### Иван Василевич
И СНОВА ЧЕРЕЗ ФРОНТ…
Документальная повесть

### От автора

Повесть «И снова через фронт…» знакомит читателя с действиями советских военных разведчиков в тылу немецко-фашистских войск в годы Великой Отечественной войны. Она написана на документальной основе.

В центре повествования — простые советские люди, воспитанные Коммунистической партией, связавшие свою судьбу с разведкой в трудные годы жесточайшей в истории человечества войны.

Многие герои повести не были кадровыми военнослужащими, но когда гитлеровская Германия вероломно напала на Родину, они встали в ряды ее защитников. Комсомольцы-добровольцы, выбравшие опасную, но почетную профессию разведчика, в борьбе с врагом проявили мужество и бесстрашие, выдержку и стойкость, находчивость и умение владеть собой. Их отличала огромная вера в дело, которому они служили, пламенная любовь к социалистической Родине, партии Ленина и жгучая ненависть к врагам.

В книге по ряду причин некоторые фамилии изменены. Не представилось возможным упомянуть многих партизан, подпольщиков и разведчиков, сражавшихся бок о бок с главными героями повести и помогавших им выполнять боевые задачи: они заслуживают того, чтобы об их подвигах в годы войны было рассказано особо.

### Глава первая

Завершается второй год Великой Отечественной войны. Гитлеровское командование вынашивает планы реванша за жестокое поражение в Сталинградской битве. Ударные силы немецко-фашистских групп армий «Центр» и «Юг» стягиваются к Курской дуге…

В эти дни серьезно осложнилась обстановка для советских партизанских отрядов и разведывательных групп, действовавших в тылу группы армий «Центр». Значительный район лесов, раскинувшихся западнее Десны, был окружен карателями. Партизаны и разведчики, оказавшиеся в блокадном кольце, в ожесточенных боях наносили ощутимые удары по противнику, но и сами несли серьезные потери. На партизанских базах скопилось немало раненых, появились нуждающиеся в срочной хирургической помощи, госпитализации. Вывезти их на Большую землю могла только авиация. Незаменимы в таких случаях маленькие бипланы У-2, позже в честь их конструктора Николая Николаевича Поликарпова названные По-2. На этих неутомимых тружениках неба, известных у фронтовиков как «удвашки», «уточки», «кукурузники», летчики доставляли партизанам и разведчикам боеприпасы, продовольствие, медикаменты, свежие газеты, журналы и письма, вывозили на Большую землю «языков», важные для командования документы, добытые разведчиками. А сколько за годы этой жестокой войны с помощью «кукурузников» выхвачено из-под носа у карателей раненых бойцов «невидимого фронта»!

…Коротки июньские ночи. Еще короче они кажутся летчикам, совершающим рейды за линию фронта.

С вечера в осажденный партизанский край, расположенный на границе Смоленщины и Брянщины, вылетели с прифронтового аэродрома два самолета У-2. Один глухой ночью приземлился на «столе» — так партизаны называли лесные посадочные площадки — у спаленной фашистами деревушки Мамаевки, забрал раненых и благополучно вернулся на свой аэродром. Второй пропал.

Возвратившийся пилот рассказал, что положение окруженных в Клетнянских лесах партизан тяжелое: каратели уничтожают деревни, то в одном, то в другом районе вспыхивают ожесточенные бои.

— Не исключено, что второй самолет не смог взлететь и его пришлось сжечь, — вздохнул летчик. — Или взлетел, но его перехватили «мессеры». Ведь рядом крупнейшая их авиабаза Сещинская…

— А раненых у партизан много? — спросил командир эскадрильи.

— Хватает, — ответил устало пилот, раскуривая вторую папиросу. — Возить не перевозить…

Ни командир, ни вернувшийся летчик не могли знать, что второй самолет попросту задержался: пришлось долго готовить к транспортировке только что поступивших тяжелораненых. Он поднялся с лесного аэродрома, когда на востоке уже занималась в полнеба величавая июньская заря…

Через несколько минут после того, как юркий биплан лег на курс, с нескольких постов службы воздушного наблюдения тыловых частей 4-й полевой и 2-й танковой армий вермахта полетели в эфир доклады:

— Внимание! В воздухе самолет противника. Курс — на восток…

— Внимание! В районе поста номер семь появился самолет. Летит на малой высоте. Биплан… Полагаю, русский «зингер»…

«Зингером» немцы называли У-2, стрекот которого напоминал стук швейной машинки.

— Алло! Алло! Почему молчит зенитная батарея! Что? Высота?.. Авиабаза Сеща! Опять проспали? У вас из-под носа уходит второй «зингер».

— «Мессершмитт» в воздухе… Справится один…

— Русский самолет не должен уйти!

— Иду на перехват «зингера». Доннер-веттер! Нырнул в овраг…

На Юхновском прифронтовом аэродроме собравшиеся у штабной землянки летчики упорно ждали возвращения товарища. Разговор не клеился. Солнце уже позолотило верхушки деревьев, с земли подымался парок после ночного дождя.

— Да, теперь не пробиться…

— Не каркай!..

Опять тишина.

И вдруг все повернули головы в сторону фронта. В тишину раннего погожего утра незаметно вкрался знакомый стрекочущий звук.

— Летит! Ей-богу, летит! — стукнул комэск по плечу лейтенанта.

— Прорвался! Средь бела дня…

Через несколько минут маленький биплан с «люльками» на крыльях уже бежал по травянистому полю, разметывая по сторонам водяную пыль. К нему спешил автобус с красным крестом на темно-зеленом кузове.

Где-то на западе заухали орудия. Над аэродромом с ревом пронеслась шестерка штурмовиков. Начинался очередной день войны.

Пожилые санитары помогли выбраться из открытой кабины двум раненым партизанам. Глаза их сияли от счастья: вернулись на Большую землю.

— Долетели! — удивленно воскликнул один.

— Долетели, — подтвердил другой.

Оба обернулись к летчику.

— Благодарите машину, — сказал тот. — После войны надо будет в музей поставить.

— Говорят, что где-то невдалеке от нас базируется эскадрилья первого аса Германии Ганса Ульриха Руделя.

— Это не он ли чуть в землю не врезался, за нами сунувшись в тот овраг?

— Жаль, что вывернул…

Санитары укладывали на носилки тяжелораненых.

Вынесли троих, вернулись за четвертым. Это был парень лет восемнадцати-девятнадцати, в поношенной форме офицера СС, без знаков различия. Он не двигался. Глаза закрыты, на искусанных губах — запекшаяся кровь. Правая нога схвачена самодельной шиной — двумя щепками от переломанной лыжины, крепко обвязана деревенским домотканым рушником с петухами. Сквозь него проступила кровь, засохла черной коркой.

— Фашиста привезли? — поморщился санитар.

— На кой ляд он нам нужен? — в нерешительности остановился другой.

— «Язык» небось…

— Много он скажет…

Подошел командир эскадрильи, в недоумении уставился на эсэсовца.

— Вот, товарищ майор… Вывозим из-за фронта кого попало, а своих…

— «Языка», что ли, привез? — спросил комэск летчика.

— Нет, товарищ майор…

— А кто он?

Летчик отошел в сторону, достал из планшета сложенный вчетверо листок, передал майору.

— Вот.

— Не много, — сказал комэск, пробежав записку.

— Партизаны тоже ничего толком не успели объяснить. Сказали только — наш, разведчик. Как, раз минометы ударили по Мамаевке, пришлось поспешить…

— Горчаков… — перечитал фамилию на листке командир эскадрильи. — Живой? — спросил у санитара.

— Кажется… Без памяти, — ответил тот, пытаясь нащупать пульс у раненого.

— Давайте в машину! Осторожней…

Санитарная машина остановилась неподалеку от аэродрома у больших армейских палаток защитного цвета. В перевязочной эвакоприемника, пропахшей густым запахом медикаментов, две девушки-санитарки готовили только что привезенного тяжело раненного разведчика к осмотру дежурным хирургом. Они сняли с него эсэсовский мундир, рубашку, стащили сапоги, срезали вместе со спекшимся бинтом и полотенцем бриджи.

В палатку вошла медсестра в застиранном халате с рыжими разводами.

— Сейчас укольчик сделаем, сразу будет легче, — ласково сказала она очнувшемуся раненому. — Потерпи, родненький, еще немножко.

После укола сестра положила шприц на поднос с инструментами и стала отдирать от раны на бедре присохший бинт из парашютного перкаля. Санитарки, увидев огромную зияющую рану с показавшейся в ней выщербленной костью, невольно отвернулись, не выдержали: раненый еле слышно простонал. У него не было сил даже выговорить слово.

Когда разведчик очнулся, в первую минуту он ничего не мог понять. Как и почему оказался в палатке? Кто эти незнакомые люди в белых халатах, суетившиеся около него? Обессилевший от большой потери крови, он лежал пластом. Потом почувствовал нестерпимую боль, но где болит, понять так и не мог. До его сознания медленно доходил смысл только что донесшихся слов медсестры:

— Ой, какая запущенная рана. Похоже на гангрену. Наверняка будут ампутировать.

Через некоторое время разведчика осмотрел хирург.

— Эк разворотило! Слепое ранение. Конечно же, слепое. Постойте-ка! Берцовая кость, по-видимому, не перебита… Вам, молодой человек, повезло, — произнес он мягким басом, увидев, что раненый приоткрыл глаза. — Вот только жаль — много крови потерял… И угодила она в нижнюю треть бедра, вырвала из кости небольшой осколок, но не перебила ее. Мякоти, правда, выхватила порядочно. Ну, ничего… Были бы кости целы…

Хирург внимательно осмотрел рану и, обращаясь к озадаченной медсестре, сказал:

— Надо полагать, голубушка, ампутация в данном случае преждевременна. Мы обязаны бороться за сохранение ноги. Понятно? А сейчас давайте-ка как следует обработаем рану, удалим все лишнее. А потом отправим раненого в Калугу, в эвакогоспиталь.

— Товарищи! Значит, я на Большой земле? — вяло и тихо произнес разведчик.

— Да, дорогой, успокойся. Скоро тебе будет полегче. Рану заштопаем, поправишься.

— А я чего только не передумал. Помню, партизаны хотели отправить меня на Большую землю. Самолетом. Помню, как укладывали в «люльку»… А потом очнулся — темно, тесно…

— Успокойся, голубчик. Тебе нужен полный покой. А за жизнь твою будем бороться. И ногу сохраним.

К полевому госпиталю время от времени подходили машины с красными крестами. На них привозили раненых.

Разведчику Овидию Горчакову требовалось длительное стационарное лечение. Его надо было немедленно эвакуировать. Он находился в тяжелом состоянии: потерял много крови, рана большая и запущенная.

На другой день, когда, окончательно придя в сознание, он открыл глаза, увидел рядом со своей койкой молоденькую черноволосую девушку в белой косынке.

— Где я?

— Вы в госпитале, в Калуге.

В госпиталь поступило новое пополнение. Из вестибюля доносились вскрики, стоны, ругань, распоряжения дежурных врачей. Медсестра подала раненому лекарство и ушла туда, где принимали новых больных. Через несколько часов хлопоты, связанные с приемом пополнения, были закончены.

Все вошло в прежний размеренный ритм госпитальной жизни.

В калужском военном госпитале хирурги также сочли возможным ногу у Горчакова не ампутировать: гангрены нет, рентген показал, что берцовая кость не перебита.

После операции рана заживала медленно. Врачи забеспокоились: температура держалась высокой, сердцебиение было учащенным.

— Раненый чрезмерно возбудим и раздражителен, — жаловалась чернявая медсестра врачу во время обхода. — Ночь почти не спал. Как сомкнет глаза, начинает кричать. Видимо, кошмары снятся… Только полчаса назад заснул.

— Нервы сдали, ничего не поделаешь. Молод еще, а пережить, судя по всему, пришлось немало.

Санитарный эшелон с красными крестами на вагонах объехал по кружным путям Москву. Медсестра собрала у раненых письма, свернутые в треугольнички, и опустила их в почтовый ящик на подмосковном разъезде.

Горчаков лежал на верхней полке жесткого вагона, мягко вздрагивавшего на стыках рельсов и дробно выстукивавшего колесами. Временами, когда боль утихала, он выглядывал в окно, еще не веря, что ему удалось добраться до Большой земли. Его измученную душу переполняла небывалая светлая радость. Ведь совсем недавно он прощался с жизнью там, во вражеском тылу, истекал кровью… Не верил в возможность эвакуации из заблокированного Клетнянского леса, как не верят в чудо. Но чудо все-таки свершилось: вернулся живым из тыла врага.

Временами мысли уносили его то домой, в старый московский дом на Петровском бульваре, что сбегает двумя рядами разросшихся лип к Трубной площади, то в родную школу, то в райком комсомола.

…На пятый день Великой Отечественной войны Коминтерновский райком комсомола Москвы отправил добровольцев-комсомольцев на трудовой фронт под Рославль. В их числе оказался и Овидий Горчаков, шестнадцатилетний сероглазый юноша с густыми, зачесанными назад светло-русыми волосами.

Весь июль и половину августа 1941 года вместе с другими такими же ребятами, вчерашними старшеклассниками, рыл траншеи и эскарпы, хотя и не очень-то верил в необходимость своего труда: ему казалось, что в ближайшее время фашисты будут наголову разбиты и он, так и не приняв настоящего участия в войне, вновь достанет из книжного шкафа учебники английского языка, будет сдавать вступительные экзамены в институт иностранных языков или в университет. Ему еще не верилось в правдоподобность скупых сообщений газет и радио о том, что немецко-фашистские войска достигли берегов Днепра.

В октябре, после того как оккупанты вошли в Орел, Брянск, Вязьму, трудовой отряд московских комсомольцев был поспешно снят с окопов и возвращен в столицу. Усталый Овидий пешком добирался с Киевского вокзала на Петровский бульвар, в дом номер семнадцать, на углу Колобовского переулка. Здесь, на пятом этаже в пятьдесят третьей квартире жила его семья. Но не удалось ему удивить мать и сестер ни своим загаром, ни мускулами. Квартира оказалась запертой и опечатанной. В домоуправлении сообщили, что мать и младшая сестра эвакуированы под Казань.

Пришлось разыскать старшую сестренку и с ней ехать к матери. Выбившийся из расписания пассажирский поезд останавливался на каждом полустанке, пропуская спешившие на фронт эшелоны с красноармейцами, танками, артиллерией, автомашинами. Ехали долго.

В деревне Аттиково, близ станции Тюрлема, Овидий работал в колхозе. Прошло несколько месяцев, а он никак не мог забыть трудовой фронт, спешившие на фронт воинские эшелоны, аэростаты в московском небе, вырытые траншеи в Подмосковье…

В марте 1942 года Овидий объявил матери о твердом решении пробираться в Москву, где он будет проситься зачислить его в Красную Армию. Вера Павловна, уже успевшая проводить на войну мужа, боялась отпустить от себя совсем юного сына. Она со слезами на глазах просила его отказаться от намерения уйти на фронт. Но какой-то внутренний голос настойчиво подсказывал ей, что в действиях сына, этого отчаянного упрямца, было то законное стремление мстить врагу, которого она не вправе удерживать.

«Вот и вырос мой мальчик, — думала Вера Павловна, всматриваясь в большие серые глаза сына. — Он думает о судьбе Родины. Я так и не уловила той грани, когда он перестал быть ребенком. Как мне поступить? С кем посоветоваться? Если бы муж был рядом…»

На лице Веры Павловны в те дни отложились новые морщинки, в светлых, аккуратно уложенных волосах засветилась седина. Не сумела она удержать сына. А как удержать, когда вся страна поднялась на смертный бой с захватчиками. И она втайне гордилась сыном, который правильно понимает свой гражданский долг. Ведь Родина в опасности!

Вера Павловна плакала, но укладывала вещевой мешок. Положила в него несколько пар белья, носки, небольшой кусок мыла, кое-какие продукты. Дала сыну 150 рублей на дорогу. Помогла надеть демисезонное пальто, поправила шарф.

Овидий неторопливо пристроил на спину мешок, поцеловал притихших сестренок. Подошел к маме, обнял и губами коснулся ее щеки. Затем быстро надел шапку-ушанку.

— До встречи в Москве после войны! — сказал он и исчез за дверью избы.

Пропуска на проезд в Москву не было. Отсчитывая километры, шагал он по шпалам железнодорожного полотна. Где-то удавалось пристроиться на товарный поезд, а когда повезет, то и на пассажирский. Но это счастье было недлительным: милиция высаживала, не раз пыталась отправить его обратно, но он все-таки упорно продвигался к Москве.

Промерзший насквозь, выбившийся, казалось, из последних сил, через две недели необычного и незабываемого путешествия он, взглянув на километровый столбик, с облегчением отметил, что Москва совсем близко. Восемьсот километров пути осталось позади.

В шестиэтажном доме на Петровском бульваре его встретила холодная пустынная квартира.

На следующий день с паспортом и комсомольским билетом в нагрудном кармане Овидий Горчаков мчался в знакомый темно-серый дом на Петровке — в Коминтерновский райком комсомола. Долго стоял в очереди на прием к секретарю. Добровольцами был забит весь коридор.

В Колпачном переулке, в здании МК ВЛКСМ, где тогда работала специальная отборочная комиссия ЦК комсомола, он прождал в очереди несколько часов. Наконец-то приняли!

