛАВЫ ТАНКИСТОВ... ФРОНТА". Умышленно, начиная с названия фронта, опускаю точные имена. Хозяева школьного музея и так, на мой взгляд, обделены, обижены. Хозяева-то они хозяева, но не создатели. Не их это рук дело, не они искали фотографии, рисовали карты сражений, надписывали фломастером таблички. Все выполнено пенсионерами-ветеранами, бывшими танкистами... фронта, что живут ныне по соседству со школой. Отсюда, между прочим, и непосильный для одной школы масштаб - музей целого фронта. Впрочем, подарки не обсуждают. И речь не о том, какой получился музей, а кто его сделал.

Ребятам досталось все готовое. Не было ни долгих и увлекательных поисков, ни волнующих открытий, ни раскрытия тайн фронтовых легенд. От юных следопытов не требовались ни энтузиазм, ни настойчивость, ни умение или инициатива. Но оттого и лишены они радости, гордости, счастья за прекрасное и святое дело. Не их это достижение.

Конечно, и от такого музея польза есть, но отдача, нравственная, воспитывающая и объединяющая ребят, куда меньше, чем могла быть. Представьте себе железнодорожный состав "ПИОНЕРЫ ЭНСКА", металлолом для которого собрали не ребята, не пионеры, а выделили предприятия города. Невозможно! Потому и огорошил, огорчил меня музей в школе № ... Обидно за ребят стало. И я откровенно признался в этом директору школы. А он оскорбился: "Наши старшие друзья, уважаемые ветераны войны так ведь старались, так много сделали для нас, а вы!.."

"Не для вас - за вас, за ребят!" - возразил я. И привел в пример замечательные школьные музеи славы, созданные трудом и поиском самих красных следопытов.

Тогда директор перешел в наступление: "А вы, вы сами пишете небось по-готовенькому!"

Да нет, и писатели - следопыты. И я назвал один только случай, только из собственной практики. В общем, договорились мы с директором организовать встречу, на которой я расскажу ребятам ту историю. Вот она.

Впервые я узнал об этом из письма Г.И. Петрова, учителя, офицера запаса. Он рассказал о подвиге экипажа танка KB при штурме великолукской крепости. Письмо заканчивалось призывом: "Уважаемая редакция, прошу помочь в святом деле!".

Редакция поручила сделать это мне. Отложив другие заботы, я вылетел в Великие Луки. Добрался до гостиницы уже вечером.

Из окна виднелась асфальтированная площадь, обрамленная шпалерами деревьев. За ними и рекой возвышался плоский холм с высвеченным прожекторами тридцатиметровым обелиском - памятником героям, павшим при освобождении древнего русского города от фашистских захватчиков. Холм этот - остатки старой крепости, что еще восемь веков назад охраняла от иноземных орд подступы к Пскову и Новгороду.

Отсюда, из этой крепости, уходили к Александру Невскому на знаменитую битву с псами-рыцарями, на славное историческое сражение на льду Чудского озера великолукские дружины, здесь красноармейцы и горожане упорно сдерживали натиск гитлеровцев в горьком июне 41-го, а спустя два с половиной года советские войска добивали остатки пехотной дивизии Шерера...

Задождило, и это помогло подавить желание немедленно, ночью отправиться к обелиску. Я позвонил домой Петрову. Нет его, в отпуске. Другие, служебные телефоны уже не работали. Пришлось набраться терпения до утра.

В 9.00 я уже был в городском архиве. Директор Константин Иванович Карпов выложил на стол три папки с письмами, фото и машинописными копиями, официальными справками и рукописными свидетельствами, документами. Были там и схемы на кальке, и почтовые открытки, и маленькие снимки - отпечатки с архивных кинокадров, акты со штампами, записи на блокнотных листках.

Директор не торопил меня, не подсказывал выводы, кратко отвечал на вопросы. Сам он уже год собирал эти свидетельства. В Великих Луках он был человеком новым, но не раз слышал легенду о танкистах, а тут случайно попались в архивном деле исполкома две пожелтевшие от времени странички. С них-то и началось, хотя такой поиск по служебным обязанностям и не вменяется директору городского архива.

"ОБЛИСПОЛКОМУ гор. ВЕЛИКИЕ ЛУКИ

Прилагая копию извещения о смерти своего брата, обращаюсь к Вам за содействием по извлечению затонувшего в озере танка и установлению могильного памятника экипажу в крепости гор. Великие Луки.

18 июня 1946 г. ПРИЯТКИН С.Ф."

Другая страничка - служебная записка председателя исполкома горсовета:

"Тов. Мамаев!

Прошу сообщить, что сделано по моему поручению по обследованию озера, расположенного на территории крепости, для нахождения танка".

- И что было сделано? - спросил я Карпова.

Он мог и не знать, а сегодня вообще имел право не приходить на работу: температура, горло, больничный лист.

- Пройдемте в крепость, - предложил Карпов.- По пути и поговорим.

Этого мне больше всего хотелось. Но я все же попытался отговорить Константина Ивановича. Болен ведь.

- Да ничего. Идемте. В другой раз не выбраться - дел по горло.

Мы прошли по улице Лизы Чайкиной и вскоре оказались у памятника Александру Матросову. Прах Героя захоронен под серым мрамором. Бронзовый солдат устремлен вперед, к плоскому холму с крутым земляным валом. К древней крепости, остаткам ее, возвышающимся над зеленой долиной Ловати.

- Отсюда они и наступали, - тихо произнес Карпов. - Вон, по той дороге шли.

От набережной через городской парк вилась наверх блестящая от дождя серая лента.

- Во времена Петра Первого там пролегал широкий крепостной вал. Зимой сорок третьего солдаты прозвали это место "Долиной смерти". Западную и восточную части города наши заняли в новогоднюю ночь.

"БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ № 2 ШТАРМ{1} 3 УДАРНОЙ 21.00 11.43

1. В ходе ожесточенных боев за Великие Луки войска 3 ударной армии 1.1.43 овладели городом.

Остатки гарнизона противника в крепости и привокзальной части окружены и уничтожаются нашими войсками.

Трофеи подсчитываются.

На подступах к городу разгромлены 83, 291 пд, 3 горн. егер. див., 20 мд, 8 и 20 тд и до восьми егерских и охранных батальонов. Нанесен большой урон частям 5 горно-егер. дивизии, 6 авианаземной дивизии и корпусу "Дания".

ГАЛИЦКИЙ ЮДИНЦЕВ ЛИТВИНОВ".

- А за крепость и вокзал, - после молчания закончил Карпов, - бои продолжались еще долго. Добивала врага в городе 357-я стрелковая дивизия. Она и обороняла его с запада и юго-запада. Главные силы армии продвигались вместе с фронтом дальше, вперед.

Позже один из участников битвы танкист Д.П. Есипов признался мне в письме: "Я повидал много на войне, но бои за Великие Луки особенно остались в памяти. По масштабам они были небольшие, но ожесточенность - не уступала боям за Сталинград".

Великолукскую операцию действительно называют "маленьким Сталинградом", но мне самому трудно сравнивать: я воевал в Сталинграде, а на Западном фронте мы шли через Вязьму, Смоленск, Витебск.

Гитлеровцы двенадцать месяцев готовили Великие Луки к долговременной обороне. 3-я ударная армия сокрушила ее за тридцать один день. Немецкий командующий успел выбраться самолетом. Вместо сбежавшего Шерера начальником гарнизона стал подполковник фон Засс. Он поддерживал связь прямо со ставкой. Фюрер лично шесть раз отдал приказ держаться до последнего солдата, обещал помощь. Немецкие свежие пехотные, мотомеханизированные и бронетанковые соединения пытались пробиться через наши позиции. Временами над городом одновременно кружило до трехсот боевых самолетов.

Военно-транспортная авиация сбрасывала осажденным консервы, мины, кресты всех степеней. Каждому солдату посулили офицерский чин и отпуск. Большинству не было известно, что остатки еще недавно мощного гарнизона в стальном кольце. Кто знал или догадывался - молчал. Благоразумие расценивалось как малодушие и предательство: расстрел на месте.

Все гуманные предложения советского командования о капитуляции фон Засс отвергал. Специальный самолет доставил ему железный крест и полковничьи погоны. Вдобавок Гитлер обещал переименовать Великие Луки в Гроссфонзассбург, город фон Засса... И новоиспеченный оберст щедро расплачивался чужой кровью за будущие личные блага и почести.

Бои за железнодорожный узел и крепость шли еще шестнадцать ночей и пятнадцать дней.

Крепость блокировал 1188-й полк 357-й стрелковой дивизии. Для штурма полку придали два тяжелых танка КВ.

Мы сошли по каменной лестнице, пересекли молодой послевоенный парк и поднялись в крепость. Опять зачастил дождь. Цепляясь за звезду обелиска, низко нависали свинцовые облака.

С гребня крепостного вала просматривался весь город, круговая панорама его. Крутая излучина реки, остров Дятлина, Воробецкие высоты, площадь Ленина...

- Похоже, что распогодится, - заметил Карпов. - Погода у нас часто меняется.

И в самом деле. Поднялся ветер, отогнал серую тучу к горизонту. Над головой засинело небо с белыми облаками.

В январе сорок третьего морозы перемежались оттепелью, свирепые метели - мокрым снегопадом. А вокруг крепости все было черным. От гари, от взрывной копоти, от воронок.

"БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ № 6/6

ШТАДИВ 357 БЕЗЫМ. ВЫС. 2 км

Зап. ВЕЛИКИЕ ЛУКИ 4.1.43 23.00 КАРТА 50.000

1. В период с 1 по 4.1.43 1188 сп блокирует противника в "КРЕПОСТИ" г. Великие Луки. За этот период было девять попыток штурма как днем, так и ночью, при этом все они успеха не имели. В связи с тем, что в штурме участвовали каждый раз не более 70 стрелков, т. е. весь личный состав пехоты 1188 сп, следует считать эти попытки как РАЗВЕДКУ БОЕМ.

В результате 4-дневной блокады выявлен характер оборонительных сооружений противника и его группировки...

4. "КРЕПОСТЬ" представляет собою старинную городскую крепость площадью 150x300 м. Естественная приподнятость в изгибе реки обнесена крепостным валом, земляным, с двойной крутизной в 50-60°. Высота вала около 16 м, толщина у подошвы 20-25 м. Скаты вала обледенены и без дополнительных приспособлений не допускают движения на вершину вала. Подступы находятся под фланговым огнем пулеметов из углов "КРЕПОСТИ". На валу вырыты траншеи и построены ДЗОТы. На внутренней стороне вала - контрэскарпы{2} и проволочные заграждения, находящиеся под фланговым огнем и огнем из подвалов. Внутри "КРЕПОСТИ" имеется тюрьма, обнесенная кирпичной стеной, и подвалы, используемые как ДОТы. Такие же подвалы имеются и под двумя казармами. Снаружи с окрестных зданий внутренняя часть "КРЕПОСТИ" не просматривается..."

Это надо запомнить: "снаружи внутренняя часть крепости не просматривается". Сейчас - всё как на ладони. С вала крепостная площадь похожа на осенний безлюдный стадион. Никаких строений, кроме дощатого сарайчика у озера. Горка щебня от церковного фундамента. На месте, где была тюрьма, - футбольные ворота... А город отсюда хорошо, очень хорошо просматривается. И просматривался.

"...Наличие у противника опорного пункта в "КРЕПОСТИ" нарушает всю систему обороны города, так как огнем из "КРЕПОСТИ" простреливается половина площади города во всех направлениях".

Мы сошли с вала и приблизились к озеру. К самому берегу не подступиться: низкие берега залиты, как в половодье.

- Вон там! - Карпов показал рукой на середину озера.

Не верилось, что в такую серенькую лужу может погрузиться с башней тяжелый танк. Тем более что в боевом донесении штаба дивизии написано:

"В 15.00 после расчистки артиллерией северных ворот, с 39 квартала через проход в "КРЕПОСТЬ" ворвался танк и непосредственно за проходом взорвался и сгорел".

- Это ошибка, - твердо опроверг старый документ Карпов, - Штурмовая группа, которая двигалась за танком, была отсечена пулеметами и отошла. Никто тогда и не мог видеть, что произошло внутри крепости. Это вам всякий подтвердит.

- Кто? - осторожно спросил я.

- Слободян, Дивин Дмитрий Ильич. Дивин живет в Гродно, а тогда служил в том самом батальоне, штурмовал крепость. Слободян командовал вторым танком КВ. Их же два придали полку, даже батальону, можно сказать: людей в полку было мало...

Кроме подробных выписок из документов и писем, собранных директором архива, я увез домой несколько адресов. В дополнительной командировке на Украину и в Белоруссию не отказали, но потребовали заранее связаться с людьми, не зря чтоб проездить. Мало ли что: подполковник Слободян, весь израненный на войне, еще в 1947 году уволен из армии по состоянию здоровья.

В Гродно удалось дозвониться. В село Андрушевка, Житомирской области, отправил телеграмму.

День жду, два, семь. Неужели опоздал? Наконец скупое, как радиоотзыв в атаке: "Жду приезда. Слободян".

И не так далеко, кажется, но пересадки - будь они неладны! Ленинград - Киев - Житомир, а из Житомира уже на попутке. ТУ, АН, ГАЗ-АА. Старенькая, еще довоенная "полуторка". Будто не в мирное украинское село едешь, а к линии фронта...

И от Слободяна до Дивина добираться не легче: Житомир - Киев - Минск - Гродно.

Двое суток летел.

- Очень советую повидать Кострецова, - заинтересованно наставлял меня Дивин.

Школьный учитель Василий Семенович Кострецов живет в Москве. Туда все равно надо, в военный архив.

ИЗ БОЕВОГО ДОНЕСЕНИЯ ШТАБА 357-й СТРЕЛКОВОЙ ДИВИЗИИ

"По данным военнопленного, гарнизон "КРЕПОСТЬ" - до 500 солдат и офицеров противника.

С наступлением темноты штурм "КРЕПОСТИ" возобновился, но ни одной штурмовой группе ворваться в "КРЕПОСТЬ" не удалось.

Прибывшие два танка KB принимали участие в штурме..."

(Тогда их было еще два, Слободяна и Шеметова.)

"Потери: убито - 20 чел., ранено 50 человек.

Прошу ускорить высылку пополнения для дивизии".

(Резервы отдали на расширение прорыва западнее города.)

##### * * *

- Приказано брать наличными силами, - сразу объявил Кострецов танкистам.

По жестокому фронтовому счету времени, они воевали вместе давно, третью неделю - старший лейтенант Слободян, младший лейтенант Шеметов и командир батальона капитан Кострецов.

Они лежали на черном снегу и смотрели на крепость. Снизу казалось, что в ночное небо вонзилась острием обледенелая пирамида и видна только нижняя часть ее. Обойти крепость на безопасном расстоянии и разглядеть, какая она на самом деле, - возможности не было: не было безопасного расстояния. Пулеметы крепости простреливали город во всех направлениях.

Кострецов вполголоса наставлял танкистов:

- Как ворветесь, держитесь противоположной стороны, где тюрьма и церковь. Это у немцев главные опорные пункты. В первую очередь блокируйте! Артиллеристы пролом в воротах сделают, вам только расчистить, ну и баррикаду сдвинуть. Ворота, как тоннель, через весь земляной вал. Он коркой льда покрыт. Поливают гады. Где они воду достают - черт их знает!

Кострецов не знал, что в крепости есть озеро, небольшое, но глубокое. Оно почти вплотную подходит к валу, а внутри вала по всему периметру тянется тоннель, который связывает в единую систему доты, капониры, бронеколпаки, траншеи, окопы на гребне. В тот час Кострецов не знал ни об озере, ни о тоннеле, как не знал, что в последней, решающей схватке его тяжело ранят в рукопашной и командование батальоном примет старший лейтенант Дивин.

- Колючую проволоку прилаживаем к валенкам, а все равно скользко! Только и спасение - воронки от снарядов и мин. Да еще от термитно-фосфорных гранат. У немца их навалом, не жалеет. Полушубки, сапоги - все насквозь прожигают треклятые! Зато где упадет такая штуковина, лед выплавляется до грунта, упор потом хороший. Кстати, учтите: у них и ампулы с зажигательной смесью есть!

- Знаю, - кивнул Слободян. - Мне генерал советовал задраить люки с асбеститовыми прокладками.

- Но моторные щели, или как их там - жалюзи, не законопатишь! Впрочем, я в вашей технике не очень... Так вот, начало штурма в пятнадцать ноль-ноль. Химики дыму напустят - как ночью будет.

- Твое любимое времечко, - скупо улыбнулся Шеметов.

Он и Слободян с батальоном Кострецова штурмовали школу, бились за центр города. Комбат отдавал предпочтение ночному бою.

- А что? Ночью меня ни бог, ни черт не берет! Раненный дважды, и оба раза днем. Вот тебя, Павел, когда ранили?

- Утром, - сказал Шеметов.

- Утром! А тебя, Иван?

- И днем, и ночью,- неохотно отозвался Слободян.- Генерал мне раз десять повторил: "В осиное гнездо пойдете".

- Надо, - значит, пойдем, - спокойно произнес Шеметов. - Сигналы - ракетами?

- О сигнализации договоримся, время еще есть, - отмахнулся Кострецов. - Гареев, замполит мой, придет к вам. Да вы его Знаете!

- Знаем, конечно, - подтвердил Слободян и близко к глазам поднес часы со светящимся циферблатом.

- Сколько? - поинтересовался Кострецов. - Ого! Рассвет скоро, надо выбираться из этой "Долины смерти".

Сверху дробно ударил крупнокалиберный пулемет. Над головами пронеслась огненная трасса.

- Из северного выступа, - определил Кострецов. - Вал там самый крутой, но зато и мертвая зона большая. Оттуда и будем наступать.

Могучие пятидесятитонные машины тараном расширили брешь в воротах и, ведя огонь из пулеметов и пушек, ворвались в крепость.

Свинцовый ливень с флангов сразу отсек пехоту, и танки остались одни. Кострецов предупреждал: "Если заляжем, посмотрите, как там, и - назад". Посмотреть означало выяснить огневую систему врага внутри крепости.

В поле зрения триплексов и перископов качались серые стены тюрьмы, приземистая старинная церковь; в откосах вала зияли черные дыры капониров. Густые облака дыма заволокли гребень вала. Оттуда, сверху откуда-то, и справа били немецкие орудия. По броне барабанили пули. От косых попаданий снарядов высекались снопы багровых искр. Один снаряд врезался в башню головного танка; изнутри откололись мелкие кусочки брони.

Шестнадцать таких "окалок" и поныне сидят в теле подполковника запаса Ивана Трофимовича Слободяна. Тогда он не думал о них.

Машина стояла на разрушенной баррикаде с перекосом, обнажив слабо защищенное днище. Слободян принял решение перевалить баррикаду и пройти дальше вперед, но в ведущий каток ударил снаряд, гусеница провисла и танк самопроизвольно сполз назад. Слободян по рации сообщил Шеметову о случившемся, велел отходить, а заодно и отбуксировать поврежденную машину.

...Кострецов пришел на исходную позицию с начальником штаба старшим лейтенантом Дивиным. Оба хмурые, озабоченные.

- Разведку боем сделали, - сказал Кострецов. - Через три часа опять на штурм. Или опять на разведку боем - называй как хочешь.

Слободян забеспокоился:

- Мою машину починить не успеем...

- Откладывать не могу, - отрубил Кострецов и повернулся к Шеметову. - Придется тебе в одиночку, Павел.

Это была просьба, а не приказ. Командир батальона понимал, что значит идти тяжелому танку одному, без пехоты, в огневой мешок крепости.

- Хорошо. Не подведите только.

- Не подведите! - вспыхнул Кострецов. - Головы поднять не дают! Сами видели! А в батальоне людей - раз, два и обчелся.

Шеметов слушал с таким спокойствием, что комбат скоро утих.

- Дивин, повтори приказ командира дивизии, - устало закончил он.

- "К исходу третьего первого сорок третьего крепость должна быть взята. Доносить о ходе боя каждый час", - наизусть прочел Дивин.

- Буду ждать в крепости, - просто сказал Шеметов, словно речь шла об обычном свидании.

- Жди.

Экипаж подбитого танка менял траки, ставил новый каток, а командир, старший лейтенант Слободян, ходил следом за Шеметовым.

- До ворот не стреляй. Экономь боеприпасы, там пригодятся. В осиное гнездо идешь. Я с места огнем поддержу. До ворот. Дальше отсюда ничего не видно... И связь, связь держи. Все время на приеме буду сидеть. Слышишь?

- Хорошо.

- Проклятый каток!...

- Не последний бой, Ваня.

Подошел старшина Гуков.

- Письмишко бы отправить, - попросил Слободяна. - И лейтенанта Ребрикова, вот.

Шеметов улыбнулся:

- Опять, наверное, страниц тридцать накатал?

Все в экипаже знали, что Гуков не силен на письма.

"ГРУЗ. ССР ИСПОЛКОМ

УЛЬЯНОВСКОГО СЕЛЬСКОГО СОВЕТА ДЕПУТАТОВ

ТРУДЯЩИХСЯ ЛАГОДЕХСКОГО РАЙОНА

Сообщаем: Гуков Семен Алексеевич проживал в селе Ново-Ульяновка. В колхоз вступил при первой организации колхоза. Сначала работал рядовым, в дальнейшем трактористом. В 1941 году с первых дней войны мобилизован в ряды Красной Армии,.

Жена Гукова проживает в селе, колхозница, сейчас не работает ввиду болезни, председатель товарищеского суда.

Сын Гуков Александр Семенович работает в г. Рустави на Металлургическом заводе. Дочь Евгения закончила институт в Тбилиси".

Гуков отмолчался, но Шеметов не отступал:

- А все-таки, Семен, сколько накатал?

- Мне еще клин протереть надо, - проворчал Гуков и забрался в танк. Все, что нужно, главное старшина вместил в три строчки.

"Маня, я жив, пишу письмо в танке. Сынок Шура и Женя, слушайте маму. Ждите второго письма".

Вдова солдата Мария Ивановна Гукова тридцать три года читала последнее письмо мужа по памяти. Каждый день. Все три строчки.

В предвечернее небо взметнулась ракета. Белый танк с цифрой "33" на башне рывком стронулся с места, тяжело покачиваясь, спустился на исковерканное шоссе и помчался в гору к крепостным воротам.

У самых ворот он приостановился, выбросил из длинного ствола рваное пламя и ринулся под каменную арку.

- "Петя"! Я - "Коля"! Как у тебя?

- "Пошел!" - услышал Слободян, и связь оборвалась.

- "Петя"! "Петя"! Чего молчишь?

- Антенну, видимо, сшибли, - предположил радист.

Слободян сразу позабыл кодированные позывные.

- Паша! Чего молчишь? Паша! - все кричал и кричал он, и кругляки ларингофона вжимались в горло...

Крепость взяли тринадцать суток спустя.

"КОМАНДУЮЩЕМУ 3-й УДАРНОЙ АРМИИ БОЕВОЕ ДОНЕСЕНИЕ № 6/20 ШТАДИВ 357 БЕЗЫМ. ПОСЕЛОК 500 м ЮГО-ВОСТ. свх БОГДАНОВСКИИ 16.1.43 23.00

1. В результате ночного штурма в 7.00 16.1.43 1188 сп овладел "КРЕПОСТЬЮ" г. Великие Луки. Взято в плен 152 солдата и два офицера противника, из них ранено 101. Всего за время штурма уничтожено 336 солдат и офицеров противника.

Захвачены трофеи: тягачей - 7 шт., машин грузовых - 2 шт., машин грузовых подбитых - 5, машин легковых подбитых - 5, пушек зенитных исправных - 1, то же разбитых - 3 шт. Винтовок, пулеметов, минометов...

"КРЕПОСТЬ" приводится в порядок. Организована ее оборона...

4. Решил: 1188 сп ввести в "КРЕПОСТЬ" и составить ее гарнизон.

Командир дивизии полковник КРОНИК Начальник штаба майор ТУР".

Начальником гарнизона крепости стал Дивин. Командира полка отправили в госпиталь вместе с комбатом Кострецовым. В этот раз его ранили ночью.

##### * * *

Обгорелые развалины тюрьмы и казарм, церковь с обрушенным куполом. Беспорядочное нагромождение техники, покореженной, раздавленной, расстрелянной в упор.

Озеро в полыньях, пробитых бомбами и снарядами. Над черным льдом белый пар.

Танка KB не было.

Дивин пожимал плечами:

- Не в землю же они его зарыли!

Слободян с непокрытой головой, черный шлем - в руке, потерянно бродил по крепости, толкаясь в толпе победителей и побежденных. Раненых и больных военнопленных грузили на машины и санитарные повозки. Здоровые, пережив момент наивысшего животного страха, уже фамильярно картавили: "Хитлер капут!" - и выпрашивали курево. И те, кому посчастливилось пересечь "Долину смерти" или вскарабкаться на ледяную стену крепости, охотно угощали табаком сейчас подобострастных и жалких немецких солдат. Тех самых, что еще час назад стреляли в них, забрасывали термитными гранатами, старались убить.

На перегретых германских пулеметах еще таяли снежинки, а пулеметчики, закатывая глаза, уже нахваливали крепкую русскую махорку и папиросы "Звездочка".

Слободяна толкали со всех сторон свои и чужие, и он, выбираясь из людской гущи, оказался в дальнем конце крепости, у озера.

Наметанный глаз сразу увидел припорошенные отпечатки траков и коряво смерзшееся крошево льда. Через свежий снег, как сквозь бинты, проступала йодными потеками дизелька, дизельное масло...

Он бросился назад, к своей машине, за экипажем.

Притащили к озеру противотанковые трофейные мины и подорвали одну на льду.

На темной воде радужно плавала нефтяная пленка.

Вокруг молча стояли люди. Наши.

- Достаньте их... Похороните, - попросил Дивина Слободян и натянул шлем. Надо было догонять свой полк, 13-й гвардейский отдельный тяжелый танковый полк. В списках безвозвратных потерь его уже значилось пятеро - экипаж танка № 33.

Командир дивизии выделил Дивину саперов. Танк нащупали металлическими стержнями на середине озера. Вытащить не удалось, торопились дальше - вперед, на запад.

Война была такой долгой, горькой и героической, что одному экипажу затеряться в людской памяти было проще простого. Но рассказ о подвиге в крепости не умер. Народная молва превратила быль в легенду, в балладу о пяти неизвестных танкистах.

Великолукский учитель, офицер запаса Петров опять написал в газету, напомнил о святом деле.

"Уважаемый тов. Петров!

Мы не забыли про Ваше письмо, в котором Вы пишете о подвиге советских танкистов при освобождении г. Великие Луки. Редакция поручила эту тему ленинградскому писателю. Он собрал необходимый материал, для чего побывал в ряде городов: в Великих Луках, Москве, Гродно и других. На это, естественно, потребовалось время. Предстоит еще работа, новые поиски. И нужны подтверждающие документы.

С приветом

Редактор по военному отделу".

Я знал почти все, почти, но очерк не получился. Я не забросил его, отложил. И надолго. Ушел в плавание, в Австралию. Оттуда мы повезли шерсть в Европу: Голландия, ФРГ...

Когда мы обогнули земной шар и на штурманском столе появился очередной лист карты с надписью: "СЕВЕРНОЕ МОРЕ. ПОБЕРЕЖЬЕ ГЕРМАНИИ, ПОДХОДЫ К ЭЛЬБЕ И ВЕЗЕРУ", я сначала прочел не "подходы", а - подступы. Мысленно, затем и вслух. Третий помощник капитана поправил меня: "Не подступы, а подходы". Вежливо и назидательно, будто я назвал подволок по-сухопутному - потолок.

Мы подходили к Бремерхафену. Было тихо и спокойно. Низкая облачность придавила серо-зеленое море, и оно смиренно расступалось под форштевнем. Слева и справа по курсу - всюду на песчаных островах и мелях стояли башни из темно-бурого кирпича и будки на сваях. Мы шли по фарватеру Везера под непрерывным прицелом маяков. Наверное, я воспринимал все по-солдатски потому, что в последний раз был в Германии в сорок пятом, а память войны тревожит, срабатывает, как мина замедленного действия...

В город отправились на другой день. На одной из боковых улочек наткнулись на магазин спорттоваров. Продавец, высокий сухопарый мужчина в очках, услышав русскую речь, оживился. А когда в разговоре выяснилось, что мы - ленинградцы, даже обрадовался: "Прекрасный город! Несколько лет там работал, после Великих Лук!"

Он? В Великих Луках?! Кровь горячо прихлынула к шее, лицу, голове. Затем схлынула обратно, переполнила сердце. Я так побледнел, что было заметно и через тропический загар. Мои товарищи подошли ко мне вплотную.

- Я служил в Великих Луках, - добавил в пояснение и как бы оправдываясь немец.

- В восемьдесят третьей пехотной дивизии?

- Да, - вздохнул немец. - Ее перебросили из Франции. В Великих Луках из двадцати тысяч уцелело около сотни. Я сам был тяжело ранен пятнадцатого января и умер бы, если бы не русские. Вылечили, выходили. Потом работал как военнопленный в Ленинграде...

Все встало на свои места. Но 15 января 1943-го немцы оставались в городе только в крепости!

- Старая крепость? На холме, за Ловатью! Вовек не забыть! Все, что довелось пережить тогда...

- Третьего января в крепость ворвался танк. Наш, тяжелый танк, - начал я, и голос оборвался от волнения. - Танк KB...

- Панцер KB! Да-да! Колоссаль! Один, без пехоты! Он там много натворил. Пока не загорелся. Но танкисты не сдались!

- Да, они не сдались. Но как? Как это было?

Слушая его, я вспомнил рассказ Гареева, замполита капитана Кострецова, и разрозненные сведения из писем. И приложение к обращению в Великолукский горсовет брата Прияткина. Все сходилось! Рассказы, письма, документы.

"НКО СССР

ВОИНСКАЯ ЧАСТЬ

ПОЛЕВАЯ ПОЧТА 62956

22 августа 1943 г.

№ 9

Полевая почта 06585

ТОВ. ПРИЯТКИНУ С. Ф.

На Ваше письмо сообщаю, что Ваш брат МИХАИЛ ФЕДОРОВИЧ ПРИЯТКИН погиб в бою с немецкими захватчиками 3 января 1943 г. в гор. Великие Луки. Не желая сдаться немцам, смельчаки и герои экипажа, в котором состоял ПРИЯТКИН М. Ф., направили подожженный танк в озеро, находившееся в крепости, и погибли смертью храбрых. ВЕЧНАЯ ИМ ПАМЯТЬ И СЛАВА!

Начальник штаба Воинской части

полевая почта 62956

Гвардии майор ШВЕЦОВ".

Это ведь документ, не сегодня, тогда еще, на войне написан. Но что за часть - полевая почта № 62956?

"АРХИВ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР '

По имеющимся в Архиве МО сведениям полевая почта № 62956 принадлежала 13-му отдельному гвардейскому тяжелому танковому полку.

В именном списке безвозвратных потерь начальствующего и рядового состава с 19 декабря 1942 г. по 28 января 1943 г. значатся:

1. ШЕМЕТОВ Павел Иванович, гвардии младший лейтенант, командир танкового взвода, 1914 г. рождения, место рождения - Чкаловская обл., Колхозный район, Петракский с/с, погиб 3.1.43, сгорел в танке - крепость г. Великие Луки.

2. РЕБРИКОВ Петр Георгиевич, гв. техник-лейтенант, механик-водитель старший, 1920 г. рождения, место рождения - Рязанская обл., Донибский р-н, д. Масловка, погиб 3.1.43 г., сгорел в танке - крепость г. Великие Луки.

3. ПРИЯТКИН Михаил Федорович, гв. старший сержант, ст. радист-телеграфист, 1919 г. рождения, место рождения - Ивановская обл., Лухский р-н, Худинский с/с, погиб 3.1.43 г., сгорел в танке - крепость г. Великие Луки.

4. ГУКОВ Семен Алексеевич, гв. старшина, к-р орудия, танкист, место рождения - Грузинская ССР, Лагодехский р-н, Н.-Ульяновский с/с, погиб 3.1.43 г., сгорел в танке - крепость г. Великие Луки.

5. КАСАТКИН Андрей Ефимович, гв. ст. сержант, механик-водитель младший танка KB, 1914 г. рождения, место рождения - Алтайский край, Барнаульский р-н, с. Бельмесово, погиб 3.1.43 г., сгорел в танке - крепость г. Великие Луки.

Основание: оп. 247230 с, д. 4

Зам. начальника архива МО СССР по научной работе полковник ФЕДОТОВ".

В архиве есть и "История 13-го гвардейского отдельного тяжелого танкового полка", где рассказано о подвиге. Там нарисован солдатом-художником горящий танк с номером "33" и вписаны стихи Байрона.

Ты кончил жизни путь, герой,

Теперь твоя начнется слава,

И в песнях Родины святой

Жить будет образ величавый.

Извне крепость не просматривалась. Но внутри ведь были очевидцы!

"Впоследствии через раненых пленных мы установили, что, ворвавшись в крепость, танк наделал много шуму, он расстреливал из орудий землянки и окопы немцев, он носился из конца в конец крепости в течение нескольких часов, он ждал, когда наши ворвутся. Танк был подожжен, и экипаж направил горящую машину в озеро.

Бывший командир батальона 1188 сп и временный начальник гарнизона освобожденной крепости г. Великие Луки - ДИВИН".

"Тогда я был заместителем командира по политчасти 2-го батальона 1188 сп 357 сд.

16 января мы овладели крепостью. В подвале церкви находились раненые, среди которых были знакомые нам три немца.

(Из числа захваченных в плен в декабре 1942 г. - И. М.)

Мы посылали их с пакетом ультиматума в канун третьего штурма. Вот эти немецкие солдаты рассказали нам, что немцам удалось поджечь танк. Об этом мы с Дивиным доложили Кронику и начальнику политотдела дивизии полковнику Белову.

С приветом к Вам - капитан, ныне председатель колхоза ГАРЕЕВ.

Татарская АССР".

##### * * *

Танк возник неожиданно. Грозный, могучий, в облаке кирпичной пыли и щебня. Бело-розовый, как привидение, как Panzerteufel, бронированный дьявол. Как божья кара.

Все забились в подземелья. Пушка у тюремной стены не успела выстрелить, танк со скрежетом вдавил ее в землю. И ринулся вглубь крепости. Он расстреливал пулеметные гнезда, таранил машины, разрушал капониры, уничтожал зенитки, утюжил ходы сообщений, валил колья с проволокой.

Он носился вокруг тюремной стены и церкви, вдоль вала, откуда должны были прийти пехотинцы Кострецова. Он ждал их.

Танк непрерывно маневрировал, действовал огнем, гусеницами, тараном, парализуя главные опорные пункты внутренней обороны крепости. Бил и отбивался.

Его пытались подорвать, зажечь, остановить. Танк сметал на своем пути все преграды.

"Vernichten!"- кричали офицеры, но уничтожить русский танк не удавалось. Он хозяйничал в крепости, бесстрашный и дерзновенный. Он ждал своих.

А свои, семьдесят бойцов, весь личный состав пехоты 1188-го стрелкового полка, безуспешно пробивались сквозь свинцовый ливень и гранатный град. И срывались, один за другим, по ледяной крутизне к замерзшей Ловати. Мертвые и раненые.

Штурм не удался.

На одинокую русскую машину обрушили все силы, весь огонь. Танкисты еще могли спастись, вырваться из петли: минеры не сразу перекрыли выход из крепости подвижными фугасами.

Экипаж продолжал сражаться. Еще оставались снаряды в гнездах и диски с патронами.

Фашисты наседали. Пришлось отойти на открытое место, куда не добросить гранату, не дошвырнуть ампулу с адской смесью. Танк устремился в западную горловину крепости. В последний момент танкисты увидели впереди по курсу озеро и успели отвернуть вправо, к кирпичной казарме, почти впритык к земляному валу...

Зажигательная ампула угодила в башню. Стекло со звоном разбилось о броню. Жидкий огонь поплыл на корму, к моторному отсеку.

Люди еще могли выбраться. Откинуть люки, выскочить из пламени!

Они бились до последнего снаряда, до последнего патрона в последнем пулеметном диске.

Охваченная пламенем машина круто развернулась и ушла в озеро. Пятеро остались на боевых местах.