В комнате сидело трое мужчин. Один из них — в военной форме. Беседовали недолго.

— А как бы вы отнеслись к работе в тылу врага? — неожиданно спросил военный. — Может, зачислить в разведку?

— В разведку?

— Да. Направим за линию фронта, в тыл гитлеровских войск. Разумеется, сначала придется подучиться.

— Ну, что ж… — Овидий немного подумал и решительно добавил — Учиться, так учиться. Только недолго. А то, пожалуй, пока будут готовить, война кончится.

— Успеете, молодой человек, и вы навоеваться.

— Когда приступать к учебе? Я готов сейчас… Ну, через полчаса…

— Вы хорошо продумали свое решение?

— Да!

— Если необходимо, подумайте еще денек-другой.

— Мне все ясно!

— Вы понимаете серьезность и опасность предстоящей работы?

— Я все понимаю… Согласен служить в разведке.

— В таком случае получите направление в часть. — И военный передал комсомольцу небольшой листок бумаги, на котором было написано, что он рекомендуется для прохождения военной службы при штабе Западного фронта.

23 апреля 1942 года он получил назначение в часть, бойцы которой уже совершили немало подвигов при выполнении заданий в тылу противника. Десятки комсомольцев этой части удостоены правительственных наград, несколько человек награждены орденом Ленина. А партизанской разведчице Зое Космодемьянской посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Здесь учились и те восемь героев, которых оккупанты казнили в ноябре 1941 года в Волоколамске. Рассказывали, что фашисты их расстреляли, но и мертвые советские патриоты вызывали страх у врагов. Гитлеровцы вторично казнили их — повесили.

Старший из них по возрасту командир группы Константин Пахомов. Ему было двадцать девять лет. Самому молодому, Виктору Ординарцеву, исполнилось восемнадцать. Разведчики были схвачены фашистами. Их пытали: враг интересовался обороной Москвы. Но от мужественных сынов и дочерей Родины фашисты ничего не добились. Комсомольцы с завода «Серп и молот» Константин Пахомов, Павел Кирьяков, Николай Галочкин, Виктор Ординарцев и Николай Каган, комсомолец с завода «Москабель» Иван Маненков и студентки Александра Луковина-Грибкова и Евгения Полтавская посмертно награждены орденом Ленина. Все они, дважды казненные врагом, ушли в бессмертие…

22 октября 1941 года в Подмосковье, в районе деревни Новоселки, в неравном бою с оккупантами пал смертью храбрых сын колхозника из белорусской деревни Велетин тридцатидвухлетний разведчик Федор Горбач. Отважный воин, сражаясь один против пятидесяти фашистов, уничтожил восемнадцать солдат и двух офицеров. Комсомолец погиб, выполнив свой долг перед Родиной. Он посмертно награжден орденом Ленина…

Овидию казалось, что война для него началась давно. И в разведку он пришел давно. А сейчас, тяжело раненный, едет в санитарном поезде к берегам Каспийского моря. Неужели надолго выбыл из борьбы с ненавистным врагом?..

Эшелону предстоял долгий путь. Не менее десяти суток двигался он до конечной станции.

Странной была жизнь в санитарном поезде: сосед Овидия по верхней полке тихо стонал, другой, внизу, читал что-то смешное и часто улыбался. Хрупкие девушки-санитарки таскали на носилках тяжелораненых…

Санитарный эшелон прибыл в Гурьев первого июля. Горчакова поместили в госпиталь, созданный в бывшей больнице рыбаков Каспия, на голом, опаленном солнцем берегу Урала, при впадении реки в море.

Овидий показался врачам крайне истощенным. После ранения он действительно сильно исхудал. Скулы обтягивала бледная бескровная кожа.

Врачам потребуется более четырех месяцев, чтобы вернуть разведчика в строй. Только в октябре его дела пошли на поправку.

Сразу, как только он смог держать в руках карандаш, написал письмо маме. Это было первое письмо за год с лишним. Спросил, как ее здоровье, как воюет папа? Не ранен ли? Как здоровье сестренок? Рассказал подробно о себе, сообщил новый адрес.

Томительно длинными казались дни ожидания ответов на письма. И вот однажды медсестра передала ему конверт с письмом от мамы. Радости не было предела, когда он узнал о том, что отец жив, воюет, мать и сестры здоровы. Овидий накинул халат и, подхватив костыли, вприпрыжку направился к столу дежурной медсестры.

— Опять из палаты выскочил? Марш на койку! — строго распорядилась медсестра. — Забыл, что тебе врач говорил?

— Тише! Тетя! — с улыбкой бросил Овидий. — Никуда я не убегу. Надо газету свежую добыть.

— Марш на место! Немедленно!

— Свежую газету, а? Дай взглянуть.

— Ох и лиса ты. Ладно, бери, и сразу на койку.

Сестра подала разведчику свежие газеты. Спорить с ним было бесполезно. Да и вообще с этим больным хлопот было немало. Непоседа, того и гляди, перед обходом врача куда-нибудь из палаты ускачет.

— Вот спасибо, тетя! Хочу на сводку своими глазами посмотреть. Там про мои места… Я по радио слышал.

В палате Горчаков сел на свою койку и жадно впился глазами в строки сообщения Совинформбюро:

«Итоги летней кампании Красной Армии (с 5 июля по 5 ноября 1943 года).

Красная Армия в результате напряженных четырехмесячных боев успешно выполнила оперативно-стратегический план Верховного Главнокомандования…

Летняя кампания 1943 года, как известно, началась 5 июля решающим, по заявлению гитлеровского командования, наступлением немецко-фашистских войск на орловско-курском и белгородско-курском направлениях. Противник ставил перед собой задачу окружить и уничтожить советские войска, расположенные в курском выступе, выйти в глубокие тылы Красной Армии и решить исход войны в свою пользу.

Итоги летних боев показали, что этот новый стратегический план немцев, построенный без реального учета соотношения сил, оказался от начала до конца авантюристическим и позорно провалился…»

— Товарищи! — не сдержав радости, закричал Овидий находившимся в палате лежащим раненым. — Какой успех у нас! Вы только послушайте:

«Разгромив наступавшие на Курск немецко-фашистские войска, Красная Армия, по приказу Ставки Верховного Главнокомандования, 12 июля сама перешла в решительное наступление, прорвала сильно укрепленную оборону немцев и после многодневных ожесточенных боев, 5 августа — ровно через месяц после начала наступления немецких войск — овладела городами Орел и Белгород».

— Громче читай! — раздался голос из дальнего угла палаты.

«Начав наступление на харьковском направлении, — продолжал Овидий, — наши войска прорвали оборону противника и, сломив упорное сопротивление, 23 августа штурмом овладели городом Харьков.

Тем самым белгородско-харьковский плацдарм немцев был успешно ликвидирован…

Третьим важнейшим укрепленным плацдармом немцев являлась восточная часть Донбасса…»

Раненые внимательно слушали сводку, боялись пропустить хоть слово. А Овидий продолжал читать. Он с особой выразительностью, торжественно перечислял названия освобожденных населенных пунктов, районов и областей страны.

«Таким образом, — торжественным голосом продолжал Горчаков, — менее чем за четыре месяца наступления на советско-германском фронте Красная Армия возвратила Родине огромную территорию… Началось изгнание немцев из Белоруссии».

— Давай читай дальше! Чего остановился? — послышались голоса раненых. Кто-то вырвал из рук задумавшегося разведчика газету.

— Где остановился? Так…

И вот Овидий слышит такие знакомые названия: «Красная Армия освободила от врага крупные железнодорожные узлы… Брянск, Кричев, Унеча…» Горчаков не стерпел:

— Ребята, это же здорово! Ведь там — моя вторая родина!.. Эх, побывать бы сейчас…

Из рук в руки переходили свежие газеты. Их читали от первой до последней строки, не пропуская ни единого слова.

Овидий лег на койку, положив руки под голову. Вновь нахлынули мысли о столице, доме, мирном времени… Время это рисовалось ему теперь почти безоблачно счастливым. А сейчас? Народ напряг всю свою волю, ведет тяжелейшую войну.

Где же сейчас товарищи по разведке? Чем они занимаются? В каких районах действуют? Надо скорее вырываться отсюда. Скорее к ним…

В середине ноября врач сообщил Горчакову, что через недельку-полторы его, вероятно, можно будет выписать из госпиталя. Услышав долгожданные слова, Овидий подумал: «Неужели скоро будет возможна встреча с родными, с Москвой?» И вот настало это время.

22 ноября 1943 года Горчакова выписали из госпиталя и направили в чкаловский эвакопункт. В канцелярии выдали справку о том, что он «…находился на излечении в эвакогоспитале № 3946 с 1 июля по 22 ноября 1943 года по поводу слепого ранения пулей нижней трети правого бедра… Ранение связано с пребыванием на фронте. Ранен 3 июня 43 г.».

В городе Чкалове поправившемуся разведчику сказали, что он должен ехать в Москву.

В Москве, в управлении кадров, ознакомившись с документами Горчакова, на обратной стороне командировочного предписания сделали отметку: «Откомандирован в распоряжение Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования 14.12.1943 г.» А через два дня ему приказали убыть в город Клинцы к месту службы. Срок прибытия — 20 декабря 1943 года…

Уезжая, Овидий понимал, что враг хотя и откатывается на запад, неся огромные потери, но по-прежнему все еще силен. В Белоруссии, где действовали его друзья, враг сосредоточил свыше 70 дивизий, 10 000 орудий и минометов, около 1400 танков и штурмовых орудий. Позднее станет известно, что только в группе армий «Центр» гитлеровцы имели около 1,5 миллиона солдат и офицеров, около 1000 самолетов, множество танков и орудий. Этими силами фашисты хотели остановить продвижение советских войск на запад.

Через несколько дней Горчаков узнает в штабе 1-го Белорусского фронта, что противник лихорадочно создает систему промежуточных рубежей обороны, узлы сопротивления. И что именно эти рубежи и узлы обороны придется разведывать… Но где, в каком районе придется работать? Кто будет его боевыми друзьями?

Невольно в памяти пронеслась вся короткая, но полная опасностей боевая жизнь. Вспомнил он своих живых и павших друзей по разведке, с которыми вместе выполнял задания в тылу врага. Человек обычно запоминает на всю жизнь все существенное, с чем столкнулся впервые. Первый день в школе, первая интересная книга, первая любовь, первый бой на войне… На всю жизнь запоминается первая учительница, верный друг детства, первый командир, первый комиссар… А разве может разведчик забыть свое первое задание, первый перелет через линию фронта, первого «языка», первый взорванный мост или пущенный под откос вражеский эшелон?

Первое задание… Когда это было?

### Глава вторая

Около года советский народ ведет небывало тяжелую, жестокую войну. Пережиты серьезные неудачи ее начального периода. Осталось позади одно из величайших сражений Великой Отечественной войны, развернувшееся на обширной территории дальних и ближних подступов к нашей столице. Нацеленные на Москву ударные силы врага были остановлены советскими войсками и разгромлены. Гитлеровский план молниеносной войны сорван. Но враг оставался еще очень силен и готовился к новому натиску. Весной 1942 года немецко-фашистские войска развернули наступление…

Советские разведчики, действовавшие за линией фронта, внимательно следили за противником. Во вражеский тыл направлялись новые разведгруппы. Для многих молодых разведчиков это будет первое боевое задание, и первое в жизни серьезное испытание на боевую зрелость и мужество.

Было 3 июня 1942 года. Видавший виды полуторатонный грузовик бойко влетел на московский Центральный аэродром и остановился у окрашенного в темно-зеленый цвет двухмоторного «Дугласа», поднявшего застекленный нос в вечернее небо. Из кузова автомашины быстро выпрыгнули бойцы разведгруппы. Тотчас были погружены в самолет привезенные два тюка с необходимым грузом — оружием, боеприпасами, продуктами питания.

Через несколько минут парашютисты, среди которых были две девушки, займут места в самолете и по заданию штаба Западного фронта полетят во вражеский тыл. Они будут работать на временно оккупированной немецко-фашистскими войсками территории Белоруссии, в тылу группы армий «Центр». Задачи перед ними поставлены серьезные: минировать коммуникации, контролировать переброски войск, добывать сведения о гарнизонах и объектах врага в районе Пропойска Могилевской области. Работа предстоит напряженная, ответственная.

Ребята сосредоточенны, молчаливы.

— Я вижу, кто любит трудиться, тому без дела не сидится, — пытался шутить кто-то из разведчиков, обращаясь к авиационным механикам, готовившим к запуску двигатели «Дугласа».

— Это, браток, совершенно точно, нашей машине не сидится. Она великая труженица… С первых дней войны в воздухе. А теперь вот, ребятки, и ваш черед.

Перед посадкой разведчиков в самолет на аэродром приехал представитель штаба Западного фронта. Разведчики обступили знакомого подполковника. Сразу завязалась живая беседа. Но подошел к подполковнику летчик. Поднес руку к козырьку фуражки с голубым околышем и доложил, что самолет к вылету готов.

Подполковник крепко пожал руки разведчикам, по-отечески поцеловал каждого и пожелал успешного выполнения задания. Он еще что-то произнес, но разобрать слова было невозможно: запущенные двигатели самолета заглушили голос.

Жестом руки представитель штаба фронта дал понять. что парашютистам пора подниматься на борт воздушного корабля. Кто-то туже затягивал ремень. Двое рослых юношей первыми оказались в самолете и, подав руку девушкам, помогли им подняться на борт. Вслед за ними места заняли и другие. Последним в самолет вошел девятнадцатилетний комсомолец Василий Боков. В октябре сорок первого по путевке Свердловского райкома комсомола Москвы он был зачислен в разведгруппу Западного фронта.

Вскоре Василий познал, почем фунт лиха, не раз ходил во вражеский тыл под Москвой. Товарищи внимательно прислушивались к его советам: ведь некоторые летели через линию фронта впервые.

Летчики закрыли люк.

Василий Боков взглянул на сосредоточенные лица друзей, подсвеченные синим светом плафона. Его взгляд остановился на девушках. Василий знал, та, которая сидела ближе к нему, — Надя Кожевникова — в Красную Армию пришла добровольно в ноябре 1941 года по путевке Таганского райкома комсомола. Девушка смелая, настойчивая. Вторая — Ольга Бурова — ее почему-то называли Аллой, на год старше своей подруги, в разведку зачислена по рекомендации Калининского райкома ВЛКСМ в конце октября 1941 года, разведчица с немалым опытом работы, трижды выполняла задания в тылу врага. Два раза переходила линию фронта в Подмосковье, потом ее забрасывали на Украину.

Под монотонный шум двигателей Боков исподволь оглядел ребят. Кто они? Вот блондин с чуть раскосыми глазами и полными губами— Овидий Горчаков. С виду совсем хрупкий, словно девушка, с пышной копной светло-русых волос. Он молча глядел в иллюминатор, поглощенный какими-то думами. Боков чувствовал, что у этого парня еще не сформировавшийся характер, которому предстоит закалиться в горниле войны. Не зря же поется в партизанской песне:

Где леса стоят сосновые,
В белорусской стороне,
В дни военные, грозные
Закалялись мы в огне…

Потом Боков посмотрел на самого высокого в группе Володю Щелкунова, бывшего закройщика московской обувной фабрики. Интересно, как Володя мог добиться зачисления в армию? Через полгода ему будет только семнадцать. Да, молодчина! Вот это комсомолец!

Немногим больше семнадцати Николаю Шорину. В комитете комсомола завода «Спринклер», конечно, не знали, что их воспитанник чертежник Шорин скоро будет десантирован на территорию, оккупированную противником. А дома? Родители Шорина, жившие в Подмосковье, тоже не догадывались об этом. Они даже не подозревали, что их единственный сын добровольно вступил в Красную Армию и по комсомольской путевке стал разведчиком.

До войны Николай не был комсомольцем, но когда райком ВЛКСМ призвал комсомольцев добровольно вступать в ряды защитников Родины, юноша сразу же подал заявление с просьбой принять его в боевой авангард молодежи. Получив комсомольский билет, стал добиваться призыва в армию. И добился!

Рядом с Боковым сидел его ровесник, комсомолец из Белоруссии Николай Барашков. Василий хорошо знал его, помнил, что Николай через два месяца после начала войны ушел добровольно в Красную Армию, а спустя еще два месяца получил назначение в разведку. В середине октября выполнял задание за линией фронта, во вражеском тылу.

Рядом с девушками сидел Николай Сазонов — москвич, слесарь с Красной Пресни, по рекомендации райкома ВЛКСМ 23 апреля 1942 года он был зачислен в разведку штаба Западного фронта. В тот же день разведчиком стал и московский комсомолец Владимир Терентьев.

Самолет задрожал. Усилился шум винтов, и мы стали выруливать на взлетную полосу. В конце рулежной дорожки машина остановилась, двигатели замолкли. Разведчики переглянулись в недоумении.

Бортмеханик быстро открыл люк, спустился по трапу на землю.

— Шасси подвело, — спокойно сказал подошедший к разведчикам инструктор парашютно-десантной службы. Кажется, пневматик лопнул.

— Который? — деловито осведомился Володя Щелкунов.

— Правый.

— Так я и знал, что правый.

— Почему, Длинный? — спросил его кто-то из ребят.

— Очень просто. Вася Боков сидит на той стороне, — спокойно ответил Володя.

Все громко засмеялись, дружелюбно поглядывая на рослого, самого полного в группе товарища.

— И что же, теперь нам ждать, когда дадут другой самолет? — поинтересовалась Алла Бурова.

— Зачем нам другой самолет? Сейчас заменят пневматик.

Минут через тридцать шасси отремонтировали, и самолет поднялся в воздух, держа курс на запад.

«Дуглас» летел уже около трех часов. Линию фронта разведчики разглядеть не смогли: ночь укрыла от их взора землю и позиции прочно окопавшихся войск 4-й полевой армии вермахта, перешедших к обороне.

«Далеко все-таки забрался враг, — подумал Василий Боков. — Скорей бы наши перешли в наступление. А мы с тыла поможем!»

Он был глубоко убежден в скором наступлении наших войск.

На Василия Бокова вдруг нахлынула тревога за связь со штабом фронта: у разведгруппы не было своей рации. Доклады в штаб можно будет передавать только по радиостанции другой группы, вылетевшей из Москвы тоже сегодня, которая должна действовать на Могилевщине. Удастся ли встретить связника от той группы?..

В полночь вспыхнула красная лампочка над дверью пилотской кабины. Значит, приготовиться к прыжку. Десантники поднялись со своих мест, оправили снаряжение, перекинулись взглядами. Еще раз проверили надежность крепления подвесной системы парашютов. Появился инструктор парашютно-десантной службы. Он открыл люк и встал у его проема.

Вспыхнула зеленая лампочка.

— Пошел!

Разведчики один за другим прыгали из самолета. У Нади Кожевниковой от волнения замерло сердце. Она молча шагнула к люку. Как для нее, так и для большинства других членов группы это был первый боевой прыжок.

Там, внизу, нет ни подготовленной площадки, на которую можно приземлиться, ни сигнальных огней. Там нет друзей, ожидающих их в условленном месте. «Слепой» прыжок. Это для того, чтобы обеспечить скрытность выброски группы.

По-разному встретили белорусские леса добровольцев-разведчиков, «упавших с неба» глубокой ночью с 3 на 4 июня 1942 года.

Благополучно приземлился Володя Терентьев. Спрятав парашют, он начал искать товарищей и вскоре заметил увязшего в болоте Василия Бокова. Терентьев помог ему выбраться из трясины. Почти сразу же нашлась Надя Кожевникова.

— Как приземление? — негромко спросил Боков девушку.

— Нормально.

— Парашют спрятала?

— Не беспокойся. Все сделала, как положено.

— Кого-нибудь из ребят видела?

— Нет. И не знаю, где их искать.

Поблизости раздался треск сухого валежника, и между деревьями показался Николай Барашков.

— Колька! — негромко окликнула его Надя. — Иди сюда!

— Где Василий? — поинтересовался Барашков.

— Здесь. А другие?

— Никого не видел.

— Отправляйтесь искать ребят, — распорядился Боков. — Кого найдете, приводите сюда. Барашков, ты иди к опушке леса. А Надежда пойдет в противоположную сторону. Быстро! Терентьев отправляйся строго на запад. Сбор здесь через тридцать минут.

Боков, расстроенный тем, что сильный ветер рассеял группу по лесу, тоже отправился на поиск.

Еще несколько минут назад Горчаков летел к темному лесному ковру; парашют раскрылся, все в порядке. Земля стремительно приближалась. Еще мгновение, и под ним раздался треск. Это ломались ветки сосновой кроны, в гущу которой он угодил. Остроконечные сучья хватали его, словно хищники когтями, разрывали одежду, царапали кожу. На мгновение он повис на стропах между небом и землей. Затем его качнуло в сторону, и он камнем повалился на землю. Не успев ощутить боли, потерял сознание. Очнувшись, приподнял голову, посмотрел вокруг. Темно. Никого нет. Провел мокрой рукой по лбу и сразу же вскрикнул от боли в ноге. Оказывается, он зацепился парашютом за крепкие ветви сосны, обломил их и грохнулся на землю, угодив правой ногой на пень. Хотел подняться, но не смог. Ощупал ногу. Снова попытался встать.

Прислушался. Выкопал яму. Затем собрал парашют, запрятал его под сосной и, преодолевая боль в ноге, стиснув зубы, стал пробираться в глубь леса. Ему с трудом удалось пройти несколько метров. Сел на землю, осторожно стащил кирзовый сапог с сильно распухшей ноги, прилег. Небо было совсем черное, зловещее, затянутое грозовыми тучами. Казалось, вот-вот грянет гром.

В лесу раздалось кваканье лягушки — условный сигнал десантной группы. «Наши!» Овидий обрадовался.

Через минуту послышался шорох, шаги. Появился Володя Щелкунов. Овидий вскочил, запрыгал к другу на одной ноге.

Не теряя времени, они двинулись в путь. Минуты через две-три услышали приглушенную русскую речь. Сделав несколько шагов, увидели Николая Сазонова. Он был по пояс в грязи. Оказывается, приземляясь, Николай угодил в болото и с трудом выбрался из него.

Вскоре объявился и Николай Шорин.

— Как дела? — негромко спросил Щелкунов Николая.

— Все нормально.

— Не страшно было прыгать?

— По правде говоря, когда подходил к люку само-лета, было как-то безразлично, ничего не боялся. А когда парашют раскрылся, показалось, повис в воздухе.

— Повис?

— Да. Показалось, что я повис во мгле среди небес. Во мне же всего пятьдесят килограммов. Ну, думаю, не видать мне больше земли родной, — шутил Шорин. — Унесет к фашистам в лапы. — Друзья засмеялись. — Честное слово, мне показалось, что я не снижаюсь. Потом, как назло, увидел, что мимо меня медленно проплыл к земле один парашютист, другой… Все обгоняют. Это же черт знает что такое! Какие только мысли в голову не приходили. Думал, что теперь буду птицей парить в воздухе. И только когда ногами о землю ударился, обрадовался. Приземлился нормально…

Поспешили искать остальных.

Николай Барашков, выйдя на поляну, увидел на дереве белый купол парашюта. Зацепился за макушку сосны. Разведчик осторожно приблизился к дереву и увидел повисшую на стропах Аллу Бурову, безуспешно пытавшуюся дотянуться до ствола сосны. Девушка тоже увидела подошедшего Барашкова и обрадовалась.

— Кости целы? — негромко спросил Николай.

— Целы. А вот как на землю опуститься, ума не приложу.

Барашков деловито посмотрел на сосну, почесал затылок.

— Надо же тебе было выбрать именно эту — самую высокую, да еще и с ветвями только на макушке. Ствол будто нарочно отшлифован. На такое дерево не заберешься без монтерских «когтей».

Барашков сбросил с плеч вещевой мешок, снял серозеленую куртку, поплевал на руки и полез на дерево, умело и ловко действуя ногами и руками, обвивавшими гладкий ствол. Он довольно быстро добрался до макушки, стал подтягивать к себе стропы. Белое полотнище начало сползать с ветвей. Николай, придерживая Аллу за стропы, помог ей спуститься.

Вскоре все пришли к месту сбора. Сориентировались. Поняли, что находятся около деревни Рябиновки. Стали искать грузовые тюки. Один нашли около деревни Закурганье, недалеко от Рябиновки, а второй тюк, с продовольствием, боеприпасами, одеждой, словно сквозь землю провалился. Сколько его ни искали, так и не нашли.

До рассвета углубились в лес на несколько километров западнее Рябиновки и разбили там временный лагерь для отдыха. Надя Кожевникова, как отрядный медик, занялась ушибленной ногой вконец измучившегося Горчакова.

— Ничего страшного. Нет ни перелома, ни вывиха. Это главное. Ушиб сильный, связки растянуты… Ну, будь здоров! В следующий раз, когда будешь прыгать с парашютом, смотри в оба, избегай посадки на пни.

— Спасибо!.. Боль вроде утихает… — схитрил Овидий. Через несколько минут кое-кто из ребят уже спал.

Первый день во вражеском тылу прошел под грозовым дождем. Кто-то пошутил, это, мол, на счастье. Под плащ-накидкой да под огромной сосной для разведчиков он был не страшен, но рассиживаться особенно было некогда.

А за линией фронта, на нашей стороне, инструктор парашютно-десантной службы штаба Западного фронта старшина Пушкарев уже представил начальнику письменный рапорт, в котором указывал:

«…Самолет „Дуглас“ с Центрального аэродрома вылетел в 20 час. 10 мин. В 0 час. 15 мин. достиг заданного района. В 0 час. 20 мин. люди и два мешка груза выброшены в районе цели.

В 0 час. 25 мин. „Дуглас“ лег на обратный курс и в 4 часа 15 мин. произвел посадку на Центральном аэродроме…»

Вечером 4 июня старший лейтенант Чернышевич, командир другой разведгруппы, заброшенной той же ночью в тыл противника на Могилевщину, доложил по радио в штаб фронта о том, что его группа благополучно приземлилась в районе деревни Долгая Пропойского района и что на условленное место направлен связник для встречи с Боковым. Но встреча не состоялась.

В штабе фронта ломали голову: почему Боков не вышел на встречу? Удачно ли группа приземлилась! Не обнаружены ли разведчики гитлеровцами? Ответы на все эти вопросы мог дать только Владимир Чернышевич. Надо ждать новых сообщений от него…

На следующие сутки разведчики решили ночью уйти подальше от места приземления. Впереди цепочки шел белорус Николай Барашков. Перед войной он окончил фототопографическое отделение Алапаевского геологоразведочного техникума и кому, как не ему, было прокладывать тропы во вражеском тылу. Колонну замыкал Горчаков, передвигавшийся с помощью палки, вырубленной Василием Боковым. Постоянная боль в ноге, но он упорно двигался вперед. Каждый шаг для него был испытанием на выдержку, на прочность характера. И это испытание он стремился выдержать. Ведь группа и так еле тащилась из-за него.

Преодолев топкую трясину, разведгруппа взошла на пригорок. Ранний июньский рассвет пробудил лесных птиц и залил лучами солнца макушки деревьев. Десантники повеселели, хотя и отдавали себе отчет в том, что вражеский тыл таит много неприятных неожиданностей. В полдень в густом Хачинском лесу, недалеко от Горбатого моста на реке Ухлясть, разбили лагерь. Не успели они как следует оборудовать свои временные жилища, как погода опять испортилась. Ветер яростно трепал макушки деревьев, небо затянули тучи, а вскоре хлынул проливной дождь. Он шел несколько часов.

Но, несмотря на непогоду, разведчики приступили к выполнению поставленных командованием задач. Только Горчаков из-за больной ноги не покидал пока лагеря. Ночью он ходил в караул. О немцах пока ничего не было известно. В лесу — тишина. Не чувствовалось никакой войны. Молодому разведчику казалось, что в тылу врага обязательно должны быть вражеские войска. А их поблизости и в помине нет. А ведь они находятся в тылу группы армий «Центр»!.. Вдруг где-то вблизи раздался душераздирающий крик. Овидий машинально вскинул автомат, но кругом была непроглядная тьма. Он не знал, как поступить. Объявить тревогу? Броситься в сторону крика? Спрятаться в кустах и ждать, что будет дальше? Он встал за ствол сосны, потом перебежал к другому дереву, поближе к лагерю. Странно, но крик больше не повторялся.

У Горчакова мелькнула мысль: неужели показалось? Он сильнее стиснул в руках автомат и, пристально вглядываясь в тревожную темноту, сделал несколько шагов в сторону того места, откуда раздался необычный крик.

Каково же было его удивление, когда Володя Щелкунов, пришедший сменить его на посту, спросил:

— Ну как, не испугался филина?

Овидий ничего не ответил, улыбнулся про себя и, толкнув Щелкунова в плечо, пошел к лагерю.

Василий Боков, крупный, с виду флегматичный парень, регулярно уходил из лагеря в поисках связи с разведгруппой под командованием старшего лейтенанта Чернышевича, десантированной в район Пропойска и действовавшей где-то за рекой Сож, на востоке Могилевской области. К 12 часам дня Боков приходил к небольшому мосту через ручей, пересекающий лесную дорогу между деревушками Роги и Добрый Дуб. С полудня до захода солнца, укрывшись в густом кустарнике, он ждал у этого мостика связного.

Пролетали дни… По мосту проходили редкие прохожие, проезжали подводы, но того, кого ждал Боков, не было. Его все больше тревожила судьба группы Владимира Чернышевича.

Но в середине июня разведгруппе удалось встретить партизан. К ним присоединился радист Иван Студенов, работавший в тылу врага тоже по заданию штаба Западного фронта. Теперь появилась своя связь с Центром.

Однажды, закончив очередной сеанс радиосвязи, Студенов отключил батареи и вышел из палатки. Стоял тихий летний вечер. Его слух уловил чей-то негромкий разговор. Иван насторожился. Потом послышался девичий приглушенный смех. Кто же это? Надя Кожевникова? А с кем она так весело разговаривает? Радист неторопливой походкой, вразвалку пошел в сторону женской палатки и увидел Надю, сидевшую на пне. Она охватила руками колени и что-то оживленно рассказывала Овидию, растянувшемуся на траве. Иван подошел к ним.

— Все ушли на задание, а ты чего тут, Витька, прохлаждаешься? — грубовато спросил Иван Овидия, которого все в группе звали Витькой. Надя перевела на Ивана удивленный взгляд, блеснув серо-голубыми глазами.

— Я только что из караула. Теперь вот Надюшу веселю. Но это по секрету.

— Какому секрету?

— Да ты, Иван, не слушай его! Присаживайся, — тепло, по-товарищески сказала Надя и привычным движением головы отбросила назад пышные золотистые волосы. Радист посмотрел на Горчакова, потом на девушку.

— Да ну вас!.. — Иван махнул рукой и удалился.

Надя поднялась с пня, одернула гимнастерку, перехваченную в талии широким солдатским ремнем. Встал и Овидий. В эту минуту Надя показалась ему очень красивой.

— Ну, что так смотришь? — спросила Надя, лукаво улыбаясь.

— Надя…

— Боец Горчаков! — сказала она с нарочитой серьезностью. — Вы после караула, и вам необходимо отдохнуть.

Надя ушла. Овидий пошел спать — ночью опять в караул.

Могилевщина. Чудесный белорусский край с бескрайними лесами, раздольными полями и лугами. О чем шумят леса твои? О чем плещут величаво текущие воды седого Славутича, говорливые потоки Сожа, Березины, Свислочи, Друти, Прони, Ипути?.. Не о том ли, что ты, древняя земля Приднепровская, снова стала свидетельницей борьбы нашего народа с захватчиками?

Год назад врагу удалось вступить на территорию Могилевской области. Начался самый тяжелый период в ее истории.

По призыву Коммунистической партии тысячи жителей области с оружием в руках встали на защиту Родины. Десятки тысяч трудящихся возводили оборонительные сооружения. По мере приближения линии фронта принимались срочные меры для эвакуации предприятий.

Наша партия вела настойчивую работу по развертыванию патриотического движения в тылу врага. Лучшие сыны и дочери народа шли в партизанские отряды и подпольные организации. С первых дней оккупации Могилева в военном госпитале, который наши войска не успела эвакуировать, начала работать подпольная группа советских врачей. Патриоты действовали на железнодорожном узле, хлебозаводе, фабрике искусственного волокна, на авторемонтном заводе.

Территория Могилевской области гитлеровцами была включена в зону армейского тыла. В соответствии с приказом Гитлера от 25 июня 1941 года вся власть в этой зоне принадлежала военным властям во главе с тыловой комендатурой в Могилеве.

В сентябре 1941 года командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Бок получил из Берлина директиву генерал-фельдмаршала Кейтеля.

«Совершенно секретно.

Только для командования.

Начальник штаба верховного командования вооруженных сил.

Штаб оперативного руководства…

№ 002060/41

16.9.1941 г.

Содержание: коммунистическое повстанческое движение на оккупированных территориях.

1. С начала войны против Советской России на оккупированных Германией территориях повсеместно вспыхнуло коммунистическое повстанческое движение. Формы действий варьируются от пропагандистских мероприятий и нападений на отдельных военнослужащих вермахта до открытых восстаний и широкой войны…

2. Принимавшиеся до сего времени мероприятия, направленные против всеобщего коммунистического повстанческого движения, оказались недостаточными. Фюрер распорядился, чтобы всюду пустить в ход самые крутые меры для подавления в кратчайший срок этого движения…

3. При этом в своих действиях следует руководствоваться следующими положениями:

а) каждый случай сопротивления немецким оккупационным властям, независимо от обстоятельств, следует расценивать как проявление коммунистических происков;

б) чтобы в зародыше подавить эти происки, следует по первому поводу немедленно принять самые суровые меры для утверждения авторитета оккупационных властей и предотвращения дальнейшего расширения движения. При этом следует учитывать, что на указанных территориях человеческая жизнь ничего не стоит, и устрашающее воздействие может быть достигнуто только необычайной жестокостью…

д) …действенным средством запугивания может быть только смертная казнь…

Кейтель».

Генерал-фельдмаршал фон Бок приказал незамедлительно направить эту директиву для непосредственного исполнения командующему охранными войсками и начальнику тылового района группы армий «Центр» генералу пехоты фон Шенкендорфу.