Никто не знает и не узнает уже никогда, о чем они думали. И я не посмею сочинять ни предсмертной песни, ни прощальных слов героев. Точно установлено одно: они не сдались. Ни живыми, ни мертвыми.

Народная легенда требовала: искать, найти, отдать последние почести пяти танкистам.

Озеро пытались исследовать одиночки и группы, добровольцы и саперы. В сорок шестом, в начале пятидесятых, в пятьдесят седьмом годах. В июне 1964-го решили использовать пожарные машины.

Тщетно. Авторитетная комиссия - председатель горисполкома, секретари горкома партии и комсомола, военный комиссар, начальник городской пожарной команды - подписала акт: "В результате полной откачки воды в озере, расчистки от ила до минерального грунта и прощупывания до глубины 1,6-2 метра установлено, что танка в озере нет".

Исчез. Или не было? Был, возможно, но в другом месте, в другом городе, не в Великих Луках...

Значит, все, что в официальных бумагах и частных письмах, - ошибка, заблуждение?

Танка в озере нет! И напрасны все розыски. Карпова, других людей. Начальника Никольского отделения связи А. В. Ласыгина, например.

"Ваше письмо было вскрыто для выяснения, так как колхоза в д. Масловка в данное время нет. Я решил уточнить интересующие Вас данные.

Гр-н Ребриков Петр Георгиевич, 1920 г. рождения, действительно проживал в д. Масловка, но потом в 1931 г. уехал с родителями под Москву. Из опроса населения узнал, что сестра Ребрикова проживает от нас в 20 км. Стараюсь связаться с ней, но пока не смог".

Начальник почты мог - куда проще и на законном основании! - отослать письмо с пометкой "адресат выбыл". А. В. Ласыгин отправился в свой выходной день по раскисшей дороге за двадцать километров. И вот:

"Мой дядя, Ребриков Петр, погиб в январе 1943 года. Об этом написал его друг. Танк, попав в окружение, был подожжен, и весь экипаж, решив не сдаваться, направил свой танк в озеро. То же сообщил маме и командир части.

Высылаю единственную фотографию, которая сохранилась.

Ребрикова Людмила".

Постепенно установилась связь почти со всеми родственниками погибших танкистов.

"Ваше письмо глубоко взволновало меня и опять вскрыло тяжелую душевную рану, которую даже время не сумело зарубцевать. Боль не утихает до сих пор, хотя с момента гибели мужа прошло уже столько лет.

Наш дом в Худинске стоит на берегу реки. Мать Михаила Федоровича Прияткина часто, пойдя за водой, возвращалась без ведер.

"Мне все представляется, что в воде вот-вот появится Миша. - И слезно, по-матерински звала: - Сынок, милый! Где ты?"

Он был в озере, был!

"ТЕРПЕЛИВО СОБИРАЙТЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА О ТЕХ, КТО ПОГИБ ЗА ВАС И ЗА СЕБЯ".

Юлиус Фучик

И вот, наконец, заявление Новикова Николая Семеновича:

"В январе 1943 года я прибыл в Великие Луки с головным отделением СПАМ-64 (Сборный пункт аварийных машин). Нам было приказано отыскать танк, прорвавшийся в крепость, и определить возможность его использования.

Танк нашли в озере, извлечение было осуществлено в начале мая 1943 г.

Внутри танка было обнаружено пять погибших, находившихся на своих боевых местах. Один из погибших был в звании лейтенанта. Трупы были похоронены вблизи озера, между дорогой и берегом, в 6-8 м от озера. Танк после профилактики направили в район боевых действий.

При извлечении танка и захоронении погибшего экипажа лично присутствовал.

Запись произвел полковник Савельев В. Г."

Дальше - проще. Идти по следу.

"Я, Макаров А. А., проходил службу в 1188 сп 357 сд. Летом 1943 года, работая по охране лагеря военнопленных в крепости, получил приказ о приведении в порядок могил павших бойцов моего полка на территории крепости. При оформлении могилы стрелкового полка захоронено 5 танкистов".

Вот откуда, не только по легенде, пришло название одной из новых улиц в Великих Луках - улица Пяти танкистов.

"В 1952 году останки воинов из братских могил, находившихся в крепости, были извлечены и захоронены на городском воинском кладбище. Я в то время работала зав. кладбищенским хозяйством.

Петрова Т. Е.".

В древнем русском городе на братском военном кладбище высечены на белокаменной плите полные имена, звания и должности пяти танкистов-героев, экипажа легендарного танка КВ.

Командир танка гвардии младший лейтенант

ШЕМЕТОВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

Старший механик-водитель гвардии техник-лейтенант

РЕБРИКОВ ПЕТР ГЕОРГИЕВИЧ

Старший радиотелеграфист гвардии старший сержант

ПРИЯТКИН МИХАИЛ ФЕДОРОВИЧ

Командир орудия гвардии старшина

ГУКОВ СЕМЕН АЛЕКСЕЕВИЧ

Младший механик-водитель гвардии старший сержант

КАСАТКИН АНДРЕИ ЕФИМОВИЧ

Шофер из Магнитогорска, выпускник московского автотехникума, учитель из Ивановской области, колхозник из Грузии, алтайский тракторист…

Несколько лет назад в Челябинской области проходили дни советской литературы. В Магнитогорске мы выступали по телевидению. Я коротко рассказал о подвиге экипажа магнитогорца Павла Шеметова. Только кончилась передача, только погасли софиты, все еще сидели за столиками в студии, когда по внутренней связи ко мне обратился режиссер: "Звонит Валентина Ивановна, сестра Шеметова!"

На другой день - деловой прием в горкоме партии. Я повторил свой рассказ. В перерыве подошел первый секретарь горкома. Не видел ли я фотографии Шеметова, какой он? Я молча достал из пиджака старую карточку.

- Точно! - заволновавшись, воскликнул секретарь горкома. - Он! Вместе на курсах шоферов учились и потом работали в автоколонне. Здесь, на Магнитке!

Идет, бежит, летит время. Уже не все мои собеседники и адресаты живы. Смерть выкашивает ветеранов. Пророчески сказал поэт: "Мы не от старости умрем, от старых ран умрем". Умирают и от старости: тридцать семь лет минуло с той войны. Лишь те, кто остался на ней, молоды навечно. И - бессмертны. Те, кто погибли за вас и за себя. За себя и за нас.

Благородное, святое, но трудное дело - идти по следам героев. Не всякий поиск венчает успех. Но надо искать. И какое удовлетворение, какое счастье самому вершить эту работу. Волнение поиска, счастье успеха испытали не только взрослые, но и юные следопыты - школьники Великих Лук, ребята из исторического кружка поселка Ягодное, что на Алтае, - все красные следопыты, кто участвовал в раскрытии тайны озера в древнерусской крепости, кто шел по следам легенды о пяти танкистах.

### Феликс Нафтульев. "Быль о давнем походе"

Гулял по платформе, смотрел, как садятся пассажиры с куклами и сачками в ярко раскрашенные вагончики, и думал: не зря обе станции - детская железнодорожная и детская экскурсионно-туристская - расположились рядом, в одном дворе. Наверно, поход, в который меня позвали, будет вроде катания в лилипутском вагоне: весело, недолго, как бы по-настоящему, а в то же время игра.

Улетел собираться, накупил амуниции, взял на службе командировку и снова, уже навьюченный, вернулся во Львов.

Во Львове было жарко. Из уличных репродукторов звенело хрустальное: "Ой, дiвчино, шумить гай, кого любишь, забувай!" Трамвайная остановка именовалась "зупинкой", столовая - "iдальней", гостиница "Днепр" - "готелем "Днiпро".

Презирая транспорт, шагал от зупинки к зупинке в своем необмятом обмундировании - топорик у пояса, палатка на горбу - и очень сам себе нравился.

А позже, к вечеру, на краю села Козево, на стартовой базе, - до чего жилось легко и приятно! Пылал в огороде костер, вокруг него на бревнышках сидели новые друзья и пели, как полагается, "Глобус": "Мы дойдем туда, куда хотели, мы всегда своей добьемся цели". - "Люкс!" - повторяла сидевшая по соседству Марийка. Все у нее было "люкс". Чай вскипел - люкс, комаров нету - люкс, корреспондент из Ленинграда приехал - разве не люкс?

Корреспондент меж тем, обгоняя события, заносил в блокнот вдохновенные строки: "Здравствуйте, зеленые горы Карпаты! Идем по вашим склонам в цепочке. Ремни рюкзаков поскрипывают. Солнце пляшет на незакопченных котелках..."

- Здравствуй, - ответили наутро горы. - Поглядим, откуда ты взялся такой.

Вскоре после того как, построившись в упомянутую цепочку, мы вышли на упомянутый склон, я понял, что пропадаю.

С ума я сошел! Зачем я ввязался в это дело?! Пот залил глаза, рюкзак безо всякого поскрипывания, тихой сапой вгрызся в плечи, - а ведь мы же еще почти по ровному идем, а впереди-то подъем!

Тут, как вы понимаете, совершенно случайно был объявлен срочный привал. И на привале тоже совершенно случайно возник разговор, из которого я уяснил: дыши глубоко, ритмично и медленно; под лямки, чтоб не резало, подложи полотенце; захочется пить - срывай и нюхай придорожную мяту.

В азбуке походных наук это было даже не буквой "а" - палочками и крючочками по косым линейкам.

Предстояло учиться бесчисленному. Упихивать в мешок, без того увесистый, общественные буханки и пакеты с крупой. Шаг за шагом одолевать нескончаемый тягун, уставившись в горизонт настолько близкий, будто идешь по округлости яблока. Семенить по жердям над ущельем, - ни перил, ни настила.

Не могу похвастать, что выучил азбуку на "отлично". В предпоследний день, выйдя после длинного марша на берег Стрыя, не имел сил расшнуровать ботинки и побрел вброд во всем снаряжении, переступая, как робот.

За рекой шумел дремучий лес.

Полчаса продирались через чащу и читали на затесах утешительное: "Расчистка произведена в 1958 году".

Потом и затесы исчезли. Ели, упавшие от старости, толщиной в два обхвата, гнили поперек тропы. Высоченный безъягодный черничник. Водянистая брусника на буграх. И окопы, окопы...

Сто раз могли мы пройти мимо того дерева и не выделить его из остальных, не заметить, что наплывы и рубцы на коре смутно похожи на каракули.

Но мы не прошли мимо, потому что именно к этому дереву шли.

Окружили его - и на ощупь стали разбирать надпись, что вилась винтом по стволу: "Здесь лежит... от руки... шистов..."

Не удивляйтесь, что вдруг завожу речь о другом.

Шеренги мраморных плит. Позолота имен. И факел с Вечным огнем. И, как знамена в чехлах, тополя. Таков он, знаменитый Львовский Холм Славы.

На Холме Славы погребены герои, в июле сорок четвертого освобождавшие Львов. Танкисты, летчики, пехотинцы. Гвардии старшина Александр Марченко, поднявший на ратуше красный флаг. Сын матроса-авроровца, соратник Покрышкина гвардии капитан Александр Клубов. Военный журналист-известинец майор Павел Трошкин.

Прах легендарного разведчика Николая Кузнецова тоже перенесен сюда.

Холм давно уже - наряду с геральдическим львом - стал символом города. Повернешь чуть-чуть купленный в киоске значок - перед тобой лев и башни; качнешь обратно - тополя и Вечный огонь.

Прямоугольный значок похож на кинокадр. Если бы кадр был широкоэкранный, слева от Холма и ближе, на переднем плане, оказалось бы желтое двухэтажное здание. На его фасаде написано: "Народный мемориальный музей "Холм Славы".

Слово "народный" появилось на вывеске в 1970 году. Годом раньше текст выглядел иначе: "...при школе № 64". А до лета 1964 года музейная вывеска вообще отсутствовала. В желтом особняке рядом с Холмом Славы помещалась обыкновенная школа.

Ее ученики еще не знали, что однажды постановят: музею родиться и жить. Экспозиции, запасников, картотеки - ничего не было.

Но уже совершался по предгорьям Карпат наш поход.

Сидели на пригорочке возле хутора Орявчик. Наташа и Таня рассказывали, Фима им помогал.

Наташа. Прошлым летом мы...

Фима. Не мешай! Были на реке Сан, знаете? Тоже в походе. Но не как сейчас, ничего не искали, просто путешествовали.

Таня. И вдруг...

Фима. Не мешай! Вдруг Эдик куда-то провалился. Посмотрели - землянка! Разрушенная! Во!

Наташа. С того и...

Фима. Не мешай! Откуда землянка? Спрашиваем у местных.

Таня. Они говорят: Ковпак.{3}

Фима. Не мешай! Соображаем: какой Ковпак? Ковпак шел южней.

Наташа. Вот поход кончи...

Фима. Не мешай! Поход кончился, мы - за литературу. Сто библиотек перерыли, прочли о Наумове, о "Народной гвардии", о...

Таня. Только...

Фима. Не мешай! О партизанах на Сане - нигде ни строчки. Заколдованные какие-то! И вдруг - ау-ыв-в! (Ему зажимают рот.)

Наташа. Является на занятие кружка Тарнавский, тычет в страницу пальцем: "Ага!"

Таня. А на странице - схема партизанского рейда.

Надежда Максимовна Шепелева-Базько раскатывает по столу рулон карты. Выкладывает подшивки газетных вырезок, мелко исписанные тетради, пачки машинописи, переплетенные в тома.

Все это о рейде. Не о том, знаменитом, воспетом в книгах и кинофильмах. Не о ковпаковском.

Одиннадцать тысяч километров по тылам врага прошло с боями Соединение партизанских отрядов, созданное в августе 1943 года при командовании Воронежского фронта.

В день своего рождения оно состояло из пятидесяти пяти бойцов-десантников, считая и тех одиннадцать, что погибли сразу, при высадке.

Спустя два-три месяца в нем уже было три тысячи человек.

Шли на запад, взрывая по пути нефтепромыслы, пуская поезда под откос. Но главное ждало партизан впереди, за хребтами. Близилось Словацкое антифашистское восстание. Соединение спешило на помощь братьям.

- Куда идете, сынки?

- Цэ военная тайна.

- А вы часом не ковпаки?

- Нехай ковпаки...

Перед штурмом Карпат соединение сжалось, как мощная пружина, - через горы отправились шестьсот лучших. За горами сотни вновь превратились в тысячи. Командовал соединением Михаил Илларионович Шукаев.

- Нас, шукаевцев, в одном Львове пятеро, - говорит Надежда Максимовна. - А сколько в Москве, в Баку, в Чернигове, на Житомирщине! На последнюю встречу собралось больше ста. Переписываемся, перезваниваемся, готовим коллективный сборник воспоминаний, объединяем фотографии, дневники.

Рейд давно рассекречен, но гигантские пласты документов его истории много лет хранились разрозненно, в домашних, личных фондах, и не каждый ветеран. Сознавал, каким богатством владеет. Не хватало внешнего импульса, централизованной организующей силы.

- Мы кружковцам клуба "Поиск" очень благодарны. Они заново нас подружили, разыскали, мы же и не знали, кто где. Дуже приятно, что не забыли нас, - так приятно, что здоровше себя даже чувствуешь. Такие молодцы, такое им от нас спасибо!

А ребята были самые что ни на есть обычные.

Случалось, и озорничали, и задирали друг друга.

Дневальные запасли дров на утро, чтобы было на чем сварить кулеш, а ночные дежурные топливо спалили. В результате завтрак опоздал.

Когда стояли лагерем под Черной Горой, мальчишки спрятались в зарослях и напугали девочек - зашумели, затопали, завизжали, как кабаны. Девочки - в рев, мальчишки - в хохот.

Обыкновенные были ребята, но, уверяю вас, именно от них, вовсе не благонравных, протянулась ниточка из давних лет сюда, на нынешний Холм Славы.

Расспрашиваю о "Поиске" общественного директора музея Н. В. Исаева.

- Поиск? Да, конечно. Поисковая работа ведется колоссальная. Дети устанавливают связь с семьями погибших, уточняют имена и фамилии, выясняют детали боевых биографий. Галина Алексеевна вам об этом расскажет подробней.

Иду к сотруднице музея Галине Кораблиной.

- Поиск... Хотите знать, как ищем экскурсоводов? Скорей, пожалуй, не ищем, а отбираем, от желающих отбою нет. Объявляем конкурсы, устраиваем зачетные экскурсии. У нас дело сложное, вон спросите у Нади с Олей.

Надя Петрищева, Оля Скиданова с горячностью вступают в разговор:

- Еще бы, постоянно поиск! Посетители разные, и к любой группе надо искать подход. Малыши - те сразу бросаются к экспонатам, к винтовкам, саблям, попробуй заставь их слушать. А недавно приезжий дядечка: "Неверно про Кузнецова! Кузнецов погиб на Волыни!" Ему одно, он другое, - не экскурсия, а научный спор.

У меня, к сожалению, тоже так получается: я одно, мне другое. Все наперебой пускаются в рассказы о поиске, у всех он свой, трудный, важный, увлекательный, но мне же особый нужен, "Поиск" с большой буквы, туристский клуб "Поиск", с которым ходил я по Карпатам в добрые старые времена.{4}

Ищу "Поиск". Не мог он пропасть бесследно. Хоть что-то от него должно сохраниться.

- Поезжайте в шестнадцатую школу, - советуют мне. - Или в тридцать четвертую. Или в сорок вторую - там уж поиск так поиск.

Ну, ладно. Два свободных часа у меня имеются. Сажусь в автобус. Выхожу на кольце.

- Где бывшая Каштановая, как на нее пройти?

- На улицу Кантария прямо и направо.

Улица под стать новому своему названию: будто попал в грузинский городок - двухэтажные зданьица, ажурные металлические калитки, за ними тенистые дворы с летней кухней и гаражом в глубине. И конечно, зелень. Много зелени. Не магнолии, правда, не кипарисы.

Впрочем, кипарис на улице Кантария есть. Его посадили семь лет назад кутаисские гости. А помогали им школьники-третьеклассники. В этом году они покинули школу - и оставили нынешним пионерам наказ:

"Равняйтесь в учебе и труде на комдива Кантария... Пополняйте новыми материалами наш музей Кантария. Продолжайте начатое нами создание музея 3-й гвардейской армии, под знаменами которой сражался Кантария... Пусть не знает устали ваш красный поиск!.."

В комнате, куда меня привели, по стенам висят плакаты с большими и малыми стрелами: Львовско-Сандомирская операция, Бродовский котел - этапы победного наступления.

Путь школьных следопытов, графически выраженный, выглядел бы, вероятно, похоже: стрела вырастает из стрелы, словно включаются двигатели многоступенчатой ракеты, словно атакующие части, развивая успех, продвигаются от рубежа к рубежу.

В 1970 году львовская школа № 42 взяла шефство над памятью гвардии полковника Ивана Георгиевича Кантария, похороненного на Холме Славы.

Итак, вначале - лично и персонально Кантария. Отважный командир, герой Керчи, защитник Марухского перевала, один из освободителей Львовщины.

"Один из..." - слышите? Труба запела "общий сбор". Рядом с Кантария встают соратники. Воины 253-й дивизии, которой он командовал, и 197-й, и 389-й, - а где дивизии, там и армия, 3-я гвардейская, чья история полна героизма.

И вот уже тянутся поисковые стрелы к берегам Вислы, через Глогау и Губен к Берлину и Праге. Десятки ветеранов шлют в школу свои воспоминания и реликвии. Фронт ширится, операция развертывается. Полковник Кантария ведет вперед следопытов, как когда-то вел бойцов.

- Штабу он предпочитал передовую. Стремился быть с солдатами, носил кирзовые сапоги, чтобы даже по внешности меньше от них отличаться. Его называли в ротах "наш боевой комдив", красиво, да?

Лариса Алексеевна Масловская, завуч школы, идет с указкой вдоль витрин и стендов. Сыплет фамилиями, датами, номерами частей. Цитирует документы. И сокрушается: "Поздно приехали, ребята на каникулах, они лучше бы рассказали".

А я, представьте, не очень об этом жалею.

Будь здесь ребята, их старший друг наверняка держался бы в сторонке, в тени. А сейчас вижу его - энтузиаста - в истинном блеске. И пусть, говоря о следопытских делах, Лариса Алексеевна без конца твердит: "Они сами, сами!"- знаю, бездна усилий за этим "сами" кроется.

Это лишь в плохих повестях на пионерскую тему дети до всего доходят своим умом. А спросить нам себя: с чего наша самостоятельность начинается?

Со взрослых. С родителей, с вожатых, с учителей.

Снова вспоминается наш давний поход.

Руководителя "Поиска" звали Львом. Так, без отчества, тем более что ему в ту пору было столько лет, сколько мне теперь, он и войдет в рассказ.

Лев был похож на Паганеля. Ростом пониже и вместо подзорной трубы полевой бинокль на ремешке, но в остальном - вылитый Паганель: круглые очки, легкая походка, сухощавость, пытливость - и рассеянность? Нет уж, чем-чем, а знаменитым паганельским недостатком Лев из Львова не страдал.

В январе он думал об августе. Зимними вечерами рисовал на картах кружочки, соединял их пунктирчиками, рылся в книгах, отправлял надписанные жутким почерком конверты и заносил в дневник: "Счастливый день! Пришли письма от Шукаева, от Щадея, от Перепечи, - ура!!".

Письма сами по себе - уже великая вещь. Их можно прочесть вслух на занятии кружка, подшить в папку, перечислить в отчете. На их основе можно даже провести исследование. Создать ученый труд.

Однако вообразите того, подлинного Паганеля, в уютной парижской квартирке, в халате и колпаке, неторопливо пишущего: "Патагония, Талькаву. Спасибо за информацию о кондорах. Австралия, Айртону. Прошу уточнить сведения об эвкалиптах. "Дункан", Гленарвану. Как с розысками Гранта? Телеграфируйте. Мысленно с вами..."

Не желали они, не могли быть "мысленно" - ни тот Паганель, ни этот! И на блокнотном листке вырастал столбик имен: участники летнего рейда.

"Марийка - санитар".

Действительно, кому и быть санитаром, как не тихой, ясноглазой Марийке.

"Богдан - завхоз". "Коля и Таня - фотографы". "Замыкающий - ?"

Перо останавливалось. Выбрать замыкающего трудней, чем головного. Вести цепочку способен любой сильный и опытный, а с замыкающим - иначе. Замыкающий в известной степени - комиссар.

Тут надо рассказать о нашем восхождении на Пикуй.

Пикуй - гора с каменным столбом на вершине. Высоты небольшой, около тысячи метров. Наверх ведут две дороги - пологая, по хребту, и в лоб.

Разведчики - группа в шесть человек - должны были подняться первыми и подготовить лагерь. Прочие - с грузом - нагонят группу наутро.

Девочка Майка, шустрая, похожая на мальчишку, просилась идти с авангардом. Ее отговаривали: устанешь, полезем для скорости напрямик. Но Майка взмолилась, напомнила о своем кое-каком альпинистском опыте, и Лев согласился. Более того, он назначил Майку головной, видимо, для того, чтобы она утерла заносчивым хлопцам нос.

Первые полчаса подъема Майке казалось, что так и случится. У нее и верно был опыт. Но она слишком на него понадеялась, слишком уверовала в то, что Карпаты не Кавказ, и не рассчитала сил. Вдруг она почувствовала, что рюкзак тянет, а кеды скользят. Просить передышки она не решалась, это значило бы, что ее взяли с собой напрасно. Она карабкалась по камушкам в совершенном отчаянии.

Тогда произошло неожиданное.

Бука, замыкающий, заохал и замедлил шаг. Неутомимый разведчик, железный Бука повел себя, странно сказать, как раскисший новичок. Поминутно он останавливался. Пил воду, что являлось элементарным безрассудством. У него развязался шнурок на ботинке. У него отцепился от рюкзака котелок.

Теперь уже не Майка, а он диктовал темп движения, - мы тащились по-черепашьи, поджидая его, протягивая ему руку, буквально втягивая его на очередной уступ.

Майка удивлялась и втайне торжествовала: все-таки она оказалась далеко не слабей других.

Последние, самые крутые и трудные, метры она и не заметила, как взяла, - до того много хлопот было с Букой.

И вот мы стояли на вершине. Майка - победившая, гордая - спросила: "Ну как?" Бука виновато пожал плечами. И усмехнулся чему-то, о чем знал он один.

Такое вышло загадочное происшествие.

Что касается Паганеля-Льва, то он на марше предпочитал идти сбоку тропы, там, где можно, никому не мешая, поспешить в голову колонны или, наоборот, пропустить колонну мимо себя.

Он умудрялся возникать сразу всюду, - и везде его окружала свита, летучий отряд ординарцев-разведчиков.

К разведчикам Лев был жесток. Не давал им роздыху. Лишал привалов, забрасывая десантом вперед: где полонина? Где река? Где село?

В селах Лев развивал бурную деятельность. Бежал к начальству, созывал людей на сход. Из мешка извлекался складень-гармошка - передвижной выставочный стенд "Поиска". Таня или Наташа, а чаще разговорчивый Фима, брали веточку-указку:

- Соединение Шукаева шло как раз по вашим местам. Может быть, вспомните, когда здесь проходили партизаны, где останавливались, долго ли стояли?

Лев слушал, не вмешиваясь.

Он любил, чтобы все вокруг совершалось как бы само собой. Идя в цепочке, мы каждые четверть часа передавали друг другу тяжелые ведра с провиантом. Снимаясь с ночевки, засыпали землей костер и закапывали пустые консервные жестянки. Выстраивались и кричали хором: "Спасибо этому дому, пойдем к другому!" Откуда повелось? Традиция? Традиции с неба не валятся... Керiвник {5}делал вид, будто он тут совершенно ни при чем.

Рядом с ним всегда была керiвничка, учительница Тамара, его жена.

Ни раньше, ни потом не встречал я семьи, в которой главные жизненные интересы настолько были бы общими.

Ядром коллектива "Поиска" становились ребята из воспитательского класса Тамары. В дневнике клуба чередовались почерки: то - как курица лапой - Лев, то - каллиграфически - Тамара. Словно единая повесть, набранная двумя шрифтами.

"Львы, - говорили о них. - Что скажут Львы? Давно не писали Львам. Во Львов бы ко Львам закатиться".

И закатывались. Их жилье на улице Тургенева служило харчевней, постоялым двором, перевалочной станцией. Там, в комнатке-кухоньке, на раскладушке, ночевал когда-то и я...

Вернемся к полковнику Кантария, боевым его друзьям и учащимся сорок второй львовской школы.

Есть у следопытской работы парадная, праздничная сторона. Гремят барабаны, развеваются флаги. Шефы и подшефные обмениваются делегациями. Встречи, речи, подарки - сплошной восторг.

Хороший праздник организовать нелегко, искренне уважаю людей, умеющих это делать. Особенно когда вижу, что и они понимают: происходящее в буднях гораздо важней.

В буднях происходит то, что по полочкам официальных отчетов не разложишь и громкими названиями не снабдишь.

Например, отношения между школой и родственниками Кантария, братом его, семьей его сына, - как их определить, в какую графу занести? Почин "Забота"? Мероприятие "Дружба"?

Скажите краснощекому первокласснику, что он - участник многолетней акции "Преемственность". Первоклассник захлопает глазами: он и слов таких еще не выучил. Просто он знает, что старшие занимаются делом, которое продолжать - ему. Значит, уже теперь нужно готовиться. Нужно стараться.

И стараются.

Поразительно, как они умудряются везде поспевать. Ведут поиск, изучают грузинский язык, пишут стихи, складывают песни, побеждают на смотрах пожарников и конкурсах санпостов.

Учатся, разумеется. Сдают сочинения, решают задачи у доски. А настает пора - и празднуют.

В начале мая улица имени полковника Кантария - она получила новое имя по ходатайству школы и ветеранов - отмечает свой День. Съезжаются седовласые гости. 3-я гвардейская вспоминает минувшие битвы. Гремят барабаны, развеваются флаги. Звучит хоровое: "Мы сыны Кантария, дочери Кантария, мы друзья Кантария, будем, как Кантария!.."

В другой школе, в тридцать четвертой, сберегают бессмертие павших при освобождении Львова воинов-москвичей. В семьдесят первой чтут подвиг командира самоходно-артиллерийской бригады гвардии подполковника Василия Ильича Приходько.

Все это - как бы филиалы Мемориального музея "Холм Славы", дочерние его побеги.

На "Холме Славы" идет совещание.

Хлопот по горло - ремонт. Светло-желтая паркетная дощечка переходит из рук в руки. Как добиться, чтобы на полу не было заметно заплат? И где заказать накладные буквы для стендов? И куда ехать за белилами?

Мне повезло: вижу работников музея в обстоятельствах стихийных и грозных, - с чем бы их сравнить по-походному? Разве что с нежданным ливнем на дневке. Наблюдаю, как дружно и слаженно, не считаясь с чинами и должностями, они - выражаясь образно - переставляют палатки и стаскивают на сухое рюкзаки.

И еще в одном мне повезло: вокруг канцелярского стола собралась живая история музея.

Широкоплечий, со звездочкой на пиджаке, Герой Советского Союза Н. В. Исаев. У Николая Васильевича Исаева - славное боевое прошлое. Он - ответственный секретарь президиума Львовской секции Советского комитета ветеранов войны.

Рядом с Исаевым - военный журналист, полковник в отставке Глеб Николаевич Рокотов. Голос у него - по фамилии: Глеб Николаевич не говорит, а рокочет.

Те, кто погребен на Холме, - их сверстники и соратники. А для остальных присутствующих - если не прадеды, то уж точно деды.

Вера Васильевна Гутьева, Галина Алексеевна Кораблина лишь ненамного старше музея. О Гале в служебной справке по "Холму Славы" упоминается как об одной из лучших школьниц-активисток. Справка недавняя, но устарела: сейчас Галина трудится на "Холме" штатно, учит ребят водить экскурсии.

Ее ученицы Оля и Надя, вчерашние десятиклассницы (прибежали в музей прямо с выпускного вечера), сидят тут же. Они только что поведали мне о самых маленьких экскурсоводах, девятилетних Лене и Наташе.

Практически все поколения "Холма" представлены тут. Но в уголке стул не занят, и, чудится мне, не случайно. На совещании незримо присутствует - по праву присутствует - и давнишний клуб "Поиск".

Журналист Виктор Головинский - мой сокурсник и, кстати, племянник Льва - незадолго до своей трагической гибели в Восточных Саянах записал в дневнике:

"Лучше всего человек проверяется в походе... То, что не заметишь в человеке за много лет, в экспедиции проясняется тотчас".

Доскажу про восхождение на Пикуй.

Итак, мы были на вершине.

Шли, как помните, без привалов, вымотались, проголодались. В мешках жестянки с тушенкой, сахар, крупа, - каким чудесным дымком сейчас запахнет вокруг!

- Нет, - сказал Бука, проштрафившийся, но по-прежнему уважаемый замыкающий. - Сперва найдем воду.

В наших флягах булькало еще порядочно воды, на кашу и чай хватило бы, но ведь завтра здесь встанет лагерь. И мы разбрелись цепью, прочесывая расщелины.

Искали долго и нашли родник - с кабанье копытце, но и то хорошо.

- Значит, привал? - обрадовался Фима, присел на корточки и принялся устраивать таганок.

- Нет, - сказал Бука. - Сперва - мачта для флага.

Лагерь без флага - не лагерь. Опять бродили, разыскивали подходящую жердину. Воткнули между валунами и укрепили, и она упруго выгнулась, как удочка, на ровном горном ветру.

Солнце уже закатывалось. Становилось сыро и холодно.

- Ужинать и греться, - разрешил Бука.

И тут Эдик вспомнил, - а может, он все время помнил и ждал, пока управимся с другими делами.

- Завтра у Янки день рождения, - сообщил Эдик. И мы поднялись, не успев как следует усесться.

Таскали плоские камни, по два и по три, кто сколько мог захватить, и выкладывали на склоне огромную надпись, чтобы Яна утром заметила ее издалека. "Дарим Яне Пикуй", - выложили мы. И уже при фонарике нацарапали на листке бумаги:

Лучшего дня рожденья не пожелаешь, нет:

На покоренном пике встретить тринадцать лет!

Теперь и вправду настал час греться и ужинать. Но кругом была кромешная тьма, и дров не имелось ни полешка, а здесь их непросто отыскать даже днем.

Сжевали по ломтю хлеба, тихо спели про барбарисовый куст - и улеглись на влажноватое полотнище палатки. Не хотелось возиться со стойками и колышками в темноте.

Ноги гудели, под ложечкой сосало. Грызли сахар и смотрели на звезды.

А звезды над вершиной висели крупные, выпуклые, и ясно различалось, какая дальше, а какая ближе.

Первую ночь за весь поход коротали мы без ужина, костра и без крыши. Но не жалели об этом.

Спрашиваю Эдуарда Озерковского, ныне работника Львовского почтамта:

- Эдик, как тебе кажется, чем больше важны былые походы "Поиска"? Военно-патриотическими изысканиями или тем, что в них вы делались умней и дружней?

Эдуард удивляется:

- Разве можно это разделять? То и другое вместе!

Шли по обочине шоссе, по бесконечно протяженному селу Ждениево. Нас обгоняли автобусы с кумачовыми транспарантами по бортам - спешили, как и мы, в Уклин, на слет.

В Уклин собирались в те дни юные туристы со всей страны. Приезжали делегациями и селились в аккуратных парусиновых домиках лагерного городка.

Они были отличными ребятами, пытливыми краеведами, и немало сделали они полезных дел. Но сейчас, в наглаженных шортах и парадных пилотках, они выглядели чересчур чистенькими, как с картинки.

А мы пожаловали потные, с прокопченными котелками, не залечив царапин и ссадин.

Мы не являлись делегацией. Не запаслись гостевым приглашением. И нас на слет не пустили.

Нас, знатоков Карпат, первопроходцев, открывателей Шукаевского рейда!

Возможно, Лев предвидел такую ситуацию. Но все же вел нас сюда: испытывал, так сказать, на разрыв - надуемся? Оскорбимся?

А верней, никого и ничего он не испытывал. Наше и свое самолюбие презрел ради достижения главной цели.

За оградой, по соседству, разбили бивуак. И вклинились-таки в программу слета: рассказали посланцам Черниговской, Гомельской, Житомирской, Новоград-Волынской, Ровенской областей, чем занимаемся, что ищем и с чем без их помощи нам не справиться.

- Шукаевский поиск - не для одной только Львовщины. Поиск должен перешагнуть пределы Прикарпатья!

Тогда же произошло событие, имевшее для нас (и для шукаевцев) серьезное значение. На Уклинском слете познакомились Лев и Львовский студент Ярослав Базилевич.

Беседую с кандидатом медицинских наук Ярославом Петровичем Базилевичем, председателем областной комиссии походов по местам революционной, боевой и трудовой славы.

Одержимость Базилевича фантастична. Бывают люди-Рукодельники, люди-Книгочеи, люди-Коллекционеры. Ярослав Петрович - Человек, Который Организует Походы.

Он занят этим всегда и везде, куда бы его жизнь ни забросила. Поехал после института на работу в Красноград, в край терриконов, - и основал там туристский клуб "Шахтер". Работал позже в селе под городом Нестеровом - и создал клуб "Арай", первый сельский туристский в стране.

Наш разговор, естественно, о шукаевцах, о том, что благодаря многолетним следопытским стараниям в их истории, наверно, уже мало пробелов.

- Что вы, сколько угодно! Взять хоть легенду о партизанском разведчике!

Требовалось разведать систему вражеских укреплений на главном Карпатском хребте. И доброволец-шукаевец пошел на смертельный риск.

Он заявился в село и заставил хозяина-гуцула - точней, убедил, заставить не смог, - бежать за фашистами. И сдался им, якобы захваченный врасплох, без боя.

Его везли в штаб по горной дороге, он глядел во все глаза и слушал во все уши. А когда все, что нужно, высмотрел и выслушал, партизанская засада отбила его у врагов.

Правда это или вымысел? Как звали героя? Жив ли он? Неизвестно. Надо искать.

Или еще: за время длительной стоянки на Черной Горе шукаевцы приняли с воздуха около двадцати десантных диверсионных групп. Группы разошлись на задания. Как они их выполнили? Какие подвиги на их счету?

- Ходить еще и ходить.

Идеальный поход Базилевич себе представляет так: двести молодых людей пятнадцатью-шестнадцатью командами отправляются по отрезкам общего маршрута - не копить километраж для разрядов и значков, а ликвидировать на картах и в реляциях белые пятна.