К лету 1942 года на территории Могилевской области вели борьбу с оккупантами более тридцати партизанских отрядов. В апреле 1942 года начала выходить подпольная газета «За Родину». Патриотические группы города Могилева объединились в «Комитет содействия Красной Армии».

При установлении «нового порядка» гитлеровская администрация в Белоруссии повсеместно наталкивалась на упорное противодействие патриотов. Фашисты поставили целью во что бы то ни стало сломить сопротивление советского народа, уничтожить антифашистское движение.

В июле 1942 года в штаб группы армий «Центр» поступило донесение железнодорожной дирекции о действиях партизан:

«Секретно.

Налеты партизан в течение июля приняли столь угрожающие масштабы, что… положение вызывает самые серьезные опасения. Число партизанских налетов:… апрель — 65, май — 145, июнь — 262, июль — 304.

При этом следует особо учитывать, что за последнее время значительно возросла сила налетов и соответственно усугубились их последствия.

К настоящему времени на минах подорвалось 200 паровозов. Только в зоне главной железнодорожной дирекции группы армий „Центр“ подорвалось на минах число паровозов, равное месячной продукции паровозостроительной промышленности Германии.

Уполномоченный по воинским перевозкам

Логеманн».

С первых дней оккупации на Могилевщине появились лагеря смерти, гестаповские застенки, гетто, полицейские и жандармские участки.

Для осуществления террористических акций фашисты создавали специальные подвижные оперативные группы, в состав которых включились мастера заплечных дел из войск СС, гестапо, СД, полиции порядка, криминальной полиции, вспомогательной полиции, ГФП.

17 ноября 1941 года на Советской площади Могилева повешены врачи военного госпиталя, являвшиеся членами подпольной группы. 27 ноября гитлеровцам удалось схватить группу патриотов-железнодорожников. По приказу гауптштурмфюрера Прибба осенью 1941 года в психиатрической больнице в Печерске фашисты истребили более тысячи больных. В первую военную зиму в Могилевских лагерях погибло несколько десятков тысяч военнопленных. В городе и области проводился массовый кровавый террор против населения. Особыми зверствами отличались палачи из зондеркоманды СД-8 под командованием гауптштурмфюрера Гассе.

В Хачинском лесу, на границе Быховского и Пропойского районов, действовало несколько партизанских групп и отрядов. Среди них был и небольшой отряд, возглавляемый жителем деревни Смолица Яковом Аксеновичем Курпоченко, или, как его называли партизаны, Аксенычем. Это был отряд, сформированный из местных патриотов и «окруженцев». 19 июня разведчики установили связь с Аксенычем, и возглавляемый им отряд стал принимать участие в совместных с разведгруппой операциях.

По рекомендации Якова Аксеновича десантники решили организовать свой лагерь на партизанской базе.

— Мы предлагаем тихий уголок в дебрях леса, известный местным жителям под названием Городище, — с добродушной улыбкой говорил Аксеныч старшему группы Василию Бокову. — Когда-то на Городище велись раскопки древнего поселения. А сейчас Городище — глушь, вдали от деревень, в стороне от больших дорог.

К новой стоянке разведчики в сопровождении партизан пришли рано утром. Быстро оборудовали шалаши.

На следующий день на базе с самого рассвета начались приготовления к боевым операциям. В гулком, еще не прокаленном солнечными лучами воздухе раздавались команды…

Под ветвистой березой разместилась группа партизан-новичков, которым опытные подрывники Барашков, Сазонов и Терентьев объясняли устройство железнодорожной мины. Рядом Горчаков не без гордости демонстрировал партизанам свой автомат. Под соседней сосной Щелкунов рассказывал молодым парням из окрестных деревень о гранате Ф-1. А Николай Шорин читал новым друзьям свои стихи:

В семнадцать лет я взял винтовку в руки,
По зову партии пошел я в тыл к врагу.
В семнадцать лет познал войны науки,
И Родине на верность присягнул…

Разведчики разошлись. Только около женской палатки толпились девушки. Затаив дыхание, они слушали рассказ Буровой о Зое Космодемьянской. Алла была с ней лично знакома.

Для молодых комсомольцев-разведчиков, впервые оказавшихся в тылу врага, партизанская жизнь стала большой, незаменимой школой. Новые знакомства, волнующие рассказы о партизанских буднях, диверсионных действиях на оккупированной врагом территории… В долгих задушевных беседах с партизанами они многое узнали о войне.

С наступлением темноты разведчики и партизаны отправились на выполнение заданий. Возглавляемая Барашковым группа ушла минировать шоссейную дорогу. В составе группы были три Николая — Барашков, Шорин и Сазонов, а также Владимир Щелкунов, Овидий Горчаков и Володя Терентьев. С ними пошла и Алла Бурова.

От лагеря до места операции было километров пятнадцать. С невероятным трудом преодолел это расстояние все еще хромавший на правую ногу Горчаков. Оставаться же в лагере он наотрез отказался.

— Ну вот и добрались, — шепотом произнес командир группы минеров Барашков. — Не более двухсот метров осталось.

Миновав пронизанный лунным светом лес, группа залегла вблизи дороги. Барашков раздвинул мокрый от росы куст и увидел светлую ленту уходящего вдаль пустынного большака.

— Виктор, как нога? — спросил командир, обращаясь к Горчакову.

— Терпимо, — уклончиво ответил Овидий.

Прекрасный стрелок Володя Щелкунов отделился от группы, бесшумно подполз к кювету, перескочил через него и оказался у дороги, заняв удобную для наблюдения позицию. Недалеко от него заняла место для наблюдения Алла. Через минуту пять минеров во главе с Барашковым поползли к дороге.

Быстро, сноровисто рыли лунки для мин Сазонов, Шорин и Терентьев.

— Закладывай мину тут! — шепнул Барашков, указывая Овидию на след недавно проехавшей автомашины. — Землю рой финкой. Быстро! — И Николай переполз к Терентьеву, а потом к Шорину.

Горчаков, лихорадочно орудуя финкой, начал рыть лунку. Неудобно. Присел на корточки. Грунт оказался на редкость твердым, с трудом поддавался ножу. Только бы успеть! Барашков, вновь оказавшийся около Овидия, помог ему установить мину. Затаив дыхание, Горчаков наблюдал, как Николай хладнокровно, точными и ловкими движениями удалил предохранительную чеку и осторожно засыпал мину землей.

— Маскируй! — распорядился Барашков и быстро перебежал к другому минеру. Лишнюю землю Горчаков сгреб в пилотку, отполз к кювету и там ее высыпал. За кюветом нарвал веток, смастерил из них небольшой веник и вернулся на дорогу, чтобы подмести взрыхленное место.

Закончив минирование, бойцы группы собрались в условленном месте на опушке леса.

— А теперь быстро на базу! — приказал Барашков.

— Разрешите, командир, остаться нам двоим здесь, — вызвались Щелкунов и Сазонов. — Надо же убедиться, что наши труды не пропали даром.

— Оставайтесь, — разрешил Барашков. — Но чтобы утром были на базе. Пойдем на Могилевское шоссе. Надо проследить, какие войска перебрасываются через Могилев на юг и сколько их.

— Разреши и мне остаться, — попросил Горчаков. — Это же первая заложенная мною мина. Обидно будет, если не узнаю, как она сработала. Ну разреши?

— Хорошо, оставайся.

— А мне? — спросила Алла.

— Ни тебе, ни Шорину оставаться нельзя. Для вас уже запланировано новое задание.

— Это дело! — воскликнула Бурова. — А какое?

— Пойдешь в разведку.

Несколько человек, оставшихся у заминированной дороги, залегли в кустах в двух-трех десятках метров.

Нестерпимо долго тянулось время. Наконец, с рассветом донесся вначале неясный, а потом все более отчетливый шум автомобильного мотора.

Рокот нарастал. Показалось несколько грузовиков. Кузов первого «бюссинга» был закрыт брезентом, натянутым на железные дуги. В открытом кузове второй машины сидели плотными рядами гитлеровцы.

Когда первый грузовик влетел в заминированную полосу, Овидий весь сжался и замер. Сейчас произойдет взрыв! Он впервые в жизни увидит, как взлетают в воздух вражеские грузовики! Но что такое? Нет ни огня, ни грохота. Грузовик, невредимый, покатил дальше. Проскочила и вторая машина, третья… Вся колонна прошла беспрепятственно через минированную зону.

Разочарованные подрывники поднялись с земли. Уже наступил рассвет. Понурив головы, они вернулись в лагерь, так и не выяснив, почему же не сработали мины.

Днем группа разведчиков и партизан отправилась на Могилевское шоссе. До позднего вечера бойцы просидели в «секрете», наблюдая за перебросками вражеских войск, на фронт. Когда движение на шоссе прекратилось, они собрались возвращаться на базу. Но вдруг со стороны Могилева послышался рокот мотора. Из-за поворота вынырнули два грузовика. Кузова закрыты серо-зеленым брезентом.

— Без конвоя, — прошептал Щелкунов. — Эх, долбануть бы их!..

— Приготовиться к бою! — приказал Василий Боков.

Головная машина стремительно приближалась к засаде. Овидий взял на мушку сидевшего рядом с шофером длиннолицего фашиста в сдвинутой на затылок фуражке с высокой тульей.

Раздалась команда — и бойцы группы обрушили прицельный огонь по врагу. Брызнуло осколками ветровое стекло. Длиннолицый фашист сразу обмяк, голова упала на плечо шофера. Разведчики и партизаны били по кузову, по скатам уходящей машины. Кто-то метнул гранату. Взрыв. Автомашина остановилась. На борту номер с буквой «W» — «Вермахт». Горчаков кинулся было к машине, но в это время на шоссе показалась колонна автомашин.

— Виктор! Назад! — остановил разведчика Николай Шорин. — С ума сошел, что ли? Видишь, сколько их?

— Отходить в лес! — приказал Боков.

Силы были неравные.

Вскоре бойцов надежно укрыл лес. А позади еще долго раздавался треск стрельбы.

На базе Барашков, встретив Овидия Горчакова, вместо поздравления с боевым крещением, строго сказал:

— Слышал, как ты в засаде действовал. Ты это брось! Если свой характер не изменишь, то учти — в разведке тебе не бывать. В разведке нужно думать и о других. Разведка любит дисциплину. Запомни! Ребячество надо было оставить дома.

Николай Барашков ушел.

— А Николай прав! — услышав их разговор, сказал Щелкунов. — Не сносить тебе головы, Виктор. Учись выдержке у минеров.

— Да ведь я же…

— Лучше подумай над его словами. Вчера черт-те где спать завалился… Сегодня… А ведь мы в тылу врага. Думать надо! Три наряда схлопотал, а впрок, видно, они тебе не пошли.

Наутро следующего дня Барашков появился в лагере, сияющий, довольный. Не долго думая, разбудил спавших в шалаше друзей и сообщил, что установленные накануне мины сработали.

— Я же знал, что мы правильно все сделали, — продолжал он. — Просто первые машины прошли, видно, в нескольких сантиметрах от мин. Тех фашистов спасло чудо… Сегодня я был в одной деревне. Там мне рассказали, что на наших минах подорвались два грузовых «бюссинга». Пока не совсем ясно, сколько оккупантов ушло на тот свет.

Щелкунов на радостях обнял Барашкова длинными ручищами и расцеловал его.

— Алло! Штурмбанфюрер!

— Слушаю!

— Разбит штаб карательного отряда. Это случилось рано утром на дороге Ветринка — Могилев. Командир отряда убит в поселке Ветринка…

— Куда вы смотрите? В Ветринке есть гарнизон, кроме того, немецкая администрация стеклозавода…

— Жалкие трусы! Все они сбежали в Быхов. Староста поселка Ветринка доложил, что несколько десятков рабочих стеклозавода сегодня днем ушли к партизанам.

— Что?.. Опять партизаны?.. Когда же вы наведете порядок в своем районе? Усильте охрану объектов вермахта. Немедленно выясните, кто ушел к партизанам, возьмите заложников… Отберите десять мужчин, семьи партизан уничтожить! Пригрозите расстрелом и старосте, этому старому бездельнику!

— Заложники уже арестованы, но…

— Расстрелять! Пусть сами выроют себе могилы. Плохо допрашиваете. Если нужно, примените ваши специальные меры… Не мне вас учить, штурмбанфюрер!

— Будет сделано! Я им покажу! Украшу спины пятиконечными звездами.

— Действуйте немедленно!

Штурмбанфюрер не успел положить телефонную трубку, как в кабинет стремительно вошел возбужденный оберштурмфюрер СС.

— Штурмбанфюрер! В Могилеве и ряде других городов и деревень появились коммунистические листовки.

— Какие? У вас есть хоть одна листовка?

— Так точно, есть. Вот одна из них.

Штурмбанфюрер взял листовку. Прочитал:

«Товарищи комсомольцы и молодежь города Могилева!

Знаете ли вы, что гитлеровцы приступили к планомерной отправке молодежи в германское рабство? Не поддавайтесь обману. Фашистская Германия — это коричневая чума и рабство. Берите пример с Павки Корчагина и Зои Космодемьянской, создавайте антифашистские группы, уходите в партизаны. Вперед, заре навстречу, товарищи в борьбе!

Антифашистский комитет».

— Ну, такую листовку нам уже передавали. Это старая. А другие есть?

— Еще одна появилась. Новая.

— С этого бы и начинали. Давайте.

Эсэсовец взял листовку. Начал ее читать:

«Молодежь Белоруссии — в партизанские отряды!

Прочитав, передай другому. Смерть немецким оккупантам!

Комсомольцы и комсомолки, партизаны и партизанки, юноши и девушки Белоруссии!

Наше место — в партизанских отрядах, в боевых группах по истреблению фашистов. Все наши силы, вся ненависть к врагу должны быть направлены на беспощадное истребление гитлеровцев всеми средствами.

Берите пример с партизанского отряда тов. Д. из Витебской области, который уничтожил 700 фашистов, разобрал в 14 местах железную дорогу, взорвал и сжег 9 мостов.

Следуйте примеру белорусского партизанского отряда тов. С., который сделал налет на совещание фашистских прихвостней — старост и полицейских, перебил их всех и истребил еще 2 автомашины с гитлеровцами.

Учитесь бить врага у партизан минской группы тов. Я., которая пустила под откос 4 эшелона, где погибло до 600 гитлеровцев…

ЦК Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Белоруссии».

— Позор нашим охранным войскам! — с гневом, сквозь зубы выдавил штурмбанфюрер. — Позор гестапо, СД! Позор всем нам!

«Докладываю сведения о передвижении войск противника. В течение суток по железной дороге продолжались переброски пехоты на Смоленск. При этом… По шоссе на Могилев прошла колонна 500 автомашин с личным составом и боеприпасами…» — выстукивает ключ радиста.

Тихий вечер в лесу. Закатное солнце румянило гряду облаков, неподвижно повисших над лагерем на Городище. Сумерки обесцветили поляну, затушевали и отдалили ее границы.

Отоспавшись после ночного задания, Боков вышел из шалаша. Лес в эти минуты показался ему уютным, тихим и совсем по-домашнему обжитым уголком. У соседнего шалаша Барашков возился со своими «адскими игрушками». Много он истоптал лесных тропок, много подметок износил в переходах по тайге, горам и полям перед войной, когда осваивал топографическое дело.

Он начал опасную, полную смертельного риска работу. Барашков прошел уже надежную боевую закалку, когда Щелкунов, Горчаков, Терентьев, Сазонов, Шорин еще только мечтали о том, чтобы попасть на фронт. Со временем Николай стал большим мастером подрывного дела. Аккуратность, всегдашняя осторожность крепко пригодились ему в тылу противника.

— Слушай, Витька! — скрывая волнение, сказал Барашков, обращаясь к находившемуся рядом Горчакову. — Есть задание взорвать деревянный мост на Варшавском шоссе, на участке Пропойск — Довск, около деревни Васьковичи, а там, ты знаешь, солидный гарнизон. Дело рискованное. Формирую боевую группу. Могу и тебя зачислить. Только смотри у меня!

— Сорвался я тогда. Возьми. Не подведу.

— Ладно. Собирайся. Но учти — никакой самодеятельности, четко выполнять все команды.

— Кто еще с нами пойдет?

— Володя Терентьев и два Николая — Шорин и Сазонов. Может быть, еще будет несколько партизан.

Друзья покинули базу глухой ночью. Как всегда, впереди шел Барашков. Николая никакая неожиданность не застигнет врасплох. Он все видит и слышит.

Вскоре группа бесшумно вышла к мосту, который охранялся гитлеровцами круглосуточно. Разведчики залегли. Минут через тридцать двое часовых ушли в блиндаж, расположенный в сотне метров от моста. Минеры воспользовались отсутствием охраны и моментально оказались под добротным деревянным сооружением. Там было сыро и темно настолько, что все работы по закладке взрывчатки пришлось выполнять на ощупь. Барашков с проворностью каменщика принимал от друзей толовые шашки и укладывал их под мостовые балки. Затем он столь же искусно заложил мину.

— Охранник идет! — прошептал вдруг Сазонов.

Разведчики замерли. Гитлеровец прошелся несколько раз по мосту и, не заметив ничего подозрительного, снова скрылся в блиндаже.

Шорин достал из кармана брюк спички. Вспыхнувший огонек показался минерам огромным костром. Шорин заключил пламя между ладоней и приблизил его к бикфордову шнуру. Шнур зашипел, задымился…

Минеры быстро выскочили из-под моста.