По шукаевским тропам - вслед "Поиску" - таких походов комсомольцами Львова проведено ни много ни мало - десять.

Плюс пять походов, связанных с Ковпаком. Плюс два - по маршруту Соединения генерала Наумова, это на севере области. Плюс изучение пути 18-й армии, далеко не завершенное, не исчерпанное шестью массовыми рейдами.

В жару, в непогоду, в полной выкладке идут по горам поисковые молодежные отряды. Ищут следы войны. Обставляют их памятными вехами.

Под Делятином - Курган партизанской славы.

В Сколе - камень-обелиск в честь шукаевцев.

На Пикуе - мемориальная доска.

А начиналось - с "Поиска".

Приносят в охапке архив "Поиска". Складывают стопками на диван.

Полтора десятка папок с отчетами, статьями, запросами на бланках, фотоснимками, черновиками.

Вот, гляди-ка, сберегся! Боевой листок "Репьях" - "Репейник" - с шуточной туристской энциклопедией, которую сочиняли на привале все вместе: "Б" - Бивуак - поляна, где сначала работают, а потом отдыхают"; "Д" - Дрова - см. Обед"; "О" - Обед - см. Дрова".

"Молния", экстренный выпуск, четыре слова размашисто: "В космосе Герман Титов! Ура!!!"

Клочки, обрывки: "Россохач, ночевка. Съедено пять буханок". Богдановы письмена. Не было на свете лучшего завхоза, чем Богдан. Босоногий, страшно серьезный, на голове - носовой платок в узелочках.

"Срочно, аллюр три креста. Коба и Бука, мы на Шебеле. Догоняйте! Кланяемся кружкой черники!"

А вот - схема маршрута: "Львов - Сколе - Козево - Орявчик - Сухой Поток..."

Эту схему сейчас печатают в путеводителях. А мы ее, как говорится, составляли ногами.

"...Сухой Поток - Старая Шебела - Черная".

Как она предстала перед нами в тумане, действительно, черная, точней, сизо-графитовая от хвойного леса! И Фима сказал длинному Эдику: "Оценяй, Эдик! Гора выше тебя!"

На Черной, на высоте 1230 метров, партизаны-шукаевцы устроили себе долговременную базу. Туда с самолетов сбрасывались им продукты, боеприпасы.

Там встречали они десантников.

В два приема, двумя отрядами обследовали мы Черную Гору. Шумел ветер в еловых кронах - гора дышала. Трещали сучья под ногами. И ничего больше. Ни гильз, ни пустых обойм, ни зажигалки или самодельного ножа, когда-то потерянных. Лишь земляные валы ярусами по склону.

Тем временем дневальные, оставленные внизу, на поляне, ликовали. Им повезло не в пример нам: из ближнего села пришел гость, они напоили его компотом и как следует обо всем расспросили.

Пылыпчак Теофий Васильевич в сорок четвертом году носил шукаевцам на Черную Гору провизию, бывал у них в лагере.

Теофий Васильевич рассказал, что соединение стояло частью на Черной, частью на обеих Шебелах. Землянок не копали, жили в будах-шалашах.

Еще он сказал, что под полониной, в лесу, есть партизанская могила.

Назавтра мы к ней пошли.

Через реку. Сквозь заросли, приминая доисторический черничник. К дереву с винтовой надписью на коре.

Кто лежит под ним?

В папке - военкоматская справка, копии запросов, ответные письма с отчеркнутыми строками.

Сведения из неофициальных и официальных источников пересеклись, как прожекторные лучи, и теперь в перекрестье их - Салим Саттаров, азербайджанец, партизанский командир, навеки высвеченный из мрака забвенья.

Имя Саттарова - девяностое, а может, сотое в списке разысканных "Поиском" героев.

Читаю список. Шукаев Михаил Илларионович (как радовались, получив весть от него! "Дорогие мои молодые друзья, большое спасибо за ваши благородные действия..."). Иван Щадей из Братиславы, - это он первым сообщил во Львов шукаевский адрес. Адъютант Шукаева Данилович, былой владелец бинокля, неизменно висевшего на груди Льва на ремешке.

И Гладилин, заместитель командира соединения, частый и желанный спутник краеведов в сегодняшних их походах.

И начальник штаба Савич, автор чрезвычайно ценного, подробного дневника.

Комиссар Перепеча, трибун-интернационалист, умевший пламенным словом разжечь сердца: "Среди нас и русские, и татары, и азербайджанцы, и украинцы, и евреи, и у всех одна цель - отомстить врагу".

Пулеметчик Бова, от Нежина до словацкого Тисовца дотащивший свой пулемет на плечах{6}.

Владимир и Фрида Насруллаевы. Магеррамов. Надежда Базько.

Спасибо тебе, "Поиск".

Понимаю, дважды, как ни печально, не войдешь в одну и ту же реку. Дела, как люди, рождаются и умирают. Выросли ребята, сменились руководители. "Поиск", клуб юных историков, стал историей сам.

И все же главное его наследие не в этих папках, уже обтрепавшихся, не в этих выцветающих снимках. Его не отпечатаешь, не уложишь в музейную витрину. Оно - в делах нынешних, в том, о чем я сбивчиво, отвлекаясь и перескакивая, написал.

На Львовской детской станции туризма и путешествий меня заверили, что клуб "Поиск" непременно - как организация - возродится.

По-прежнему отходят от перрона станции "Комсомольская" игрушечные, а впрочем, вполне настоящие поезда. Груша, как встарь, склоняет ветки над балконом. Я сорвал с нее на память две недозрелые грушки.

Возвращаюсь в готель пешком, по нескончаемой улице Ивана Франко, извилистой, местами горбатой, - мимо музея Каменяра, мимо здания, возле которого в феврале сорок четвертого Пауль Зиберт - Николай Кузнецов - застрелил матерого фашиста, вице-губернатора Бауэра.

И опять, как нарочно, гремит из радиорупоров: "Ой, дивчино, шумить гай..."

Путешествий, наверно, еще много впереди. Но пусть хоть сто лет шумит этот самый гай, - кого люблю, я никогда не забуду.

1979 г. Львов-Ленинград

### Борис Левин. "Наш фронт"

История этой находки началась, когда Кирилл еще учился в восьмом классе ленинградской 98-й средней школы. Кирилл стал тогда чаще заходить в совет школьного музея боевой славы, к девяти- и десятиклассникам, - его притягивали их увлеченность, деловитость и особый следопытский язык, на котором они говорили, с полуслова понимая друг друга. И к нему пришло то, что объединяло их всех.

Мы, такие современные парни и девушки, умелые и спортивные, читаем о Великой Отечественной войне, смотрим спектакли и фильмы, слушаем учителей - и кажется нам, что все это было когда-то; но на самом-то деле эта огромная и страшная война, эта великая Победа были недавно, почти вчера, они так близки, что не только деды и бабушки, но стены ленинградских домов, земля и деревья помнят их. В Ленинграде ведь ко многому прикоснись - будто ударит током: была война... Наверно, совсем рядом - только время затушевало их - таятся удивительные находки, такие судьбы и вещи, о которых не прочитаешь, - разве дойдут до всего у писателей руки, разве охватит все объектив; да и так ли в подробностях было?.. А что если попробовать самому найти живые свидетельства твоей - почти твоей! - великой войны...

Надо сказать, что эти мысли были частью росшего в душе Кирилла смутного беспокойства, которое иногда наплывало будто с ветром, - беспокойство о своей будущей, еще мало известной ему жизни. Он будто шел по мягкому разнотравью на предгорье и поглядывал вверх, на заросли горного леса и каменистые обрывы, куда с неизбежностью вел его ход вещей. Пятнадцать лет, это все-таки возраст, особенно если выглядишь на семнадцать - крупный, мрачноватый, упрямый парень... "Этот - думающий", - говорили о нем старшие в школе. И вправду, за некоторым его "угрюмством" скрывался тревожный поиск.

С недавних пор Кирилл чувствовал необходимость узнать и понять то главное, что сделало бы его внутренне готовым к любым испытаниям в нынешнем тревожном мире, помогло бы в любом неожиданном положении не струсить, не растеряться, а делать именно то единственно нужное, что вело бы к преодолению, к победе... Ему хотелось стать уверенным в себе и таким идти навстречу сложному, изменчивому взрослому миру, который манил его.

Кирилл неплохо учился, читал больше, чем требовали в школе, и не хотел довольствоваться тем, что, в общем-то, знали и понимали все. Он все чаще прислушивался не к самим фактам, а к их отзвуку в себе, как будто в нем прятался чувствительный камертон. Воинские подвиги, умелая работа разведчиков заставляли камертон наполняться мерцающим звуком. Кирилл спрашивал себя, как поступал бы сам на их месте, искал еще более сильных поступков и сомневался в себе, понимая, какой сложной бывает правда.

Он хорошо помнил, как начинался их школьный музей. Запомнилось, как пионер Дима Жеребов появился однажды в школе со своим отцом, полковником, ветераном Отечественной войны. Собрались из всех старших классов. Полковник Донат Константинович рассказал о близком ему Волховском фронте. Этот фронт, побратим Ленинградского, проходил с конца 1941 до начала 1944 года от Ладожского озера до Новгорода, и главной его задачей было сорвать фашистские планы захвата и варварского уничтожения Ленинграда - оттянуть войска гитлеровцев, разгромить их и вместе с Ленинградским фронтом вызволить великий город из вражеской блокады. "У меня сохранилось немало фотографий и документов тех лет, - говорил старший Жеребов, - беритесь за тему, я помогу в поиске". Отразить в своем музее целый фронт, - это волновало и даже пугало немного... Начались встречи с ветеранами.

Рассказ о ленинградском школьнике Боре Новикове, двенадцатилетнем добровольце, "Гавроше" Волховского фронта, следопыты услышали одним из первых. Многим раненым бойцам Боря помог на поле боя, восемнадцати спас жизнь, немало оружия вынес, с гордостью носил медаль "За отвагу". Полгода не дожил он до прорыва блокады Ленинграда - пал в бою; не пришлось ему доучиться в пятом классе. Теперь каждый активист музея 98-й школы расскажет о юном герое. А через тридцать лет после гибели Новикова, перед стендом, посвященным его памяти, скорбно стоял генерал-полковник запаса Аркадий Федорович Хренов, Герой Советского Союза, бывший начальник инженерных войск фронта...

Вскоре в работу комсомольцев-следопытов активно включилась педагог коммунист Ида Ивановна Фирфарова, включилась - и разделила с ними их увлеченность. Для музея получили комнату рядом с кабинетом истории. Собрали книги и статьи о Волховском фронте, оформили в красках большие карты военных действий, написали плакаты с фронтовыми стихами. Теперь вся школа знала напевные строки А. Чепурова:

У Волхова, у синего,

У милого до слез,

Не трактами - трясинами

Нам кочевать пришлось...

И сразу запомнились места жестоких боев по стихам А. Чивилихина:

Они забудутся не скоро,

Сраженья у Мясного бора,

У Спасской Полисти, у Званки

И на безвестном полустанке...

Вскоре расширили совет музея, он установил связь с Советом ветеранов фронта. Собрали имена и адреса нескольких сот ветеранов, стали встречаться с теми, кто живет в Ленинграде и области, писать в разные концы страны - поздравлять с праздниками, просить поделиться воспоминаниями. Стали получать от них подробные, теплые письма, фотографии, стихи, копии фронтовых документов - и увидели, как ярко стоят перед глазами многих ветеранов сражения великой войны, как дороги им боевые друзья. Работа разрасталась. В совете музея были созданы секции: поисковая группа (теперь в ней человек пятьдесят активистов из 5 - 10-х классов), лекторская группа, техническая группа по фотосъемке и звукозаписи, оформительский сектор и архивная группа.

Первым председателем совета музея была Наташа Стряпухина, о ней говорят в школе тепло и благодарно. Теперь она уже студентка Ленинградского санитарно-гигиенического медицинского института и возглавляет в нем военно-патриотическую работу. Дмитрий Жеребов стал студентом Ленинградского университета, он будущий журналист; а Донат Константинович остался добрым другом музея.

Работу по сбору воспоминаний и материалов четко распределили: за каждым из старших классов закрепили одну из дивизий фронта - 378, 225, 259, 310, 364-ю... С отеческой заботой помогает музею председатель Совета ветеранов 378-й дивизии Константин Владимирович Сергеев.

Истории каждой дивизии теперь посвящен отдельный альбом, и какие живые и яркие рассказы и документы там собраны!.. Альбомы посвящены и боевому пути некоторых героев фронта, в частности Героя Советского Союза генерала Лапшова... Всего в активе музея около ста человек.

Большими группами, во главе с И.И. Фирфаровой, ездят следопыты на двухдневные экскурсии. Побывали в Тихвине, Чудове, Войбокале, Кобоне, Новгороде, Луге. Заранее договаривались с местными школами. Ходили на интереснейшие экскурсии по местам боев, в краеведческие музеи, а разбившись на группы - и домой к ветеранам фронта, с которыми списывались заранее: записывали их рассказы, фотографировали. Слушали лекции об истории края, осматривали достопримечательности. Не раз ездили и в Синявино, на те грозной памяти песчаные высотки в районах торфяных болот, где в 1942-1943 годах днем и ночью не утихали ожесточенные бои. Парни собрали и привезли из полуобвалившихся траншей пробитые ржавые каски, обоймы, стабилизаторы мин и бомб, стволы и диски ручных пулеметов... Поездки в Синявино стали ежегодной традицией. Каждую из основных поездок отразили в альбоме-отчете. Но главной традицией стало ежегодное торжественное собрание ветеранов фронта 15 февраля (в этот день 1944 года был расформирован выполнивший свою боевую задачу Волховский фронт) в актовом зале школы. Ребята чествуют ветеранов, поют, читают стихи...

На одном из собраний любопытная встреча была у Кирилла. В зале он оказался рядом с внушительным седеющим человеком и стал потихоньку спрашивать, когда и где именно тот воевал, а в это время подполковник В. В. Михайлов, ведущий собрание, произносит: "...а еще вижу в шестом ряду механика-водителя танка, - кто не знает, это сын Якубы Чеховского, чемпиона мира по французской борьбе, который шестерых гусар поднимал и носил на вытянутой руке, коня запросто брал на плечи". В зале весело зашумели, стали оглядываться, кто-то задорно спросил: "А сын?..". Кирилл, вообще-то застенчивый, разошелся и пощупал соседу бицепсы - ого!.. "А вы коня не поднимали?"- "Коня не приходилось, - улыбнулся сосед, - а вот виллисы из грязи выдергивал, было дело..." А Кирилл не знал даже, как взяться, чтобы выдернуть виллис, - придется разобраться. Тут генерал в отставке Чертог начал вручать почетные знаки ветеранов Волховского фронта, в зале возникли движение, аплодисменты...

Материалов в музее теперь столько, что часть их разместили на щитах и стендах в просторном коридоре второго этажа школы; одна большая экспозиция посвящена героизму города в блокаде, другая - Волховскому фронту. Есть и своя эмблема у музея, ее с гордостью носят члены совета.

Иной раз спрашивают: а есть ли объективные свидетельства тому, как важна, как дорога школьникам эта патриотическая работа? Есть такие свидетельства. И первое из них то, что сами парни и девушки уже не мыслят себя без музея боевой славы. "Наш фронт", "Наши ветераны" - обычные слова у комсомольцев 98-й школы. В совет музея такой наплыв - начиная с 4-5-х классов, - что совет все повышает требования к желающим участвовать в работе. На совете обычно строго спрашивают: как учишься; какой ты общественник; что можешь делать, что любишь?..

Большинство новичков стремятся в поисковую группу, но есть и начинающие художники, и будущие лекторы, и книголюбы. На главный вопрос "Почему и зачем пришел?" отвечают: "А у вас интересно! Есть на что силы тратить".

Да, здесь учатся многому. Учатся видеть, чего стоила старшим Победа, кто и как ее добывал. Учатся понимать, в каких испытаниях люди оставались людьми и становились героями. Наконец, учатся просто работать - добывать и обрабатывать материал, а лучшие активисты - и организовывать эту работу, кстати совсем непростую.

Немало активистов музея, окончив школу, не оставляют работу в совете - продолжают переписку и встречи с ветеранами фронта, ездят на места боев, приходят на собрания и просто поработать в музее. Теперь они почетные члены совета.

Из встреч с ветеранами фронта и ленинградцами, пережившими блокаду, главной для Кирилла стала встреча с доктором Ириной Владимировной Яковлевой-Назаровой, вдовой полковника Сергея Павловича Назарова. С С.П. Назаровым в штабе инженерных войск Волховского фронта служил Д.К. Жеребов, он и подсказал следопытам встречу с Ириной Владимировной. Пришли к ней Кирилл и две девочки.

В квартире все напоминало о Сергее Павловиче - его фотографии с фронтовыми товарищами, портрет в парадной форме, при орденах... Был приготовлен и заветный чемодан с газетами военных лет, грамотами и письмами.

Сколько интересного раскрывается, когда узнаешь судьбы многих ровесников века!.. Отец Сергея подростком приехал из деревни в Питер, здесь выучился на печника да стал таким мастером, что клал печи и во дворцах. Подняли с женой десятерых детей. Сергей мечтал стать художником, а стал военным - 1917 год позвал на фронт гражданской войны; учился, бил басмачей... А Ирина Владимировна родом из дворянской семьи, училась в новгородской женской гимназии, где начальницей была ее бабушка. И так случилось, что через много лет муж Ирины бил врага у стен новгородских и освобождал город. А дядя Иры, Владимир Яковлев, был учеником великого Менделеева и руководил заводской лабораторией на знаменитом Обуховском заводе...

Уже в четвертом классе Ира решила: станет врачом; однако царский министр просвещения Кассо считал, что женщинам незачем становиться врачами. Пришлось золотой медалистке сдать экзамены по курсу мужской гимназии. А с Сережей Назаровым познакомилась Ира еще девочкой, в Петербурге...

Ирина Владимировна рассказывала все это легко, иронично, и перед Кириллом всплывали и проносились живые картины из книг и фильмов: задымленные, барачные, лавочные окраины Петербурга; блестящий Невский; студеная Дворцовая площадь кровавого воскресенья, багровый Зимний и тела убитых на снегу; постыдная война с Германией, голодный Петроград семнадцатого года; юный Максим с друзьями; "Пугало" и кипящие толпы народа у Николаевского вокзала; Ленин на балконе дворца Кшесинской; штурм Зимнего...

Кирилл с трудом заставил себя сосредоточиться: Ирина Владимировна говорила уже о своей новой встрече с Сергеем Назаровым в 1931 году. Первомайский праздник Ирина с братом Андреем встречали тогда у близких друзей в шумной компании. Андрей привел загорелого худощавого человека, в котором Ирина с трудом узнала Сережу Назарова, соученика Андрея еще по гимназии - они не виделись 13 лет. Сергея усадили рядом с Ириной, и получилось так, что чуть не весь вечер они поверяли друг другу подробности своей жизни. С праздника шли вместе, он - высокий, внимательный, молчаливый, и она - небольшая, живая, веселая. Вскоре они поженились. Сергей тогда работал на заводе - стоял у верстака - и учился в заочном институте. Через 5-6 лет, уже инженером, он стал заместителем главного механика завода. А Ирина Владимировна, детский врач-психиатр, лечила и преподавала.

Их разлучила война. С первых ее дней доброволец Назаров, отказавшись от заводской брони, надел знаки различия старшего лейтенанта и принял командование саперной ротой. Ирина Владимировна стала заведующей отделением больницы имени Скворцова-Степанова, что в Удельной, в 15 километрах от дома № 23 на Невском проспекте, где они тогда жили...

Писем и документов в чемодане оказалось столько, что пришлось разделить работу: девочки стали читать и отбирать газетные вырезки и документы, а Кирилл взялся за письма - треугольнички, блеклые конверты, непохожие на нынешние.

"27.8.41 г.

Здравствуй, Ирушка! Я много дней в боях. Пока цел. Видел своего мастера с завода - Назарьина, он шел в бой, вечером был и я в этом бою. На передовой повстречал Ворошилова - он пожал мне руку, посмотрел оставшихся бойцов, спрашивал, как дрались, и сказал:

- Смотри, этот белобрысый парень - герой (обо мне). Затем:

- Закапывайтесь в землю, бейте фашистов упорно, настойчиво - Ленинграда не отдадим!

Он простой, спокойный, уверенный.

Мои юные бойцы храбрые и стойкие, у них пока мало опыта, но будут и среди них герои. Я дерусь с ними рядом, с поля боя ухожу последним".

"Вот он, долг командира!.. Вот он - не из лекции, а просто и прямо донесенный с поля боя этим пожелтевшим, но не остывшим листком", - тревожно чувствовал Кирилл.

"3.9.41 г.

Дорогой мой Сереженька!

...Твои письма получаю на пятый, шестой, иногда на десятый день. Очень за тебя беспокоюсь, думаю о тебе беспрестанно, каждое известие от тебя праздник, настроение поднимается уже при виде конверта с милыми твоими каракулями... Женя и Надя на окопных работах. Мать горюет, не зная ничего о тебе. Сегодня напишу ей все, что знаю...

Я по-прежнему работаю в больнице, начались уже занятия со студентами. Сейчас в Ленинграде можно ходить по улицам только до 10 вечера..."

"8.9.41 г., Ораниенбаумский "пятачок"

У меня праздник - получил сразу три письма. Радость моя понятна, ведь я совсем не знал, что с вами со всеми. К тому же все время в боях, не было возможности писать..."

Картины осени 41-го года надвигались на Кирилла и холодком закрадывались в сердце: что еще ожидало этих людей, так просто писавших друг другу... А в это время бойкая одноклассница Лена, радуясь первой находке, стала читать вслух: "Подполковник Назаров с начала Отечественной войны в действующей армии. С августа 1942 г. состоит на должности начальника отдела заграждений штаба Инж. войск Волховского и с марта 1944 г. Карельского фронта. Подполковник Назаров... лично участвовал в боях по прорыву блокады Ленинграда в январе 1943 г. и провел большую работу по координации действий инженерных войск и организации их взаимодействия с другими родами войск. Работа Назарова С. П. всегда отличалась проявлением личного бесстрашия и мужества... Занимаемой должности вполне соответствует и достоин присвоения очередного звания "ПОЛКОВНИК"!.."

- Ну что ты влезла с концом войны! - с досадой сказал Кирилл. - Тут начало, а ты... Нет, бабки, так не пойдет. Надо брать все с собой.

Ирина Владимировна разрешила и это. И вот долгими вечерами, сидя в школьном музее, а то и дома, Кирилл вживался в письма, он научился слышать живые голоса фронтовика и блокадного доктора, грохот взрывов и тишину голодных больничных палат, видеть тяжкие 15 километров пути по скованным льдом улицам от Невского проспекта до Удельной.

За сдержанными, порой устало-спокойными или малозначащими строками писем он уже различал ход войны; и только неловкость от незнания иных ее событий и дат заставляла его отрываться от писем и браться то за карту области, то за толстый том истории военного округа, или за пожелтевшие вырезки, подобранные девочками по порядку событий.

"10.9.41 г.

...Весь день наполнен тревогами. Утром опоздала в больницу, домой добралась только вечером - приходилось отсиживаться в "щелях"... По ночам иногда приходится покидать постель и спускаться вниз... Все можно перенести, лишь бы ты был цел. Береги себя хоть немножко!.."

"13.9.41 г.

Знаю, что проклятые фашисты бомбили город. Не бойтесь, уходите в убежища, земля - великое дело, даже простая яма укрывает от осколков и воздушной волны... Мне стыдно поворачиваться лицом к городу, - ты поймешь меня, Иринушка. Но немцев бьют, местами они отступают..."

"6.10.41 г.

...Начались утренники и в поле ночью прохладно. В землянке сделал печку из ведра, освещение - коптилка, подстилка - еловые лапки... Ирушка, поправилась ли ты, или по своей привычке полубольная бегаешь на работу?.. Здесь чудесный сосновый лес. Противник дробит его минами и снарядами".

И снова в задумчивости застывает Кирилл над пожелтевшим листком - проплывают перед глазами живые картины первой военной осени. Вот доктор Назарова, маленькая, закутанная, сдерживая кашель успокаивает больных ребятишек. Вот медово освещенные низким октябрьским солнцем корабельные сосны содрогаются от разрывов, расщепляются, падают... Вот она, противоестественность войны, и вот чистая душа человека, в часы смертельной опасности видящего чудесную красоту родной природы.

"7.11.41 г.

Дорогие мои! Поздравляю вас с праздником и посылаю скромный подарок - буханку хлеба и конину... Я невредим. Всех вас крепко обнимаю и желаю встретить наш праздник в будущем году без стрельбы и шума. Приехать скоро не смогу..."

"Да уж где там приехать", - тревожно думает Кирилл. Рядом с письмом лежит вырезка из газеты: "...9 декабря 1941 года войсками 4-й отдельной армии, освободившими город Тихвин, был сорван план противника по созданию вокруг Ленинграда второго кольца окружений..."

"26.12.41 г.

Здравствуй, дорогой мой Сереженька! Опять пишу в больнице. Пришла сюда пешком еще в понедельник, а сегодня уже пятница. Завтра думаю пуститься в обратный путь. Надеюсь, что дома найду от тебя весточку, ведь с 5 октября ничего не получала. Хорошо понимаю, что у вас там горячие денечки, и все-таки жду, жду с нетерпением и тревогой... Из моей родни особенно беспокоит Андрей, боюсь, что эта зима станет для него роковой... Сама я держусь на ногах крепко, все время работаю, одна веду отделение..."

Ро-ко-вой... - будто стучит у Кирилла в воображении метроном осажденного города; а перед глазами встает Пискаревское мемориальное кладбище, такое скорбно-торжественное. "Здесь лежит половина города и не знает, что дождь идет" - оживают в памяти строки стихов С. Давыдова.

А под газетной вырезкой обнаруживается еще "Выписка из работы врача И. В. Яковлевой-Назаровой "Об острых психических нарушениях на почве длительного голодания...", начинающаяся словами: "Зима 1941/42 года была беспримерно тяжелым испытанием для жителей Ленинграда. Едва ли в прошлом бывали положения, равные по тяжести тому, в котором находилось население нашего города в этот период. Осада Парижа 1871 года, Порт-Артура 1904 года, Перемышля 1915 года не были столь длительны и не снизили питание жителей до того крайнего минимума, который имел место в блокированном Ленинграде..."

Читая эти строки, Кирилл снова задумался, но не над той блокадной зимой, а вообще над жизнью... Он знал в школе и в своем классе таких ребят (правда, их было немного), что избегали воспоминаний о тяготах войны, а из всего, что касалось ее, тянулись больше к подвигам да наградам; и он не знал, что ему с этим делать, - их было жалко, потому что они обкрадывали себя: какие-то важные кладовые их памяти оставались пустыми...

"5.1.42 г., Удельная

С Новым годом, дорогой мой Сереженька! Единственное мое желание - увидеть тебя снова здоровым, бодрым - ради этого готова переносить все... Придя в больницу 29 декабря, я застряла здесь. От сильного мороза вышла из строя отопительная система отделения, пришлось срочно переводить больных. Ночую у нашей санитарки тети Лены. Вечерами мы варим суп из сухих грибов и твоей картошки, я рассказываю ей о тебе. Я твердо верю в победу... Лечусь от малярии, вся пропиталась хинином..."

И снова вырезки из газет. Вот "В бой за Родину", январь 42-го года: "Глубокий снег. Кажется, по этому снегу, через этот лес не пройти. Но приказ краток: пробить колонный путь для обхода и внезапного удара по врагу. В лютый мороз, с валенками, полными снега, бойцы двое суток, метр за метром, прокладывали дорогу... Чтобы сделать проход в непосредственной близости от противника, группа бойцов незаметно подобралась к месту. Через несколько секунд раздался первый взрыв; понадобился еще один заряд, с запасным шнуром прибыл командир т. Назаров. В это время группа фашистов в 15 человек стала приближаться к месту работы. "Вы продолжайте свое дело, я огоньком прикрою!.." - и т. Назаров вместе с бойцом коммунистом Леоновым открыли огонь из автоматов... Немцы уже в 70-80 метрах, но Назаров и Леонов не ослабляют огня. Стойкость храбрецов заставила хваленых вояк убраться подальше. К вечеру проход для штурма был готов... Враг в панике отступает. Чтобы задержать наше наступление, он заминировал все дороги..."

А вот из "Новгородской правды", 1967 год.

"...Наступление войск Волховского фронта началось 13 января 1942 года... В ночь на 24 января части 2-й ударной армии овладели Мясным Бором и прорвали на этом направлении главную полосу обороны противника. Это был серьезный успех войск фронта, в результате которого группа армий противника "Север" вместо подготовки к штурму Ленинграда вынуждена была перейти к обороне...

Полковник запаса Д. Жеребов (Ленинград)".

Переполненный впечатлениями, Кирилл отправился тогда вечером из школы в парк Сосновка - во время войны там был прифронтовой аэродром... Теперь белки гоняются в Сосновке друг за дружкой и замирают, поднимая рыжие свечки хвостов, дятел стучит на сосне, и если прижаться ухом к стволу, то лучше слышно все, что он делает. Тихо на маленьком воинском кладбище... Кирилл представлял себя на месте бойца Леонова в избитом взрывами снегу и знал, что не подвел бы своего командира...

Хорошо это - вдыхать лесной воздух Сосновки и ощущать то, что так трудно бывает передать - какой-то долгий и плавный бег по зеленой тропе, где мелькают низко висящие листья, или шаги в вышине над городом и рекой...

Дома Кирилл снова сидел над бумагами, ставшими ему дорогими.

"9.2.42 г.

...Получил письмо от сестры - у них большое горе. В дом попала зажигательная бомба, воды не было, дом сгорел. Они успели вынести только кое-что из одежды... Ирушка, милая, если они без крова - приюти их!.."

Из ленинградских записей, февраль 1942 года:

"В городе много пустых квартир, можно зайти в любой дом, открыть двери, они не запираются и вас ни о чем не спросят. Часто молчит или чуть слышно шепчет радио...

Одиннадцатого прибавили хлеба! Рабочим теперь выдают 500 г, служащим 400, иждивенцам 300. В столовых появились дрожжевой суп и блюда из дуранды (каша, лепешки) без вырезки талонов из карточек..."

"6.3.42 г.

...Милая, я не могу смотреть на великое надругательство, которое сеет враг на нашей земле, и пока бьется сердце, рука моя будет тверда в бою. Я не уклоняюсь от схваток, рад встречам с врагом, вкладываю в них все искусство, всю ярость, все презрение к смерти... В госпитале пролежал 18 дней и вернулся в часть. Рана заживает, перевязки делают на месте".

"16.3.42 г.

Я зол на себя. Говорят, на каждую старуху бывает проруха - так и со мной. В ходе боя, когда уже начало темнеть, приблизился к полотну дороги, шла сильная перестрелка, местами бились гранатами и я не заметил приблизившегося немца. Проклятый фашист проткнул меня пулей в поясницу. "Сквозное пулевое ранение без повреждения внутренних органов"... Не беспокойся обо мне, Ирушка. Здесь прекрасный хирургический состав..."

"22.3.42 г., Удельная

Есть предписание срочно развернуть работу по подготовке медицинских кадров. Целыми днями кручусь-верчусь на отделении, дел очень много... Что касается Вовы, то он умер на улице, не дойдя квартала до дома, возвращался из военкомата. Был он в последнее время жутко истощен...

Обо беспокойся - меня кормят "на котловом довольствии" в больнице".

Кирилл знал: Вова - это муж сестры Ирины Владимировны, доктор физико-математических наук...

"18.4.42 г., Ленинград

Мне удалось выбраться на городскую квартиру. Наш дом на Невском невредим, несмотря на большой налет в ночь на 5 апреля. Наносила воды, смела паутину и копоть... В следующий раз открою окна, уберу оставшуюся грязь, чтобы к Первому мая комната, где прожито 10 незабываемых лет, была праздничной и нарядной..."

Теперь перед Кириллом лежит рядом с письмами недавно вышедшая из печати большая книга - А. Буров "Блокада день за днем". Страшно читать эту суровую хронику, но и стыдно своего страха; каково им-то было, фронтовикам и блокадникам, выдержать все это - и не дрогнули, не согнулись. Вот оно, то, чего ищет душа Кирилла как первого, главного условия своего равновесия: несгибаемость. Достоинство мужества. "Не беспокойся обо мне, Ирушка". Вот оно!

Надо читать. Да, вот - сразу после полуночи с 4 на 5 апреля восемь фашистских стервятников все же прорвались к городу - и больше всего пострадали от них больницы, на шесть с лишним тысяч мест стало меньше... А в здании Театра имени Пушкина был дан в этот день первый за время блокады концерт оркестра городской филармонии.

"9.5.42 г., Удельная

Я совсем замоталась. Тетя Лена болеет - дней 10 назад обнаружилось воспаление легких. Ставлю ей банки, компрессы, кормлю ее... В нашем основном помещении закончили ремонт. Два дня таскаем больных, белье, посуду, вещи. Выбиваясь из сил, стараемся навести уют. Санитарки - безропотные труженицы, настоящие героини! Они выскоблили помещение до абсолютной чистоты, сами перетаскали шкафы, кровати, и ни от кого я не слышала ни слова жалобы или недовольства.

...Снег почти сбежал, через форточки слышно птичье щебетанье. От тоски по тебе спасает только работа..."

"Не знала..." - думал Кирилл. Она не знала, что в этот самый день ровно через три года в Москве и по всему свету воздух будет дрожать от ликования - Победа, фашизм сломлен!.. А за три года до Победы - вот каким он был, день 9 мая в Ленинграде.

Из писем Сергея Павловича от мая - июня 1942 года:

"Я жив и здоров, переведен в другую часть. Перевод и новая работа отнимают много времени. А еще новость для тебя - я награжден орденом Красной Звезды..."

В июне 1942 года майор С. П. Назаров был назначен начальником отдела заграждений штаба инженерных войск Волховского фронта.

"2.7.42 г., Удельная

Живу я сравнительно неплохо. Только нет-нет и тряхнет меня вечерком малярия с температурой до 40°... На моих грядках подрастают укроп, редиска, салат. Огороды всюду, их так много, что ленинградцы будут с овощами".

Из ленинградских записей, июль 1942 года:

"Жестокие, частые обстрелы. Перерывы между воздушными тревогами короче самих тревог.

В филармонии - Седьмая симфония Шостаковича".

15.8.42 г. - торопливые, беглые строчки:

"...Я уезжаю. До получения нового адреса не пиши писем. В крайнем случае можешь написать комиссару, он переправит мне... Встретимся когда-нибудь, моя дорогая и любимая. Всех вас, ленинградцев, целую и обнимаю.

Сергей".

"30.8.42 г.

...Где ты, Сереженька? Не в самом ли пекле?..

Сестер твоих вижу часто - неделю назад была Галя, в воскресенье - Шура. Стараюсь им помочь, достаю молоко, овощи, кормлю их...

Начинаются экзамены у студентов, и мне приходится экзаменовать почти половину курса..."

"Где же был Сергей Павлович, на каком задании?" - думал Кирилл, проникаясь тревогой этих писем; но где не было пекла под Ленинградом осенью 1942 года... Все-таки ему казалось: на Синявинском плацдарме был Назаров! - не потому ли, что следопыты знали это место лучше других участков фронта, и рядом с Кириллом на стендах лежала битая пулями и осколками ржавая синявинская сталь... А вот скрепленная с этими двумя письмами вырезка из газеты "Смена" от 18 января 1968 года.

"...Войска Волховского и Ленинградского фронтов, перейдя в конце августа 1942 г. в наступление в районе Синявина, вновь упредили противника и своими активными боевыми действиями, продолжавшимися около месяца, сорвали план немецкого командования, уничтожили его резервы и войска, предназначенные для штурма Ленинграда, приковали его внимание к Северо-западному направлению..."

Позже Ирина Владимировна подтвердила: да, Сергей Павлович был послан именно туда, готовить участки фронта к наступлению, и вновь был ранен... Вспомнились Кириллу и стихи о Синявинском плацдарме:

Этот фронт - он цепочкой песчаных холмов

шел по торфу, по окнам воды,

и тонули в чистилище мокрых песков

нескончаемой битвы следы.