Мост с грохотом взлетел на воздух. Счастливые разведчики, надежно укрытые лесными дебрями, возвращались на базу.

Позднее штаб фронта получит радиограмму, в которой будет сказано, что с 29 июня по 10 июля разведгруппой и партизанами уничтожено пять шоссейных мостов. В шестнадцати местах оборваны провода телефонно-телеграфных линий связи противника… В число взорванных мостов был включен и деревянный мост на шоссейной дороге Пропойск — Довск, что недалеко от деревни Васьковичи.

Николай Барашков обнял шагавшего рядом Овидия за плечи.

— На войне величайшим уважением проникся я к разведке и минному делу, — сказал он. — Очень нужные, главнейшие профессии. Без них нельзя.

После войны станет известно, что в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками отличилась вся семья Барашковых: отец, мать, сестра, младший брат. Газета «Красная звезда» расскажет о тридцати боевых наградах этой славной семьи.

Солнце уже спряталось за макушками деревьев. Боков в последний раз прошелся по знакомому мостику, недалеко от деревни Добрый Дуб, и, огорченный, снова ни с чем собрался возвращаться в лагерь.

— Скажите, как мне попасть в Пропойск? — обратился вдруг к нему с вопросом неожиданно вынырнувший из кустов молодой парень в городской одежде.

— Куда вам? — переспросил Боков.

— Как мне попасть в Пропойск? — чеканя каждое слово, проговорил незнакомец, и возникшая на его лице неуверенная улыбка стала исчезать.

Негромко произнесенный вопрос прозвучал набатом в ушах Бокова. Ради этой фразы столько раз пробирался он к этому мостику из Хачинского леса. И наконец-то дождался ее.

— По шляху, прямо в Пропойск! — ответил обрадовавшийся Василий условной фразой. — Никуда не сворачивай!

— Здравствуй! Я — Чериков.

— А я Второй. — С огромным облегчением в голосе произнес Боков. — Заждался тебя, браток. Что так долго не приходил?

— В первые дни приходил много раз, тебя не видел. А потом — бои, бои… На днях увидел тебя, но командир приказал присмотреться. Не торопиться. А сегодня решил, что ты тот самый и есть, кого ждем. И обстановка сегодня позволяет.

— Идем.

Через несколько дней поздно вечером из-за реки Прони вернулся Василий Боков, побывавший в отряде Чернышевича. Друзья окружили его и стали расспрашивать о жизни и боевых буднях соседей. Но Боков был скуп на рассказы, неузнаваемо мрачен. Оказывается, погиб его хороший друг Володя Чернышевич. Боков рассказал, что с 25 по 27 июня группа Чернышевича вела ожесточенные бои с карателями в районе Чарикова. В этом бою и погиб Володя. На мине подорвался знакомый разведчик Плешков… Вместо Чернышевича командиром разведгруппы Центр назначил бывшего его заместителя старшину Бажукова.

— Сможет ли старшина заменить Володю? — с сомнением спросил Щелкунов. — Справится ли?

— Поживем — увидим, — ответил Боков. — Иван — парень славный. Я его знаю. Ему около двадцати трех. Родился, кажется, в Коми АССР. Уже обстрелянный, опытный разведчик. В январе награжден орденом Красного Знамени за удачно выполненное важное задание в тылу противника. Это что-нибудь да значит! Думаю, должен справиться.

И Бажуков справился. Через несколько месяцев, в октябре 1942 года, за боевые дела в тылу противника он будет награжден орденом Ленина. Ему будет присвоено звание младшего лейтенанта.

— Слушай, Николай, — спросила как-то Алла Бурова подрывника Николая Барашкова, — почему ты не берешь меня на «железку?»

— Тебя? Все рвутся в минеры. Хорошо. Готовься. Но имей в виду, когда мину закладываешь под шпалу, щекочет душу.

— Ничего, моя душа щекотки не боится, — улыбнулась Алла.

— Значит, договорились.

…Под покровом ночи группа подрывников во главе с Барашковым преодолела охраняемую гитлеровцами шоссейную дорогу Могилев — Гомель в районе деревни со странным названием Селец-Холопаев и через два километра лесного пути вышла к степенна текущему Днепру. У самого берега минеры без особого труда разыскали припрятанную заботливыми людьми, помогавшими разведгруппе и партизанам, лодку-плоскодонку.

— Тише, тише! — предупредил Барашков. — Берем лодку на руки и осторожно в воду… Вот так. Молодцы… Сазонов— на весла. Греби тихо! А ты руль держи, — распорядился командир группы, обращаясь к Шорину.

Тихо плещет вода под веслами. Изредка поскрипывают уключины… На правом берегу Днепра минеры спрятали лодку в зарослях и растаяли в ночной мгле. Выйдя к железной дороге, они залегли в кустах. Слева от Барашкова устроилась Бурова, справа — Шорин, Сазонов и один из местных партизан.

Впервые рассматривала Алла железнодорожный путь, перешитый немцами на свой лад.

Прошел немецкий парный патруль. Когда ночная мгла поглотила гитлеровцев, Барашков распорядился:

— За мной!

— Где будем закладывать мины? Здесь, что ли? — шепотом спросила Барашкова шагавшая рядом Алла Бурова.

— Здесь не совсем удобно… Далеко от леса. Все просматривается на большом расстоянии. Пойдем влево. Там лес ближе подходит к «железке».

Осторожно пробираясь по опушке, разведчики двинулись в путь.

— Кто это ступил на сухую ветку? — строгим шепотом спросил Барашков. — Надо поосторожнее!

Метров через пятьсот лес почти вплотную подступил к полотну железной дороги, но Барашков забраковал и это место. Ему не понравилось, что тут насыпь высока.

— Это и хорошо, — возразил кто-то опытному минеру. — Значит, весь состав будет под откосом.

— Не веселись! — одернул его Барашков. — Падая под откос, поезд сам расчистит полотно. Через пару часов гитлеровцы смогут восстановить дорогу и по ней вновь пойдут поезда. Нет, так не годится… Придется, товарищи, пройти дальше. Там, кажется, выемка есть и лес близко. Только бы путь был прямой.

— Почему? — переспросила девушка. На прямом участке путь далеко просматривается. Это же плохо…

— Если просматривается, то плохо, конечно. Но что же делать? Будем бдительны. Выставим наблюдателей подальше. Зато на прямом перегоне поезда идут быстрее. Понятно?

— Наверное, не совсем… А выемка зачем?

— «Железку» надо минировать в выемке для того, чтобы после взрыва обломки эшелона завалили ее. Вот тогда пусть фашисты и потрудятся расчистить путь.

— Это верно.

— А если поезд идет быстро, то эффект от минирования получается значительно выше. Вот уж тогда-то выемка наверняка вся будет завалена вагонами, — поучал Николай.

Наконец минеры подобрали подходящее для минирования место.

— Вот здесь и заложим, — сказал Барашков Шорину и Сазонову. И начал давать указания остальным. Когда все заняли свои места, он с минерами двинулся к железнодорожному пути.

Через несколько минут полотно железной дороги было заминировано, и подрывники без приключений возвратились на левый берег Днепра. А вскоре до их слуха донесся шум поезда, шедшего из Могилева. Барашков по пыхтению паровоза, грохоту колес определил, что состав тяжеловесный.

— Братцы! — воскликнул он. — Наверняка с техникой. Жаль, далеко ушли. Не увидим результатов…

С учащенно бьющимися сердцами прислушивались минеры к доносившемуся до них дробному перестуку колес на стыках рельсов. Нервы напряжены до предела. У всех только одна мысль: сработает или не сработает мина? Вдруг раздался взрыв, и они услышали грохот, лязг и скрежет железа…

За Днепром встали багровые клубы дыма, подсвеченные яркими сполохами.

По пути в лагерь минеры обсуждали операцию.

— Просто не верится, братцы, — сказал Барашков. — Но уже второй эшелон! — И, подумав немного, неторопливо добавил: —Жаль, своими глазами не видел, сколько мы наломали дров, а?

— А я до сего времени жалею, что мы неудачно взорвали мост на Могилевском шоссе, — сказал Шорин.

— О какой операции ты говоришь?

— В июне заминировали деревянный мост. Помнишь, заложили мы под мост взрывчатку-мину, привязали «дергалку» и сами укрылись в кустах.

— Помню, помню. Ждали, как только какая-нибудь вражеская колонна войдет на мост, так мы его и подорвем.

— Вот-вот, этот случай я и имею в виду.

— Чем ты, Николай, недоволен? — спросила Алла. — Не взорвали, что ли?

— Понимаешь ли, видимо, по шоссе действительно должна была пройти вражеская колонна. Но прежде чем она подошла к мосту, туда приехали на мотоциклах два солдата. Они остановились и стали осматривать мост. Один из солдат обнаружил парашютный строп, нашу «дергалку» и, как сумасшедший, заорал: «Партизанен!» Значит, мы очень плохо замаскировали ее.

— Что же дальше? — интересовалась Алла.

— Солдаты стали проверять, куда тянется строп. Ну, мы поняли, что наши планы сорвались. Коля Барашков приказал дернуть за шнур. Мост взлетел, немцы недосчитались только двух солдат. Но колонна осталась невредима.

Уничтоженный деревянный мост — это тоже для нас пусть маленькая, но победа. А подорванный железнодорожный эшелон… О, это совсем другое дело. Понимаете, когда взлетает на воздух вражеский эшелон, я чувствую себя действительно полезным для Родины человеком. Помните, друзья, что там, где кончаются железные дороги, говорят сами немцы, кончается война!..

День шел за днем, а разведчиков в лагере почти не было видно. Разбившись на группы, они расходились по разным направлениям. А спустя несколько часов радист передавал в Центр добытые сведения о враге. С невероятной дерзостью устраивали разведчики засады в самых неожиданных местах на шоссейных дорогах Могилев— Гомель, Пропойск — Могилев, на Варшавке, минировали железные дороги, вели наблюдение за перебросками вражеских войск…

В этот день Алла Бурова и Надя Кожевникова были направлены в Быхов, чтобы уточнить сведения о немецком гарнизоне.

— Постарайтесь повидаться с девушкой, которая раньше помогала сама, — рекомендовал Боков.

— Кого ты имеешь в виду? — спросила Алла.

— Ту самую, которая сообщила сведения о потерях карательного отряда, разгромленного партизанами и нами.

Девушки, сменив военную форму на гражданскую одежду, отправились на задание.

— Молодцы девчата! — похвалил уходивших на задание девушек Щелкунов, обращаясь к стоявшему рядом Терентьеву. — Красавицы, да и только! Им бы сейчас не воевать, а…

— Не заглядывайтесь на девчат. Не забывайте, что война еще не кончилась.

— А я это на будущее примечаю. Фашистов скоро прикончим.

— Ишь ты какой, на будущее.

— Конечно. Надо смотреть вперед. Только вот никак не решу, за кем же ухаживать. За Ольгой или Надеждой, — продолжал шутить Володя Щелкунов.

— Да ты спроси девчат, будут ли они с тобой знаться.

— С таким-то парнем?.. — Щелкунов засмеялся, поправил висевший на плече автомат и ушел к командирской палатке.

Осторожно, прислушиваясь к каждому подозрительному шороху, девушки пробирались по знакомым им лесным тропам к Быхову.

— Совсем, как у нас в Подмосковье, — сказала Алла, глубоко вдыхая насыщенный запахом сосновой смолы воздух.

— Удивительно, и я об этом же подумала. А еще я почему-то вспомнила наших ребят. Когда они рядом, чувствуешь себя спокойнее, увереннее.

— Ребята славные. Только вот Витька какой-то неразговорчивый, замкнутый.

— Знаешь, он в действительности не такой, каким на первый взгляд кажется. Начитанный, много знает. Интересный собеседник. Только его надо расположить к беседе. А то, что замкнутый, видимо, сам переживает… беда у него…

— Что случилось?

— Отец на фронте, и давно от него нет писем. Очень беспокоится за него. Мать с сестрами эвакуировалась в какую-то далекую глухую деревеньку под Казанью. Больная она у него. Витька переживает и за нее.

Девушки умолкли. Потом Алла Бурова, как бы размышляя про себя, сказала:

— Почему-то вот сейчас вспомнила девушек из нашей части, Веру Волошину, Лелю Колесову. Героические девчата…

— Много у нас было прекрасных разведчиц. Зина Морозова, Катя Елина…

— А ты знаешь Нину Молий? Мы с ней почти ровесницы. Удивительно смелая. Отважно действовала в тылу врага. Взрывала эшелоны, машины…

Отличными разведчицами были и Надя с Аллой.

О Буровой, например, в ее характеристике будет сказано: «…Принимала участие в боевых действиях по уничтожению живой силы и техники врага. Вела разведку в важных пунктах, занятых противником. Смелая и исполнительная разведчица…»

В Быхове разведчицы собрали интересовавшие их сведения и побывали у знакомой жительницы города. От нее узнали о Могилевской фабрике. Гитлеровцы все оборудование уже вывезли в Германию. Вывозится оборудование других заводов и фабрик. Девушка рассказала также о том, что в ряде районов оккупанты предупредили местных жителей об активных действиях на Могилевщине советских разведывательных групп, снабженных радиостанциями. Фашисты приказали задерживать всех появляющихся в населенных пунктах незнакомцев, особенно молодых людей, и передавать их местным немецким властям.

С утра над Могилевом поплыли из-за Днепра низкие облака. Где-то вдали глухо рокотал гром. Парные немецкие патрули неторопливо прохаживались по пустынным улицам города.

В штабе дивизии, расквартированной в Могилеве, несколько часов уже шло совещание представителей разведки и контрразведки частей, входящих в состав дивизии, гарнизонных служб СС, СД, гестапо, жандармерии, ГФП— тайной полевой полиции, вспомогательной полиции. Обсуждается один вопрос — о борьбе с партизанским и подпольным движением. На затянувшемся совещании выступил командир дивизии.

— Господа! В ответственное для нации время мы должны благодарить фюрера и бога за наши победы на фронте. Но мы обязаны сегодня помнить, что у нас есть свой, второй, и очень опасный фронт здесь, на Востоке. Это широкий фронт борьбы с партизанскими бандами. Мы вынуждены вести с ними самую настоящую войну. Для этой войны мы уже выделили значительные силы, и тем не менее покончить с бандитизмом пока не смогли. Наоборот, деятельность партизан активизируется. Я должен обратить ваше, господа, внимание на то обстоятельство, что партизанское движение и саботаж являются важным средством ведения войны большевистского командования. Чем тяжелее и чувствительнее будет поражение Красной Армии, тем больше следует рассчитывать на то, что политические руководители России будут стремиться к расширению партизанской войны. Задача состоит в том, чтобы путем строгих мер с самого начала отбить охоту у населения к покровительству партизан и к участию в партизанской войне… Нам надлежит усилить караулы — выставлять только парные посты, иметь дежурные подразделения, готовые в любое время вести бой против партизан. С сего дня запрещаю посылать одиночных посыльных с документами, особенно ночью… Гражданским лицам, укрывающим партизан или помогающим им, — смертная казнь. Вместе с тем надо поощрять тех, кто будет помогать нам в вылавливании партизан… Хочу еще раз напомнить, что в каждом русском надо видеть пособника Красной Армии. Не забывайте, что всякое проявление слабости стоит нам крови. Строжайшие меры, своевременно принятые, должны подействовать устрашающим образом на население и гарантировать защиту жизни немецких солдат. За каждого убитого бандитами немецкого военнослужащего и чиновника подлежат расстрелу сто, а за убитого полицейского — пятьдесят местных жителей.

Генерал, закончив речь, спросил:

— Что скажет представитель службы безопасности о методах борьбы с партизанами?

Шеф СД медленно поднялся со своего места.

— Считаю своим долгом отметить, господин генерал, что давно оправдала себя практика создания ложных партизанских отрядов с целью дискредитации партизанского движения русских. Нам надлежит смелее засылать в большевистские партизанские отряды своих агентов под видом бежавших из нашего плена красноармейцев, командиров и комиссаров или под видом бежавших из трудовых лагерей коммунистов. Надо вербовать агентов из кулаков, уголовных преступников, антисоветчиков. Кандидатов для вербовки рекомендую искать в лагерях военнопленных, среди местного населения, в кругах эмигрантов, выехавших из России в годы большевистской революции. Хочется верить, что если мы будем проявлять больше настойчивости в этой работе, то и успех к нам придет. У меня все, господин генерал.

— Необходимо без колебания подавлять всякое сопротивление, — продолжил командир дивизии. — Подавлять решительно и беспощадно. В случае если при прочесывании деревень население окажет поддержку бандам, то следует трудоспособных забирать и направлять в рабочие лагеря СС, если только для этого будет время. Если времени не будет, то население должно быть полностью уничтожено.

За появление местных граждан на железнодорожном полотне — расстрел на месте, без предупреждения. Всех праздношатающихся гражданских, в том числе женщин и подростков, в прифронтовой полосе — расстреливать без колебаний. Их следует считать шпионами.

В обращении с местным населением прошу строго руководствоваться мыслями фюрера, который, как вам известно, говорил: «Если я посылаю цвет германской нации в пекло войны, без малейшей жалости проливая драгоценную немецкую кровь, то без сомнения я имею право уничтожить людей низшей расы, которые размножаются как черви».

Господа, прошу вас отдать соответствующие приказы в своих частях и гарнизонах. Хотелось бы, наконец, напомнить приказ фюрера, согласно которому ни один офицер, вынужденный принять соответствующие моменту меры, не может быть привлечен к ответственности. Заседание закрыто. Вы свободны.

Когда все разведчики собрались утром на базе после выполнения ночных заданий, Василий Боков спокойно, неторопливо сказал им:

— Ребята! Получены сведения о том, что каратели начали прочесывать обширный район территории Могилевской области. Следует ожидать осложнения обстановки и здесь. Прошу вас повысить бдительность. О всех изменениях обстановки немедленно докладывать.

У обычно неразговорчивого Василия на этот раз откуда-то взялось красноречие. Он отметил неоценимую заботу и помощь Центра, большой вклад местных партизан и подпольщиков в выполнение поставленных разведчикам важных задач. Свою речь он закончил так:

— Центр уверен в нас, и мы должны сделать все, что бы оправдать доверие командования. Да, будет трудно. Но на то мы и комсомольцы, чтобы перед трудностями не пасовать. Нам иначе никак нельзя.

В июле в штабе Западного фронта от разведгруппы получили донесение:

«Каратели сожгли Красницу… Сожжен рабочий поселок Ветринка… Многие уцелевшие от расправы жители этих населенных пунктов ушли в партизанские отряды. Под угрозой сожжения село Смолица…»

Недаром так потемнел лицом командир партизанского отряда Аксеныч. Все знали, что он родом из Смолицы.

В те дни белорусские леса ежедневно принимали новых обитателей. По лесным дорогам и тропам группы людей шли и шли в организованные под руководством коммунистов партизанские отряды. В Хачинский лес хлынули жители из окрестных деревень и сел Могилевщины.

Выброшенная штабом Западного фронта в тыл противника группа разведчиков с помощью партийного подполья устанавливала новые связи с местными патриотами, которые были готовы к проведению любых совместных операций против оккупантов.

Формировались новые отряды народных мстителей. Штаб фронта ориентировал разведчиков:

«…Окажите вновь созданным партизанским отрядам помощь в обеспечении их оружием и боеприпасами…»

В лагере только что организованного Ветринского отряда разведчики как-то обратили внимание на молодого, городского вида мужчину, сидевшего рядом с туго набитым мешком. Вместе с ним была молоденькая женщина. Видно, что это — одна семья и что эта чета пользуется особым уважением у ветринцев. И как же разведчики обрадовались, узнав, что мужчина — местный врач Юрий Мурашов. Это был известный во всей округе человек. С ним в партизанский отряд пришла его жена Людмила, работавшая до войны медсестрой в ветринской больнице.

Партизаны гордились Юрием Никитичем, а он, недавний выпускник Минского медицинского института, гордился ветринцами, не смирившимися с захватчиками. Оказывается, двадцатисемилетний Мурашов давно готовился уйти в партизанский отряд, но решил сделать это, когда накопит достаточное количество медикаментов, в которых, бесспорно, нуждались партизаны. И вот теперь этот драгоценнейший груз покоился в его мешке.

Вечерняя прохлада заполнила лесную поляну на Городище. Разведчики готовились к очередному заданию— проверяли оружие, пополняли боеприпасы.

До захода солнца осталось не более часа, когда над лагерем появилось звено «юнкерсов». В этом не было ничего неожиданного — над Хачинским лесом проходила воздушная трасса немецких самолетов, базировавшихся на одном из аэродромов. Но на этот раз бомбардировщики сделали круг над районом лагеря и, наклонив остекленные носы, сорвались в пике. Противно завизжали, рассекая воздух, тяжелые бомбы, лес всколыхнулся и задрожал от серии оглушительных взрывов. Перепуганные грохотом птицы метнулись с шумом во все стороны. «Юнкерсы» сделали еще один заход, и вновь отделились от них бомбы, словно черные капли, косо падающие в лес. Тут же послышались взрывы, над лесом всплыли новые облака черного дыма. Разбросав бомбы и выпустив десятки пулеметных очередей по лесу, самолеты взяли курс на свой аэродром за Днепром.

— На этот раз пронесло, — сказал Боков. — Но ведь бомбят-то район лагеря. Как же гитлеровцы пронюхали место расположения партизанских отрядов?

На следующее утро снова появились вражеские бомбардировщики и сбросили смертоносный груз. Тяжелые и частые взрывы опять разбудили лес. С шумом и треском падали ветвистые ели и сосны вокруг лагеря. Тут и там дымились глубокие воронки от авиабомб. Земля, казалось, покрылась кратерами. За всю свою незапамятно долгую жизнь Хачинский лес не видел такой страшной бури.

Партизанам стало ясно, что здесь оставаться больше нельзя.

Новый лагерь разбили на берегу небольшой омутистой Ухлясти, притока Днепра, метрах в ста пятидесяти от Горбатого моста. Уже к исходу дня появились шалаши и палатки… Жизнь на базе быстро вошла в привычный боевой ритм.

За боевыми делами разведчики не замечали времени. Каждый день уходили они на выполнение заданий. Вместе с мужчинами отважно действовали девушки-разведчицы и партизанки. Алла Бурова и Надя Кожевникова вели разведку подразделений и гарнизонов противника в Вейно, Быхове, Князевке, Грудиновке, Никоновичах… Они участвовали и в боевых операциях. Партизанка Люда Мурашова никогда не расставалась с медицинской сумкой. Она, как и ее муж, всегда была там, где требовалась помощь раненым.

Разведчики и народные мстители совершили смелый налет на подразделение немецко-фашистских войск в деревне Ржавка. В бою уничтожено около полутора десятков гитлеровцев. Среди партизан было несколько раненых. Одного из них вынес из-под огня разведчик Горчаков.

Незабываемой была операция по уничтожению полицейского гарнизона в одном из сел. Выполнение этого задания было возложено на боевую группу под командованием Аксеныча, в состав которой входили пятнадцать партизан и разведчики Барашков, Горчаков, Сазонов, Терентьев, Шорин… Трое бойцов группы были в немецкой солдатской форме, Горчакова переодели в форму оберштурмфюрера СС. У других на рукавах белели полицейские повязки. Боевая группа нагрянула в деревню на трофейном грузовике средь бела дня, когда там собрались на совещание полицейские окрестных сел. В помещении, в котором проводилось это совещание, и были уничтожены более двух десятков блюстителей гитлеровского порядка.

В боях мужали бойцы, росло мастерство. Впереди их ожидали новые сражения с врагом. Командир партизанского отряда Курпоченко в предвидении жарких боев принял меры по улучшению порядка в своем отряде.

…Жестоки законы оккупантов. С наступлением темноты местным жителям запрещается без специальных пропусков выходить из своих жилищ. Улицы будто вымирают. Только изредка перекликаются фашистские патрули.

На народных мстителей, однако, фашистские порядки не распространяются. Вот и 28 августа 1942 года отряд разведчиков и партизан глубокой ночью выдвинулся к селу Никоновичи, раскинувшемуся далеко за Хачинским лесом, близ шоссе Могилев — Гомель.

Сводной группе предстояло разгромить подразделение гитлеровских войск, стоявшее в селе. За час до полуночи группа подтянулась к селу и заняла исходные позиции для штурма изб, в которых разместились фашисты.

В цепи атакующих залегли и разведчики Боков, Горчаков, Щелкунов… Рядом с ними были Надя Кожевникова и Алла Бурова. Барашков со своими минерами Сазоновым, Терентьевым и другими должен был взорвать мост на дороге, соединяющей село с шоссе.

Часть бойцов, перерезав предварительно телефонные провода и уничтожив гитлеровский патруль, подошла к деревне с западной стороны. Остальные — с востока.

В небо взвилась красная ракета. И сразу же раздалось громкое и раскатистое «Ура!», слившееся с винтовочными выстрелами и пулеметными очередями.

Партизаны устремились в атаку. В окна домов, занятых оккупантами, полетели гранаты. Завязались схватки внутри нескольких жилищ. На улицах появились застигнутые врасплох фашисты, спросонок бегавшие по деревне в нижнем белье.

— Партизанен! Партизанен!.. — раздались истошные вопли.

Внезапность нападения и решительность действий сводного отряда обеспечили успех в начале операции. Гитлеровцы несли потери. Но через несколько минут паника поутихла. Разгорелся упорный бой. В схватке пало несколько партизан. Среди народных мстителей были раненые, но почти все они продолжали сражаться.

После первого выстрела в Никоновичах прошло около часа, и накал боя стал понемногу ослабевать. Кое-кто из фашистов спасался бегством, прятался за сараями, в сене, на чердаках…

В разгар боя за опорный пункт гитлеровцев Горчакова резко ударило по левому плечу. Он едва удержался на ногах. Тотчас мелькнула мысль: «Ранен!». Сгоряча сделал он еще несколько шагов.

В пяти шагах мелькнула озаренная пламенем горевших домов фигура одного офицера в расстегнутом черном мундире с регалиями. Его лицо было залито кровью. Гитлеровец направил ствол автомата в сторону Горчакова. Прогремела очередь. Трассирующие пули пролетели перед самыми глазами разведчика. Овидий ответил частыми выстрелами из автомата. Фашист исчез за углом. Горчаков ринулся за врагом и тут же почувствовал, что левая рука от плеча до кисти онемела, сделалась непослушной. Ладонь стала мокрой и липкой от крови. Собрав все свои силы, он сумел сделать еще несколько перебежек. Фашист убегал. Разведчик, теряя последние силы, тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Раздался только один выстрел: в магазине уже не было патронов. Фашист, взмахнув руками, повалился на землю.

Бой подходил к концу. Володя Щелкунов, подбежав к Горчакову, крикнул:

— Витьку ранило!..

Щелкунов помог Горчакову перевязать левое плечо. В это время сзади раздался крик, шум, треск. Разведчики оглянулись и увидели взмывшие в небо раскидистым снопом искры над пятистенным домом. Сквозь дым прорывались языки пламени. Обрушилась крыша вместе со стропилами. Под их тяжестью провалился и объятый пламенем потолок дома, придавив засевших там фашистов.

Через несколько минут над селом взвились три красные ракеты. Это означало, что бой в Никоновичах окончился, бойцы должны немедленно возвращаться на место сбора в лесу. У опушки раненых встретили врач Юрий Никитич, медсестры Люда Мурашова и Женя Рыбакова. Они уложили их на повозки и — быстро в лес.

Доктор Юрий Никитич переходил от одной повозки к другой. Остановился около Горчакова, осмотрел окровавленное плечо.

— Так… Кость вроде не задета. — И после некоторой паузы спросил — Ты, случайно, не в сорочке родился? Один вершок в сторону, и… А у меня в этом бою сестру убило…

В Никоновичах догорали немецкие казармы. Рвались боеприпасы. Над деревней висела серая дымная туча.

Пешая колонна обгоняла санитарные повозки. У бойцов — воспаленные глаза, серые лица. Ни один не проходил мимо, не наградив раненых каким-нибудь знаком внимания и участия. А мимо первой повозки проходили, не задерживаясь, с тяжелым вздохом. На ней везли павших в бою.

За Хачинским лесом загоралась заря.

В штабе фронта вскоре получили радиограмму: «В ночь с 28 на 29 августа сводный отряд разведчиков и партизан совершил налет на гарнизон немецко-фашистских войск в селе Никоновичи. Потери противника только убитыми — 59 человек…»

Сентябрьским вечером старший группы Василий Боков вышел из своей палатки. Было прохладно. Лес показался ему угрюмым. Под ногами шуршала палая желтая листва. Осенней сыростью, терпким запахом увядших трав веяло из глубины леса. От Ухлясти тянуло холодком. Три Николая — Барашков, Сазонов и Шорин, Терентьев и несколько минеров-партизан отправились минировать шоссе. Алла Бурова только что вернулась из разведки и ушла отдыхать. Из санитарной палатки вышел, поддерживая левую руку, Горчаков.

Вчера долго не мог заснуть. Проснулся рано. Потянулся. Мимо него пробежал партизан и крикнул:

— Немцы!

Серые тучи низко плыли над лесом. Овидий прислушался. Откуда-то с запада доносились еле уловимые частые выстрелы. Лагерь подняли по тревоге.

— Каратели валом валят в лес! — сдерживая волнение, сказал вошедший в «лазарет» Юрий Никитич.

— Что ж, и мы, калеки, тоже будем драться. — Стараясь казаться невозмутимым, быстро одеваясь, произнес Горчаков.

Как говорится, фашист боек, да партизан стоек.

Разведчики и партизаны в полной боевой готовности. На сосредоточенных лицах — спокойствие. Такова жизнь партизан во вражеском тылу. Каждую минуту жди схватки с карателями.

— Всем раненым на перевязку! — распорядился Юрий Никитич. — Живо. Возможно, придется уходить.

В лагерь влетел на взмыленном чалом коне Щелкунов. Бойцы со всех сторон поспешили к нему.

— Противник уже в Добуже, под самым лесом! — прокричал Владимир. — Был бой в Трилесино. Пулеметчики не давали фашистам подойти со стороны Красницы. Покосили здорово. Но их там тьма-тьмущая! У партизан потери невелики. Отходим. Гитлеровцы вошли в Смолицу. Прут на автомашинах из Могилева, из Быхова тоже… Окружают Хачинский лес!

Над лагерем появился немецкий разведывательный самолет.

А там, где шел бой, два противотанковых орудия партизан прямой наводкой били по скоплению грузовых автомашин с пехотой противника в районе деревни Смолицы. Двенадцать грузовиков уже горели…

Барашков, Шорин, Сазонов, Терентьев успели уже вернуться в лагерь и с партизанами закладывали взрывчатку на подступах к базе, на Хачинском шляхе.

К бою готовились все, кроме раненых, но и им были розданы автоматы, гранаты.

— Грудиновка и Бавки горят!

— Фашисты в Смолице!

Густой слитный гул стрельбы неотвратимо приближался к лагерю. Появились первые раненые. Юрий Никитич и Люда немедленно оказывали им помощь.

— Эсэсовцы прут! — рассказывал вернувшийся из разведки легкораненый партизан. — Лезут тремя рядами, как очумелые. Шляхом танки на нас двинули. Барашков один танк подорвал. Молодчина! Ребята из минометов отбиваются, как могут. Дотемна бы продержаться… Ну, я пошел. — И боец с перевязанной рукой побежал в ту сторону, где шел бой.

Около семи часов вечера под прикрытием танков штурмовые группы фашистов достигли Ухлясти. Партизаны отошли от Горбатого моста к лагерю, на другой берег реки. Минеры взорвали мост.

Справа и слева гремела стрельба. Эхо гулко разносилось по лесу. Казалось, партизанский лагерь был охвачен огненным кольцом гитлеровцев, вырваться из которого невозможно. Открытый бой со значительно превосходящими силами врага партизанам принимать было бессмысленно.

— Приготовиться к эвакуации лагеря! — раздалась команда.

Без суеты, деловито отдают распоряжения Василий Боков, Николай Барашков. Быстро укладывает вещевой мешок Алла Бурова… В эти минуты сурового экзамена партизаны не дрогнули. Сказалась трехмесячная боевая закалка в Хачинском лесу.

Все теснее сжимается огненное кольцо. Вот разорвавшаяся мина вскинула в лагере куст дыма и огня. Проплыл едкий запах сгоревшего тротила. Немецкие снаряды и мины, сотрясая воздух, гулко разрывались на топком берегу Ухлясти. От падающих в небольшую тихую речонку осколков еще недавно зеркальная поверхность зарябилась, вскипела.

Вечером под покровом темноты несколько партизанских групп двинулось сводной колонной в путь. Зыбкий свет луны, проникавший сквозь листву деревьев, ложился на тревожные лица бойцов. Навечно остались в Хачинском лесу погребенные разведчица Надя Кожевникова и несколько партизан…

Прорвав внешнее кольцо окружения, отряды хачинских партизан и разведчики вышли из блокированного района. В ту же ночь они двинулись в направлении Гиженского леса. Шли на запад без привалов через гнилые болота. Пришлось оставить все обозы, затопить тяжелое оружие в болоте, уничтожить почти все запасы продовольствия. Но боеприпасы уложили в вещевые мешки. Теперь патроны дороже хлеба.

За болотами полыхали подожженные фашистами под-лесные деревни. Впереди — таинственная, тревожная неизвестность. Под сапогами чавкала болотная тина. За ноги цеплялась осока. Колючие упругие ветки ивняка с размаху били в лицо, вода заливалась за голенища сапог.

— Ничего, товарищи! Мужайтесь! — подбадривал раненых Мурашов. Мы на верном пути. В этот болотный ад фашисты не сунутся!

К рассвету партизаны вышли к пойме реки Прони. Мелкой дробью барабанил дождь. Люди долго и жадно хватали с ладоней пересохшими губами речную воду, наполняли ею пустые фляги.

На плоскодонке, найденной в кустах у берега, переправили через Проню раненых, женщин и не умеющих плавать бойцов. Остальные перебрались на другой берег вплавь.

А вот и сизая стена незнакомого леса, от которого веет угрюмой неизвестностью. К вечеру дождь поутих. За растрепанными верхушками деревьев немного прояснилось небо. Разведка донесла, что в деревнях близ леса появился враг. Каратели продолжали преследовать хачинских партизан. Надо было уходить и отсюда.