Где-то здесь вот, под нами, мела круговерть

батальонных и ротных атак,

и надрывно вопил и разбрасывал смерть

шестиствольный фашистский "ишак"...

"21.9.42 г., прифронтовой госпиталь

...Теперь придется полежать... Постоянно вспоминаю вас всех и перебираю в памяти многое из прошлой нашей жизни. Как я рад, что жизнь была полна работой, поиском... Мелькали годы, как дни, и были дни, длинные как годы. И берегу я в памяти тебя, моя дорогая. Ты умела находить во мне те грани, которые надо было укрепить в минуты усталости, неудачи..."

17.1.43 г. - в канун завершения боев по прорыву блокады Ленинграда:

"...Сделаем все, ничего для вас не жаль. Я бьюсь и буду биться за свой город честно и отважно, как ленинградец, как всегда, когда встречаюсь с врагом. Будет и на нашей улице праздник".

Кирилл все чаще отрывался от писем - нельзя было только по ним следить за событиями войны, неловко было перед героями, теперь как бы писавшими чуть-чуть и ему. Он раскрыл большую схему операции "Искра", ту самую, которую девочки-активистки оформительского сектора перечертили в красках из "Истории ордена Ленина Ленинградского военного округа". Когда они вывесили схему в коридоре, там подолгу толпился народ и вскоре все ребята - кто лучше, кто хуже - знали ее. Но теперь Кирилл хотел яснее увидеть заснеженные леса и болота, узлы долговременной обороны фашистов, все, что лежало между Ленинградским и Волховским фронтами, обращенными друг к другу и готовыми раздавить основание фашистской дуги, охватившей город, и прорвать ненавистную блокаду. Что-то более серьезное, более взрослое и ответственное просыпалось в Кирилле. Минутами он представлял себя в форме, с офицерскими погонами, где-то в тени у стола военного совета не то 2-й ударной, не то 8-й армии, видел склоненные над картой головы генералов, превращавших директиву Ставки в оперативный план наступления... Он читал и, казалось, видел и слышал:

"В 9 часов 30 минут 12 января 1943 года 4,5 тыс. орудий и минометов двух фронтов и Краснознаменного Балтийского флота обрушили свой удар по позициям противника... Многие артбатареи и подразделения противника, особенно те, которые находились на переднем крае и вблизи него, были почти полностью уничтожены. 2 часа 50 минут бушевал артиллерийский смерч... Затем по сигналу командиров частей двинулись штурмовые группы и группы разграждения. В 11 часов 50 минут - последний залп гвардейских минометов, и на невский лед вышли стрелковые цепи дивизий первого эшелона...

К 17 января войска Волховского фронта захватили Рабочие поселки № 4 и № 8, станции Подгорная и Синявино и вплотную подошли к Рабочему поселку № 1. Коридор, разделявший войска Ленинградского и Волховского фронтов, стал совсем узким... Развивая наступление, части 136-й дивизии, упорно продвигаясь вперед, стали обходить Рабочий поселок № 5 с юга и севера. И здесь 18 января в 11 часов 45 минут произошла встреча с волховчанами!..

Около полуночи 18 января радио передало о том, что блокада Ленинграда прорвана. На улицах и проспектах города было всеобщее ликование. Люди плакали от счастья... С января 1943 года наступил решительный перелом в битве за Ленинград. Инициатива перешла к советским войскам".

Кирилл закончил эту выписку, и снова ему показалось: да, так получается связно. А в самом начале, когда он стал делать выписки только из писем, возникло чувство: тем, кто будет читать архив музея, труднее будет связывать их с событиями войны. Теперь и самая работа составителя этих материалов увлекала его. И все больше волновало ощущение конкретности, с которым он понимал теперь ход операции "Искра", решавшей судьбу родного города...

"1.2.43 г.

Дорогая Ирушка! Получил твои письма.

Привет с земли Новгородской, освобождаемого края!.."

"4.5.43 г.

Очень хотелось бы вас всех повидать, но сейчас это невозможно... Вот отгоним фашистов, избавим вас от обстрелов. Этот день будет для меня большим праздником, все бы отдал, чтобы его приблизить. Получил твои подарки, у меня такое чувство, будто мы с тобой никогда не расставались... Ты смотри - не кури!"

"26.9.43 г.

Могу тебя порадовать, я награжден орденом Отечественной войны 1-й степени. Много надо сделать, чтобы оправдать эту высокую оценку...

Может быть, тебе лучше полежать в больнице, привести в порядок свое здоровье? Мать болеет, у них мало денег - завтра отправлю им..."

"9.10.43 г.

Я все время в движении, поэтому твоих писем пока не получаю... Сейчас отоспался после двух бессонных суток. Время напряженное - солдатской голове, да и ногам дела хватает. Привет друзьям - исследователям человеческой психики; мои же нервы работают напряженно, сейчас не до их лечения. Пока судьба берегла меня, - буду выполнять то, чему учат совесть и долг солдата..."

"31.12.43 г., Удельная

...В этот последний вечер уходящего года все мои мысли, все мои чувства с тобой. Вспоминаю прошлое с бесконечной нежностью... Сегодня мы с хозяйкой украсили "новогоднюю ветку"- она распространяет чудесный смолистый запах..."

"28.1.44 г., Волховский фронт

Поздравляю вас, ленинградцев, с освобождением! И на нашей улице праздник!.. Как тяжело, как обидно было видеть вас в условиях блокады; чувство, что ты не выполнил чего-то, висело укором..."

"Новгород, Новгород!.. - записывает Кирилл. - Передовой пост России на северо-западе, очаг независимости в глухие времена татарского ига, сокровищница русской архитектуры..."

С активом школьного музея Кирилл недавно побывал в Новгороде. Ясно представляются залитые солнцем соборы и храмы - каменный цветник напротив Кремля за Волховом, а над Кремлем торжественный Софийский собор и рядом памятник "Тысячелетие России", и купола, звонницы... Теплым погожим днем, среди всей этой тихой красоты странно было представлять себе заметенный снегом, полусгоревший, поруганный город, пробитые снарядами купола, обезображенные росписи стен, оголенный остов "Тысячелетия...", не хотелось верить в недавнее варварство... "Откуда оно, это варварство, все еще гнездящееся на "просвещенном" Западе?.." - думал Кирилл и упрямо не хотел признаваться, что задает себе детский вопрос. Строй порождает это варварство - общественный строй, при котором не тот, кто достоин, а кто-то наглый и ловкий может присваивать плоды чужого труда, захватывать власть над миллионами и обманывать их, ослеплять ложью, гнать кнутом и пряником на разбой...

Еще тогда, по приезде, Кирилл вложил несколько разноцветных закладок в два сборника, выпущенных Лениздатом, - "На Волховском фронте", составленный Д.К. Жеребовым, и "На берегах Волхова", составленный А.Г. Федорчуком. В очерке В. Жукова "Возвращение" из второго сборника говорилось:

"Утром 20 января 1944 года пришла радостная весть: Новгород освобожден... В городе не оказалось ни одного жителя. Обойдя заминированные улицы и не найдя ни одного дома, где можно было бы разместиться, солдаты разбили палатку на месте вырубленного оккупантами Летнего сада.

Саперы и специальные команды работали дни и ночи. Разбив город на секторы, они проверяли квартал за кварталом. Саперное подразделение, которым командовал майор Клейман, за два дня сняло и обезвредило более тысячи мин и фугасов.

Только из подвалов Грановитой палаты минеры извлекли 70 тонн взрывчатки. Редкое здание гражданской архитектуры XV века уцелело чудом. Когда наши бойцы ворвались в подвалы - горели бикфордовы шнуры..."

Ирина Владимировна рассказывала об этом следопытам еще при первой встрече: Сергей Павлович возглавлял в 1944 году оперативную группу по разминированию Новгорода. В музее новгородского кремля есть стенд с портретом С. П. Назарова, там его боевые награды, полевая сумка, фотографии саперов за работой. Есть там и холщовый мешочек с вышитыми красным шелком словами: "Воинам, погибшим в боях за освобождение Новгорода, - земля целинная от воинов 310-й стрелковой дивизии в день 51-летия Советской Армии. Целиноград, Акмолинск", и рядом - шахтерская каска, фонарь и кусок золотоносной руды, дар красных следопытов шахтерского края. Больше 20 тысяч вражеских мин и снарядов обезвредили в Новгороде тогда саперы.

"8.3.44 г., Карельский фронт

...Поздравляю тебя с Днем 8 Марта, желаю быть здоровой и бросить курить... Ездил в город Беломорск, где придется теперь работать с прежними товарищами... Я награжден орденом Боевого Красного Знамени. Немного переболел, старая рана в пояснице... Получил письмо от матери, у нее кончился хлеб и картофель - ты понимаешь, что это значит. Свои деньги я делю на три части - тебе, сестре и маме - себе оставляю сколько надо прожить. Сейчас пошлю ей все, чтобы избежать катастрофы, и ты пошли, сколько можешь - надо им дождаться урожая".

"3.5.44 г., Удельная

Дорогой мой Сереженька!

Опять от тебя нет писем, это лишает душевного покоя... Убеждаю себя, что сейчас такие горячие дни... Эти мысли не всегда утешают.

Вчера начался мой отпуск - до 10 сентября - такой длинный! - после трех лет напряженной работы я даже как-то растерялась. Думаю бездельничать недели две, затем приняться за диссертацию".

Теперь перед Кириллом вечерами лежала раскрытая книга командовавшего фронтом Маршала Советского Союза К. А. Мерецкова "Неколебимо как Россия", изданная Политиздатом в 1965 году:

"...К вечеру 19 июня "Линия Маннергейма" была прорвана почти на 50-километровом фронте. В эту брешь сплошным потоком устремились танки, самоходные пушки, броневики с автоматчиками, саперы. Их путь теперь лежал на Выборг, до которого оставалось меньше 20 километров... Вечером 20 июня на древней башне выборгской крепости взвилось Красное знамя.

Наши саперы на дорогах от Лодейного Поля на Олонец сняли 40 тысяч вражеских мин. Финны не без основания называли этот район боевых действий "карельскими джунглями".

...Очистив от врага Карельский перешеек и южную часть Карелии, овладев Выборгом и Петрозаводском, советские войска полностью сняли угрозу Ленинграду".

В связи с этим врезался в память Кирилла рассказ Ирины Владимировны о том, как был спасен от взрыва городской театр в Петрозаводске, здание которого чудом уцелело в разрушенном врагами городе. На свое первое после освобождения заседание собирались в зал театра члены Правительства Карело-Финской ССР во главе с товарищем Куусиненом, партийные руководители и военные. Перед заседанием саперы обследовали здание и доложили, что мин нет. Но Сергея Павловича не оставляла тревога: слишком хорошо знал он повадки фашистов; решил сам проверить все закоулки. Обошел лестницы, каморки, стал проверять подвал и... нашел-таки мину с часовым механизмом! Кинулся на сцену: "Товарищи, прошу срочно покинуть здание, обнаружена мина!" Сергей Павлович вынес и обезвредил мину - до взрыва оставались минуты. Видно, пронюхали враги, в котором часу соберутся руководители республики... Уже после войны Президиум Верховного Совета Карело-Финской ССР прислал Сергею Павловичу Почетную грамоту.

Лето 1944 года, дата не понятна:

"Дорогая Ирушка! Шлю привет из Рыбинска. Не удивляйся и не беспокойся, если долго не получишь писем. Нахожусь в пути, проеду мимо матери. Наконец увижу свою старушку, порадую ее..."

Не пришлось. Сурова военная судьба: в день, когда он уже был невдалеке от родной деревни, Мария Сергеевна умерла.

Последние фронтовые письма Сергея Павловича шли уже с Дальнего Востока - там развернулась борьба с империалистической Японией.

"22.7.45 г., Дальний Восток

Прости, что долго не писал - было много работы и все время в движении... Скорблю вместе с тобой об Андрее. И я любил его как брата родного, берег, как мог. Трудно перенести его гибель..."

"3.9.45 г.

События проходили так бурно, что я не успевал тебе писать. Одно могу сказать - проведение операций и успехи были блестящи, я удостоился быть свидетелем больших событий... Сегодня еще раз вздохнули свободно. Вот долгожданная Победа - за нее боролись, в нее верили, сегодня это реальность. Горжусь, что в тяжелые дни ты была в Ленинграде и разделяла его участь. Теперь скоро увидимся..."

Они снова встретились в 1946 году. Сергей Павлович, выйдя в отставку, вернулся работать на родной завод; в свободное время он написал историческое исследование о военных заграждениях, много работал в Научно-инженерном обществе Дома офицеров.

Свою диссертацию Ирина Владимировна защитила в 1947 году; еще много лет она трудилась в Психоневрологическом институте имени Бехтерева - заведовала детским отделением. Теперь она пенсионерка.

Когда Кирилл возвращал ей письма и вырезки, горячо благодарил от имени совета и звал в музей и на собрания ветеранов, Ирина Владимировна не удержалась, спросила - что останется в памяти у Кирилла после этой работы.

- Все останется... - негромко ответил он. - Вся война перед глазами прошла. А выписки мои читают ребята, мы на машинке перепечатали.

- Господи!.. - улыбнулась Ирина Владимировна. - Да ведь и я из-за вас что-то увидела заново. Был мой родной Сережка, которого знала еще ребенком, которого добровольцем на фронт проводила... А вы пришли, рассказала я вам нашу жизнь, вспомнила, как Сергей про войну говорил "тяжелая работа", и сама будто увидела его новым взглядом: расправил он плечи вместе со всем народом и грудью Родину заслонил...

Идут годы, приходят в школьный музей боевой славы новые следопыты; но не тускнеют хорошие, гордые слова: '"Наши ветераны", "Наш фронт".

И на всю жизнь останется с Кириллом итог его следопытской работы: отыскал письма Назаровых и увидел героизм старшего поколения так ясно, что в душе окрепло спокойное, сильное чувство вечного долга перед своим народом. И чувство уверенности: что бы ни случилось, Родина даст ему силы идти к Победе.

### Герман Гоппе. "Да скроется тьма!"

- Что вы знаете о воине, красные следопыты?

И красные следопыты, неутомимые исследователи, вернувшие Истории сотни незаслуженно забытых и просто неизвестных имен, основавшие не один музей боевой славы, уверенно скажут:

- Много, очень много!

- А о Пушкине?

И красные следопыты, в каком бы классе они ни учились, ответят уже более осторожно и несколько недоуменно:

- Конечно, знаем, и знаем немало.

- А что вы знаете о Пушкине на Великой Отечественной войне?

- Как, - слышу я удивленные голоса, - разве такое возможно?

Не спешите с выводами - это действительно возможно.

Она существует, реальная, хоть и почти неисследованная область. И она ждет вас, своих первооткрывателей и первопроходцев.

И верится мне, что в результате вашего поиска среди великого множества прекрасных и разнообразных музеев боевой славы возникнет еще один, пусть даже и не совсем обычный, музей.

Как он будет называться? Может быть, "На фронте с Пушкиным", может быть, "А. С. Пушкин на Великой Отечественной войне", а может, и так - "Да здравствует солнце, да скроется тьма!"

Оснований для создания такого музея предостаточно, - и это подтвердит вам любой фронтовик, любой человек, прошедший войну: и те, что писали на снарядах "За Пушкина!", и те, что воевали на танках с надписью: "За нашего Пушкина, вперед!", и те, что освобождали пушкинские места, и те, что спасали его книги от фашистского надругательства... словом, все те, кого поднял и вдохновил великий поэт на великую, священную борьбу с чудовищной тьмой, грозящей гибелью всему живому, прекрасному, человечному.

А чтобы вы не считали, что я все это придумал, вот вам несколько историй, которые произошли с моими фронтовыми друзьями и просто с незнакомыми мне людьми...

### Самолет "Александр Пушкин"

Однажды попалось мне на глаза стихотворение Ивана Новикова с необычным названием - "Самолет "Александр Пушкин". Было оно о том, как автор вместе с рабочими создавал этот самолет.

Я удивился: поэт - и вдруг своими руками создает самолет? Но поэтам нужно верить! Прошло несколько лет. И вот в гостях у своего знакомого разглядываю коллекцию плакатов и афиш времен войны и вдруг вижу пригласительный билет, отпечатанный на серой, шершавой бумаге. Вглядываюсь в бледный типографский оттиск: "Весь сбор на вечере И.А. Новикова поступает на покупку боевого самолета "Александр Пушкин"... И сразу вспоминаю то стихотворение о необычном самолете. Как же я тотчас не догадался: поэт И. Новиков и автор известной повести о Пушкине И.А. Новиков - одно и то же лицо!

И хотя по военным условиям город в билете не указывался, установить его название теперь было не так сложно.

И вот что выяснилось. В военные годы жил Иван Алексеевич в глубоком тылу. В канун 106-й годовщины со дня смерти А. С. Пушкина он предложил начать сбор средств на постройку самолета и для этого организовал вечера, на которых читал главы из своей только что законченной повести о величайшем поэте России. Когда было собрано сто тысяч рублей, писатель направил письмо в Государственный комитет обороны: "Пусть боевой самолет, носящий гордое имя "Александр Пушкин", примет участие в освобождении от ненавистного врага нашей родной земли. Прошу включить в список действующей авиации самолет "Александр Пушкин".

Летом 1943 года И.А. Новиков получил одну за другой две телеграммы: "Самолет готов. Надпись "Александр Пушкин" сделана"; "На собранные Вами средства построен боевой самолет-истребитель "Александр Пушкин", который 28 июня передан в ВВС летчику капитану Горохову".

В день получения самолета на боевом счету совсем еще юного командира эскадрильи Юрия Ивановича Горохова числилось триста боевых вылетов и четырнадцать лично сбитых самолетов противника. Но была еще одна причина, по которой выбор командования остановился на нем, - ни на земле, ни в воздухе не расставался пилот с томиком любимого поэта. Друзья шутили, что Пушкин - не только настольная, но и воздушная книга Юрия.

В этот же день, 28 июня, "Александр Пушкин" совершил свой первый боевой вылет, а командир эскадрильи открыл новый боевой счет.

Всего на самолете-подарке отважный летчик сбил 9 фашистских стервятников. 1 января 1944 года Юрий Иванович, атакуя большую группу "мессершмиттов", сбил один из них, но и сам погиб в этом бою. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Но самолет "Александр Пушкин" остался в строю. Другие летчики поднимали его в небо. Во многих ожесточенных воздушных сражениях участвовал он. История "Александра Пушкина", советского истребителя ЯК-3, еще не дочитана до конца. Она ждет своих юных исследователей.

### Томик Пушкина

А как мы читали Пушкина на фронте, как жадно следили за всем, что связано с его именем!

Мы, вчерашние школьники, для которых Пушкин (как и для вас сейчас) был всего лишь обязательным разделом школьной программы, вдруг ощутили всем своим существом, что он неизмеримо больше, чем "гениальный русский поэт", что Пушкин - это символ и воплощение всей нашей культуры, всего того, что хотят у нас отнять.

И поняли мы тогда, что пока он жив, - слово его не погибло, живы и не погибли мы сами, и что пока бьется это слово в наших сердцах, никому и никогда не удастся ни сломить нас, ни поставить на колени, ни отнять у нас самого дорогого - Родины.

В госпитале за месяц до Победы я прочитал в газете "Труд" маленькую заметку о последних часах жизни узника фашистского застенка Николая Кокарева. Называлась она "Томик Пушкина".

Столько смертей, столько трагических событий произошло на глазах каждого советского солдата за четыре года войны. Казалось бы, что может добавить еще одна смерть, тем более смерть человека, которого никогда не видел. Но и через десятилетия помню я эту маленькую заметку. Листаю свои давно пожелтевшие блокноты военных лет и нахожу строчки о том, как до самого конца оставался с Николаем великий поэт, как поддерживал его мужество своими стихами, представляю торопливые строчки на полях пушкинского томика.

Я не знаю всей исповеди Николая Кокарева. В заметке приведены лишь отрывки из нее:

"Что ж, умрем! Ведь не задаром, а за дело, которое... должно победить. Прощай, солнечный свет, прощайте, люди, прощай, земля!.. Враг неумолим и пощады не даст. Да я и не желаю этой пощады..."

"Сижу и жду, когда придут и скажут: "Выходи!", и расстреляют... Как не хочется умирать, но не оттого, что страшно, а оттого... что мало сделал для Родины..."

Видимо, ночь последняя. Он опускает подробности, и мы можем только догадываться о переживаниях человека по двум строчкам "Полтавы", которые дважды подчеркнул Николай:

Палач вошел...

О, ночь мучений!

Наступает развязка. Кокарев слышит, как идут палачи, но продолжает писать: "Итак, прощайте! Жизнь кончил... Если кто прочтет, не забудьте найти семью и передать сыну (ему уже пять лет), что его отец погиб за его счастье и счастье миллионов советских детей в будущем..." Томик Пушкина зарыт и спрятан в самом темном углу камеры. Он дождется света... света свободы.

Но и у этой истории нет завершения.

Кем был автор исповеди? За что был приговорен к смерти фашистскими палачами человек, до последнего мгновения разговаривающий с Пушкиным о любви к Родине? В давнишней заметке написано: "На эти вопросы пока нельзя дать точных ответов".

Так, может быть, следопыты и дадут теперь точный ответ?

### "...На исторической дуэли"

Лето 1944 года. 2-й Прибалтийский фронт. Приближается день освобождения Пушкинского заповедника. Фронтовая газета "Суворовец" публикует солдатские письма. Вот только два отрывка из них:

"Со своих позиций я вижу высоты, носящие имя Пушкина. Цел ли пушкинский дом, домик няни? Пушкин - это сам воздух России. Иногда можно забыть, что им дышишь, но не дышать им нельзя.

Ефрейтор Ф. Селиванов".

"У твоей могилы теперь проходит передний край войны. Но знай, Александр Сергеевич, что росс не пал перед немцами на колени.

...Здесь, недалеко от твоей могилы, теперь похоронен мой друг Н.В. Рыленко. Он погиб смертью храбрых на исторической дуэли, решая судьбу поколений. Он прошел много боев, он немало перебил врагов, дошел до твоих любимых мест, и вот здесь пришлось ему погибнуть и разделить скромную славу солдата с вечной славой великого поэта русской земли.

Рядовой Николай Аношин".

Фронтовой корреспондент, а ныне известный поэт Яков Хелемский сделал ко многим солдатским публикациям знаменательные приписки.

Есть приписка и к этим двум отрывкам: "...в боях за Пушкинские Горы ефрейтор Селиванов награжден орденом Красной Звезды, рядовой Аношин - медалью "За отвагу".

Вдохновленные великим поэтом на подвиг, словом и делом подтверждали солдаты свою любовь к нему.

Разверни, следопыт, подшивку фронтовой газеты, и на ее страницах ты найдешь не один ключ к поиску новых историй, утверждающих мысль о том, что Пушкин не мог не стать великим участником великой войны.

### Голос "Пушкина"

На этом же фронте и в эти же дни командование удовлетворило просьбу гвардейцев-артиллеристов и разрешило батарее тяжелых орудий носить имя А.С. Пушкина. А лучший расчет батареи получил право прикрепить к лафету своей пушки медную пластинку с изображением поэта. Для того чтобы такую пластинку сделать, нашлись и собственные художники, и собственные граверы.

С тех пор гвардейцы называли свое орудие "Пушкин". Голос "Пушкина" гремел на полях сражений до победного мая.

Но в боях за Михайловское орудие не сделало ни одного выстрела. Оно молчало. Почему? И здесь возникает уже новая история и надежда на новые документы, которые смогут отыскать следопыты.

У каждого командира батареи хранилась в планшете подробнейшая карта. На ней множеством значков были обозначены наблюдательные пункты, доты и дзоты, батареи и батальоны - словом, все тщательно разведанные данные о противнике. Стоило пехотному командиру назвать нужные цифры, попросить артиллерийской поддержки - и соответствующие цели накрывались огнем.

Но в дни, предшествующие освобождению Пушкинских Гор, на картах артиллеристов появились редкие для военного времени значки. Ими были обозначены цели, по которым вести огонь при любых условиях категорически запрещалось.

Вы уже догадались, о каких точках на комбатовских картах идет речь? Разве могли орудия батареи, и уж тем более орудия батареи имени А.С. Пушкина, накрыть огнем пушкинский дом, знаменитую пушкинскую ель, даже если рядом с ними, прикрываясь ими, стояли вражеские пушки и минометы!

Уверен, что карты с этими особыми пометками сохранили многие комбаты.

### Освобождая Пушкина

Фашисты отлично знали, как дорог для советских людей великий поэт. В подлом расчете на эту любовь они спрятали в святогорский холм более четырех тысяч мин, десять огромных авиабомб.

Освобождать эту землю от притаившейся смерти пошли саперы. Не все из них дошли до пушкинского обелиска. И с тех пор могила поэта в святом окружении солдатских могил.

Среди музейных реликвий Святогорского монастыря хранится деревянная табличка. В июне 1944 года она предупреждала об опасности:

Ребята из 17-й псковской школы провели долгий следопытский поиск, в подробностях восстановили славную жизнь и весь боевой путь сапера, погибшего три месяца спустя после освобождения Пушкинских Гор.

Солдатское спасибо следопытам. Но о скольких саперах, благодаря которым сохранился пушкинский обелиск, можно еще рассказать!

В 1949 году, в дни празднования 150-летия со дня рождения А. С. Пушкина, среди многих статей, отмечающих это событие, промелькнула в газете "Псковская правда" маленькая заметка о том, как в первые минуты освобождения Святогорского монастыря первым поднялся по каменным ступеням лестницы к пушкинской могиле пожилой солдат-сапер Муллай Залилович Киреев. Как поднялся! Каждый его осторожный шаг караулила смерть. 25 фашистских мин обезвредил он на этом коротком пути. У подножия могилы под битым кирпичом, в песке, под дерном, мин было еще больше.

На помощь сержанту пришел лейтенант Пантелеймон Иванович Колошин. Выпросил у командира право на разминирование холма кавалер ордена Славы Георгий Карлович Соц. Вслед за ним пошел Александр Васильевич Онучков...

Так вышло, что могилу поэта возвратили люди разных национальностей: русский и татарин, эстонец и удмурт, люди одной армейской судьбы и разных мирных профессий - строитель и животновод, учитель и столяр. Произошло такое, конечно, случайно. Но эта случайность наполнена глубочайшим смыслом.

Я мог бы рассказать о том, как 17 сентября 1941 года бойцы Народного ополчения до последнего патрона отстаивали сады Лицея, и о том, как тяжело раненный командир сказал своим саперам: "Нет, не будем минировать. Это вековая культура. Это - Пушкин. Мы вернемся сюда!"

Я мог бы рассказать о том, как влюбленный в творчество великого поэта генерал И.В. Хазов повел свой 110-й стрелковый корпус в бой за город Пушкин, как много дней спустя, смертельно раненный в другом бою, он попросил своих однополчан: "Похороните меня в городе поэта".

Я мог бы рассказать о том, как... но подождем. Музей еще не открыт.

А если он возникнет, уверен, что многие фронтовики пришлют ему замечательные документы, и мы узнаем, как вело их пушкинское слово, как помогал им Пушкин идти к Победе.

И откликнутся оставшиеся в живых мальчишки и девчонки военных лет - подпольщики из школы имени Пушкина.

И возможно, отзовется Женя Воробьева - девочка из 1944 года - автор дневника-беседы с Александром Сергеевичем. Ее, жительницу города Пушкина, оккупанты изгнали из родных мест. Волею военных судеб она вновь оказалась рядом с пушкинскими местами, теперь уже на Псковщине.

Отрывок из ее дневника, опубликованный во фронтовой газете, прозвучал для бойцов как самый крылатый лозунг: "Да здравствует солнце, да скроется тьма!" "Да здравствует моя Родина, да здравствует свобода! Нет больше немцев в Песочках! Дорогие герои, освободите теперь Пушкина!"

И может быть, найдутся свидетели гибели пока еще неизвестного жителя города Пушкина, расстрелянного фашистами за то, что он отказался выдать врагу бронзового лицеиста, спрятанного в земле Екатерининского сада.

А солдаты и офицеры - однофамильцы Пушкина! Как обязывала их великая фамилия!

И они были достойны этой фамилии. Откройте воспоминания полководцев Великой Отечественной. Почти в каждой такой книге вы найдете описание подвига рядового Пушкина, лейтенанта Пушкина, капитана Пушкина...

Но были на фронте и прямые потомки Пушкина - его правнуки и праправнуки! Все рода войск Советской Армии представляли они, и как представляли! Фронтовой путь каждого из них отмечен многочисленными боевыми наградами.

Если такой музей возникнет, то рядом с книгами Пушкина, прошедшими сквозь пламя войны, простреленными пулями, пробитыми осколками, обагренными солдатской кровью, лягут листовки, плакаты, почтовые открытки военных лет с портретами поэта, с его стихами, звучащими так, как будто они написаны в окопах перед атакой и для атаки.

И добрый "домовой", бессменный директор Пушкинского заповедника Семен Степанович Гейченко, непременно пришлет музею удивительный сувенир - деревянную пластинку с изображением хвойного шатра. И будет на ней надпись пронзительной силы: "Кусочек пушкинской "ели-шатра", погибшей от тяжелых ранений во время боев с гитлеровскими захватчиками".

И кто-то из военных фотокорреспондентов переберет фотоснимки стен рейхстага, исписанных ликующими автографами советских солдат, и найдет ту фотографию (я помню, помню - была такая!), которая запечатлела солдата-победителя, размашисто начертавшего на логове фашистского зверя: "Да здравствует солнце, да скроется тьма!".

### Валерий Ларин. "Пусть вас и ветер не тронет..."

Не всем, наверное, известно, что в период Великой Отечественной войны общее число советских граждан, сражавшихся с фашизмом на территории Франции, достигало четырех тысяч. Путь их в маки лежал через плен - люди бежали. Раненые, истощенные, больные, но бежали. Впоследствии они вписали в историю борьбы народов с фашизмом свои строки. Мужество и отвагу многих из них Франция отметила своими боевыми наградами. В том, что имена многих этих людей не забыты, есть немалая заслуга следопытов 171-й ленинградской школы. Следопыты шли по следам героев, мы пойдем за следопытами, о поиске и некоторых судьбах бывших бойцов Сопротивления наш рассказ.

В 1968 году следопыты 171-й школы объединились в клуб интернациональной дружбы - КИД. Основное направление деятельности клуба - поиск советских участников движения Сопротивления во Франции. По выражению Тани Мур, активнейшего члена клуба, "школьники заболели своими героями". Заявления о приеме в КИД поступали ото всех классов с третьего по десятый. Шли годы, ребята набирались опыта, росла картотека следопытского музея, более того, по мере деятельности КИДа к ним подключались ветераны, придавая работе следопытов новые направления. Мысленно выдернем из земли картофельный куст. Перед нами как бы модель исследования: клубни - КИД, ботва - схема поиска. Ответвления, переплетения - следопыты ищут ветеранов, ветераны ищут друг друга. Благодаря доброму почину ребят поиск стал массовым. По-разному сложились судьбы героев Сопротивления - об одних уже написаны книги, имена других почти неизвестны. Но всякий раз в результате работы следопытов за этими именами вставали живые люди.

### Второе рождение

"Храбрый, отважный, смелый до дерзости..." - так записал капитан Дюма в характеристику Акмед-Мишеля, бойца 4-го эскадрона корпуса франтиреров (вольных стрелков).

Ахмедия Микаил-оглы Джебраилов - он же Рус Акмед, он же Харго, он же Кураже, он же Акмед-Мишель. Человек из легенды, трижды родившийся и неоднократно перехитривший смерть, боевая биография его проходит где-то на грани реального. Слава говорит языком фактов, а в сумятице фактов часто теряется человеческое лицо, возникает вопрос: "И все же какой он?".

...Июнь 1941 года. Война. Ахмедия Михайлович Джебраилов добровольцем уходит на фронт. В июле 1942 года 48-й стрелковый полк, в котором служил младший политрук Джебраилов, вел тяжелые бои на берегу Северного Донца. В одном из боев под городом Изюм Ахмедия был тяжело ранен и в бессознательном состоянии попал в плен. Один концлагерь сменял другой, в каждом из них - голод, холод, истязания. Из каждого лагеря политрук бежал. Но силы были уже не те, его ловили и били, били беспощадно, до полусмерти. Но надо было жить, жить для того, чтобы мстить. Мысль о мщении помогла перенести ужасы Дахау. Но они на этом не закончились - Джебраилова перевезли на юг Франции, в небольшой городок Монтабанс под Тулузой. Этот лагерь оказался последним. После очередного, неудачного побега его избили с особенно изощренной жестокостью и бросили умирать на полу барака. Пошла горлом кровь, начался бред. Похоже, что это был конец.

Тихий, участливый голос донесся словно издалека. Ахмедия с трудом приоткрыл веки и увидал перед собой большие добрые глаза. Голос принадлежал пожилой уборщице, работавшей у начальника лагеря. С риском для жизни она заходила в бараки, чтобы передать пленным еду и лекарство. Стройный, с буйной черной шевелюрой, парень чем-то напомнил ей погибшего сына Робера. Уроженка Кипра, Жанна немного знала турецкий язык и поняла некоторые слова, произнесенные Ахмедия в бреду.

- Вы турок? - спросила она его.

- Азербайджанец из Советского Союза, - еле слышно ответил Ахмедия.

Из того, что потом торопливо говорила мадам Жанна, он понял одно - его хотят спасти.

- Я помогу тебе бежать, - пообещала уходя Жанна.

Посоветовавшись с друзьями, она попросила у начальника лагеря разрешение "похоронить" умирающего русского. Ведь он так похож на ее погибшего сына. Немецкому капитану представлялся отменный случай блеснуть благородством, продемонстрировав лояльное отношение оккупационных властей к французам. Было дано милостивое разрешение.

Потянулось время. Измученное тело Ахмедия начал сковывать холод. Когда пришли с гробом, он уже не подавал признаков жизни. "Похороны" состоялись в присутствии лагерного врача, кюре и охраны. Как только они удалились, оставшиеся у могилы французы разрыли ее и перевезли почти бездыханного заключенного в дом мадам Жанны. Так сентябрьским вечером 1942 года Ахмедия Микаил-оглы Джебраилов пережил свое второе рождение.

### У макизаров

Благодаря заботливому уходу мадам Жанны и ее дочери Сарры Ахмедия быстро поправлялся. Для безопасности его перевезли в небольшую деревушку, в партизанскую семью мсье Пинара. Там его приняли как родного. С помощью партизанского врача Ахмедия окончательно встал на ноги, перестали даже мучить головные боли - последствие побоев. Воля к жизни этого человека изумляла врача.

- Ты живуч, как чертополох, - сказал он однажды Джебраилову. За время болезни Ахмедия, невзирая на просьбу врача не переутомляться, усиленно изучал французский язык, и наконец настал день, когда он сказал Жанне по-французски:

- Мама, ведите меня к партизанам.

Поздно ночью в доме осторожно скрипнула дверь, Сарра ввела в комнату высокого моложавого мужчину. Он пристально посмотрел на Джебраилова и представился:

- Капитан Дюма, командир отряда маки.

- Ахмедия Микаил-оглы Джебраилов.

У командира удивленно взлетели брови, он покачал головой.

- Слишком длинно. У нас вы будете называться Акмед-Мишель. Не возражаете?

Ахмед кивнул.

Той же ночью в партизанском отряде появился новый боец.

Отряд капитана Дюма отличался повышенной боеспособностью и оперативностью, командование поручало ему самые ответственные операции. Вскоре в одной из них Акмед-Мишель получил боевое крещение.

### Третье имя

Накануне операции Дюма подвел Акмеда к карте:

- Группе предстоит перерезать железнодорожную ветвь между Тулузой и Бордо. При благоприятном исходе операции боши не смогут довести до конца строительство Средиземноморского и Атлантического валов, тем самым мы облегчим высадку союзников в этих районах. Я тоже иду на операцию, но старшим группы назначаешься ты.

Вышли в душную предгрозовую ночь. Небо застлали облака, человек терялся на расстоянии вытянутой руки. Но при подходе к реке, как назло, потянул северный ветер, небо очистилось, яркая луна осветила подступы к мосту; Группа залегла. Ждать, когда снова соберутся тучи? До появления вражеского состава с боевой техникой оставались считанные минуты. Акмед-Мишель горячо уговаривал капитана принять его план. Капитан не соглашался - слишком велик риск. А время шло... Наконец Дюма посмотрел на часы и кивнул. Акмед пополз... Вот у моста показалась потешная фигура пьяного немецкого фельдфебеля. Мотаясь из стороны в сторону, он насвистывал бойкий мотивчик. Часовой насторожился и потянул затвор "шмайсера".