В ночь на 9 сентября бойцы форсировали реку Сож. Позади осталась река вдвое шире Прони.

Пасмурным ранним утром сводный отряд разведчиков и партизан остановился в чахлой, изрезанной проторенными дорогами рощице в районе деревни Старинка Краснопольского района. Запылали костры.

— Алла! — окликнул Бурову Василий Боков. — Иди сюда и веди девчат. Ребята для вас развели хороший костер. Располагайтесь, грейтесь. Постарайтесь подсушить одежду.

Вдруг совсем недалеко раздались выстрелы.

— Фашисты прочесывают лес! — громко прокричал Щелкунов, подбежав к костру, вокруг которого сидели бойцы.

За опушкой послышался шум автомобильных двигателей. Разведчики и партизаны вступили в бой с карателями. Но силы были неравными. После часового сражения фашистам удалось расчленить отряд. Десантники и партизаны пытались найти укрытие в гуще леса. Небольшими группами и поодиночке пробивались они сквозь огненный заслон.

Через некоторое время встретились Боков, Бурова, Щелкунов, Шорин, Терентьев, Студенов и значительная часть партизан, вырвавшихся из блокадного кольца.

Сводный отряд собрался почти в полном составе. Не удалось разыскать около двадцати пяти партизан и среди них Барашкова, Горчакова, Сазонова. Колонна тронулась в путь, в сторону Клетнянского леса. Ждать больше было нельзя.

Путь предстоял долгий и изнурительный. Однажды глубокой ночью колонна вышла на опушку леса. Метрах в двухстах виднелась железная дорога.

— Тише! Всем укрыться здесь. Быть готовым к быстрому переходу через «железку»! — послышалась негромкая команда.

Боков, Щелкунов и Шорин внимательно наблюдали за железнодорожным полотном. Вокруг было все спокойно. Минут через двадцать показался парный патруль и исчез за поворотом. Значит, минимум полчаса есть в распоряжении партизан: патрульные обходят дорогу с получасовым интервалом.

— Подтянуться! Подготовиться! Вперед!

Отряд бесшумно приблизился к насыпи.

Алле Буровой, у которой после простуды три дня держалась температура более тридцати восьми градусов, насыпь показалась неимоверно высокой. Она, обессилевшая от болезни, попыталась взобраться на полотно и не смогла. Мужчины подхватили ее под руки, но у Аллы под ногами осыпался песок. Кто-то из ребят, не теряя времени, — дорога каждая секунда — подбежал к Алле и, положив на насыпь кисти рук, ладонями вверх, сказал:

— Ступай на мои ладони. Смелее. Вот так… Делай шаг, вставай на мою другую ладонь. Да поживее, не стесняйся! Молодец…

Второй парень также подставил свои ладони.

— Ступай теперь на мою ладонь. Да поживее.

И так шаг за шагом Алла Бурова по «трапу» из рук друзей перешла через насыпь.

— Ой, ребята, ребята, какие же вы! Спасибо…

Обгоняя друг друга, партизаны мчались через насыпь. Через железную дорогу отряд перескочил не замеченным противником, скрылся в густом лесу и продолжал рейд. А вскоре пришлось форсировать Ипуть.

…В середине октября сводная колонна достигла Клетнянского леса. Разведчиков не покидала тревога за исчезнувших после боя под Старинкой друзей-разведчиков и группы партизан. Живы ли они? Как сложилась их судьба?

А с ними произошло вот что.

После того как Барашков, Горчаков и Сазонов пробились через заслон карателей, они обнаружили, что в лесу вместе с ними находится группа раненых бойцов и женщин.

— Люда! — обрадовался Горчаков, увидев Мурашову. — И ты с нами? А где Юрий Никитич?

— Он остался где-то там, — Людмила Максимовна махнула рукой в сторону темного леса, откуда изредка доносились еще слышные хлопки выстрелов.

Партизаны шли на восток. Там Брянские леса, в том районе должны быть их товарищи.

Обессилевший Горчаков мельком взглянул на окровавленное плечо: опять зацепился где-то за сук, разбередил пулевую рану. Но перевязывать некогда… Надо уходить! Коля Барашков, как всегда, шел впереди, прокладывая путь. У него были компас и в одной деревушке раздобытая ученическая географическая карта Белоруссии. А что еще нужно профессиональному топографу?..

К середине ночи наплывшие тучи плотно затянули небо, вскоре хлынул ливень.

— Небеса треснули, что ли? — послышался голос Барашкова из кромешной тьмы.

— Да-а, просто всемирный потоп, — донесся голос Горчакова. — Без тебя, Николай, мы пропали, заблудились бы давным-давно.

Овидий прекрасно понимал, что на Барашкова, этого испытанного проводника, можно положиться… И сейчас, в непроглядной лесной мгле, Николай безошибочно определяет, что впереди ожидает его встреча с болотом, полем, деревней… Что бы мы делали без него? Ведь никто в отряде не ориентируется в лесу, как он.

Дождь прекратился только на рассвете. Измученные переходами и боями, бойцы с трудом передвигали ноги. Лица у всех осунувшиеся, глаза воспалены. Мокрая одежда у многих была порвана.

Заунывный шум ветра давно сменил птичьи песни. В лесу сиротливо, пустынно и холодно. Только и спасение у костра, но партизаны редко разводят огонь в незнакомом лесу. Чем дальше уходили они от днепровского левобережья, тем заметнее теряли зеленый покров и редели березняки и ольшаники. Лес становился желто-зеленым, оранжевым, багряным. Каждый порыв ветра, срывая пожелтевшую листву, все больше демаскировал партизан, а они шли дальше, избегая встреч с фашистами, о которых все время напоминали далекие и близкие выстрелы в деревнях, пролетавшие самолеты с черными крестами на крыльях.

28 октября на лес обрушился дождь вперемешку со снегом. Переждав непогоду и немного передохнув, бойцы преодолели опасный Мглинский большак. Вскоре за узким перелеском показалась черная лента Ипути. Еще издали повеяло от реки ледяным холодом.

«Ипуть, Ипуть! Как же ты нас встретишь?» — думал Горчаков. Он не знал, что его друзья-хачинцы недавно преодолели эту реку. Не мог он знать и того, что на своем партизанском пути на этой реке он будет вести не один жестокий бой. Сколько жизней тут оборвется!

В начале будущего года неторопливую Ипуть увидит юная болгарская патриотка Лиля Карастоянова. Она придет в партизанский край по поручению «Комсомольской правды» и своими репортажами познакомит сотни тысяч читателей «Комсомолки» с героической борьбой партизан. Лиля погибнет в неравном бою с гитлеровцами. Ее жизнь оборвется в борьбе за те идеалы, за которые погиб ее отец, Александр Карастоянов. Он, профессиональный революционер, погиб, когда дочь была еще ребенком. Лиля погибнет, не узнав о судьбе своей матери, активной деятельницы международного коммунистического движения. Сердце Георгицы Карастояновой перестанет биться во время вражеской бомбежки. Лиля очень любила свою родную Болгарию, верила в победу Советского Союза в войне против фашизма.

Отряд залег на отлогом западном берегу Ипути. Суровый ветер пригибал прибрежные кусты. Впервые за долгое время холодное небо прояснилось. Поредевший туман обнажил линию противоположного берега.

— Послушай, Витька, а не такая уж и страшная река. Перебраться сумеем, — ободрился Барашков.

— Здоровые сумеют. А раненые?

— Да, здесь нужно подумать…

Задумался и Овидий.

— Скажу откровенно, — невесело пошутил он, — хотя эта Ипуть явно и не Амазонка, но мне ее не переплыть. Ведь рука почти не действует.

Разведчики стали искать брод. Вскоре они обнаружили уходившую в воду колею, наезженную телегами.

— Ну, что ж, начнем переправу!

Партизаны стали быстро раздеваться. «А ведь сегодня день моего рождения… — вдруг вспомнил Горчаков. — Восемнадцать лет! Весело будет, если немецкая засада откроет сейчас огонь. И вообще вместо поцелуя матери — холодные объятия Ипути…»

Горчаков снял трофейные сапоги, встал босыми ногами на мерзлую землю. Она обожгла ступни точно пламенем.

Над речной гладью плыл клочьями сизый туман. Послышался тихий всплеск воды. Кто-то первым вошел в реку. За ним последовали и другие. Вот и Люда Мурашова идет, держа над головой санитарную сумку.

Барашков и Горчаков быстро сбросили с себя одежду, связали ее вместе, пошли, поддерживая друг друга.

— Девушки, смелее! Не задерживайтесь! — ободряюще бросил Горчаков.

Партизаны беспокойно посматривали на небо. Близился рассвет. В это время над рекой вспыхнула ракета, затем другая, упали они далеко от брода. Фашисты…

Через несколько минут Барашков, а вслед за ним еще несколько человек добрались до противоположного берега.

Овидий вышел из воды последним и быстро побежал к сосновому лесу, где укрылись бойцы. Промерзший скошенный луг был твердым, как металлическая щетка. Все наспех оделись.

— Хлопцы! — крикнул партизан с перевязанной рукой. — Мы все замерзнем, если не согреемся сейчас же. А костер разводить нельзя… Выход только в движении.

Партизаны, стараясь согреться, во весь дух побежали за ним.

— Знатная банька! — скороговоркой вымолвил пожилой партизан.

— Да-а, го-рячая! — добавил кто-то, стуча зубами. — С легким пар-ром!

В конце октября 1942 года Барашков, Горчаков, Сазонов и их друзья вышли в район Клетнянского леса. Встреча с товарищами была незабываемой. Барашков, заливаясь радостным смехом, здоровался с земляками, Людмила Максимовна кинулась мужу на шею, и из глаз ее брызнули слезы радости. Объятия, влажные глаза, толкотня, улыбки…

Сколько искренней радости увидели десантники в сверкающих глазах друзей. Вот она, немеркнущая настоящая боевая дружба!

Еще не успели обменяться новостями, как Юрий Никитич подошел к Овидию и тоном приказа сказал:

— Согнуть руку!.. Порядок. Не гноится? Ну и хорошо. Сейчас же на перевязку!

По пути в санитарную землянку встретился Василий Боков.

— Ну и встреча! — разошелся обычно спокойный Василий Иванович, хлопая ладонью по спине Овидия.

— Осторожно! Плечо не зажило…

— Все еще болит? Ничего, Юрий Никитич подремонтирует.

Разведчики сразу же включились в боевую жизнь. Они приступили к выполнению задания командования Западного фронта по организации наблюдения за перевозками фашистов по железным и шоссейным дорогам Рославль — Кричев и Рославль — Брянск, контролю за аэродромом врага в Сеще, впервые о котором Горчаков услышал в самом начале Великой Отечественной войны, когда рыл противотанковые рвы и эскарпы в районе Рославля. И вот в ноябре 1942 года он снова оказался в районе Сещи. Но теперь ему и его друзьям надо добывать сведения об огромной гитлеровской авиабазе, созданной еще зимой 2-м воздушным флотом генерал-фельдмаршала Кессельринга. Тогда никто из группы не знал, да и не мог догадываться, что со временем Сещинская авиабаза будет местом действия советско-польско-чехословацкой подпольной организации, нанесшей огромный урон вражеской авиации. Одним из руководителей этой организации станет разведчица Аня Морозова, которая впоследствии будет удостоена звания Героя Советского Союза.

### Глава третья

Конец осени внес поправки в судьбы разведчиков.

20 ноября штаб Западного фронта приказал им выйти из тыла противника на Большую землю для отдыха. В Клетнянском лесу оставались Студенов, Горчаков, Барашков, Щелкунов. Им приказано остаться на месте для ведения наблюдения за противником в районе Брянска, Сещи и Рославля. Командиром вновь сформированной разведгруппы был назначен Иван Студенов. Им предстояло перейти в соседнюю Клетнянскую партизанскую бригаду. Тут же находились десантники, уходившие на Большую землю. Группа Бокова выполнила поставленные штабом фронта задачи. От нее поступала информация о противнике. Разведчики и действовавшие совместно с ними партизаны успешно провели ряд боевых операций. Только с 7 июня по 4 сентября было пущено под откос пять железнодорожных эшелонов противника с боевой техникой и боеприпасами, взорвано около десяти мостов на шоссейных и грунтовых дорогах, разрушено несколько километров линий телефонно-телеграфной связи…

И вот отданы последние команды. Партизаны и десантники покинули лагерь. На базе остались только люди, которым предстояло выполнить новое задание командования.

Мчались над соснами стаи туч. Печально гудел лес. Поскрипывали двери опустевших партизанских землянок…

Комсомольцы-разведчики, оставленные командованием в Клетнянском лесу, несколько минут стояли молча, глядя вслед ушедшим товарищам. «Успехов вам! Не подкачайте!..» — долго еще звучали у них в ушах прощальные слова друзей.

— Жалко, Васю Бокова не оставили… — произнес наконец Барашков.

— Ну что ж, за дело, друзья! Пора связываться с Центром, — напомнил Иван Студенов. — Сейчас пошлем в штаб фронта первую радиограмму.

Но одиночество было только кажущимся. У разведчиков появились надежные друзья и помощники в окрестных деревнях.

Неподалеку от заснеженной землянки партизан раскинулся лагерь 2-й Клетнянской партизанской бригады. Разведчики часто умоляли радиста поймать Москву, дать возможность послушать сводку, узнать, что делается на Большой земле, на фронтах. Вот и сейчас радист не смог устоять перед просьбами истосковавшихся по родному голосу Москвы боевых друзей. Он, включив «Северок», стоявший на самодельном столике, стал вращать ручку настройки приемника. Наконец из шороха и треска эфира он выхватил отчетливые слова московского диктора: «Внимание, говорит Москва!»

— Есть, поймал! — радостно воскликнул Иван.

— Ну что там, в Сталинграде? — нетерпеливо спросил кто-то.

— Сводка… Вечернее сообщение, — вполголоса произнес радист и умолк: он слушал Левитана, стараясь не пропустить ни единого слова. — В течение дня наши войска в районе Сталинграда и на Центральном фронте продолжали наступление!.. — почти прокричал радист и опять умолк, прижав ладонями наушники с резиновыми обводами.

— Молодцы сталинградцы, дают прикурить! — вырвалось у Барашкова. — Ух, и жарко, наверное, там!

— Уничтожено восемьдесят восемь самолетов. В том числе тридцать восемь транспортных в районе Сталинграда, — вновь раздалось в землянке. — Уничтожено двадцать танков и бронемашин, восемьдесят автомашин с фашистами… В районе Великих Лук немцы потеряли убитыми тысячу двести солдат и офицеров…

— Так их!

— Тихо! Не мешай радисту!..

— Один партизанский отряд в Минской области за десять дней пустил под откос пять эшелонов… — скороговоркой произнес радист, — убито около ста пятидесяти гитлеровцев.

— Сколько эшелонов?

— Да тише ты!.. Пять, говорю! В Югославии тоже партизаны здорово бьют врага. В последних боях уничтожили около четырех тысяч… — громко продолжал Студенов. — На линии Грачац — Стикада партизаны подорвали два эшелона…

— Ай да югославы! Молодцы братья-славяне!

Когда чтение сводки по радио было окончено, радист сказал:

— Все, товарищи. Сводка окончена. — Он снял наушники, выключил рацию. — Ну, чего не расходитесь?

— А о чем еще Москва говорит? — интересовались друзья. — Можно послушать?

— Нет, нельзя, хлопцы. Батареи надо экономить.

— Господа! — с торжественностью и строгостью в голосе начал командующий 4-й армией вермахта, обращаясь к группе вызванных в спешном порядке офицеров. — Я собрал вас для того, чтобы довести до вашего сведения важное распоряжение командующего группы армий «Центр». — Генерал-полковник сделал небольшую паузу и окинул взглядом взволнованные лица подчиненных, золотое и серебряное шитье на воротниках, монокли, черные кресты на груди, окаймленные серебром. — Рейхсфюрер СС и командующий группой армий генерал-фельдмаршал Клюге доверили нам проведение одной из наиболее важных операций в районе действия нашей армии — освободить от большевизма все тыловые районы. Выполнение этой задачи является нашим долгом перед фюрером и великой Германией. Вам доверяется уничтожение прежде всего крупных сил партизанской регулярной армии, укрывшейся в Клетнянских лесах Смоленской и Орловской областей. В прошлом году это были отдельные партизанские банды. Теперь это — армия! Да, господа, армия! Для выполнения поставленной нам задачи выделяются силы…

Генерал Шмидт детально изложил план проведения предстоящей операции и свою речь закончил словами:

— Переброску войск на указанные в моем приказе исходные рубежи для наступления на партизан начать завтра и осуществить скрытно. Война с партизанами — это наш второй фронт, господа! И я надеюсь, ваш ум, храбрость ваших солдат и долг перед фюрером обеспечат нам решительную победу на этом фронте.

Командующий поднялся с кресла, не спеша вышел из-за стола, приблизился к офицерам и, давая знать, что совещание окончено, с возгласом «Хайль Гитлер» вытянул белую с длинными жесткими пальцами руку. По жесту этой руки скоро бросятся на кровавый бой дивизии карателей.

16 декабря 1942 года крупные силы полиции и регулярных частей фашистской армии начали «тотальную» карательную операцию против северной группы клетнянских партизан.