- Хальт! Хальт!

Разглядев фельдфебельский китель, проворчал: "Проваливай, здесь не гуляют". Пьяненький фельдфебель подошел ближе, достал сигарету и, покачнувшись, схватился за часового. Стремительный косой удар ножом - и все кончено. А из кустов уже бежали партизаны. Группа разделилась: одни стали закладывать взрывчатку, другие побежали снимать часового по ту сторону моста. Счет времени пошел на секунды. Вскоре послышался стук колес, показался немецкий эшелон. Паровоз не достиг еще конца моста, как раздался взрыв. Средний пролет рухнул в воду, а за ним - платформы и вагоны. Грохот. Лязг. Пламя.

- А ты смелый, - сказал Дюма Акмеду после операции. Смелый - по-французски "кураже". Так у Акмеда появилось еще одно имя.

### Двадцать четыре года спустя

Солнечный июньский день 1966 года. На флагштоках Внуковского аэродрома - флаги СССР и Франции. Москва встречает Президента Французской Республики Шарля де Голля.

...Высокий гость, сопровождаемый официальными лицами, вдруг останавливается, пристально всматривается в худощавое лицо еще молодого, но совершенно седого человека и, улыбнувшись, заключает его в объятия. Короткий диалог на французском языке:

- Как вы поживаете? - спрашивает президент.

- Отлично. Спасибо.

- Как здоровье? Как семья?..

- Все хорошо. Благодарю Вас.

- Желаю вам и семье всех благ...

Очень мало кто тогда знал, что седой мужчина на аэродроме и неуловимый макизар - одно лицо. Не знали об этом и юные следопыты 171-й школы, более того, они вообще не слышали об этом человеке. Да и он вряд ли что слышал о школе в далеком от его родины Ленинграде. Тем не менее им суждено было стать большими друзьями. Вот ведь как бывает!

А все началось с событий, казалось, не имеющих ни малейшего отношения к тому памятному дню на Внуковском аэродроме. Но это только на первый взгляд. Впрочем, по порядку.

Ровно через год после встречи на аэродроме, уже в 1967 году, в школу пришел очередной номер методического журнала "Иностранные языки в школе". В разделе "О французском Сопротивлении" журнал рассказывал о Юрие Александровиче Галузине, участнике движения Сопротивления в Лотарингии. Пионеры запросили редакцию журнала, и вскоре им пришел ответ с адресом Галузина в Орехово-Зуеве.

Следопыты нашли не только героя, но и верного друга, активного помощника в их деле.

Так, при его содействии в Ленинграде была найдена Анна Тимофеевна Михайлова, боец женского отряда "Родина", действовавшего в минувшую войну на территории Франции. Ребятам даже не пришлось просить - Михайлова сама включилась в поиск, передала им список с адресами советских людей, дравшихся с фашистами во французском Сопротивлении.

Ленинградские школьники находят бывших бойцов Сопротивления у себя, в Ленинграде, но через Орехово-Зуево. Представляете, какие витки выписывает следопытский путь!

### О пользе чтения на каникулах

И наконец, еще одно событие из хроники КИДа: президент клуба Таня Мур летом 1970 года уехала на каникулы отдыхать. Как вы сами понимаете, событие не столь значительное, чтобы о нем писать, если бы не дождливое лето, если бы не бедноватая библиотека в районном городке, если бы не газетный киоск напротив дома, где поселилась Таня... - сумма всех этих "если" сделала ее аккуратной посетительницей киоска.

Газеты "Сельская жизнь" за 22, 23, 24 июля она прочла залпом. Ночью сон не шел. Старый клен за окном шептал о походах "вольных стрелков" капитана Дюма - за их спиной взлетали на воздух мосты, шли под откос эшелоны, горели танки. И среди стрелков уже знакомый нам Рус Акмед. Его мужество, хладнокровие, смелость на грани безумия неизменно вызывали восхищение его боевых товарищей. Командир назначил его ответственным за наиболее важные и опасные операции. Так было и на этот раз.

Высшее командование поручило отряду Дюма принять участие в спасении угоняемых в Германию детей, женщин, подростков.

На небольшой станции под Тулузой фланировали по перрону офицеры, жались под вокзальный навес цветочницы, сновали пассажиры. В привокзальном бистро привычную картину нарушала компания пьяных солдат во главе с фельдфебелем - галдели, горланили песни. Патрульные снисходительно, но не без зависти усмехались: "Отпускники гуляют". Никому и в голову не могло прийти, что это переодетые в немецкую форму партизаны.

Из-за зарешеченных окошек остановившегося состава послышались плач и крики. Сомнений не оставалось - это был тот самый поезд. Дрогнули и поползли вагоны, "подгулявшая" солдатня с гоготом и криками бросилась вдоль теплушек, по двое-трое вскакивая на открытые площадки. Офицеры на перроне со смехом указывали на них пальцами. Согласно заранее разработанному плану, Ахмедия вскочил в паровозную будку. Находившейся там охранник козырнул старшему по чину (устав превыше всего) и отодвинулся к окну. Однако его не покинула настороженность: предварительный инструктаж посадку в пути дополнительной охраны не предусматривал. Ахмедия высунулся из окна будки, незаметно расстегнул кобуру, нащупал шершавую рукоятку "вальтера". Впереди, в нескольких километрах почти к самому полотну железной дороги подступал густой лес. Там ждали партизаны с подводами. Все быстрее тараторили колеса, летел навстречу лес. Уже можно было разглядеть отдельные деревья. "Пора!" - Ахмедия выхватил пистолет и бросился в сторону. Выстрелы прозвучали одновременно. Охранник без звука повалился лицом вперед. Ахмедия потянул ручку тормоза и только тогда почувствовал боль в плече - "задело". Покосился на испуганно прижавшихся к угольному ящику машинистов, улыбнулся и ткнул себя пальцем в грудь:

- Маки.

Паровоз вздохнул в последний раз и остановился. По всему составу партизаны, разделавшись с охраной, сбивали с теплушек замки.

- Маки! Маки! - раздавались радостные возгласы освобожденных.

Ахмедия приказал всем немедленно уходить в лес. В результате операции из фашистской неволи было вырвано около тысячи детей и женщин.

А быть может, старый клен за окном рассказывал Тане о дерзком налете макизаров на комендатуру, в результате которого были изъяты списки подлежащих уничтожению партизанских семей? Наиболее трудную часть задания - уничтожение часовых - взял на себя Ахмедия со своими друзьями: лейтенантом Бессеком и Пинаром...

"...Держа финку острием к себе, Ахмедия кошкой прыгнул на часового..."

Таня так и не смогла заснуть в ту ночь. Шептал старый клен - оживали картины боевых будней маки.

Остаток каникул прошел скомканно - сломался рекомендованный учителями режим. Допоздна просиживала Таня в местной библиотеке в надежде найти новые материалы об отважном партизане - тщетно. Но ощущение того, что она где-то уже встречала его фамилию, не проходило.

"Дже-бра-и-лов, Дже-бра-и-лов", - выстукивали колеса увозящего ее в Ленинград поезда. "Стоп! Ну, конечно!.. Как же она сразу не вспомнила? Список Анны Михайловой!"

Прямо с вокзала Таня поспешила в школу. Под пятым номером в списке значилось: Джебраилов Ахмедия Микаил-оглы. Азербайджанская ССР, Шекинский район, село Охуд, колхоз имени Н. Нариманова.

Так из тихого городка через Ленинград в далекий Азербайджан протянулась следопытская тропка.

Кто-то из ребят предложил написать Джебраилову. Все сначала оробели - вот так, запросто написать легендарному герою! Ответит ли?..

Он ответил: "С боевым сердечным приветом к Вам. Ахмедия Михайлович Джебраилов. Дорогой КИД и весь коллектив школы №171! Получил ваше письмо, которым, признаюсь, был очень растроган. Большое спасибо за него, очень рад, что вы мне написали..." В конверт была вложена фотография с дарственной надписью: "На долгую память школе № 171 от Ахмедия Джебраилова".

- Ой какой! - вырвалось у кого-то из девочек.

С фотографии смотрело очень молодое лицо, вот только разве что седина. А датирована надпись была: 20 ноября 1970 года.

Под Новый год из села Охуд в школу пришло поздравление:

"Многоуважаемый, дорогой и любимый коллектив школы №171, КИД. Здравствуйте! Искренне благодарю вас за поздравление и в свою очередь поздравляю весь коллектив школы с праздником Нового, 1971 года. Желаю вам отличной учебы, а всем вашим семьям всего самого наилучшего. Долгих лет жизни всем вам, большого счастья и отличного здоровья! С дружеским приветом Джебраилов Ахмедия Михайлович".

По просьбе ребят в своем очередном письме Ахмедия Михайлович прислал перечень опубликованных о нем печатных материалов. КИДовцы приступили к их сбору. Открывались новые страницы боевой биографии этого удивительного человека.

### Рожденный в рубашке

Отвага Джебраилова снискала к нему любовь и уважение товарищей по отряду, а неуязвимость его просто поражала.

- В рубашке родился! - посмеивался Пинар, хлопая по плечу своего друга.

Но какой ценой давалась эта неуязвимость!

На полной скорости мчался немецкий эшелон. Находившиеся в нем отпускники тешили себя мыслями о теплом южном море. Когда поезд пошел под уклон, раздался взрыв, за ним последовало еще несколько. Полезли друг на друга вагоны. Скрежет и грохот заглушали стоны раненых. С высокой насыпи партизаны открыли огонь в упор по выскакивающим из вагонов гитлеровцам. Однако это были не тыловые немцы, а обстрелянные солдаты и офицеры с Восточного фронта. Они быстро пришли в себя и залегли в цепь. Партизан накрыл плотный ответный огонь, полетели гранаты.

- Уходите, прикрою! - крикнул Ахмедия товарищам.

Он сменил в ручном пулемете диск и хлестнул по немцам длинной очередью. Прижимал их огнем к земле до тех пор, пока не скрылся в лесу последний из бойцов его группы. Можно было уходить, но в это время перед его глазами плеснуло пламя, ударило в голову, и он потерял сознание.

Очнулся ночью на чистой койке. Огляделся - просторная палата, в углу трое переговариваются на немецком языке, кто-то бредит. Понял, что находится в немецком госпитале. Вероятно, когда его подобрали, из-за фельдфебельской формы приняли за своего и привезли сюда. Он встал, вышел в коридор, распахнул окно. К счастью, оказался первый этаж. Ахмедия выпрыгнул и садами выбрался в поле.

После операции в отряде было непривычно тихо. Давило общее горе - погиб ставший всем дорогим русский парень. И вдруг часовой окликнул двигавшееся прямо на него "приведение"... Через несколько минут все хохотали - целый и невредимый, в одном нижнем белье перед ними стоял Рус Акмед. Ахмедия перевел дух, на него смотрели родные, улыбающиеся лица: Дюма, Пьер, Филипп, Пинар, Бессек. Дома!

Но следующая операция едва не оказалась для Джебраилова последней. Отряд получил задание контролировать движение по железной дороге на участке Марсель - Лион - Дижон - Париж. С этой целью партизаны сделали длительный марш-бросок и встали лагерем в горах под Дижоном.

Как-то в полдень Ахмедия с Бессеком обходили посты. Лейтенант был грустен.

- Что-нибудь случилось? - спросил Ахмедия друга. Бессек указал на ближнюю гору.

- За ней моя родная деревня. Там семья. Совсем рядом, а когда увижу? Как там они?

Тревожное предчувствие его не обмануло. В тот же вечер его младший брат примчался в отряд с тревожной вестью: "В деревню идут каратели!.." Принимать бой без предварительной разведки было опасно, но времени уже не оставалось. Отряд выступил. На подходе к деревне партизаны обстреляли карателей, но неожиданно это оказалось крупное подразделение эсэсовцев. Они взяли отряд в кольцо. Неся потери, маки вырвались из окружения, но Ахмедия среди них не было. Раненный в ногу, он остался за пулеметом. Когда кончилась лента, ловил черные мундиры на пистолетную мушку. Мушка плыла - слишком много потерял крови. Щелкнул вхолостую боек - все, пустая обойма. Шатаясь, Ахмедия поднялся. Сорвать кольцо с гранаты не хватило сил...

По дороге в Дижонскую комендатуру его методически избивали. Бессознательного бросили в подвал. Немцы и не подозревали, насколько им повезло, - попался наконец столь тщательно выслеживаемый ими "Рус Акмед". В расклеиваемых по городу листовках они объявляли о завтрашней казни "разбойника-партизана". Ахмедия лежал в подвале и не знал, что в перестрелке убит брат Бессека, что деревня, в которую вошли каратели, сожжена, а жители ее расстреляны. Ночью сквозь забытье до него донеслись автоматные очереди, разрывы гранат - товарищи пытались его освободить. Неудачно.

Наступило серенькое утро. Ахмедия вывели на улицу. Обложенное тучами небо сеяло мелким дождем. Ему сковали руки цепью, на плечи набросили петлю, другой ее конец привязали к хвостам лошадей. Лошади рванули, Ахмедия упал... К месту казни его потащили волоком. В центре городского парка стоял развесистый каштан, под ним - табуретка. На нее поставили партизана. Эсэсовец начал зачитывать приговор. Дерево окружили автоматчики, за ними толпился пришедший проститься с отважным макизаром народ. В первых рядах стояла Сарра. Эсэсовский офицер закончил читать перечень "злодеяний" приговоренного. Ахмедия выпрямился, посмотрел на небо. Сарра зажала платочком крик - рассыпанные ветерком иссиня-черные волосы Ахмедия вмиг посеребрились. Вокруг его шеи захлестнулась петля. "Смирно!" - скомандовал офицер, охранники щелкнули каблуками. И в это время затрещали автоматные очереди. Партизаны, проникшие на казнь под видом зрителей, в упор расстреливали охрану. Началась давка. С Ахмедия сорвали петлю, усадили в машину. Приземистый "мерседес" запетлял по улицам Дижона, остановился около церкви. Рус Акмеда внесли внутрь. Над ним склонился старик-священник.

- Мой бог, совсем еще мальчик! Не беспокойся, здесь ты в безопасности, мы тебя вылечим.

Так Ахмедия Микаил-оглы Джебраилов родился в третий раз.

### В гостях у следопытов

"Здравствуйте, дорогой Александр Михайлович!.. Я Вас очень люблю и уважаю, хочу знать, как Ваше здоровье, как дела, как жизнь? Я и все наши ребята восхищаемся Вами, наш пионерский отряд будет называться Вашим именем... Приезжайте к нам в красивый, чудесный, прекрасный Ленинград!"

Из письма ученицы 6-го "б" класса Вали Бобковой.

Валя оказалась самой смелой - первой пригласила Джебраилова приехать. Вдогонку Валиному письму было отправлено коллективное приглашение ото всех ребят 171-й школы. И начались споры: приедет - не приедет. Как-никак, а слава о Джебраилове к этому времени гремела не только по всей стране, но и далеко за ее пределами. К тому же человек он занятой - много работает. Ответ положил конец спорам: "...очень рад, большое спасибо вам... Я обязательно приеду к вам в гости...".

У следопытов сразу же возникла масса вопросов: когда приедет точно? Поездом или самолетом? Любимое блюдо? Кино больше любит или театр?.. Вопросы в разноцветных конвертах полетели в далекое азербайджанское село на склоне зеленой горы. По ответам выходило, что Ахмедия Михайлович любит все и устраивает его все, лишь относительно срока приезда он не мог сказать ничего определенного. И вдруг телеграмма, а в ней: дата приезда, вагон, место - встречайте. Подпись: "А. Джебраилов". Было это в начале февраля 1974 года. Число сейчас ребята точно не помнят, но что в тот день стояла оттепель - ручаются.

Руководитель 6-го "б" класса, преподаватель французского языка Галина Александровна Озол зачитала текст телеграммы и предложила выделить для встречи наиболее наблюдательных ребят. После ожесточенных споров таковые определились: Алеша Смирнов, Валерий Вигодский, Валя Бабкова, Яша Фридман, Сережа Афанасьев. Перед тем как идти, придирчиво себя оглядели - вроде бы все в порядке. И вдруг засомневались: а ну как не узнают, проглядят гостя в толпе пассажиров. Для верности взяли с собой фотографию. Поезд немного опаздывал - было время рассчитать место остановки восьмого вагона. Прошмыгнули мимо проводника - тот пригрозил милиционером - и пошли по вагону, заглядывая сначала в фотографию, а потом в лица пассажиров.

- Всесоюзный розыск, - прокомментировал их действия проходящий остряк.

Кругом рассмеялись.

В песенке, которую поет герой известного мультипликационного фильма, есть такие слова: "С голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с улыбки". Из купе навстречу следопытам шагнул смуглый, подтянутый человек и широко улыбнулся.

- Наверное, это за мной, так, ребята? - сказал он с легким нажимом на "а". Точно такой, как на фотографии, только форма маки с наградами скрыта под пальто. И еще, уж так, наверное, повелось - представлять героев большими и значительными. В улыбающемся человеке не было ничего внешне значительного. Роста самого среднего, сухощавый, в легкой, упругой походке есть что-то мальчишеское. На улице - сырой, пронизывающий ветер, а гость - в легком пальто, с непокрытой головой.

- Не холодно, Александр Михайлович? - спросил, поеживаясь, Валерий.

- Зачем холодно? Совсем тепло с вами.

С самого начала было решено - никаких гостиниц, гость есть гость.

- Жить будете у меня, квартира большая, родители уехали, - деловито предложил Валерий.

- А кушать? - шепотом спросил у него Алеша. Валерий растерялся:

- Разве пельмени...

- Эх ты, пельмени! - посмотрел на него с укором товарищ.

- Приготовлю, как в ресторане, - заверил Сергей.

На кухне он смело вывалил пачку в... холодную воду, поставил на газ. Через несколько минут из кастрюли полезла непонятная слипшаяся масса. Валя готова была расплакаться:

- Позор! Позор!

На помощь пришел Ахмедия Михайлович.

- Зачем так говоришь? Мужчина не должен быть на кухне, - подмигнул ребятам и повязал полотенце фартуком. - Такие хинкали будут! М-м-м! Где перец, лук где, соль?

Пельмени получились вкусными, и чай Ахмедия Михайлович заварил необычный. Поели. У ребят накопилось по тысяче вопросов, но главный:

- А было страшно?

- Страшно, - просто ответил Ахмедия Михайлович.

Трудно было понять, в шутку это он или всерьез. Не поверили. Ахмедия Михайлович подошел к окну.

- Город какой у вас красивый и большой, а мы все о войне. Пойдемте гулять.

Джебраилов гостил у ребят всего несколько дней, и каждый день он просил показывать ему город. Спрашивать и восхищаться не уставал. Были в музеях, театре, кино. И даже... заглянули в шахту строящейся станции метро. А получилось так. Проходили мимо, Ахмедия Михайлович распахнул пальто, доставая папиросы, - на груди у него не нашлось бы места и для булавки - сплошные награды. Так и заиграли на солнце. Двое встречных рабочих ахнули и сразу к ребятам.

- Кто это с вами?

В двух словах объяснили. Рабочие преградили дорогу.

- Как хотите, а дальше не пустим. Узнают наши, кого упустили, ни за что не простят. Времени не найдется? Ненадолго, а?

- Зачем не найдется, как раз к вам идем, - ответил за ребят Джебраилов и свернул на стройплощадку.

Состоялся летучий митинг. После него ребятам с их гостем показали строящееся метро. Дальше следопытов провожала вся бригада.

- Александр Михайлович, вы больше не курите, а то так и до школы не дойдем, - шепотом попросил его Яша.

- Совсем брошу, - пообещал Джебраилов, прижимая к груди руки.

В тот день в школе состоялся торжественный вечер. Джебраилов выступал перед переполненным актовым залом. Негромкий голос гостя был слышен в самых последних рядах. Рассказчик излагал факты из партизанских будней по-военному сухо и сжато: организация явочной квартиры в Марселе под видом парикмахерской, уничтожение танкового сосредоточения в Лионе, взрыв складов боеприпасов и горючего в Дижоне, участие в освобождении Бордо и Парижа.

Но если внести в эти факты некоторые упущенные рассказчиком подробности, то мы узнаем, что идея открытия "парикмахерской" в Марселе принадлежит Акмед-Мишелю, танки в Лионе были уничтожены группой под командованием Рус Акмеда, склады в Дижоне взорвал партизан Кураже с лейтенантом Боссаном, решающую роль при штурме Бордо сыграл отряд под командованием Ахмедия Микаил-оглы Джебраилова.

- Какой город во Франции наиболее запомнился?

Ахмедия Михайлович на минуту задумался и улыбнулся.

- Париж, конечно, Париж.

С Парижем у него было связано особое...

В освобождении Парижа отряд Дюма принимал самое активное участие. Нелегкие это были бои. Фашистов приходилось выбивать из каждого дома. Очищая один из подвалов от немецких автоматчиков, Джебраилов взял в плен бывшего премьер-министра Франции. Его опознали сначала женщины на улице, затем оказавшийся неподалеку бригадный генерал Шарль де Голль. Министр тоже опознал генерала и выхватил пистолет. Но сработала молниеносная реакция макизара, на долю секунды опередив выстрел, он выбил из его рук оружие. Жизнь де Голля была спасена.

Из Парижа отряд Дюма (теперь уже полковника, настоящее имя которого было Дельпланк) перебросили в департамент Верхний Рейн - восток Франции. Там он в составе партизанских соединений изгонял оккупантов за пределы Франции.

Декабрь 1944 года. Снова Париж. Встреча и долгая теплая беседа с Морисом Торезом. По его просьбе Джебраилов выступил на торжественном митинге. Зал устроил ему овацию. Пели "Интернационал", "Катюшу". Сдерживая слезы, пел Акмед-Мишель.

В мае 1945 года его пригласил к себе Шарль де Голль.

Расспросив о семье, о близких, де Голль поинтересовался:

- Нет ли у вас каких-либо просьб к правительству Франции?

- Просьб никаких, - ответил Ахмедия. - Только одно желание - поскорее вернуться на Родину.

- Надеюсь, вам недолго придется ждать. Вы доблестно сражались за Францию. Вдали от своей Родины вы оставались ее верным, преданным солдатом.

Прощаясь, генерал протянул Джебраилову бумагу.

- Вы наш гость, - сказал он, - почетный гость. Этот документ дает вам право пользоваться всеми видами транспорта в нашей стране бесплатно.

На документе стояла подпись де Голля.

По дороге домой Ахмедия вспоминал тех, с кем навсегда его спаяла партизанская дружба: Дюма, Бессек, Филлип, Франсуа, Пинар, Сарра и заменившая ему мать мадам Жанна. Было грустно. Увидятся ли когда?

А впереди его ждала быстрая речка Кашычай, деревушка Охуд, а в ней - родные.

Вечер закончился, но расходиться никто не хотел. Ребята окружили Джебраилова.

- Скажите, пожалуйста, семья у вас большая?

- Обыкновенная: Сурия-ханум, три сына, четыре дочери.

- А кем вы работаете у себя на родине?

- Начальником над растениями - старший агроном.

- Какой из себя Морис Торез?

- Невысокий, черноволосый, очень плотный и сильный. Говорит громко и горячо. Тогда в Париже сказал мне, что бывает счастлив всякий раз, когда видит русских.

- Расскажите подробнее, как живете, работаете, - попросили старшеклассники.

Ахмедия Михайлович покачал головой.

- Подробно обо всем долго будет. Лучше я расскажу, как в институт поступал. Когда вернулся, дома картина совсем невеселая: братья в детдоме, мама плоха, в доме даже спички нету. Сначала я в Шеки агрономом работал, потом в Охуд переехал. Трудно было. Строились на голом месте, все руками, машин никаких, знаний тоже. А учиться очень хотел, без образования жить нельзя. Вам легко - только учись. А мне каково было? Среднюю школу в 1938 году окончил. Чтобы хоть что-то вспомнить, в школу тайком ото всех ходил. Не хотел говорить, что в институт поступать задумал. Если не примут, что скажу людям? Как-то дома сказал, что утром в городе собрание, сел на попутку и уехал за двести километров в Кировобад. Сдал документы в заочный сельскохозяйственный институт. Вернулся, жду вызова. Пришел вызов, а в нем сказано, что первый экзамен - физика. Накануне экзамена все ночи читал. Жена спрашивает: что читаешь? То же, что и наши дети, отвечаю. В институт было подано сто двадцать заявлений. Всех собрали в одной комнате. Сидим, боимся. А вдруг два? Мне три хочется. Я сел сзади всех - неудобно, я старик, волос совсем белый. Вызвали, билет вытянул. Законы Ньютона знаю плохо, шпаргалку бы достать, да очки дома забыл, все равно ничего не увижу. За учителя физики меня приняли, "4" поставили. В три часа ночи домой вернулся. Жена: где был? На собрании, говорю, машин не было, пешком вернулся. Потом химия была, нас уже девяносто человек осталось. Далеко стоял - ни одного знакомого. Агроном я, химикаты знаю, реакцию написал, четыре поставили. К литературе нас семьдесят человек осталось. Литература для меня - самый трудный экзамен. Знаю пять-шесть писателей, а больше не знаю. Две-три книги на животе держал, шпаргалку взял. Заглавие большими буквами написал. Входит ректор. Как дела? - говорит. Спасибо, отвечаю, ничего, пишу пока. Ректор на меня показывает: это Акмед-Мишель, товарищи. Все обнимать, целовать меня начали. Ректор говорит, пиши свободную тему - свою биографию... Вернулся домой ночью. На следующий день к председателю: я в институт поступил. Когда? - спрашивает. Сам не знаю. Дальше учеба. До двенадцати работал, ночью учился до трех-четырех часов. В общем кончил. Вы молодые, способные, хорошо учитесь, будете поступать, шпаргалки не понадобятся, - глаза у Ахмедия Михайловича смеются.

Он не рассказал, что отклонил предложение госкомиссии поставить ему оценку, не экзаменуя. Комиссия высоко оценила его практические знания. Диплом он защитил с оценкой "отлично".

Малыши зачарованно смотрят на его награды.

- Дядя Ахмедия, расскажите про те, которые вы во Франции получили.

- Франция вручила мне пять наград: "Военную медаль", Крест за храбрость, медаль "За ранения", "Партизанскую медаль", медаль "За личную храбрость в бою".

О том, что "Военная медаль" дает право на военных парадах идти впереди генералов, он умолчал.

На следующий день Ахмедия Михайлович уезжал. На вокзале обнял ребят, вскочил на подножку поезда.

- В гости ко мне приезжайте. Шашлык сделаю, за стол посажу.

Поезд стал медленно набирать скорость.

- Живите счастливо! Пусть вас и ветер не тронет!

Ребята побежали за вагоном. У конца перрона остановились. Пошел снег, медленно растворяя в пушистом кружении махавшего им из вагона Джебраилова. Оля Книжникова вытянула руку, поймала несколько снежинок.

- А в Азербайджане уже весна.

- Самый сев, - добавил Леня Шаргородский, он любил смотреть на все обстоятельно.

- Ну, пойдемте учиться, - сказала Галина Александровна.

Поезд уносил Джебраилова все дальше, навстречу его работе. У героя французского Сопротивления очень мирная профессия.

Я брожу по просторной комнате музея следопытов. Со стен глядят фотографии бойцов Сопротивления: Василий Порик, Юрий Галузин, Константин Хазанович, Борис Вильде, Вика Оболенская, Иван Кривошеий, Александр Агафонов, Владимир Иванов, Василий Слепоглазов...

Как жаль, что в одном очерке невозможно рассказать обо всех этих людях! Я специально не закрыл их список: во имя дружбы живых и бессмертия павших героев следопыты продолжают свой поиск.

### Илья Миксон. "Огонь на себя"

Давно уже приглашали, а все недосуг съездить на метро и троллейбусе за Октябрьское поле на улицу Тухачевского. Скоротечное пребывание в столице - сплошные бега и хлопоты. Не до самодеятельного музея. Да и не ждал я от него ничего особенного. Стандартный стенд с контурной картой, где красной молнией отмечен боевой путь на Западе и Востоке. Свободные пространства Европы и Азии заклеены портретами командования и другими фотографиями, которые удалось раздобыть юным следопытам. Подобный стенд нашей дивизии давно висит в Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи в Ленинграде, где я живу. К чему же в Москву ехать?

Гасило любопытство, тормозило интерес и скучное название школьного объединения: КЛАД - Клуб любителей архивной документации. Вместо живого и увлекательного дела, походов по местам боев - нудное перекладывание двух десятков бумажек...

При всем при том я, конечно же, заочно испытывал уважение, признательность к членам школьного клуба за благородное служение святой Памяти Великой Отечественной войны. Тем более что музей в школе № 80 целиком посвящен нашей, моей дивизии.

3-я гвардейская Витебско-Хинганская орденов Суворова и Кутузова дивизия прорыва РВГК (Резерва Верховного Главнокомандования) расформирована много лет назад. И вот как бы возрождена. Не дивизия - память о ней, о ее людях.

Выполняя просьбу кладовцев, я с удовольствием подарил им свою детскую книжку с фронтовыми рассказами, написанными на основе подлинных событий, где даже настоящие имена сохранены, как, например, в рассказе "Отзовись!" - радиста Шкеля и разведчика Ларина. Снимков и реликвий не выслал: почти ничего не сохранилось из вещественной памяти о войне. Столько лет прошло...

И все же наступил день, когда в конце мая я отправился на московскую улицу Маршала Тухачевского. Время не самое удачное для посещения школы: младшие ребята разъехались на каникулы, старшие корпят на экзаменах, а руководитель КЛАДа учитель географии Петров по горло занят в комиссии.

И начался летний ремонт помещений. Не до гостей! Да мне и не хотелось, меньше всего хотелось заявиться почетным гостем. Так - забежать, глянуть...

Я пробыл там несколько часов. То, что увидел, что узнал от Юрия Александровича Петрова, - потрясло. Не удивило, не растрогало - именно потрясло! Сотни, тысячи фотографий и документов - вся история нашей дивизии. Говорю это со знанием и ответственностью. В свое время участвовал в сборе материалов и написании историй полка, бригады и дивизии. Витражи, стенды, щиты, шкафы. Во всем четкий порядок и строгий учет, как в настоящем архиве, в большом музее. Да куда там стенду нашей дивизии в Ленинграде! В школе такие на каждую бригаду, а их семь было в 3-й гвардейской артиллерийской. И общий, конечно, есть. Уже тесно в комнате, кладовский музей вышел в коридоры. Ребята собрали не только бумаги, архивную документацию. Много реликвий - от солдатского кисета до генеральской шинели. Артиллерийские приборы, бинокль, масса других вещей.

И ржавые гильзы, части оружия, зазубренные осколки, найденные на местах былых сражений.

Начав с десятка адресов, юные следопыты за пять лет отыскали в трехстах семнадцати городах и весях страны 2147 ветеранов!

Я ходил от стенда к стенду, как вдоль строя друзей и товарищей. Не каждого узнаешь, хотя и подписи под фотографиями. Бравые, молодые гвардейцы поседели, изменились... И учитель, который в годы войны и в школу не ходил, подсказывал, уточнял, кто, где, кем сейчас, вспоминал совершенные на далекой уже войне подвиги. Я сразу проникся к Юрию Александровичу уважением и полным доверием, словно мы плечом к плечу отшагали тысячи километров фронтовых дорог, словно мы - однополчане.

Ошарашенный размахом Музея (почтительно и закономерно называю его с большой буквы), я даже не спросил, каким образом очутились здесь и мои фотографии. И Бабича, он ведь погиб в сорок четвертом.

А это? Копия наградного листа на присвоение звания Героя Советского Союза В.С. Алхимову. За что и как это было, знаю не с чужих слов, но официальное описание, или, как оно именуется в документе - изложение подвига, прочел впервые.

"7 АВГУСТА 1944 ГОДА в районе Тупики после артподготовки противник силой до 50 танков и пехотой перешел в контрнаступление и вклинился в наши боевые порядки. Танки повернули строго на юг и тем самым отрезали ПНП, на котором находился АЛХИМОВ.

Гвардии лейтенант АЛХИМОВ вызвал по радио огонь дивизиона и отсек пехоту противника от танков и расстроил боевые порядки танков.

Группа 13 танков повернула на НП 62 сп 184 сд, где находился АЛХИМОВ, и открыла огонь. Создалась сложная обстановка. Тов. АЛХИМОВ не растерялся, вызвал огонь дивизиона на себя по подходившей группе танков, подбил четыре, а остальные вынудил к отходу.

Всего было подбито шесть танков. В результате положение восстановлено, а АЛХИМОВ продолжал свою работу дальше".

В таком виде излагался подвиг в нашей красноармейской газете "Во имя Родины", описан в книге С. Е. Попова "На огневых рубежах". Вообще, о том, как артиллеристы геройски вызывают огонь на себя, есть много поэм, повестей, даже песен. Как правило, рисуется одна и та же картина: ПНП, передовой наблюдательный пункт, осажден танками и командир батареи диктует свои координаты, приказывает: "Огонь на меня!!!"

На окруженный врагами блиндаж обрушивается море огня. Танки вспыхивают и взрываются, фашисты бегут.

Случалось и так. Бывало иначе. С Владимиром Алхимовым вообще произошла, казалось бы, невероятная история, и давно следовало восполнить скупое изложение подробностей подвига, рассказать, как это все произошло.

### В августе сорок четвертого

Гвардии капитан Бабич, командир дивизиона, в состав которого входила и батарея Алхимова, не выносил замкнутого пространства. Даже во время жестоких бомбежек и обстрелов не мог улежать в темном блиндаже, сидел в опасном открытом проходе. Бабичу непременно надо было видеть небо, как в чистом поле. Чтобы там ни творилось, в безумном небе войны.

Помню, он и в Сталинграде, на Мамаевом кургане, устроил ПНП на продырявленном, словно дуршлаг, чердаке полуразрушенного дома. На Бабича таращили глаза: "Ты что, сдурел?! На такой голубятне торчать, у немцев на виду!" Ваня, Иван Маркович, улыбался своей застенчивой улыбкой, отвечал с украинской хитрецой: "А вот немец, он меня как раз и не считает дурнем. Ему и в голову не полезет, что я тут сижу. Потому и не мешает работать". И сидел на простреленном, продуваемом чердаке, делал свое дело. А мастер он был непревзойденный: лучшим командиром батареи считался тогда в полку. Его таланту артиллерийского снайпера способствовали даже маленькие личные слабости. Впрочем, как понял я со временем, бабичевская боязнь закрытого пространства была отнюдь не слабостью. Профессиональным чувством: артиллерист без хорошего обзора - крот.

В августе сорок четвертого в Литве, в районе Тупики, передовой наблюдательный пункт дивизиона размещался на чердаке двухэтажного дома хутора Францка-Буда. Иван Маркович Бабич, конечно же, устроился на верхотуре. Совместно с ПНП батареи гвардии лейтенанта Алхимова.

Вид с чердака открывался изумительный: мягкие бархатные холмы и складки, таинственные и тенистые перелески с восково-белыми свечами берез, изумрудные купы отдельных дерев на ржаном поле, бледно-зеленом на равнине и голубоватом на взгорьях - очаровывающие линии и краски литовского художника Чюрлениса, художника и композитора. Чудилось, и музыка слышна, и пахнет не отгоревшим толом, а домашним крестьянским хлебом, сеновалом. В минуты затишья вообще казалось, что и войны уже нет, выдохлась, кончилась. Глаза не замечали ни проплешин вокруг черных воронок, ни коварной и зоркой фашистской "рамы", двухфюзеляжного самолета-разведчика. А "рама" неспроста кружила и высматривала...

За месяц стремительного и блестящего наступления войска 3-го Белорусского фронта сокрушили "восточный вал", очистили от оккупантов Белоруссию и Литву, форсировали во многих местах Неман, вошли в Латвию. Армии наших фронтов почти отсекли немецко-фашистские войска в Эстонии и Латвии от Восточной Пруссии. Гитлеровцы намертво вцепились в предполье своего фатерланда и всеми силами пытались расширить узкий коридор в Прибалтику, отбросить нас к югу. Они стянули на сравнительно малой площади фронта Елгава - Шауляй крупные соединения авиации и танков.

В Москве, в высоких штабах, наверное, знали об этом, меры принимались, что и подтвердилось вскоре ответным ударом штурмовой авиации, бронетанковых масс, но в тихое росное утро седьмого августа на участке 184-й стрелковой дивизии бойцов и военной техники явно не хватало. Трудно сразу восполнить потери пятисоткилометрового наступательного пути... В общем, сил и средств было столько, сколько и бывает на неглавном направлении после непрерывных месячных боев. Положение, впрочем, неисключительное, привычное и особой тревоги не вызывало. Да внизу, на передовой, и знаешь ведь только то, что видишь. А то, что было видно с чердака усадьбы Францка-Буда, не пугало, а радовало. До Государственной границы СССР - семь километров! Всего-навсего семь километров. Гигантский успех летнего наступления радовал, воодушевлял, пьянил. Победа, казалось, - вот она, за волнистым горизонтом литовских холмов, сразу за речкой Шешупе, которая уже завихляла на листах карт, вложенных в планшетки. Правда, увидеть Шешупе пока не удавалось даже в стереотрубу с двадцатикратной насадкой и с высоты чердака. Но это пустяки. Еще день, еще два и...

Удар гитлеровцев получился неожиданным, сильным, ошеломляющим.

В 6.30 эскадрильи "юнкерсов" с бешеным воем накинулись на окопы, траншеи, ходы сообщений, землянки, позиции противотанковой артиллерии на всю глубину первого эшелона временной оборонительной полосы. Пули и авиаснаряды выбивали фонтанчики так густо, будто с ясного неба хлынул дождь с градом. На выходе из крутого пике "юнкерсы", словно пинком, подкидывало ударной волной; они ложились на обратный курс и опять заходили на точку атаки.

Стояло безветрие, кусты разрывов срастались в сплошные рощи, а "юнкерсы" все строчили и сыпали, коршунами падая вниз и отскакивая от земли. Не осела рыжая пыль, не развеялись дымные рощи, на большой высоте объявились "хейнкели". Эти не снижались, не ломали четкий строй, плыли, волна за волной, прицельно роняя черные капли бомб. Сотни их с леденящим разбойным свистом резали воздух, на миг исчезали в клубящихся рощах, чтобы тут же с огнем и громом вздуться тугими облаками взрывов. Земля гудела, колыхалась, вздрагивала, как при землетрясении. В хаосе и разгуле смерти, казалось, не останется ничего живого: ни травы, ни людей, ни деревьев.

Каким-то чудом на тесный хутор Францка-Буда не упал ни один снаряд, ни одна бомба. Пуля не залетела. Но двухэтажный особняк обезглазел: ни стеклышка в оконных рамах, вокруг и в комнатах под ногами сплошной хруст.

В самом начале бомбежки командир дивизиона вызвал расчеты к орудиям. Батарейцы заняли места у пушек, но команды на огонь не поступило. Бабич не любил стрелять вслепую. Высунувшись по грудь в слуховое окно, он пытался разглядеть, что делается.

Оберегая людей, Бабич выгнал всех вниз, в подвал. Остались только дежурные связисты. Телефонист, плотно прижав трубку к уху, лежал на полу; за дымоходом совиным глазом светилась радиостанция.

Вопреки приказу не ушли с чердака и оба лейтенанта - командир взвода управления Васин и командир батареи Алхимов. Бабич не замечал их, пока его не потянули за ногу: осторожнее, мол, товарищ гвардии капитан.

Обернувшись, он увидел Алхимова и закричал высоким голосом:

- А ну вниз!

Алхимов мотнул головой: без вас не уйду. Смуглое, сейчас белое лицо Ивана Марковича пошло пятнами. Обычно деликатный с подчиненными, в моменты острой опасности он, в жалости к ним, делался резким.

- Вниз!!

Васин юркнул в укрытие к радисту. Алхимов же поднялся, спокойно подсел к стереотрубе, прикрепленной штырем к фронтону, и подстроил окуляры.

- От же чертяка! - выругался Бабич и, оттолкнув Алхимова, улегся рядом с ним на пыльном чердачном настиле. Упорная и упрямая натура командира батареи Володи Алхимова злила и восхищала Бабича. - Получишь у меня!

Угроза ничуть не смутила Алхимова. Ничего он не получит, да и не выдержит долго без вольного обзора дивизионный командир.

Отгрохотала еще одна, последняя, бомбовая очередь, и воцарилась относительная тишина. Из пыльной и дымной бури медленно проступала картина уничтожения. Обрушившиеся окопы, развороченные блиндажи, ощетиненные обломками бревен, черное поле, изуродованные перелески.

Из-за холмов выползли танки. Бабич вскинул бинокль, коротко бросил:

- Давай.

Они прекрасно сработались, сдружились, понимали друг друга с полуслова. Щедро наделенный природой глубоким, пытливым и острым умом, молодой лейтенант был талантливым учеником многоопытного, кадрового артиллерийского офицера. Бабич любил Алхимова, гордился им так же, как Алхимов любил и гордился Бабичем. Но это выражалось не в панибратстве, не в поблажках. Командир дивизиона доверял своему самому молодому комбату самые ответственные задачи.

Танки двигались в направлении ржаного поля, обозначенного на картах и огневых планшетах прямоугольником с надписью: "НЗО-5", неподвижный заградительный огонь. Как и другие заранее намеченные цели и площади поражения, НЗО-5 был пристрелян, данные для ведения огня выписаны на орудийных щитах, занесены в карточки и таблицы.

- Давай, - благословил Бабич, и Алхимов скомандовал телефонисту:

- НЗО-пять! Огонь!

После недолгой, томительной паузы с огневых позиций батареи доложили:

- Выстрел!

Чердак опять заполнился людьми, все заняли свои места. Вдали мгновенно выросли пышные кусты разрывов.

- Левее ноль - двадцать! - засек место падения снарядов наблюдатель-сержант. Отсюда, сбоку (траектория, ось "орудие - цель", пролегала справа), действительно выглядело, что снаряды ушли влево. Стрельба с большим смещением требует быстрой и точной реакции, сообразительности, профессионального мастерства.

- Плюс, - с досадой отметил Алхимов.

- Да, перелет, - подтвердил Бабич.

Пока шли команды, пока заряжали пушки, пока гранаты{7} летели к ржаному полю, танки, убыстрив ход, проскочили расчетную полосу поражения. По таким целям и прямой наводкой стрелять не легко, тем более - с закрытых позиций. Тут надежнее массированные налеты. Не батареей, а дивизионом бить, накрывать большие площади...

Бабич принял командование на себя, подчинил единой воле все орудия.

- Дивизио-он!..

Чердак и дом, от фундамента до крыши, содрогнулись от мощных ударов. Танки с короткой остановки прямой наводкой всадили несколько бронебойно-трассирующих. Снаряды проломили стены, лопнули сталью и термитом. Сухое дерево вспыхнуло мгновенно.

- НЗО-три! - пытаясь перекрыть грохот и треск, кричал Бабич.

За танками показались бронетранспортеры с автоматчиками.

Пламя с нарастающим гулом охватывало помещение за помещением, взметнулось по лестнице, пожирало все вокруг. Краска вздувалась волдырями, лопалась, спекалась. Огонь, набирая ярость, полыхал уже вовсю, клубясь удушающим дымом.

- Уходить! А ну всем уходить!

Едва спасли приборы и аппараты. Прыгали в окна, вышибая рамы сапогами и прикладами. Добротная усадьба превратилась в гигантский костер. Двухэтажный домина просвечивал насквозь оранжевым и белым. С треском и звоном рухнула черепичная кровля. Гул, рев, фонтаны искр из черного дыма.

До траншеи передовой линии было метров сто, но оттуда уже двигались, пригибаясь и падая, раненые бойцы. Пехота дрогнула, откатывалась...

А через поле, обмолачивая гусеницами недозрелые колосья ржи, мчались, подныривая на выемках, оголтелые танки.

Артиллеристы залегли в кустарнике.

- Связь, связь! - торопил Бабич. Сержант натужно кричал в микрофон:

- "Волга", "Волга"! Я - "Днепр"!

Членистый хлыст антенны раскачивался, как на сильном ветру.

Алхимов смотрел на приближающиеся танки. Будто во второй раз видел некогда уже пережитое. Не "некогда", в августе - тоже в августе! - первого года войны. На подступах к Ленинграду, под Вырицей. Там было широкое капустное поле...

Они с честью и доблестью выполнили боевую задачу. Рота прикрывала отход полка и сдерживала натиск противника от зари до зари. Немногие уцелевшие в смертных схватках бойцы и командиры имели уже право уйти за Оредеж, унести за реку раненых товарищей. И тут появились фашистские танки. В роте была только одна пушка - калибра сорок пять миллиметров...

Сверкающие в лучах заходящего солнца полированные траки подминали тугие вилки, запеленутые мясистые чаши листьев, давили все, что ползло, извивалось, бежало в страхе смерти. За прямоугольными коробками танков, за кормой, как из спаренных мясорубок, взлетали зеленые и розовые фонтаны...

Алхимов смотрел на танки с крестами на башнях, на пристроившиеся за ними бронетранспортеры с автоматчиками и будто лежал сейчас не в семи километрах от Пруссии, а корчился в песчаном окопе под Вырицей, отходил по капустному полю к Оредежи. Он физически осязал, слышал жуткий хруст, вдыхал запах смерти - горячие пары бензина и танкового масла.

Память накопила много страданий и подвигов, но всё слилось в одну картину - "война". Август же сорок первого, капустное поле у реки вставало перед глазами в каждом тяжелом бою и вызывало не только ужасное видение, неутихающую боль, а захлестывало ненавистью и питало бесстрашие. После трагедии под Вырицей Алхимов уже ничего не боялся. Точнее, вспомнив, как бы освобождался от леденящего страха, отключал инстинкт самосохранения. Подлинная смелость не безрассудство, а осознанные волевые действия. Он и сейчас, очнувшись от кошмарного видения, вспомнив, обрел решимость и спокойствие, то, что именуют солдатским мужеством.

Всем оставаться здесь было неразумно и опасно. Все равно командует один человек. И связь, конечно, нужна. Связь с огневыми позициями, с дивизионом. Только мощная артиллерия способна сейчас восстановить положение. И точность...

Он принял решение, сделал выбор. Но надо еще убедить командира дивизиона.

- Товарищ гвардии капитан. Иван Маркович...

До Бабича не сразу дошла просьба.

- Только погубим всех, - настаивал Алхимов. - А я, мы с радистами попробуем остановить их.

- Та ты що?! - Бабич от внезапного и сильного волнения заговорил по-украински. И смолк, встретив спокойный взгляд. И это - взгляд Алхимова успокоил, восстановив способность трезво и верно оценивать в бою единственно правильный вариант действий.

А командир батареи уже не просил, требовал:

- Подчините мне огонь дивизиона.

Бабич хорошо, очень хорошо знал его. Можно положиться как на себя. И предлагает Алхимов дело, рискованное, но дело. Благоразумно отойти: сберечь людей - не трусость, вынужденная необходимость. И никто не осудит за это, не упрекнет. Они ведь не у прицелов противотанковых пушек, не с бронебойными ружьями, когда стоять насмерть - закон. Они корректируют и направляют огонь тяжелых, далеких отсюда батарей. Без них грозные пушки - слепые машины, обреченные на бездействие. Но оставить подчиненного, а самому... Бабич отвел взгляд. Танков было много, не меньше полусотни. Они рвались на юг, расчленяли оборонительную полосу, заводили клещи. Таранный клин раздвоился на две огнедышащие, ревущие стрелы, на два ромба. Острие правого ромба целилось в них. Бабич сосчитал в отколовшейся группе тринадцать танков.

- Сюда чертова дюжина прет, - произнес вслух Бабич.

Тринадцать танков да еще бронетранспортеров, что следовали по пятам за ними, одним залпом не остановить, а второй залп уже не дадут сделать. Не успеть... Во всяком случае торчать здесь, под кустиками, на открытом взлобке, вдесятером - бесполезно для дела, тактически безграмотно и опасно. На войне все опасно, суть в другом: оправдан или не оправдан риск: Подвергать людей, не себя самого только, серьезной опасности без настоящей необходимости - бездарно и жестоко. Алхимов прав: всем делать здесь нечего. Но вправе ли оставлять ему, Бабичу, даже Алхимова с двумя радистами? Прекрасный молодой командир батареи, отличный артиллерист, да просто славный боевой товарищ, любимец твой, друг...

- Лейтенант Алхимов, уводите людей. Остаюсь я.

Да, обстановка требовала кому-то из них остаться. Во имя общего святого дела. И, если начистоту, оставаться не командиру дивизиона... Бабич до кадра, до реплики помнил кинофильм "Чапаев" и любил цитировать его. Когда Н., еще на Витебщине, по собственной дурости, слегка задело, Бабич в присутствии Алхимова сказал: "Ранило? Ну и дурак! Где должен быть командир?". Сейчас Алхимов напомнил с улыбкой знаменитую чапаевскую фразу:

- Где должен быть командир, Иван Маркович?

"Шутит еще, чертяка!" Жизнерадостность Володи Алхимова, его способность к юмору в самый, казалось, напряженный момент всегда восхищали Бабича. Алхимов опять был прав, всерьез.

- Командуй, - выдавил через перехваченное горло Бабич. - Мы... Командуй, пока мы не зацепимся где-нибудь.

Они даже не попрощались, и Бабич потом стеснительно признался, что больше всего терзался не мыслью, что оставил Алхимова с двумя радистами на верную смерть. На то и война, такая она, война. Терзался и мучился, что не обнял, не пожал руку боевому товарищу, другу. Не простился.

А гвардии лейтенант Алхимов уже не думал ни о ком и ни о чем, не видел ничего, кроме проклятых, ненавистных фашистских танков. Тех, что утюжили гусеницами раненых и еще здоровых, полных соков жизни красноармейцев на страшном капустном поле. Тогда из роты прикрытия дошли до своих одиннадцать, восемь из них - раненые. И под Тосно те же крестоносные танки целиком истребили пушками и пулеметами наступающую стрелковую роту. Когда в роте было уже всего три человека - студент Горного института Женя Попов, ленинградский рабочий Миша Рейнгольц и Алхимов, - его, как временно исполняющего обязанности командира, вызвали в полк.

"Садись, оформляй похоронки", - печально велел начштаба.

Пока Алхимов рассылал скорбные вести во все концы родной земли, тяжело ранили Попова и погиб Миша Рейнгольц...

Прошел блокадный год. В конце сорок второго Алхимову приказали собираться в дальний тыл. В полк поступило распоряжение откомандировать для учебы в артиллерийском училище пятерых солдат и сержантов из бывших студентов. Алхимов пытался отбиться.

"И не трепыхайся, - устало сказал начштаба. - Мне еще четверых подобрать надо. А где, откуда? - Мрачно закончил: - Сам знаешь, сколько вас осталось, добровольцев... Ты в финансово-экономическом учился? Вот, математик, значит, а в артиллерии главное что? Точный расчет".

Точный расчет... На что он рассчитывал, принимая решение остаться в окружении вражеских танков? На слепую удачу, на снисходительность и доброту судьбы - на чудо? Нет, ни о чем таком он не думал. Некогда было думать о второстепенном, о себе. Сейчас сверхзначимым были танки, проклятые фашистские танки. Их надо уничтожить любой ценой. И сделать это обязан он, только он, Алхимов Владимир Сергеевич, 1919 года рождения, сын убитого кулаками коммуниста из деревни Никулино Смоленской области и сам уже коммунист.

Все зависит сейчас от него, ленинградского студента, добровольца Красной Армии, старшего сержанта, курсанта военного училища, командира взвода, командира батареи 261-го гвардейского пушечно-артиллерийского полка, а с этой минуты получившего право вызывать огонь всего дивизиона... Какая короткая жизнь, вся биография - пять строчек!..

Да, он, только он, гвардии лейтенант Алхимов должен остановить, уничтожить, повернуть вспять фашистские танки.

Подполз помощник радиста, зашептал, горячо волнуясь:

- Гвардии лейтенант... Там, рядом... воронка есть.

Алхимов, не оборачиваясь, кивнул и отрывисто скомандовал:

- НЗО-один!

- "Волга", "Волга"! - закричал в ладонь с микрофоном радист. - НЗО-один, НЗО-один! Как понял? Прием. Да, НЗО-один!

- Дивизионом! Шесть снарядов. Беглый! Огонь!

- Дивизионом! Шесть снарядов! Беглый! Огонь! - передал радист.

- В укрытие! Ползком, быстро! - приказал Алхимов, и они перебрались в еще дымящуюся бомбовую воронку.

Впереди обрушились земля и небо. Отряхнувшись от комков и дерна, Алхимов высунулся над рваным гребнем и чуть не заплакал от обиды. Опять перелет! А танки совсем уже близко. Дух бензина и перегретого масла перешибает запах взрывчатки.

- Прицел меньше... - яростно закричал Алхимов, но услышал отчаянное:

- Рацию разбило! Товарищ гвардии лейтенант, рацию!

Хуже, страшнее не могло случиться. Катастрофа, конец... Без связи они не значили ничего. Трое обреченных в могильной яме.

Радист в штабе дивизиона жадно ловит в хаосе голосов и морзянок знакомый голос "Днепра", батарейные телефонисты нетерпеливо дуют в микрофоны трубок, заряженные пушки ждут команды, а тот, кто только и может ее отдать, сидит на дне ямы, ожидая, когда лязгающие гусеницы завалят ее и пройдут дальше.

- Товарищ гвардии... Как же мы?..

Алхимов вдруг смертельно устал. Равнодушно отозвался. Не приказал, посоветовал:

- Уходите.

- А-а... А вы? - голос радиста дрогнул.

- Уходите! - сорвался на крик Алхимов. - Немедленно!

Помощник радиста с готовностью подчинился и ящерицей выбрался из воронки. Сержант не уходил.

- А ты что?! - накинулся на него Алхимов. - И брось ты, брось тут свою немую коробку!

Сержант закинул рацию за спину, продев руки в широкие стеганные лямки, выжидающе посмотрел на лейтенанта.

- Иду, - проворчал недовольно Алхимов. На самом деле никуда ему не хотелось уходить отсюда. Жить не хотелось. Все потеряло смысл, будто он и родился на свет лишь затем, чтобы умереть здесь, рядом с догорающим хутором Францка-Буда, исчезнуть вместе с ним...

- Братцы! Бра-атцы! - испуганно позвали сверху.

- Ты, Федя? - встрепенулся радист.

- Ранило меня, - донесся страдающий голос.

- Помоги, - сказал Алхимов и опять, но уже спокойно велел освободиться от сломанной рации. Он ненавидел ее сейчас, тяжеленную коробку бывшей радиостанции. Надо искать связь, живую, действующую. И - немедленно.

- На какой волне работали?

- Сто восемьдесят три, - быстро ответил сержант. - Второй диапазон.

- Уносите раненого. Поосторожнее там...

- Слушаюсь, товарищ гвардии...

Алхимов полез следом. Перевалился через кольцевую насыпку, скатился, пополз. Оглядевшись, короткими перебежками, прячась за кустики, понесся назад.

Редкие пехотные группы пытались закрепиться, отстреливались. Но что даже бронебойные пули против танков? Горохом в стенку.

От быстрого бега с падениями бешено колотилось сердце, перехватывало дыхание. Пот заливал глаза, взмокла гимнастерка.

- Лейтенант! - неожиданно закричал кто-то над самой головой. - Где ж твоя артиллерия разэтакая?! Огня, огня давай!

Алхимов не заметил, как очутился в неглубоком окопчике, рядом с командиром полка стрелковой дивизии.

- Связь... - с присвистом заглатывая воздух, выговорил Алхимов. - Связи нет... - И взмолился: - Дайте рацию!

- Костюков! - ни секунды не раздумывая, гаркнул подполковник. - Рацию артиллеристу!

Прижимистый батальонный начал отнекиваться, но комполка грозно оборвал его:

- Срочно!

- Пантелеев, - со вздохом повиновался Костюков. - В подчинение артиллериста.

И опять есть связь - два пехотинца с железной коробкой.

- Второй диапазон, сто восемьдесят три, "Волга"! - заторопил радистов Алхимов. - Я - "Днепр".

Не все, еще не все потеряно. Есть зачем жить!

- Лейтенант, - тронув за плечо, негромко сказал подполковник. Алхимов запамятовал его фамилию; впрочем, какое это сейчас имело значение? - Отходим. Надо отходить.

Алхимов энергично замотал головой, оторвался от бинокля.

- Я остаюсь. - Просительно вскинул глаза. - И они.

- Да-да, - поспешно успокоил подполковник. - Радисты с тобой, но мы...

Рядом шмякнулась, с противным взвизгом отрекошетировала стальная болванка противотанкового снаряда. Окончания фразы Алхимов не расслышал. Но все слова на свете сейчас только эти:

- "Волга", квадрат семь, пять снарядов. Огонь!

- Огонь! - эхом повторил радист-пехотинец. Нетерпеливое, до зуда в ладонях, ожидание далеких выстрелов.

А танки - вот они, видны черные жерла пушек.

"Уменьшить, уменьшить прицел! - с огорчением понял свою ошибку Алхимов. - Меньше на два, нет - на три - в самый раз будет".

Перелет! Что и следовало ожидать. Впрочем, нет, недолет, минус. Танки ведь переместились левее по фронту. И, если опять не сманеврируют по курсу, пойдут в створе. Они - цель, наблюдатель, орудие - теперь на одной прямой. С учетом упреждения, времени на передачу и выполнение команд, до танков будет... А ничего уже не будет: и цель, и наблюдатель совместятся в "яблочке". Никакого смещения, ни по направлению, ни по дальности. Идеальный случай для стрельбы с закрытых позиций. Такой случай рассматривается только в классической теории. Наблюдатель в "яблочке" - уже не стрельба по вражеской цели, не только стрельба по цели. Огонь на себя, самоубийство. Или - самопожертвование.

Он имел право торжественно скомандовать: "Огонь на меня!".

- Прицел меньше два. Огонь!

- Передал, товарищ командир.

Все-таки ты не один, с тобой еще двое. И бой не окончен.

- Сматываться! За мной, бегом!

Они отбежали метров тридцать и свалились в полуразрушенный ход сообщения. Тугая волна ударила в спины, столкнула вниз, уберегла от смертоносного веера осколков. Лишь что-то больно вдавилось в живот и в бедро. Нет, не ранен, камень, наверное. Ну что, как стрельнули?

Танки, все тринадцать, на ходу, а несколько бронетранспортеров отстали.

- Прицел меньше...

- Сейчас... - Радист никак не отдышится. Алхимов только теперь и мгновенно увидел, какой он пожилой, старый этот радист. И напарник его. Оба полуживые от непомерного для такого возраста физического напряжения. Он, Алхимов, моложе раза в два и то...

Алхимов подсел к рации, отстранил солдата.

- "Волга", "Волга"! Как слышите? Я - "Днепр".

Насколько удобнее и проще самому держать связь. И время экономится.

- "Волга", прицел меньше... Огонь!

В сиротском, по грудь, окопе долго не усидеть, и танки уже рядом.

- За мной, бегом!

Радиостанцию он взвалил на себя, но старики и налегке едва поспевали. Отстали безнадежно или проскочили дальше в сумятице, когда он залег под бугорком с орешником. Так или иначе, он потерял временных соратников из виду. Может, ранило их, может, убило: снаряды огневых налетов дивизиона взрывались не только среди немцев. Вполне вероятно, что пехотинцы и добрались к своим, вернулись к батальонному по фамилии Костюков и доложили, что лейтенант-артиллерист выпрашивал огонь на собственную голову.

Сам же Алхимов совсем не думал, в мыслях не было, что дважды вызывал огонь на себя. Он стрелял по танкам. Просто координаты танков совпадали с его собственными. На карте и на местности.

Совпали они и в третий раз.

То был самый острый и самый обидный момент. Алхимов лежал в яме из-под ели. Ее вырвало с землей и корнями, как выворачивает деревья ураганный ветер. Поверженное могучее дерево простерлось метров на двадцать, косо вздыбив мертвое сплетение земли, корней, травы вокруг комля. Толстый шершавый ствол с густой хвойной кроной и зонт-выворотка лежали поперек пути атакующих. Издали заметив преграду, танки отвернули в стороны. Бронетранспортерам подавно не перевалить было такой препон. И они обтекали его.

Ель значилась на картах - Алхимов точно это помнил - отдельным деревом. Прекрасный ориентир для минометчиков и артиллеристов. На рабочей карте батареи ему присвоили номер. Ориентир № 8.

Они лежали бок о бок, сраженная на посту вековая ель и лейтенант Алхимов. Лежали в центре танковой дуги; оба крыла ее грозили сомкнуться в кольцо...

- "Волга"! Цель - ориентир восемь!

- Цель - ориентир восемь, - повторил далекий штабной радист.

- Да-а, - удостоверил верность приема команды Алхимов, - пять снарядов!

- Пять снарядов...

- Да-а! Беглый!

- Беглый... - голос радиста звучал как из другого мира, куда Алхимову даже теоретически уже не было возврата.

- Да. Натянуть шнуры!

Теперь выждать, не торопиться. И не опоздать. Не дай бог - опоздать! Иначе опять все сначала.

- Натянуть шнуры, "Волга"!

- Готово...

Танки все ближе, ближе. Еще немного, в самое "яблочко" чтоб!

Алхимов быстро оглянулся, словно мог увидеть отсюда своих солдат у пушек. Командиры орудий вскинули над головой невидимые клинки. Рубанут наотмашь: "Огонь". Наводчики дернут уже натянутые боевые шнуры: "Выстрел!". Дульные тормоза с жаберными щелями полыхнут багровой вспышкой, мгновенно отскочат назад массивные стволы. Замковые откроют затворы, дымные гильзы, звеня и приплясывая, отлетят к станинам. А стопятидесятидвухмиллиметровые гранаты уйдут в зенит и низвергнутся с неба на цель, ориентир восемь.

- Огонь!

И съежился, вжался в рыхлый грунт. Отбегать уже было некуда. Вокруг танки.

Ударная волна толкнула в круглый парус выворотка и сдвинула ель, словно пытаясь поднять ее на ногу. Алхимова накрыло толстым защитным слоем земли и корней.

Пять залпов, пять раз по двенадцать осколочно-фугасных гранат, два с половиной центнера тротила и стали рухнули на пятачок земли. Алхимова будто раскачивали за руки и за ноги и били головой в медный колокол. Мутилось сознание, в груди колыхалась тошнота, сумасшедший грохот и звон колошматили в барабанные перепонки. И плотная тяжесть сверху, от которой нечем было дышать. Задыхаясь, давясь дурнотой, Алхимов с трудом выдрался из-под завала. Он жадно глотнул прогорклый дым, закашлялся до спазм в животе, а отойдя немного, протерев запорошенное лицо и глаза, заплакал от обиды и злости.

Тринадцать танков, воссоединившись за поваленной елью в боевой ромб, ревели, лязгали, стреляли уже позади, за его спиной. Но бронетранспортеры отстали. Огонь дивизиона оторвал пехоту, оторвал! Две машины валялись вверх днищем, из третьей выворачивался, ввинчиваясь в мутное небо, черный смерч. Уцелевшие автоматчики, что еще несколько минут назад строчили из своих "шмайсеров", драпали к лесу. Остальные, не потерявшие хода машины откатывались назад. Нет, дивизион не впустую выпалил шестьдесят снарядов. С танками, отрезанными от пехоты, легче совладать, легче...

Над полем висело бурое облако. Алхимов перебежками двигался к последнему рубежу. На пути танков лежал овраг, естественное, заготовленное природой противотанковое препятствие. Они остановятся, задержатся. По движущимся танкам попасть непрямой наводкой - редкостная удача. А бить надо наверняка. Там, у оврага он доконает их, ненавистные до черных кругов в глазах фашистские танки!

Невысокий, юношески хрупкий, придавленный железной коробкой рации, полуоглохший лейтенант бежал к оврагу. Откуда только и силы брались! С раннего детства, босого и голодного, втянулся он в работу. Щуплое на вид тело было крепким и жилистым. Потому и живучий, выносливый такой. Только всему есть предел, а он уже был за своим физическим пределом. Но что физическая сила, как не верхушка, маленькая, зримая часть айсберга человеческого духа! Неопределимый в обычных условиях генератор энергии, богатырский аккумулятор, питающий мышцы солдата в бою.

Алхимов догнал их. Танки, как он и рассчитывал, сгрудились вдоль оврага. И пока немцы искали через перископы и узкие щели триплексов дорогу, пока совещались, решали, Алхимов, маскируясь зарослями жасмина, сполз в овраг и устроился под обрывом в глинистой нише.

Антенна болталась ожерельем из стальных катушечек. Где-то зацепилась скоба натяжки внутреннего тросика, но Алхимов не сразу это сообразил и испугался. В груди образовалась пустота. "Да что же я!" - в голос обругал себя и попытался отогнуть скобочку. Она не поддавалась, дрожали, не слушались пальцы. "Сейчас... Спокойно... Сейчас..." - торопил и подбадривал он себя, а ничего не помогало. Тогда он, как в детстве когда-то, сунул в рот пальцы и прикусил их. Острая боль вернула самообладание.

Антенна заворочалась, как живая, и - выпрямилась.

Увеличительное стекло над шкалой светилось багрово и тускло: резко упало напряжение. "Еще раз, ну последний!" - выклянчивал, ублажал аккумуляторы Алхимов, будто они впрямь могли послушать его и поднатужиться.

- "Волга", "Волга"! Я - "Днепр". Прием. "Волга"?

Он обрадовался ей, словно чудом вернувшийся из запредельных далей, заблудший, трижды потерянный сын.

- "Волга"! Я Алхимов, Алхимов! Ориентир восемь, ближе пятьдесят... Отставить пятьдесят! Ближе семьдесят пять, ближе семьдесят пять! Да! Левее сорок! Восемь снарядов! Дивизионом! Скорее! Огонь! Огонь! - просил, молил, требовал, приказывал он. - Скорее!

"Огонь"... - с трудом различил замирающий голос. Аккумуляторы отдали все без остатка. Последний всплеск. И - последняя надежда. Но команда дошла, дошла до штаба дивизиона! Сейчас - последний удар.

Он вывалился из ниши и кинулся влево по дну оврага. Десять, двадцать, пятьдесят метров - сколько успеть, но отбежать, укрыться за поворотом, отгородиться, пусть относительно, малость, но отгородиться от обреченных танков. Это они, они обречены. А он, ему еще жить и воевать. До полной и окончательной победы...

Его швырнуло лицом и грудью в жесткую траву. Жесткую и упругую, как волна. Зеленая волна вздымалась, поднимала на гребень, сбрасывала в пучину. И опять - вверх, к солнцу. Оно должно было быть, но его не было: вместо неба и солнца - черная буря, смерч, извержение вулкана.

Так продолжалось долго, бесконечно, невыносимо долго, целую жизнь. Вдруг что-то изменилось. Канонада опустилась в чрево вулкана, отдалилась гроза. Снаряды рвались глухо, будто в закрытом, задраенном пространстве. Что-то скрежетало, разламывалось. Алхимов скорее угадывал, чем различал звуки. И понял к несказанной радости, что попал. Попал!

Очумевший, вскочил на ноги и тут же упал: колени подломились. Затошнило, судороги сводили горло, живот. "Контузило..." - вяло и отстраненно подумал он.

Все-таки ему удалось подняться на четвереньки и, подтягиваясь за ветки кустарника, вскарабкаться наверх.

Он сидел на краю оврага и смотрел на свою работу. Никогда еще, ни в той, не вспомненной сейчас довоенной жизни, ни во все фронтовые годы - ни разу не испытывал Алхимов такого беспредельного счастья.

"Попал, попал, попал!" - ликовало и пело внутри.

Ближний, обезглавленный танк стоял без башни. Другой, с обвисшей гусеницей, лежал на боку. Третий и четвертый жарились в смолисто-багровых кострах. За броней рвались снаряды, выщелкивались и лопались, как каштаны, патроны. В стороне и поодаль замерли еще два танка, брошенные в панике экипажами. Все люки, башенные и лобовые, откинуты...

Так вдруг сдавило виски, что Алхимов чуть не застонал. Или застонал: в ушах звенело. Будто непрерывно зуммерило, будто через многие версты долетал колокольный перезвон.

Гитлеровские машины застряли и на левом фланге. Там их расстреливали в упор орудия прямой наводки. Но бой еще не закончен, а от рации и следа не осталось: выемка утонула в косой воронке. Надо встать, найти пехоту, оправдаться перед комбатом по фамилии Костюков. Старички-радисты не виноваты. Это все танки. Вот они, шесть штук, мертвые все. Остальные убрались назад. Пока... Надо встать, заставить себя встать. Надо идти. Надо. А где Бабич с ребятами?..

Ремешок бинокля, для удобства закороченный на затылке узлом, срезало осколком. Жаль, хороший был бинокль... А планшетка с картой здесь. И пистолет на месте; туго лоснится кожаная кобура... Приятная это тяжесть - пистолет на бедре... Что так больно давило в бедро и живот всю дорогу?.. Ох, как потяжелело все: пистолет, планшетка, ремень с двойной пряжкой, сапоги. Ноги из чугуна... А на душе легко. Легко и пусто, словно переделал всю работу на земле и выпотрошен до самого дна...

Покачиваясь, заплетаясь, думая ни о чем и обо всем на свете, Алхимов брел к покалеченной роще. Там копошились, двигались... Народившийся ветерок приятно обдувал серое, в бороздах пота лицо, пытался растеребить слипшиеся волосы. "Пилотку где-то посеял, - обнаружил еще одну потерю Алхимов. - Старшине позвоню. Запасливый мужик..."

Люди на опушке что-то кричали. Или пели во все горло. От радости, наверное. Алхимов тоже заулыбался им светлой, блажной улыбкой.

- Очумел, артиллерия?! Стреляют же! - подполковник утащил его за деревья и там уже крепко обнял. - Герой! Какой же ты герой, лейтенант!

И еще разные слова говорил, не слышно было. Только зуммер и колокольный перезвон в ушах, во всей голове.

- Танки там... Два, - гнусавя заложенным носом, сообщил Алхимов. - Похоже, целые... Поджечь бы, а? Мало ли как сложится...

- Верно, лейтенант, - поколебавшись, признал подполковник. Прихватив людей, он двинулся за Алхимовым. Тот машинально повернул обратно, поплелся во весь рост.

- Хватит судьбу испытывать! - прокричал в самое ухо подполковник. - Пригнись, маскируйся!

До танков добрались благополучно.

- Действительно, почти целые, - сказал подполковник и показал на разорванные гусеницы.

Все равно лучше поджечь. Но как, черт бы их взял!

- Внутри... Шнапс у них есть, - убежденно сказал Алхимов. В августе сорок первого под Вырицей слышал из своего укрытия, как немецкие танкисты, радостно гогоча, отхлебывали из горлышек в честь кровавой победы на капустном поле.

- Пошарьте в танках, водка должна быть! - приказал подполковник. - И барахло какое на растопку!

Отыскали литровую алюминиевую баклагу с чистым спиртом. Разбрызгали на промасленные тряпки в рубках. Через башенные люки закинули вовнутрь горящие факелы. Здорово вспыхнуло!

- Теперь подальше держитесь, - предупредил Алхимов. - Боеприпасы там.

- А мы вперед уйдем, - весело сказал подполковник и велел просигналить ракетой.

Алхимов не знал, как ему поступить. Без связи идти - глупо, просить вторую рацию - совесть иметь надо. И тут, как нельзя вовремя, появился Бабич с разведчиками и радистом батареи. Лейтенанта Васина и трех солдат-управленцев не было. Кого ранило, кого убило.

Бабич порывисто сгреб Алхимова, прижал к груди, быстро заговорил с восхищением и гордостью:

- Четыре раза огонь вызывал. На себя! Четыре раза!

- Не везло сначала, - оправдался Алхимов. - Перелет, недолет, рассеивание... - И посопел намокшим носом.

Бабич, не отволновавшись еще, наивно и заботливо спросил:

- Ты что, Володя, простудился?

Правое ухо продулось, словно заглушка из него выскочила.

- Нет, - Алхимов вытер нос и поглядел на ладонь. - Кровь почему-то сочится...

- У вас и левое ухо в крови, - подсказал радист. - Подсохла уже.

Слева он по-прежнему ничего не слышал, ответил невпопад:

- Капает уже только... Так я пойду...

- Куда? - вскинулся Бабич. Алхимов махнул вперед.

- Там еще семь штук осталось, драпанули танки, - сказал Алхимов. - А с пехотой у меня полное взаимопонимание.

Бабич еще помедлил, тяжело вздохнул:

- Иди, Володя. - Добавил в оправдание: - Мне тут разворачиваться. Срочно...

- До вечера, - попрощался Алхимов и кликнул за собой радиста и батарейных разведчиков.

На ходу уже вспомнил, что не завтракал, а в кармане лежал сухарь. Так и есть. "Вот, оказывается, какая штуковина всю дорогу в тело давила". Он достал сухарь. "Ишь ты, не сломался. Как железный". И зажевал на ходу.

Когда Алхимов с солдатами были уже далеко, Бабич спохватился, что так и не сообщил главного. Звонил в дивизию генерал Федоров, командующий артиллерией армии. Он все видел и велел немедленно представить отважного командира батареи к званию Героя.

Что и как написали в наградном листе, друзья наши, кладовцы из восьмидесятой московской школы, знают. Как только выдастся поездка в столицу, непременно съезжу на улицу Тухачевского, встречусь с ребятами, с Петровым Юрием Александровичем, расскажу им это дополнение к изложению подвига. И очень хочется лично поздравить юных следопытов с очередной наградой. К памятным знакам "Подвигов героев будь достоин" и Почетным грамотам ЦК ВЛКСМ, Советского комитета ветеранов войны Музей боевой славы школы № 80 прибавил диплом за первое место в смотре-конкурсе Москвы.

### Анна Сухорукова. "Из одного металла льют..."

"Дорогой юный друг!

Центральный штаб юных историков 106-го гвардейского Висленского дважды орденоносного истребительного авиаполка, Совет ветеранов полка и штаб следопытов школы № 387 г. Москвы приглашают тебя на встречу с ветеранами полка и твоими друзьями-следопытами, с которыми твоя пионерская дружина поддерживала постоянную связь в течение последних десяти лет.

Будь готов к отдаче рапорта о проделанной следопытами твоей школы работе по розыску без вести пропавших героев полка, о проделанной вами работе по охране могил героев и увековечению их памяти в сердцах юных патриотов нашей Советской Родины.

Тебя ждут друзья из всех известных тебе школ: М 387 и № 432 г. Москвы; школы № 1 г. Пущино на Оке; из владимирской областной школы М 1 г. Киркач и села Галанино Судогодского района;

из челябинской областной школы села Бурино Кунашакского района; из саратовской областной школы села Большая Барановка Вольского района;

из Воронежской области, из сел Купянка Богучарского района и Осиповка Кантемировского района;

из ростовской областной школы № 1, станция Мальчевская Миллеровского района;

Ворошиловградской области - из школы № 3 г. Старобельска и села Маньковка Сватовского района;

Донецкой области - из школы № 1 г. Красный Лиман и № 6 и № 12 г. Краматорска;

Харьковской области - из школы № 4 г. Купянска, сел Граково и Коробочкино Чугуевского района;

из Курской области, Брянской, Днепропетровска, Винницкой области, Владимира-Волынска, Львова, Пензы;

из клуба красных следопытов 106 ГВИАП юные авиамоделисты города Сланцев Ленинградской области".

Не пробегай небрежно названия деревень, сел, городов, - это география подвига, биография геройского гвардейского Висленского авиаполка, это наша Родина. За свободу этих маленьких сел, известных и неизвестных городов и местечек сражались и погибали замечательные люди. Благодаря им ТЫ сегодня живешь под мирным небом.

### "Ин люфтен Лева"

- Ахтунг! Ахтунг! - слышит в своем шлемофоне немецкий летчик.- Ин люфтен Лева. Ин люфтен Лева. ("В воздухе Лева")

"Фокке-вульф" разворачивается к маленькой, появившейся далеко в небе серебристой точке. "Эта летающая фанерная этажерка - для меня опасность?!" - с презрением думает немецкий летчик.

- Ин люфтен Лева! - настойчиво твердит тихий голос в наушнике.

"Однако наша служба ВВС не столь наивна, чтоб предупреждать о мнимых опасностях. Лучше уйти, - решает летчик. - Цель полета: разведка - выполнена". Но "ястребок" с красными звездочками на крыльях уже рядом. Он юрок и увертлив и все время оказывается сверху и чуть сзади немца, "фокке-вульфа". "Ястребок" явно не хочет принимать бой, он уводит вражеский самолет от города. В сияющей голубизне весеннего неба уже трудно разглядеть две кружащиеся друг за другом точки.

Однако сотни глаз не отрывают взгляда от неба. Тот, кого немецкая служба ВВС называет "Левой", - известен купянчанам как Коля Химушин. Он уже не раз спасал их город от налетов. Много дымных кривых - вот как сейчас - прочертили по их небу горящие вражеские самолеты.

Стоит в поле белая березка - одинокая, уцелевшая от многих бомбежек. На белом стволе белый листок бумаги. На нем - стихи. Черные неровные строчки - в них боль.

Коле было двадцать, когда в небе над Купянском он провел свой последний бой. Еще раз, как каждый раз, спасая город от обстрела. На земле - военной - осталась девушка, которая любила веселого и доброго, отважного паренька. Ее не видели на похоронах. Она приколола к стволу стихи.

"...Все ветераны полка благодарны тебе... свыше пятнадцати тысяч красных следопытов полка, в том числе и ты, проделали поистине титаническую работу. В Москве и Купянске по ходатайству юных историков полка появились улицы имени погибшего любимца полка Героя Советского Союза комсомольца Николая Химушина. Совместными усилиями московских и купянских химушинцев в городе Купянске, где погиб Химушин, ему установлен памятник близ школы № 4, носящей отныне его имя" (из напутствия "соколятам" ветеранов 106 ГВИАП).

### Всего лишь модель пока...

За широкими длинными столами строгают деревянные бруски мальчишки. Вырезают замысловатой формы фигуры из тонких фанерок.

- Ежик, не так!

- На сто миллиметров короче!

- А почему?

- Давай покажу. - К мальчику подходит невысокий плотный человек. Что-то есть в его выправке, что сразу выдает в нем бывшего солдата. Это руководитель клуба юных авиамоделистов Алексей Ефимович Филиппов. - Смотри! - Он чертит на фанерке контур. Вокруг вырастает десяток черных, белых, русых головенок. Глаза с вниманием следят за рукой руководителя. - Учитесь делать точно сразу. С первых шагов. Авиамоделизм не терпит неточностей. - Алексей Ефимович говорит строго. Внимательно рассматривает своих маленьких слушателей. Это всего лишь их третье занятие. Они только-только пришли в клуб. Но именно с первых шагов они и должны понять, как серьезно дело, выбранное ими. - Авиамоделизм - это точность, - говорит Алексей Ефимович как заклинание.

Ребята постарше, что уже самостоятельно работают у станков, тоже подходят ближе. Для них все то, что сейчас говорится, конечно же, не новость. И они когда-то вот так же пришли в первый раз. Вот так же в тихой беседе за первыми рабочими опытами узнавали, что такое авиамоделизм. Романтика романтикой, но прежде всего - труд. Долгий, кропотливый, честный: не схалтуришь. Сделаешь небрежно, а модель-то и не полетит. И все-таки... как только Алексей Ефимович начинает говорить, все спешат подсесть поближе, подойти, постоять рядом. Руководитель скажет не только что-нибудь новое, но и старое по-новому.

- Авиамоделизм не признает часов "от" и "до". Если ты любишь дело, то оно сидит в тебе. И тебе легко с ним справляться - потому что - от сердца. - Алексей Ефимович поднимает глаза вверх. Там, под белым потолком, плывут привязанные невидимой леской, качают легкими перепончатыми крылышками модели самолетов. - Видите модель с резиновым моторчиком? Сани Тихомирова. Он делал ее полтора года. Долго? Он победил на соревнованиях. Знаете, кто вручил ему диплом? - Но даже те, кто знают, молчат. Они хотят еще раз услышать это имя из уст Алексея Ефимовича. - Трижды Герой Советского Союза Александр Иванович Покрышкин!

Сердца у мальчишек екают. Что дипломы? Что награды? Вот высшая из них, самая желанная, - когда тот, кого любит и уважает, чтит вся страна, протягивает тебе руку в дружеском пожатии как равному... Ты тоже сделал что-то такое, за что тебя можно уважать.

Где-то открылась дверь, и потянуло ветерком. Ожили, зашевелились маленькие самолетики, зашелестели цветными крылышками - вспомнили о высоком небе.

Ребята вернулись к станкам. Зажужжали наждаки, заскрипели карандаши. Алексей Ефимович подсел к белобрысому пареньку с упрямым взглядом серых острых глаз.

- Не так ножовку держишь.

- Я уже работал ножовкой, - протестует белобрысик.

- Значит, не так работал. - Алексей Ефимович не раздражается и не повышает голоса. - Пришел учиться - учись. - Он берет у мальчика из рук инструмент и, ловко орудуя им, начинает обрабатывать деталь. - Простейшими операциями - строгать, пилить - вы должны владеть в совершенстве. Так, чтобы уже казалось, что не вы сами это делаете, а руки. Отдельно от вас. Это называется автоматизм. Напилите, нарежете, обработаете тысячу брусочков, так, чтоб дерево рыбкой выскальзывало из рук, тут и говорите "я умею". Но, овладев этим, помните - вы еще не кончили даже и первого класса. Впереди - самое трудное: ПРОФЕССИОНАЛИЗМ. - Алексей Ефимович задумывается и замолкает.

- А что такое профессионализм? - теребит его за рукав белобрысик.

- А ты подумай сам.

- Разные знания... - неуверенно говорит мальчик.

- Геометрия! Черчение! Физика! - со всех сторон подсказывают ребята.

- И геометрия, и черчение, правильно, и химия...

- А химия-то зачем?

- А как ты выберешь материал для крыла, скажем, или клей, если не будешь знать их свойств? Не будешь знать, как они будут вести себя в тех или иных условиях? А? - Алексей Ефимович треплет непокорный белобрысый чуб. - И иностранный язык нужен, - продолжает он, улыбнувшись чуть хитровато: сейчас последует взрыв возмущения. И точно:

- Ну уж это зачем?!

- Смотрите. - Алексей Ефимович встает и подходит к шкафу. Открывает его и кладет перед ребятами кипу журналов. - Это специальные журналы по авиаконструированию. На английском, немецком... Ну, скажем, картинки вы посмотрите. А дальше что? Вам работать надо. А объяснения все на чужом языке. Настоящее дело не терпит поверхностных знаний. Страшно. Трудно. Уходите. Останетесь - будете работать серьезно. Самое страшное в жизни - быть недоучкой. - Алексей Ефимович вытаскивает из ящика своего стола письмо. - Послушайте-ка! - Он разворачивает листок. - "Здравствуйте, авиамоделисты! С приветом к вам курсант летного училища Александр Виноградов..."

- Санька Виноградов?! - ахает белобрысик. - Так он в нашем дворе живет.

- Он чемпионом был, - говорит Ежик. - Он с моим братом в одном классе учился. Я знаю. Чемпионом области.

- Вон его модель, - показывает Алексей Ефимович на потолок. - "Первый месяц у нас ничего авиационного не было, - продолжает он читать дальше, - но сейчас уже читают авиационные дисциплины и начался тренаж. На аэродинамике мне сейчас легче, чем другим. Нам читают дозвуковое обтекание крыла с несущим профилем. А мы же это изучали в клубе! Вспоминаю наш клуб. Кортодром. И рассказываю своим новым друзьям, как было у нас здорово. И интересно. А еще я навсегда запомнил, хоть и был совсем шкет и в клуб ходил всего первый год: приехал Олег Хомутов. Герой Советского Союза. Он первым в мире катапультировался со сверхзвукового самолета. И вдруг узнаю, что он тоже выпускник нашего клуба! Он вручил золотой жетон Андрею Орлову за то, что его модель на соревнованиях заняла первое место. И серебряный жетон Сане Кузнецову. За второе место. Я тогда решил: "Стану тоже чемпионом!"

Того же и вам желаю, ребята! А главное - учитесь!" Алексей Ефимович разворачивает другое письмо: "Всю жизнь буду заниматься авиамоделизмом. Так и передай, мама, Алексею Ефимовичу и его новым ребятам. Это самая моя большая любовь в жизни". Знаете, кто написал письмо? - Алексей Ефимович передает письмо Ежику.

- Саня Кузнецов! - кричит Ежик.

- Только теперь он Александр Александрович. Закончил Ленинградский авиаприборостроительный институт.

- А кто еще занимался в нашем клубе?

### "Если не мы, то кто же?.."

Алексей Ефимович Филиппов всю войну прослужил в 106 ГВИАП. Но он не летчик - старший авиамеханик. 625 боевых вылетов было совершено на машине, которую он готовил. Ни разу в полете не случилось ни одной даже не существенной технической поломки. На его машине летали командир эскадрильи Герой Советского Союза Валентин Васильевич Бобков, командир полка дважды Герой Советского Союза Михаил Васильевич Кузнецов, летчик-истребитель Герой Советского Союза Григорий Федорович Артемченко.

30 лет - с 1949 года - руководит клубом авиамоделистов города Сланцы Алексей Ефимович Филиппов, кавалер ордена Красной Звезды, бывший солдат 106 ГВИАП, ныне ветеран прославленного полка.

Клуб начинался в неказистом закутке под лестницей. Не было станков, инструментов, материалов - был энтузиазм. Горячее желание увлечь ребят прекрасным, интересным делом - подарить им небо, подарить им полет.

Они собирались под своей лестницей и при тусклой электрической лампочке, из фанерок и дощечек, найденных в разрушенных домах, самодельными пилками и ножовками выпиливали первые детальки будущих моделей. Ни о капроновых лесках, ни о тончайших пленках тогда и слыхом не слыхивали. Перепонки делали из папиросной бумаги, и она тут же рвалась. Выпрашивали у бабушек и тетушек старые шелковые лоскутки, приклеивали их к деревянным рейкам грубым столярным клеем... Может быть, те первые модели и не были красивыми, элегантными, но веселыми они были. Весь жар мальчишеских сердец в них был вложен.

А пока тесным кружком они сидели друг против друга и руки были заняты работой, лилась беседа.

- Алексей Ефимович, а расскажите, как Костя Шкурин из горящего самолета выпрыгнул...

- Значит, было так. Мы еще к Висле не подошли. Но уже бомбили объекты и за рекой. Летчики возвращались из полета, рассказывали - красивая река. Живописная...

Ребята слушают. Тощие, вихрастые, в линялых рубахах и пиджаках с чужого плеча, а иногда и в гимнастерках, в грубых брюках с пузырями на коленях, мальчишки эти прошли свою войну. Они слушают не приключения. Для них война - судьба. На территории Сланцевского района действовала девятая партизанская бригада. Там сражались и погибали их отцы и матери, старшие братья и сестры. Те, кто остался жив, сейчас были рядом. Ходили по тем же улицам, восстанавливали разбитые шахты, завод.

Война для этих мальчишек - увы! - еще не была историей. И то, что рассказывал им Алексей Ефимович - живой участник событий, было для них не только интересно и волнующе: они учились мыслить масштабней, вылезали из тесной скорлупки своих детских впечатлений и переживаний от войны и о войне.

Они уже знали всех однополчан Алексея Ефимовича. И Валентина Васильевича Бобкова, и Афанасия Тимошенко, и Константина Шкурина, и любимца полка Николая Химушина.

"Если не мы, то кто же?" - говорил каждый раз Николай, отправляясь на вылет. Так же он сказал и в свой последний раз...

Однажды пришло письмо: "...в братской могиле советских воинов, погибших 16 - 20 марта 1943 года на нашей земле, - писали им ребята с Марицкого хутора, что близ Сталинграда, на Волге, - покоится и прах вашего земляка Константина Ивановича Савельева. Эти люди нам очень дороги, и мы перед ними в вечном долгу. А их родные - родные нам. Передайте родственникам Константина Ивановича низкий поклон. Пусть их сердца будут согреты нашей любовью к ним!.."

Письмо не только взволновало. Оно заставило задуматься по-новому о сегодняшнем дне. Война кончилась! Но всюду ее следы - безымянные могилы, брошенные доты, дзоты, бомбовые воронки - они не заросли еще густой травой. Но зарастут. И пусть зарастут травой воронки, но - не могилы!

Где-то далеко - на Брянщине, в Ставрополье, на Днепре, Волге, Висле - могилы их земляков, а здесь у них - могилы воинов с Украины, Приазовья, Белоруссии, Львовщины.

Идея поиска родилась сама собой, естественно, а родившись, стала сутью их жизни.

Маленький доморощенный клуб авиамоделистов при Доме культуры Сланцевского перерабатывающего завода стал первым штабом красных следопытов города Сланцы.

Вот они - выпускники пятидесятых годов: Ефремов Сергей Михайлович. Сегодня он командует всей бульдозерной и экскаваторной техникой городов Сланцы и Кингисепп. Ни одно строительство здесь не может обойтись без его машин. Но в какую бы горячую пору ни обратились к своему старшему товарищу по клубу юные авиамоделисты, он им всегда поможет. Машину ехать на соревнование - выделит. Проволочки нужны, железки - найдет. Станок наладить, исправить - приедет.

Шатровский Юрий Анатольевич - главный энергетик цементного завода. Вот уж у кого всегда можно разжиться какой-нибудь редкой проволочкой из... Впрочем, сохраним это в тайне. Так просили ребята.

Казалось, еще совсем недавно Алексей Ефимович учил строгать и пилить Володю Шимановского. А сегодня он учит его сына. Сам же Владимир Владимирович, слесарь шахты имени Сергея Мироновича Кирова и кавалер ордена "Знак Почета", тоже руководит авиамодельным клубом. Их теперь в Сланцах два. Не забывают выпускники своего детского увлечения.

В маленьком сухопутном городе Сланцы есть клуб и морского моделирования. А его руководитель, слесарь обогатительной фабрики депутат городского совета Рындин Николай Васильевич, тоже ученик Алексея Ефимовича Филиппова, выпускник авиамодельного клуба.

Отслужив военную службу на одном из кораблей Балтийского флота, Николай вернулся в родной город с твердым намерением продолжить любимое дело: создавать авиамодели. Да только учитель рассудил иначе: "Мальчишки любят не только самолеты запускать в небо, - сказал он, - но и отправлять маленькие кораблики в дальние странствия. Поучи-ка их делать красивые кораблики! Да заодно историей флота займитесь".

В новом клубе новый руководитель завел старые традиции - филипповские, а его ребята, естественно, вошли в отряд красных следопытов авиамодельного клуба.

"Когда я и мои товарищи занимались авиамоделированием, - сказал на встрече со своими младшими друзьями Герой Советского Союза Олег Константинович Хомутов, - у нас не было таких условий. Мы занимались в малюсенькой комнате под лестницей. А такие станки нам только снились. Берегите все это, ребята! Берегите наши традиции!"

Юные авиамоделисты не прячут глаза, встречаясь со старшими выпускниками. Они не только берегут то, что сделали им друзья, но и сами неустанно трудятся. В клубе нет белоручек - все делается собственными руками. Модели из года в год занимают призовые места. Из года в год пополняется музей красных следопытов. 30 лет идет поиск. Пишут письма, копаются в архивах, в старых газетах, беседуют с ветеранами. Ищут следы героев родного города и края. Воссоздают их жизнь.

"Если не мы, то кто же?" - как эстафету переняли они руководством к собственной жизни девиз Героя Советского Союза Николая Химушина.

### На 74-м разъезде

В августе 1942 года на этом, ничем не примечательном маленьком железнодорожном разъезде под Сталинградом произошли события примечательные. Здесь встретились три человека из маленького города Сланцы. Двое вели бой на земле, один в небе. Все трое стали Героями.

Впрочем, они не знали о том, что встретились.

Танковый взвод лейтенанта Андреева уже поворачивал, когда из оврага за разъездом начала медленно выползать колонна немецких танков - один, два, десять, пятнадцать... двадцать! - Николай считал и сам себе не верил. Двадцать черных машин с желто-зелеными разводами по бокам шли мерно и даже как бы с ленцой, покачиваясь на ухабах израненной земли.

Андреев развернул пушку в сторону колонны и толкнул водителя два раза между лопатками. По силе толчка тот понял: полный вперед. Два других танка должны были полностью повторять маневры командирского. Три советских танка на всей доступной им скорости летели наперерез немецкой колонне.

"Ну держись, ижорская броня! - крикнул Николай. - Огонь!" - скомандовал он сам себе.

Три наших танка выстрелили одновременно. И сразу же три немецких встали как вкопанные. Из одного повалил дым.

И снова три залпа.

"Огонь! - не заботясь о том, что его команду слышит лишь он один, да и он не слышит, кричал Николай. - За брата! За сестру! Огонь! Огонь!"

Вражеские танки вторили двумя десятками орудийных стволов, но новая броня только гудела. Уже три танка пылают! На четвертом полетели гусеницы. Пятый просто замер, как умер.

"Огонь! Огонь!" Николай увидел, как двенадцать черных машин развернулись и, взвихряя пыльную серую землю, поползли прочь. И тут он почувствовал, как по щеке и с носа падают на сухие губы густые солоновато-терпкие капли теплой крови.

"Огонь!" - прошептал он и последним выстрелом остановил последний танк в колонне. Девять фашистских танков оставил взвод неподвижными, горящими на поле боя. Но раненый командир этого уже не видел.

Их было двадцать пять немецких истребителей. Шквалом они налетели на советский караван - сверху, с боков... Командир эскадрильи Михаил Баранов решение принял мгновенно: "илам" с грузом продолжать путь дальше под охраной трех истребителей, четырем истребителям принять бой и дать каравану уйти.

Три самолета сбил в этом бою лично Михаил Баранов, четвертый он таранил своим самолетом. Пораженные небывалой дерзостью советских летчиков, фашистские асы отступили.

Михаил Баранов был отчаянной дерзости и храбрости человек. Он не в первый раз вступал в неравный бой.

Однажды, возвращаясь на базу, Михаил увидел над аэродромом четверку немецких истребителей. Боезапас и горючее были у летчика на исходе, но он развернул машину и повел ее на врага. Немецкие самолеты не приняли боя и ушли.

В другой раз, возвращаясь с задания, Михаил Баранов встретил пять вражеских самолетов. И снова летчик повел свою машину в бой. Последней очередью из пулемета он прошил вражеский самолет, но и сам получил повреждения: его самолет загорелся. Он выбросился с парашютом на землю и оказался на вражеской территории. Некоторое время он полз, но вскоре, истекая кровью, потерял сознание. Через несколько часов, когда уже совсем стемнело, Михаил очнулся. Собрав все силы, он сориентировался по компасу на восток и пополз к своим. Начало светать, когда раненый, измученный тяжелой дорогой летчик заметил деревню.

В крайней хате его встретила пожилая седая женщина. Увидев советского летчика, она обмерла: "Сынок, в хате немцы!" Она быстро накинула платок, плотно закрыла за собой дверь и отвела Михаила в густые заросли кустарника. К вечеру она провела его в погреб рядом с избой. Промыла и перевязала рану. Через день Михаил снова двинулся в путь.

285 боевых вылетов совершил Герой Советского Союза Михаил Баранов. Провел 85 воздушных боев. Сбил 24 немецких самолета, 6 уничтожил на земле, 8 - в группе. Он разбомбил сотни автомашин, танков, автоцистерн, паровозов, истребил около тысячи гитлеровских солдат и офицеров. На Мамаевом кургане в Волгограде под четвертой плитой снизу лежит прах героя - летчика из маленького города Сланцы.

Через три дня, 9 августа, на том же 74-м разъезде произошел другой бой. Советский танк, которым командовал сланцевчанин Константин Савельев, встретил колонну из пятнадцати немецких танков.

Слишком поздно командир сообразил, что в пылу атаки далеко оторвался от своих. Израненное воронками поле, еще два часа назад мирное, ковыльное - горело и дымилось. Все видимые танки были неподвижны. У одних оторвана башня, у других покорежены гусеницы. Какие-то догорают - там только смерть. И вдруг краем глаза Константин заметил в овраге движение.

Пять, восемь, десять. А танки все лезли и лезли. Исторгнув пятнадцатого, овраг взвихрился черной пылью и затих. Спокойно, неторопливо танки шли вперед. Теперь и водитель заметил их в узкую смотровую прорезь. Он положил руки на рычаги, но... от командира не поступало никакой команды. Минута, две, три. "Что же командир медлит?" И тут водитель понял: немецкие танки, считая их мертвыми, намеревались пройти мимо. Дула их пушек глядели в противоположную сторону.

И только когда головной танк поравнялся с ними, командир начал бой. Он прямой наводкой, с близкого расстояния расстрелял танк, а водителю приказал на полной скорости лететь вдоль колонны.

Один за другим замолкали вражеские пушки, объятые огнем и дымом. Десять горящих машин оставил за собой танк Савельева, догоняя пять, удирающих к оврагу.

Двадцатипятилетний коммунист Константин Савельев вместе со своим экипажем безмерно дерзким подвигом сорвал наступление немцев под Купянском.

Купянск. Мы уже были с вами в этом городе в начале рассказа. На сталинградской земле и в небе над Сталинградом погибло много советских солдат. Коля Химушин и Миша Баранов тоже погибли там. И стали земляками. Сегодня их портреты висят рядом в клубе красных следопытов при авиамодельном клубе города Сланцы.

Летят из города в город, с хуторов и деревень письма красных следопытов. Встречаются в воздухе, на железнодорожных разъездах - в них память, боль и любовь незабывших.

"...Несмотря на то, что годы все дальше и дальше отдаляют от января 1943 года, когда наш родной Старобелъск был освобожден от немецких захватчиков, мы, пионеры, школьники дружины имени Е. В. Быковского, храним в наших сердцах всех вас, тех, кто не жалел своей жизни для освобождения нашего родного края.

Вот уже почти двадцать лет мы постоянно поддерживаем связь с ветеранами 106 ГВИАП..."

В 1968 году в летнем трудовом лагере "Соколенок" близ Красного Лимана, на месте самых кровопролитных боев полка, впервые встретились его юные историки. И с тех пор встречаются там каждый год.

Ездят туда и наши авиамоделисты. Работая и отдыхая, ребята не только лучше узнают друг друга, но и завязывают крепкие дружеские отношения на всю жизнь. Не только со своими сверстниками, но и со своими старшими товарищами - ветеранами полка и теми, кто, как и они, когда-то были следопытами, начинали это общее важное дело.

### На гвардейское знамя, равняйсь!

Загорелось главное табло: "Пошел!" Хомутов потянул скобы стреляющего механизма... Выстрел! Неимоверная тяжесть вдавила испытателя в кресло... - кругом небо. А самолета, из которого только что катапультировался парашютист, уже не видно. И ветер, ветер!

С утра была замечательная погода. Олег, открыв глаза, первым делом посмотрел в окно и улыбнулся. "Хорошая погода - полдела". Но к моменту выхода на поле набежали облака. Подул сильный ветер. Его порывы достигали уже 10 - 12 метров в секунду.

Запросили метеорологическую службу: ухудшение погоды. Все взгляды на испытателя - ему решать. Олег молчит. Думает. Предстоящее испытание опасно: катапультирование с такой высоты и с самолета, идущего со сверхзвуковой скоростью, производится впервые. Все новое - катапульта, парашют. Но главная опасность не в этом - в предыдущем эксперименте погиб Валентин Данилович. И от того, что он погиб, от случайности, которая не имела отношения к новому снаряжению, испытание, которое должен провести сейчас Олег, получило особое значение. Если погибнет и он - Олег - новые прыжки запретят. Может быть, надолго.

Валентин Данилович был другом Олега и его старшим товарищем. Это он давал Олегу рекомендацию в партию. Он был бесстрашным испытателем, бескомпромиссным, честным, добрым человеком. Катапультирование, предстоящее сегодня совершить Олегу, было мечтой Валентина. Отважный парашютист, он был другом самых отважных - Юрия Гагарина, Владимира Комарова, Алексея Леонова, легендарного летчика Гарнаева.

...В разрывах облаков, на синем пятачке чистого неба, показались три точки. Мощный грохот - сильнее грозового разряда - летит на землю, напрягая болью барабанные перепонки - самолеты перешли звуковой барьер. Глаза наземных наблюдателей впились в окуляры биноклей.

Как долги секунды! И вот она - долгожданная маленькая точка, отделившаяся от ведущего самолета. Вначале она взлетает вверх, а затем начинает стремительное падение вниз. Раз! Два! Три! Двадцать! Тридцать - и в небе расцветает бело-красный цветок парашюта. Олег Хомутов выполнил боевое задание.

Вторую рекомендацию в партию давал будущему Герою Алексей Ефимович Филиппов, его бывший руководитель по авиамодельному клубу.

##### * * *

Самолет ожидает старта.

(Пусть всего лишь модель пока.)

Мальчик пристально и с азартом

Взглядом трогает облака.

Там, за самыми облаками,

В голубеющей вышине,

Птица, сделанная руками,

Ходит с чайками наравне.

Это стихотворение посвятил своим друзьям-авиамоделистам один начинающий поэт.

"Совет ветеранов 106 ГВИАП приветствует авиамоделистов зональных соревнований северо-западной зоны России, своего однополчанина Алексея Филиппова. Чистого вам неба, юные авиамоделисты! Желаем успеха. Дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации Кузнецов". (Помните, это он летал на машине, которую готовил к бою Алексей Филиппов.)

"...Спортивных достижений будущим покорителям воздушного океана и космоса". Бобков, Герой Советского Союза (помните, это он летал на машине, которую готовил Алексей Филиппов).

Такие телеграммы получал в свое время и Олег Хомутов, Герой Советского Союза, выпускник авиамодельного клуба.

"Дорогие ребята, - пишет юным авиамоделистам из Сланцев Герой Сталинграда Николай Андреев, танковый взвод которого на 74-м разъезде - помните? - отбил атаку двадцати немецких танков. - Ваше письмо я получил. Вы, красные следопыты, проводите хорошую и нужную работу, собирая сведения о Героях Советского Союза, но вам следует учесть, что не только те, кто удостоен этого звания, совершили геройские подвиги. В минувшей войне их совершали многие другие советские воины, и в том числе ваши земляки. Постарайтесь их найти.

Будьте такими, как те герои, которые в трудные годы войны защищали нашу Родину, не жалея своей крови и самой жизни. И помните, что

ИЗ ОДНОГО МЕТАЛЛА ЛЬЮТ

МЕДАЛЬ ЗА БОЙ, МЕДАЛЬ ЗА ТРУД".

### Сергей Грачев. "Вещественные доказательства"

Славик, ну что же ты, включай! - крикнула куда-то в темноту моя провожатая. Я было подумал об электрической лампочке, как вдруг в блиндаж хлынули звуки. Послышался свист снаряда и несколько глухих разрывов, где-то далеко откликнулась им пулеметная очередь.

Глаза понемногу привыкали к темноте, и я различил выложенную бревнами комнатушку - вероятно, укрытие под землей. На маленькой тумбочке рядом со входом лежала полковая рация, на столе - расстелена карта, а на вбитых прямо в бревна гвоздях висели видавшая виды кожанка и помятая офицерская шинель с голубыми петлицами.

Еще раз, уже совсем близко, грохнул взрыв, и через щели укрытия плеснули в комнатушку полоски света. Я даже поежился - казалось, вот-вот с потолка посыплется земля, кто-то вбежит в помещение и заговорит рация.

- Похоже? - видно заметив мою реакцию, спросила Александра Федоровна. - А ведь ребята все сами делали. И эскизы, и блиндаж, и магнитофонные записи. Мы, конечно, проконсультировались у ветеранов, разузнали, как мог выглядеть командный пункт полка, а уж остальное... Ну что, пойдем дальше?

Следующая, самая большая, комната музея была комнатой боевой славы полков 276-й дивизии. В ее углу разместилось некогда грозное оружие, под стеклом лежали подлинные документы летчиков, обрывки бортжурналов. Справа от входа, у стены, на которой были начертаны имена погибших, распластался, словно подбитая птица, покореженный винт боевой машины. В центре его спокойно и ровно покачивался язычок пламени...

Откуда этот подлинный экспонат? Если вы побываете в музее 538-й школы - задайте вопрос экскурсоводу. Вас ждут истории необычных поисков и знакомство с удивительным человеком - Михаилом Алексеевичем Марковым.

Мы с ним встречались несколько раз, и чаще всего - у меня дома. Марков заезжал, возвращаясь из очередного маршрута. Вот его грузная, напоминающая выкорчеванный пень фигура появляется в дверях, простуженным голосом сипит приветствие и ваша рука тонет в пухлой и огромной, как подушка, ладони. Потом Марков тянется к вешалке и водружает на нее сетку с плюшками и докторской колбасой. Сетка означает, что жена с дочкой отбыли к родственникам в деревню и ему снова приходиться хозяйничать бобылем. "А может, и к лучшему, - Марков философски спокойно относится к превратностям бытия. - Глядишь, и в командировку вырвался и никакой тебе критики..."

Я давно заметил за Михаилом Алексеевичем склонность к языку циркуляров. Сам ли себе он кажется убедительнее, или считает, что канцелярские обороты помогают быстрее найти общий язык с облаченными административной властью людьми, - не знаю. Достоверно известно лишь то, что никто Маркова в командировки ни местного, ни тем более дальнего значения не посылает - ни к чему они слесарю-сантехнику гатчинского завода. И единственным основанием его вояжей служат мотивы сугубо личные, в том смысле, что ездит он в эти командировки за свой счет и в свои выходные - летом колесит по области на старенькой "Яве", ближе к зиме - вот как сейчас, - добирается к месту назначения электричкой, попутной машиной, а то и просто пешком.

Чем занимается Марков - объяснить проще простого. Ищет упавшие на ленинградской земле боевые самолеты. Почему? На этот вопрос ответить куда сложнее. Мне рассказали, как он однажды, разыскав упавший бомбардировщик, явился к военкому и с места в карьер завел разговор о машине, о митинге, оркестре, салюте в честь павших. Военком выслушал, посмотрел на подозрительную внешность просителя (а Марков только-только закончил раскопки) и поинтересовался: с кем, собственно говоря, имеет дело. Узнав, что родственники или друзья Маркова здесь не погибли, что проситель "всего лишь" водопроводчик и вообще действует сам от себя, военком глубоко задумался и наконец осторожно подытожил: "Стало быть, просто из любопытства? Вроде хобби?".

Иноземное слово окончательно вывело Маркова из себя, и он высказал должностному лицу все, что он думает о бюрократах и разных там "хобби". Наговорил, короче, кучу дерзостей. А ведь если рассудить здраво - реакция военкома была вполне естественной. Мы уже давно привыкли к тому, что поиски пропавших без вести ведут однополчане, судьбы героев исследуют писатели и журналисты, ищут земляков - героев подшефных дивизий - школьники. Марков сам не воевал. Что же касается близких - действительно, его родные погибли на разных фронтах, но не было среди них летчиков.

И вот это "частное лицо" отыскало и подняло сорок один самолет, восстановило для истории имена уже двадцати шести героев - работа для целого отряда следопытов! Так что перед нами не краткое, мимолетное увлечение, а гигантский труд. Поневоле задаешься вопросом: почему же именно Марков взвалил на себя эту нелегкую ношу и почему тянет ее уже лет тридцать?

Трудно даже представить, сколько километров довелось ему исшагать, исколесить по проселочным дорогам, сколько сотен тонн земли переворошить лопатой. Но не это главное. Ведь он не просто отыскивает самолеты, а находит и переписывается с родственниками героев, приглашает их и встречает, наконец, беседует и каждый раз словно пропитывается чужой болью. Так что его поиски - нагрузка не только физическая, а трата сил душевных, сострадание. Какое уж тут удовольствие, отдых...

Надеюсь, вы поняли, что слова "увлечение", "хобби" в данном случае явно не подходят. Ну что ж, попробуем найти другие.

##### * * *

...Война застала его восьмилетним пареньком в Мариенбурге, пригороде Гатчины. Мужчины к тому времени уже все были призваны. В поселке остались лишь женщины, ребятишки да несколько дряхлых стариков. Это, конечно, не считая военных - на окраине, за огородами стояли артиллеристы, там проходила линия обороны.

Поселок почти не бомбили. Самолеты шли прямо на Ленинград. Зато все чаще рвались вокруг артиллерийские снаряды. Ребятишки уже по одному их звуку научились распознавать, с чьей стороны идет обстрел. У наших звук был низкий, "басовитый", у вражеских - тонкий, надтреснутый. Услышав его, следовало немедля бросаться на землю.

Вскоре начались и бомбежки. В доме уже не осталось ни одного целого стекла. Мать сбегала к соседке, имеющей в огороде большой ледник, и договорилась с ней о переезде - в леднике было хоть какое-то укрытие. В скором времени там обосновалось уже человек пятнадцать женщин и детишек - все из соседних домов. Топилась буржуйка, в углу, в темноте, жалобно и шумно вздыхала корова - ее пасли по очереди в короткие затишья между обстрелами. Бедная Буренка настолько ошалела от последних событий, что не очень-то и рвалась на волю. Наоборот, заслышав первые разрывы снарядов, тут же трусила в укрытие.

В минуты затишья Мишка выныривал на улицу. Выяснял, куда попали снаряды и чьи дома целы, забегал нарвать яблок в сад - урожай в ту осень выдался богатый, вот только собирать было некому. Как-то днем, услышав низкий, заполняющий все гул мальчик задрал голову и обнаружил тучу вражеских самолетов, летевших на Ленинград. Он принялся их считать, дошел до пятидесяти, сбился и начал снова. Вечером Мишка понесся на позицию, где стояли наши бойцы, и увидел, что линия обороны снята. Грузовики, орудия, подводы, машины и телеги с ранеными, вытянувшись в одну бесконечную колонну, покидали Мариенбург. Мишка долго стоял, провожая взглядом усталых, засыпающих на ходу людей. "Еще вернемся", - слышал он.

В ночь с 13 на 14 сентября в Мариенбург вошли немцы. Под утро дверь ледника распахнулась от резкого удара и на пороге выросло несколько автоматчиков. "Вег!" - резко бросил один, а другой так выразительно повел дулом, что все стало ясно без переводчика. Когда все вышли, солдаты заглянули в помещение, прощупали мешки с картошкой, сено, заглянули в кадки, потом приказали всем расходиться.

Началась новая жизнь, установился немецкий порядок. Артобстрелы и бомбежки прекратились, зато введен был комендантский час. Застав на улице кого-то из гражданских, патруль стрелял без предупреждения. В несколько дней солдатня переловила чудом уцелевших кур и кроликов, подчистила в домах съестные припасы. Вскоре Мишке уже приходилось выбирать хлебные корки на привале, где еще недавно стояла полевая кухня. На площади возле базара повесили двух подростков, брата с сестрой, за то, что они стащили у своего постояльца банку консервов. На груди у каждого была привязана табличка: "За воровство у немецкого солдата". Несколько дней трупы не разрешали убирать.

А потом вслед за передовыми отрядами прибыли эсэсовцы и пошли проверки. Между тем, по слухам, в Ленинграде начался голод. Однажды Мишкин постоялец, тощий, с лошадиным лицом унтер, увидев бомбардировщики, летевшие на восток, показал пареньку на них пальцем и пояснил: "Ленинград цейн таге капут", и громко захохотал, обнажив крупные желтые зубы.

Новый порядок воцарился, казалось бы, навсегда. Но через месяц Мишка стал свидетелем боя, который остался у него в памяти на всю жизнь.

А дело было так. После обеда Мишка колол возле крыльца дрова и вдруг услышал стремительно приближающийся треск моторов. Низко над крышами пронесся "ястребок". На его зеленом боку серебристой краской выведены были слова: "За нашу Советскую Родину!". Сразу же вслед чуть повыше мчались три "мессера".

Мишка бросил топор и мигом взлетел на крыльцо, пытаясь разглядеть, чем кончится погоня. К тому времени он знал уже марки всех боевых машин. Знал, что у немецких скорость намного выше, чем у "ишачков", зато те - маневреннее, что это качество используют советские летчики.

Так было и на этот раз. Пилот специально вел истребитель низко - чтобы враги не могли зайти "в хвост". Перед лесом же самолет неожиданно взмыл вверх, очутился за спиной преследователей и тут же застрекотал пулемет. "Мессер" задымил, и через несколько секунд со стороны леса донесся глухой взрыв.

Мишка запрыгал от радости, а неизвестный смельчак, повторив свой маневр, приближался, почти касаясь крыш домов. На этот раз фашисты не преследовали его, а решили, видно, атаковать сверху. День был осенний, облачный, и три машины закружились в воздухе, временами исчезая в облаках.

Мальчик следил за смертельной игрой, затаив дыхание. Ах как хотел бы он помочь герою! В Гатчине, где находился один из старейших в России аэродромов, о небе бредили все ребята. В один из праздников Мишка упросил дядю Колю взять его на парад в Ленинград. Там он видел боевые машины в воздухе, видел, как досаафовцы везли на грузовиках планеры. С тех пор он часами мастерил деревянные модели или пропадал возле летного поля.

Однако дело было не в любви к авиации. Мишка ненавидел захватчиков. О коричневой чуме он уже наслышался от своих сверстников, испанских ребятишек, живших в детдоме неподалеку - многих из них фашизм сделал сиротами...

Снова раздался нарастающий треск моторов и из туч вырвались две машины. "Ишачок" над самыми крышами уходил от "мессера" и, повторив маневр, поджег вторую машину. Но тут же сверху его атаковал третий "мессер", в котором сидел, видно, опытный ас. "Ишачок" вспыхнул, перкаль загорелся на нем как порох, и, быстро теряя высоту, истребитель начал падать в болото. Наверное, летчик был прошит очередью в воздухе, потому что его машина не маневрировала. Два взрыва донеслись почти одновременно...

Мишка долго сидел на крыльце, плача от несправедливости и бессилия. Потом слезы высохли и он стал думать об этом неизвестном летчике. Герой один не побоялся схватиться с тремя "мессерами" и все-таки сбил двух. А ведь ходили слухи, что в здешних местах воевали асы из дивизии "Люфтваффе"!

Ветер донес запах гари с болота. "Ничего, ничего - шептал Мишка, - погодите. Еще будут у нас самолеты и герои новые будут. И бить вас будем везде без жалости..."

Сколько же еще раз приходилось ему повторять про себя эти слова как заклинание. Однажды Мишка видел, как фашистский конвой, сопровождавший военнопленных на лесозаготовки, дубинками добивал падающих от голода и слабости красноармейцев. Видел, как в центре поселка повесили шестнадцать человек, и среди них - женщин и детей, якобы разграбивших вагон с продовольствием. Но паренек видел и другое - с каким нетерпением люди ждали весточек с фронта и как быстро распространялись они на захваченной фашистами территории. Эти вести все чаще были радостными.

Впрочем, о положении дел можно было догадаться и в Мариенбурге. Почти ежедневно наши пушки обстреливали станцию. С фортов дальнобойные орудия точно били по Гатчине. На Рошальскую ветку в тупик как-то загнали три вагона с офицерами. Буквально через десять минут их накрыл огонь артиллеристов. Значит, где-то рядом незаметно расположился разведчик, значит, неподалеку были корректировщики, значит, не так-то крепок был новый порядок.

А второго мая средь бела дня бомбардировщики с красными звездами за полтора часа превратили Гатчинский железнодорожный узел - склады, мастерские, технику и казармы с фашистами - в мешанину из оплавленного металла, кирпича, земли. Удар был настолько неожиданным и мощным, что вражеские зенитчики даже не рискнули выдать свое присутствие - это было бы равносильно самоубийству.

Несколько дней Гатчина была охвачена пожарами и стелился над ней черный едкий дым. Горели запасы горючего, рвались снаряды и бомбы, вышел из строя аэродром.

"Так вам, так!" - в радостном возбуждении носился по поселку Мишка. Но самое интересное, что фашисты, похоже, не очень-то спешили наводить свой "порядок". Теперь, видно, каждый больше заботился о собственной шкуре. Очередной постоялец - на этот раз толстый пожилой фельдфебель (прошлый исчез неизвестно куда) - ходил мрачнее тучи, чуть не каждый день писал домой письма и ругался по-русски.

##### * * *

Война кончилась. Не вернулись домой отчим, братья матери. Надо было как-то устраиваться, зарабатывать на жизнь. Вместе с приятелем, Борькой Лозуновым, он пошел на завод учеником формовщика. В свободное время, благо стояли летние долгие дни, друзья подрабатывали: колесили по окрестностям на велосипедах, собирая металлолом. Больше всего ценились медь и дюраль. Стране нужен металл, а для них, тринадцатилетних пацанов, лишняя десятка была весомым подспорьем в семье - время стояло голодное.

Поначалу они сдавали в утиль гильзы от орудийных снарядов, куски дюраля, попадавшиеся на местах воздушных сражений, потом начали сами доставать ушедшие под землю обломки самолетов. Иные уходили вглубь на пять - семь метров. Чтобы добраться до них, ребята использовали взрывчатку, которую сами же извлекали из неразорвавшихся мин и снарядов. Она закладывалась с особым расчетом, так, чтобы не повредить самолет и вместе с тем выбросить верхний слой земли. Дальше шли уже в дело ломы и лопаты.

Возможно кое-кого покоробит меркантильная сторона дела. Что же, легко говорить об этом сегодня, но не забудем - шли нелегкие послевоенные годы. К тому же вскоре обоих увлек уже сам поиск, сюжеты беспощадных схваток. Друзья восстанавливали их по воспоминаниям местных жителей, осматривая искореженные части самолетов, догадывались о подробностях.

С каждым разом их маршруты пролегали все дальше. Вскоре Бориса призвали на службу в армию, и Марков стал ездить в одиночку, расспрашивая о самолетах мальчишек, считая их по личному опыту самым осведомленным народом. Ребятишки приводили его к останкам боевых машин, потом помогали разыскивать очевидцев сражений. Марков наведывался к старожилам, просил восстановить в памяти события тех далеких дней.

Если у убитых летчиков находились документы, задача упрощалась. Достаточно послать запрос в архив, чтобы узнать, откуда экипаж, где искать родных. Самой большой наградой Маркову были уже сами открытия и имена героев, вырванные у забвения. За каждой находкой вставала судьба, и, восстанавливая ее для живых, Марков как бы возвращал долг чести бесстрашному летчику, погибшему на его глазах в сорок первом...

##### * * *

Опрашивая как-то стариков, он натолкнулся на ПЕ-2, сбитый в декабре сорок третьего. Пацаны привели его на болото, показали яму с водой. Маркин прощупал трясину металлическим прутом и понял, что самолет ушел метров на пять вглубь. Несколько недель потребовалось на то, чтобы добраться до бомбардировщика. Члены экипажа в момент гибели, как выяснилось, находились на своих местах и потому все документы сохранились. По ним Марков узнал, что командиром самолета был капитан Виктор Павлович Белугин, штурманом - Павел Васильевич Гончар, а стрелком-радистом - Алексей Федорович Алтухов.

Судя по обшивке, машина загорелась в воздухе, корпус при падении сильно деформировался. Но даже по сохранившимся следам боя было ясно - произошла жестокая схватка. Алтухов до последнего момента сжимал ручки пулемета, пытаясь, видно, поймать в прицеле врага. Комбинезон на Гончаре здорово обгорел, однако записная книжка в кармане уцелела. Последнюю ее строчку Марков прочел вслух обступившим его ребятам - своим добровольным помощникам: "Горит правый мотор. Теряем высоту. Гибнем. Прощайте, товарищи". И он живо представил себе пылающий падающий самолет и этого человека, хозяина записной книжки.

- А можно им было спастись? Ну, выбросились бы с парашютом? - вдруг спросил кто-то. Марков прикинул. Задача эта - невероятно сложная, если учесть, что самолет горел. Но все же, наверное, хоть какой-то шанс спастись был...

Но уже после, познакомившись с биографией сибиряка-командира, узнав, что внизу территория была занята противником, он понял: спастись могли, но не захотели. Спастись - значит попасть в плен...

Передав документы военкому, Марков продолжает розыск, пишет запрос в Центральный архив, потом ищет родственников геройского экипажа. И мало-помалу вырисовывалась картина боя, восстанавливался последний день экипажа...

19 декабря 1943 года шел снег. Три самолета 58-го бомбардировочного полка 276-й дивизии 13-й армии (их командирами были Белугин, Жуков и Анисимов), получив задание атаковать товарную станцию, поднялись с аэродрома. Погода вроде бы облегчала задачу летчикам. Члены всех трех экипажей уже совершили десятки боевых вылетов, имели награды. Так что на задание вылетели не новички.

Они вышли на бомбометание по одному. Когда машина Белугина провела вторую атаку, ее достал огонь вражеской зенитки. Раненый Алтухов успел передать на землю радиограмму: "Стрелок Гончар убит в воздухе, машина горит" и сообщил координаты зениток. Последняя фраза была такой же, как в записной книжке штурмана: "Прощайте, товарищи".

Только вернувшись на аэродром, летчики узнали все подробности. Тогда они пополнили запасы горючего, бомб и отпросились на "сверхурочный" вылет. Место атаки было указано в радиограмме Алтухова. Бомбардировщики подошли к врагу на бреющем полете. Сначала они расстреляли из пулеметов зенитчиков, а после этого бомбовым залпом уничтожили орудия. Это был прощальный салют в честь погибших друзей.

О поисках и находках Маркова написали тогда в "Гатчинской правде". Фамилия Михаила Алексеевича, кстати, в ней не указывалась - в заметке фигурировал некий Никифоров. Дело в том, что, когда на место раскопок прибыл участковый, Марков предъявил ему удостоверение взрывника, одолженное у товарища, - сам-то он не имел права пользоваться взрывчаткой. По той же причине отсутствовал Михаил Алексеевич и во время торжественного захоронения героев, которых провожали со всеми воинскими почестями: с митингом, салютом, оркестром. Добрым словом помянули и отсутствующего следопыта. Пожилой майор, бывший фронтовик, рассказывал о поиске "Никифорова". Кроме родных погибших, официальных лиц присутствовали школьники, ребята, помогавшие Маркову в раскопках, местные жители. Многие плакали.

Наш же знакомый наблюдал всю церемонию из-за кустов, что росли неподалеку, и лишь потом, уже на обратном пути, незаметно присоединился к процессии. Именно тогда Марков почувствовал, как важно о павших героях поведать живым.

##### * * *

Что же такое наша память и почему одни события бесследно исчезают в ней, а другие обращают к себе мысли снова и снова и спустя годы каким-то неисповедимым образом сказываются на поступках, на судьбах. Из чего же складывается наше личное отношение к ним, личная заинтересованность?

Первое воспоминание о Великой Отечественной у меня, например, - из детства. Отцу, офицеру инженерных войск, было столько же, сколько мне сейчас, но к тому времени он уже успел пройти две войны: с белофиннами и фашистской Германией. Мать воевала на Ленинградском фронте. Друзья и знакомые моих родителей тоже, как правило, имели похожие биографии, и немудрено, что, встречаясь, они вспоминали недавно пережитое.

Потом из предместья мы переехали в большой город и отец снес куда-то все "вальтеры", "парабеллумы" и "браунинги", которые я потихоньку рассматривал в нижнем ящике стола. Друзья-однополчане еще заходили к нам на праздники, но шло время - кого-то переводили в другую часть, кто-то возвращался к мирной профессии, а кто-то умирал от давних ранений. Все меньше предметов в доме напоминало о суровом прошлом. Но оставался, правда, еще зеленый толстый альбом, й я мог часами рассматривать любительские снимки, на которых с трудом узнавал отца или мать, а иногда даже некоторых знакомых. Сделаны они были в окопах, на привале, в заснеженном лесу, возле разрушенного моста или подбитого танка.

Качество снимков неважное - бумага, видно, была плохо закреплена фиксажем и потому быстро пожелтела. И все же на ней проступали волнующие эпизоды, да что там эпизоды - молодость моих родителей. Помню, меня поразило тогда одно обстоятельство - на весь альбом всего четыре или пять "гражданских" карточек! И вот теперь, давно став взрослым, зная историю Великой Отечественной, помня о Бабьем Яре, Освенциме, миллионах погибших, прочтя Симонова, Шолохова, сотни раз видя войну на экранах кино и телевизора, зеленый альбом я все же отношу к самым глубоким, личным впечатлениям, словно через него "прошли" не только мои родители, но целое поколение.

##### * * *

Что такое находки Маркова? Да ведь это, по сути, вещественные доказательства подвига, реликвии, позволяющие нам не только лучше понять - ощутить далекие события, выработать личное отношение.

Однажды в стенной газете цеха появилась статья о находках заводского слесаря-сантехника. Приводились маршруты его поисков, называлось число найденных им самолетов. Было рассказано и о нескольких воздушных боях на Ленинградском фронте, подробности которых удалось восстановить Михаилу Алексеевичу. После этого начали подходить к нему товарищи по работе, инженеры, выпускники профтехучилища. Всех интересовало, как же ему удается отыскивать следы воздушных боев, поднимать искореженные машины с большой глубины. Марков терпеливо объяснял "методику" поисков, конструкцию лебедки (от взрывчатки он отказался), как по крупицам удается восстановить иногда картину сражения. "А посмотреть можно?" - этим вопросом-просьбой чаще всего заканчивались такие беседы. Марков никому не отказывал, замечая, что его знакомые, съездив раз-другой в "командировку", начинали интересоваться боями на Ленинградском фронте и ролью авиации в годы Великой Отечественной, выискивали книжки в библиотеках, встречались с ветеранами. Наконец, рано или поздно, по каким бы мотивам ни был совершен первый "выезд", всех увлекала история подвига, сами герои. Так вошел в поисковую группу инженер Владимир Сергеевич Хазов, монтер Виталий Константинович Осипов и многие другие. Начав с обыкновенного любопытства, они вскоре уже вовсю помогали поднимать самолеты, изобретали особые лебедки для подъема, посылали запросы в архивы.

Впрочем, популярность слесаря-сантехника гатчинского завода давно перешагнула границы проходной. После нескольких заметок в районной и областной газетах к Михаилу Алексеевичу начали отовсюду поступать письма. Иногда же люди, не зная домашнего адреса, приезжали в Гатчину и приходили прямо на завод, где работает Марков, так что вахтеры вскоре привыкли к неожиданным посетителям. Сколько поисков началось именно отсюда, с заводской проходной!

Как-то ему написал молодой лесничий из Молосковиц - Владимир Быков, написал о том, что знает места падения двух самолетов и может познакомить его с очевидцем воздушного боя.

Михаил Алексеевич взял отпуск. Быков встретил его на станции, и пока они ехали к лесничеству, а потом добирались до деревни Лапец, рассказывал о себе, о том, какой след оставила война в их семье, и, наконец, о самолетах. "Узнал о вас из "Смены", подумал - заинтересуетесь", - пояснил он.

В заболоченном лесу, среди редких чахлых сосенок лежали разбросанные взрывом обломки истребителя. Марков походил вокруг, осмотрел место и на следующий день начал раскопки. Извлекли пулемет, потом рацию. Так стало ясно, что машина командирская, ведь в начале войны рацию имели лишь командиры подразделений. Потом он встретился с Демурой и старый лесник пояснил: самолет, который они откопали, был покинут летчиком в воздухе. Второй же "ястребок" упал недалеко от его, Демуры, дома.

Что же произошло в августовский полдень сорок первого? Бой проходил на глазах Ивана Павловича. В небе схватились два истребителя И-16 и "мессершмитт". Врагу удалось подбить нашу машину, и пилот выпрыгнул с парашютом. Увидев его в воздухе, фашист развернулся и сделал заход, чтобы расстрелять советского летчика. Тогда второй "ястребок" бросился наперерез и таранил врага. "Мессер" с отрубленным хвостом вошел в штопор, но и для нашего героя столкновение оказалось роковым: спасая товарища, он погиб...

"Да, вот кстати и память о нем, - вдруг закончил рассказ очевидец боя и стал отстегивать ремешок ручных часов. - Коновалов была его фамилия, - и лесник протянул часы Маркову. - Коновалов".

Михаил Алексеевич с волнением взял часы, которые спустя тридцать пять лет исправно шли и точно показывали время. Он перевернул их и на задней крышке обнаружил дарственную надпись. Именной хронометр выдан был лейтенанту Коновалову Пантелеймону Дмитриевичу за боевые заслуги. Это позволило узнать еще одну строчку из незнакомой судьбы. Шли первые месяцы войны, а владелец часов уже успел, оказывается, проявить себя, заслужить благодарность. Интересно, знают ли о его последнем подвиге близкие? И как же сложилась судьба второго летчика?

Демура кивнул, словно ждал нового вопроса и продолжил рассказ. Оказывается, этому летчику все же удалось приземлиться. Он был ранен в воздушном бою и не мог самостоятельно перейти линию фронта. Пришлось скрыться в соседней деревне Крюково у одной женщины. Но нашелся предатель - выдал место, где прятался летчик. Фашисты окружили сарай, подожгли соломенную крышу. Раненый сперва отстреливался, а потом пистолет смолк, - видно, кончились патроны, и немецкие солдаты ворвались внутрь.

Через несколько секунд летчик появился в проеме двери. Фашисты подталкивали его в спину автоматами - вот тогда и увидел его Демура. Шатаясь, красноармеец сделал несколько неуверенных шагов, прищурившись от яркого солнца, оглядел собравшихся местных жителей и тут, видно, увидел того, кто предал. Лицо его перекосилось от гнева: "Ну, ты еще припомнишь Белова, гад!".

Вот так открылась фамилия второго участника боя и начался сам розыск. Хотя в останках полусгоревших машин Маркову ничего обнаружить не удалось, он не отчаивался, зная, что в первые годы войны летчики не брали с собой в воздух документы. Михаил Алексеевич решил использовать газету. Он рассказал об этом эпизоде Григорию Ильичу Браиловскому, подполковнику запаса, ведущему в газете "Смена" постоянную рубрику "Отзовитесь!", и попросил рассказать о находке читателям.

Расчет оказался верным. Через неделю пришло письмо от сестры Коновалова, а потом откликнулись его вдова и дочь из Тарту. Для них, правда, Пантелеймон Дмитриевич все еще был пропавшим без вести... И вот наконец личная встреча с родными героя. От них Марков узнает номер дивизии и полка, где служил Коновалов. Затем Михаил Алексеевич посылает запрос в Центральный архив и выясняет новые подробности. Лейтенант Коновалов Пантелеймон Дмитриевич летчик 191-го истребительного полка, гласила справка, 26 августа не вернулся с боевого задания. В другом официальном ответе сообщалось, что погиб он при таране противника. Но откуда в архиве могли быть сведения о таране? Сообщил кто-нибудь из местных жителей? Вряд ли. Ответ напрашивался один - сообщил сам Белов. О нем, к сожалению, имелись скудные сведения: "Командир звена 191-го истребительного полка был сбит в воздушном бою 26 августа".

Был сбит, попал в руки фашистов, а дальше? Михаил Алексеевич вновь расспрашивает жену Коновалова, и та вспоминает, что после войны к ним зашел один из сослуживцев мужа и рассказал, что тот спас его от верной гибели, таранив фашистский самолет. Значит, Белов жив! Марков до сих пор не теряет надежды найти его... Что же касается родных Коновалова, то Михаил Алексеевич рассказал им все, что знал сам, привел на место падения самолета, познакомил с Демурой. И, наконец, передал дочери часы отца. Часы, которые идут и по сей день...

##### * * *

На счету Маркова было уже множество поднятых самолетов, расследованы десятки драматических эпизодов войны в воздухе, когда его попросили помочь музею 538-й ленинградской школы, где следопыты изучали боевой путь 276-й дивизии бомбардировщиков.

Все началось с очередной "командировки" по области. Михаил Алексеевич объезжал на мотоцикле села, расспрашивая местных жителей об эпицентрах воздушных боев, и под деревней Грязно в Тосненском районе нашел еще один бомбардировщик. Марков поднял останки самолета, но документов при погибших летчиках не оказалось. Тогда он переписал номера моторов и направил запрос на завод, где они выпускались во время войны. Вскоре пришел ответ: машины поступили в распоряжение 276-й дивизии бомбардировщиков, воевавших на Ленинградском фронте. Дальше было проще. Узнав, при какой школе существует музей дивизии и где собираются ветераны, в один прекрасный день Марков туда явился, поймал в коридоре какого-то карапуза и спросил, где музей и кто им ведает.

Его познакомили с Александрой Федоровной Анисимовой, учительницей истории, инициатором создания музея. Здесь буквально все было сделано руками ребят, причем с такой любовью и выдумкой, что, попав сюда, Марков долго расспрашивал старшеклассников об их делах и планах, потом в свою очередь рассказал некоторые эпизоды, и уже через несколько минут следопыты поняли, что этот человек для них - просто подарок судьбы. Обширнейшие знания истории воздушного флота, находки Маркова могли бы здорово помочь ребятам.

На встрече ветеранов к Михаилу Алексеевичу подошел генерал-майор авиации Михаил Николаевич Колокольцев. "Вот этот школьный музей, - объяснил он, - дорог каждому из нас. А экспонатов в нем маловато. Что могли собрали. Но вот видите - непорядок: у доски погибших героев лежит винт учебной машины, а надо бы боевой..."

С этого началось сотрудничество Маркова со следопытами из 538-й. Сегодня в зале славы полков музея экспонируется почти два десятка его находок, и за каждой - увлекательная история поиска, подвиги летчиков, о которых вам расскажут экскурсоводы.

Первый "взнос" Михаилом Алексеевичем был сделан через полгода после встречи с ветеранами дивизии. За это время он отыскал следы упавшего ПЕ-2. На сей раз Марков действовал уже от имени школьного музея. Самолет ушел метров на семь в болото, и одной лебедкой уже было не обойтись. Тогда Марков пошел к экскаваторщикам торфоразработок. "Товарищи, рядом в земле находится геройски погибший экипаж. Помогите достать. Сделайте доброе дело и для героев и для школьного музея".

В выходной молодые парни подогнали экскаватор и за несколько часов добрались до бомбардировщика. К этому времени соседские ребятишки уже знали о том, что на торфоразработках найден боевой самолет, и крутились возле котлована, засыпая Маркова вопросами.

Потом, когда экскаваторщики сделали свое дело и пора было браться за лопаты, те же пареньки просились в помощники и каждый день проводили в воде по нескольку часов. Собственно, так было и со следующей находкой - под Дружной Горкой, где помогать приходили семьями.

На торжественной линейке Марков передал школьному музею пулеметы, цилиндры мотора, бронеспинку и другие реликвии. Михаил Алексеевич разволновался, покраснел, говорил сбивчиво, но ребята простили ему и не очень складную речь и отступления - настолько впечатляющими были находки, яркими - людские судьбы, что за ними вставали. И когда, передавая старшекласснику Павлу Докуеву пулемет, снятый с бомбардировщика, Марков пояснил, что еле освободил рукоятки ШКАС от пальцев стрелка - такой это был бой, паренек разволновался не меньше его.

Уже позже, в учительской Марков все беспокоился: "Как вы считаете, интересно им? Поняли?.. Нет, скучновато я все же рассказывал!".

С этого времени Михаил Алексеевич стал частенько появляться в школе, и будь то в музее или в комитете комсомола - вокруг него всегда кружок любознательных. Сегодня о необычном следопыте в 538-й школе знают все. "Когда придет Марков?" - с этим вопросом ребята частенько обращаются к Александре Федоровне. И действительно Михаил Алексеевич оказался удивительным рассказчиком. Он знал количество вылетов и номера моторов, помнил не только имена, отчества и фамилии найденных летчиков, но знал даже их довоенные судьбы. По мельчайшим, одному ему известным признакам уже на месте, как следователь, он восстанавливал картину боя, не хуже военного историка мог обрисовать положение дел на Ленинградском фронте, перечислить крупнейшие военные операции. И история словно оживала, конкретизировалась в его рассказах, захватывала именно своими подробностями, вещественными доказательствами, которые неустанно выискивал этот человек...

##### * * *

Достаточно пройти по коридорам нового здания, чтобы ощутить особую заботу ребят друг о друге и о своей школе. На верхнем этаже, отведенном малышам, вы попадете в красочный мир сказок. Расписаны стены, стоят огромные книжки с рисунками, а рядом - аквариумы, зимний садик. Существует даже комната, оборудованная под деревенскую избушку, - где еще нынешним городским мальчишкам и девчонкам доведется увидеть такое? И все это тоже сделано их руками, с неисчерпаемой фантазией, выдумкой, с минимальными, к тому же, финансовыми затратами.

В 538-й школе существует прекрасная традиция - за время учебы каждый должен сделать школе подарок, оставить после себя добрую память. И что интересно - об этом никого никогда не приходится упрашивать. Быть может, именно эта общая заботливость, стремление самих ребят жить интереснее, полнее и создает приподнятую атмосферу.

А у дверей музея вас встретит тишина. Вы переступаете его порог и оказываетесь в другом мире, среди портретов летчиков, карт боевых действий далеких сороковых. Под стеклом, как самая дорогая реликвия, - маленький кусочек блокадного хлеба...

Здесь тихо, но тихо напряженной тишиной внимательно слушающего класса - не пустого помещения. И посетители здесь не боятся задеть экспонат или потрогать руками.

- Пусть потрогают - им надо потрогать, так лучше запомнят... - улыбается Александра Федоровна. - Что такое школьный музей? Тот же класс, где проходят историю. Но проходят медленнее чем обычно, запоминая не только общий ход событий, но и детали, подробности.

По приглашению следопытов в школу приехали вдова и сын летчика Белугина, также найденного Михаилом Алексеевичем. Их приняли, показали музей, поведали о находках, наконец, подвели к стенду, где лежали вещи - память об отце и муже. "Можете забрать", - предложил экскурсовод. Женщина плакала, глядя на вещи, а сын, уже вполне взрослый человек, ответил: "Пусть остаются. Они здесь нужнее..."

Об "уголке памяти" и истории его создания стоит рассказать подробнее. Школа выстроена сравнительно недавно - лет пятнадцать назад, и сразу же возник музей. Поначалу он ютился в двух комнатушках и насчитывал всего несколько десятков экспонатов, тех, что удалось раздобыть с помощью ветеранов 276-й дивизии. Потом экспозиция начала расширяться - пионеры вели поисковую работу, а старшеклассники занимались оформлением. К тридцатилетию сформирования дивизии музей обрел новую "жилплощадь", по существу, родился заново. Интересно, что именно сюда приходят в начале учебного года первоклашки. Музей, кстати, довольно знаменит: трижды представлял Ленинград на всесоюзных смотрах "Дорогами славы отцов" и каждый раз ему присваивались призовые места, музей отмечен Грамотой ЦК ВЛКСМ. Но главное, конечно, не в регалиях. Уроки истории школьного музея воспринимаются не только умом, но и сердцем. Здесь выступают перед ребятами генералы армии и профессора, герои сражений на Ленинградском фронте и те, чей фронт проходил через заводской цех. Здесь были Михаил Дудин и Ольга Берггольц.

- Однажды Марков передал нам письмо, - продолжает Александра Федоровна, - сестры того самого летчика Гончара. Женщина рассказывала о брате и о том, что ей самой довелось вытерпеть в концлагере... Я принесла письмо в класс и прочла вслух. В некоторых местах мне приходилось останавливаться, потому что комок подходил к горлу. Несколько девочек плакали, в классе стояла мертвая тишина. Мы почему-то считаем, что нынешние наши ученики скрытны, скупы на проявление чувств... Видели бы вы их глаза!..

Зазвенел звонок, и моя собеседница извинилась, ей пора было идти. Я же остался - хотел напоследок заглянуть в "Железную книгу" - так прозвали ребята сборник, составленный из их сочинений о Великой Отечественной войне, о фронтовиках - родных, близких, знакомых и соседях. Под одной обложкой были собраны двести лучших работ школьников разного возраста. "Они сражались за Родину"- выведено было на титульном, действительно железном, листе.

Я перелистал несколько страниц. Почти на каждой попадались рисунки блокадного города, воздушных сражений. В жизни любого послевоенного мальчишки обычно наступает период, когда в нем просыпается художник-баталист. Трудно сказать, в чем тут дело, но с годами безудержная страсть малевать на промокашке танки проходит. Рисунки "железной" книги чем-то притягивали, останавливали. Я увидел девочку в телогрейке, сидящую у буржуйки, противотанковые "ежи" на заснеженной улице, заклеенные крест-накрест окна...

Потом я стал перечитывать сочинения. Незатейливые рассказы о своем деде, о соседе по лестничной площадке, о маминой подруге или слете ветеранов. Писали пятиклассники и выпускники, отличники и те, кто учился похуже... В этой книге все были достойными соавторами, потому что каждый говорил о своем опыте, о своих встречах, о своем восприятии Великой Отечественной. И я подумал, как важно не только понять, но почувствовать историю, связать ее со своей судьбой, соединить прошлое Родины с ее настоящим и будущим.

Книге уже несколько лет. Многие ее авторы давно учатся в вузах, работают, служат, а им на смену приходят новые. Я перелистывал страницы и думал: читал ли эти сочинения Марков? Если нет, надо ему подсказать - пусть обязательно прочтет.

"ЭТО В СЕРДЦЕ БЫЛО МОЕМ"

(очерки)

Ленинград "Детская литература" 1982

Составитель Герман Борисович Гоппе

Оформление и рисунки А.Андреева

### Комментарии

### 1

"ШТАРМ 3 УДАРНОЙ" - Штаб 3-й ударной армии. Советские общевойсковые соединения - дивизии назывались стрелковыми, немецкие - пехотными.

(обратно)

### 2

Контрэскарп - противотанковое препятствие - крутой откос.

(обратно)

### 3

Ковпака в Карпатах чтут свято. Кого ни спросишь, чуть не у каждого он гостил в хате. Растроганно повествуют, как после войны приезжал сюда Сидор Артемьевич, отправлялся в горы верхом, без проводников, - навещал места сражений, поминал погибших товарищей и плакал.

(обратно)

### 4

Двадцать лет назад, шутка ли? Столько воды утекло. Контакты с клубом, сперва теснейшие, постепенно слабели - и в последние годы, как ни грустно, оборвались совсем.

(обратно)

### 5

По-украински - руководитель, начальник. Привычные слова и фразы, произнесенные на полузнакомом языке, иногда звучат почему-то ярче и свежей.

(обратно)

### 6

Ярослав Базилевич рассказывал: современные походники, здоровые парни, не сверх меры нагруженные, проходят за день столько, сколько шукаевцы, при оружии, с тяжелейшими вьюками, проходили за полдня.

(обратно)

### 7

В артиллерии - осколочно-фугасные снаряды.

(обратно)

### Оглавление

- Вольт Суслов. "Год рождения - 1957-й"
- Борис Никольский. "Спасибо вам, родные..."
- Валентин Верховский. "По следам операции "Багратион"
- Письма Люды Клементьевой
- Памятник на косе
- На острие удара
- Праздник на следопытской улице
- Плацдарм капитана Полозкова
- Александр Рубашкин. "Вторая родина Фрица Фукса"
- Анатолий Конгро. "С паролем командира бригады"
- Вредная помощь
- "Я от Руфы"
- "Зимняя погода"
- "Тайник - внутри сруба..."
- "Привет от Жени"
- "Нет ли щей горячих?"
- Две Полины
- Вольт Суслов. "Разговор со старым телефоном"
- Илья Миксон. "Поиск"
- Феликс Нафтульев. "Быль о давнем походе"
- Борис Левин. "Наш фронт"
- Герман Гоппе. "Да скроется тьма!"
- Самолет "Александр Пушкин"
- Томик Пушкина
- "...На исторической дуэли"
- Голос "Пушкина"
- Освобождая Пушкина
- Валерий Ларин. "Пусть вас и ветер не тронет..."
- Второе рождение
- У макизаров
- Третье имя
- Двадцать четыре года спустя
- О пользе чтения на каникулах
- Рожденный в рубашке
- В гостях у следопытов
- Илья Миксон. "Огонь на себя"
- В августе сорок четвертого
- Анна Сухорукова. "Из одного металла льют..."
- "Ин люфтен Лева"
- Всего лишь модель пока...
- "Если не мы, то кто же?.."
- На 74-м разъезде
- На гвардейское знамя, равняйсь!
- Сергей Грачев. "Вещественные доказательства"

  Взято из Флибусты, flibusta.net