Из штаба карательной экспедиции, находившегося в поселке Ершичи, по радио летели приказы: «Расстреливать всех, кого встретите в лесах!», «Деревни, в которых оказываются партизаны, уничтожать!», «За помощь партизанам— виселица!», «Весь скот, все продовольствие вывезти и передать 4-й армии вермахта!..».

Разведгруппе пришлось в срочном порядке оставить обжитую землянку и вместе с партизанами вести бой с карателями. В течение нескольких дней продолжалось отчаянное сражение с превосходящими силами гитлеровцев. Огненное кольцо вокруг лагеря неумолимо сжималось. В одну из ночей, искусно маневрируя, партизаны вырвались из окружения и стали уходить в глубь леса. Разъяренные неудачей гитлеровцы, получив подкрепление, бросились их преследовать.

Трудно было народным мстителям. Ежесуточно приходилось предпринимать многокилометровые марши в мороз и пургу. Отчаянные схватки с фашистами теперь бывали не только днем, но и ночью, при свете вражеских ракет.

В одном из боев с карателями группа Студенова оказалась расчлененной. Горчаков с Барашковым остались в районе действий Воргинской партизанской бригады имени Лазо. Студенов и Щелкунов попали в расположение другого партизанского соединения.

…Во второй половине дня бой утих. Но партизаны не покидали своих позиций. Вскоре мороз усилился настолько, что стала лопаться кора на деревьях.

Тянуло свернуться в клубок и забыться, погрузиться в сон. Стоило только закрыть глаза, как охватывал обманчивый, непреодолимый покой. Товарищи старались чаще тормошить друг друга.

Барашков чувствовал, что нельзя спускать глаз с Горчакова, одетого и обутого легче других: хромовые сапожки, тоненькое полупальтишко. Николай то и дело заговаривал с ним:

— Сейчас бы тулуп да валенки…

— Ничего, Коля, переживем.

К вечеру похолодало еще сильнее.

— Возьми жита! — сказал Барашков, доставая из кармана горсть зерна. — Подкрепись хоть этим. Сам знаешь, хлеба нет и скоро нигде не достанешь. Все кругом забито гитлеровцами.

— Придется у них брать.

— Немцы! — тревожно предупредил в это время кто-то впереди.

— Идут, гады!

— Где? — встрепенулся Горчаков.

— Вон, видишь, в белых маскхалатах.

И вновь разгорелся бой. Как только атака противника захлебнулась, командир приказал отойти на новые рубежи обороны. Сразу же воздух наполнился истошным ревом, по лесу разнеслись оглушительные разрывы: каратели открыли по партизанам огонь из шестиствольных минометов.

Когда потух, наконец, декабрьский день, показавшийся Горчакову самым длинным днем в году, стало ясно, что фашисты на этот раз из леса не уйдут. Останутся, чтобы добить партизан.

Командир бригады Тимофей Михайлович Коротченков, которого лазовцы любовно звали Батей, принял решение покинуть базу и, маневрируя в лесу, оторваться от карателей.

Под покровом ночи и снежного бурана бригада вышла из района соприкосновения с противником. Вьюга заметала протоптанные партизанами тропы. Лютый студеный ветер хлестал по лицам бойцов, слепил снежными хлопьями глаза. Батя, остановившись на залитой лунным светом заснеженной просеке и зябко поеживаясь в кубанке и легкой немецкой шинели, увидел, что последним в штабной роте шел боец со «шмайсером» на груди и в лаптях поверх сапог.

— Разведчик? — вполголоса спросил он, всматриваясь в лицо бойца. — Ранен?

— Ничего, товарищ комбриг!

— Лапти-то греют?

— Это друзья подарили, чтобы не скользить.

Подполковник Коротченков улыбнулся:

— Фамилия?

— Горчаков.

— Вперед, товарищи, вперед!

В эту ночь, посоветовавшись с командирами батальонов, комбриг принял решение прорываться на север.

— Витька, что будем делать? — спросил Барашков Горчакова, узнав о намечаемом прорыве лазовцев.

— Думаю, что нам на север уходить нельзя. Мы должны действовать в заданном районе. Нам надо идти на юг.

Он с тоской поглядел на левую ногу. Пальцы правой тоже были обморожены, но не так сильно.

— Только бы не подвела левая нога…

— Ничего, нас ведь двое…

— Ну что ж, Николай, в таком случае пойдем к Бате и доложим ему о нашем решении.

Коротченков, увидев вошедших к нему разведчиков, не спеша поднялся со скамейки.

— Ну, с чем пожаловали, орлы?

— Пришли попрощаться с вами. Вы уходите на север, а нам на север нельзя. Нам нужно на юг. Там должен быть наш командир.

— Тревожно мне за вас, сынки. Трудно вам придется. Но что же делать? Дисциплина. Без нее нельзя. Спасибо вам за службу. Ребята вы славные. Пробивайтесь. Да не лезьте на рожон. Будьте осторожны. Ищите бреши. Если своего командира не встретите, ищите спецотряд. Он тоже послан штабом фронта…

Вскоре Барашков и Горчаков с вещмешками за спиной двинулись в южном направлении. Через некоторое время бригаду лазовцев поглотил лес. Острое чувство одиночества нахлынуло на разведчиков. Мучительно труден был их путь, но как бы там ни было, они шли в указанный командованием фронта район действий. Там и встретили отряд особого назначения, о котором говорил Батя.

В штабе Западного фронта над топографической картой, разрисованной красными и синими условными значками и линиями, указывавшими обстановку в полосе боевых действий фронта, склонились пожилой полковник, начальник разведотдела, и майор, докладывавший ему только что полученные радиограммы от разведгрупп.

— Кому же предлагаете поручить контроль за брянским узлом? — спросил полковник, оторвавшись от карты.

— Кондору.

— Кондору? Это Ситников, кажется, помощник командира спецотряда, действующего в районе Клетни?

— Так точно. Старший лейтенант Ситников Григорий Иванович.

— Ну что ж, возражений нет. Энергичный офицер. Помню его. Кстати, когда вы намерены представить его к очередному воинскому званию?

— Полагал бы целесообразным пока воздержаться. Посмотрим, как пойдут дела с выполнением нового задания.

— Логично. — Полковник вновь склонился над картой.

— А как складывается обстановка в южной части Клетнянского леса?

— В начале января противник сосредоточил войска в районе Мглин и Хотимск. Семнадцатого января в Клетню прибыло до тысячи пятисот карателей. Основные их силы сосредоточены в населенных пунктах Новотроицкое, Мужиново, Акуличи, Неделуки, Бульшево. Восемнадцатого января каратели перешли к решительным действиям против партизан. Западнее района дислокации нашего отряда особого назначения каратели сосредоточили до двух тысяч солдат и офицеров и заняли населенные пункты Васильевка, Ширковка, Католин, Луговка. С севера каратели, получившие подкрепление из ершичского гарнизона, перешли в наступление на партизан и к концу дня находились на рубеже Елисеевка, Семиречи, Коростовец. Часть сил клетнянского гарнизона карателей вышла в район Харитоновки. Общая численность первого эшелона карателей, атакующих с севера, около двух с половиной тысяч. С востока наступление на партизан ведут карательные отряды общей численностью до полутора тысяч человек. Мглинская группировка карателей контролирует район дислокации партизан с юга. Таким образом, южная группа клетнянских партизан практически оказалась в окружении.

— Как обеспечен оружием наш отряд?

— Неделю тому назад по запросу командира сброшено шесть грузовых тюков. Заявка почти полностью удовлетворена. Однако учитывая сложившуюся обстановку, командир отряда, возможно, будет просить дополнительно направить в его распоряжение боеприпасы, оружие…

— Если возникнет необходимость, отряду надо помочь!

Ранним утром 25 января 1943 года по лесу прокатился тяжелый, стонущий гул. Мелко задрожала земля от разрывов снарядов: каратели продолжали активные действия против партизан, обороняющихся в южной части Клетнянского леса. К полудню сражение достигло предельного напряжения. Неся большие потери и увязая в снегу, каратели продолжали наступление. Взметая клубы рыхлого снега, то тут, то там грохотали разрывы снарядов. Под натиском врага народным мстителям пришлось отойти на новые рубежи. А ночью, сосредоточив силы на одном направлении, партизаны прорвали вражескую цепь и под покровом темноты ушли вслед за соединением черниговских партизан, которым командовал Алексей Федорович Федоров.

Но в Клетнянском лесу осталась группа разведчиков, выделенная из состава спецотряда. Командир в связи с этим издал приказ:

«Приказ № 2 15 по спецотряду.

…Моего помощника старшего лейтенанта Ситникова и бойцов Бондаренко, Горчакова, Барашкова, Степанова и радиста Василькова… полагать выделенными из состава спецотряда для самостоятельной работы в районе г. Брянска с 25 января 1943 года…»

Капитан Ситников Григорий Иванович — опытный воин. В Красной Армии служит с 1936 года, член Коммунистической партии. Обстрелян в боях с гитлеровцами, защищая Родину, пролил свою кровь. После выздоровления он вновь встал в строй. Направили в разведорганы. В сентябре 1942 года в составе спецотряда десантировался в тыл немецко-фашистских войск, в Клетнянский лес на Брянщине. Ему был установлен псевдоним — Кондор. Вскоре командир спецотряда приказал Григорию Ивановичу сосредоточить внимание на разведке города и важного дорожного узла Брянска. И Ситников покинул базу своей группы. В новом районе действия местные патриоты помогли связаться с представителем подпольного комитета партии, назначенным на эту должность в первые дни войны, когда над районом нависла угроза оккупации противником. Это был уже немолодой мужчина, рослый, широкоплечий, стройный, с серыми глазами, зачесанными назад русыми волосами.

Первая встреча Ситникова-Кондора с подпольщиком состоялась вечером на небольшой лесной поляне. Когда разведчик попросил помочь в установлении связи с надежными людьми в Брянске, представитель подпольного комитета партии задумался.

— Ты не обижайся на меня, — начал он неторопливо. — Но пока я тебе ни одной фамилии не назову… Разумеется, надежные люди у нас есть. Но как ты с ними будешь встречаться?

— Договоримся о порядке встреч…

— Видишь ли, они в лес к тебе не пойдут. А ты к ним в город тоже не можешь идти, так как документов нет… Советую начать с другого конца.

— У меня паспорт есть. В октябре прошлого года партизаны купили в Брянске на рынке у одного бродяги Орджоникидзеградский паспорт с немецкой пропиской.

— А пропуск?

— Пропуска нет.

— Без пропуска в Брянск не проникнуть. Следовательно, надо получить пропуск, если не в Брянск, то хотя бы в Орджоникидзеград или в какой-нибудь другой населенный пункт вне партизанского края.

— У меня такой возможности пока нет. Мы тут люди новые…

— В этом я тебе, пожалуй, помогу. Попытайся любыми средствами добраться до села Городище.

— Это я сумею.

— Ну и прекрасно. В городищенской комендатуре есть переводчик — немецкий лейтенант Зауль. Нам известно, что он взяточник. За деньги дает пропуска на право входа в некоторые населенные пункты. Попытай счастья. А вдруг сумеешь подкупить Зауля? Сунь ему в лапу полсотни марок. Много давать нельзя, чтобы не вызвать подозрений. Деньги-то есть?

— Такая сумма найдется.

— Вот и отлично! Желаю тебе успеха. Недельки через две-три встретимся, тогда и расскажешь, как тебя Зауль принял. Чуть не забыл предупредить тебя, что Орджоникидзеград немцы называют по-старому — Бежица.

— Спасибо, учту.

Ранним утром, когда едва зарделось небо на востоке, Кондор с чужим паспортом в кармане вышел на дорогу, ведущую в Городище. В пути его ни разу не остановил ни полицейский патруль, ни немецкие часовые. Беспрепятственно Кондор вошел в деревню Бежичи. На улице было тихо и спокойно. Только свежие следы автомобильных шин на дороге вызывали какое-то беспокойство в душе.

Странное чувство испытывал разведчик, шагая по родной и в то же время чужой земле. У него появилась какая-то жалость к этой земле, любовь к ней и ярость к оккупантам. Но эту ярость он обязан сейчас хранить в глубине души: ему надо быть внешне похожим на человека, согласного с тем, что происходит здесь, что творят оккупанты. Он исходил за месяцы пребывания в тылу противника много километров и видел собственными глазами пепелища разоренных фашистами населенных пунктов, кровь невинных людей, их страдания и слезы…

Сын крестьянина, Кондор встретил войну в возрасте двадцати семи лет, имея пятилетний стаж службы в Красной Армии. Свой путь бойца невидимого фронта он начал, когда в тылу врага совершали героические подвиги бойцы партизанских соединений Линькова, Бринского, Ковпака, Федорова… Его разведывательная биография началась в сентябре 1942 года, в Клетнянском лесу, куда он был заброшен в составе специального отряда.

В Городище Кондор вошел, когда на улице было уже совсем светло. Он остановился метрах в трехстах от здания комендатуры, вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб и вновь мысленно оценил свой внешний вид. «Похож ли я на частного торговца, менялу, за которого хочу выдавать себя?» Погасив свои внутренние сомнения, Кондор решительно направился в комендатуру. Порыв ветра подхватил борт его пальто, раскрыв заправленные в сапоги габардиновые брюки темно-синего цвета. Разведчик пробился через толпу, сгрудившуюся у комендатуры, и прошел мимо двух немецких часовых с автоматами на груди, озиравшихся по сторонам и вглядывавшихся в приближавшихся к комендатуре людей. У входа он стряхнул прильнувшие к сапогам хлопья снега и скрылся за дверью.

В переполненной людьми приемной Кондор потолкался минут десять, приглядываясь к посетителям, затем стал читать многочисленные объявления, расклеенные на стенах. «Ну, это я знаю… За укрытие партизан — расстрел… О всех появившихся в деревне неизвестных лицах докладывать в комендатуру… За невыполнение приказа— расстрел… Это тоже знаю… Минуточку, а тут что?»… Разведчик остановился как вкопанный перед распоряжением комендатуры, в котором говорилось, что местные жители обязаны сдать обмундирование русской армии. «Вот черт! А у меня сапоги красноармейские… Что же теперь, убегать отсюда, пока не схватили?..» Он быстро вышел из здания комендатуры и поспешил влиться в толпу. Ноги сделались словно ватные, непослушные. Теперь все его внимание было сосредоточено на сапогах. Но, как иногда случается, и на этот раз выход из положения был подсказан реальной обстановкой. Кондор заметил, что многие мужчины, толпившиеся около комендатуры, обуты в такие же сапоги, как и у него. Следовательно, ему не стоит волноваться.

Рассматривая толпу, Кондор обратил внимание на пожилую женщину с расстроенным лицом. Вот она отделилась от толпы и направилась к запасному входу в комендатуру. В руках у нее был сверток. Минут через пять женщина вышла из комендатуры, но уже без свертка. На ее лице была слабая улыбка.

— Получили пропуск? — спросил Кондор, подойдя к женщине.

— Пришлось дать яиц и сала. У самой дети с голода опухли. Взяточники проклятые!

Кондор позавидовал обладательнице пропуска и направился к приемной комендатуры. Он осторожно постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл ее. В середине небольшой комнаты, у конторского стола, стоял офицер. От скуки он зевнул, потянулся и ничего не выражавшими глазами посмотрел на посетителя.

— Здравствуйте, господин лейтенант! — скрывая волнение, тихо произнес Кондор.

Узкое бледное лицо офицера, окаменев, выдержало небольшую паузу. Затем прямой рот с тонкими губами лениво разжался, и в комнате громко и строго прозвучало на ломаном русском языке:

— Почему ты вошел в комнату, разве не знаешь, что я принимай посетитель не здесь? — Он подошел к зеркалу, оглядев себя, покачал головой.

— Конечно, знаю, господин офицер. Но дело в том, что мне нужен пропуск…

— Стой в очереди! — рявкнул Зауль.

Но в окрике фашиста было что-то фальшивое. Это не ускользнуло от Кондора.

— Мне очень нужен пропуск, — снова заговорил он тихо. И после некоторой паузы добавил: — Примите мой скромный подарок, господин начальник. — Разведчик быстро вынул из кармана приготовленные марки.

Зауль схватил деньги и положил их в карман брюк. Затем слегка улыбнулся одной половиной рта.

— Хорошо, выдадим тебе пропуск.

Довольный удачным знакомством с Заулем Кондор уходил из Городища. Мороз словно растерял свои силы и обмяк, снег под сапогами стал хрустеть глуше. В кармане Кондора лежал пропуск, дающий ему право посещать Городище и Орджоникидзеград.

Через несколько дней Кондор отправился в Орджоникидзеград за разрешением коменданта на право проживания в городе.

— Дом, в котором я жил, разбит в тысяча девятьсот сорок первом году, — начал разведчик обиженным голосом. — Вся семья погибла…

— Где вы жили? — оборвал посетителя офицер комендатуры.

— На Тульской улице.

— Где живете сейчас?

— Я занимаюсь торговлей… Разъезжаю по населенным пунктам. Хотел бы, с вашего разрешения, поселиться в городе, в котором прожил много лет. Прошу вас, прикажите прописать меня в любом доме…

— Напишите заявление. Предъявите квитанцию об уплате налога.

— Я ее с собой не принес, — с некоторым замешательством ответил Кондор, понимая, что достать квитанцию у него нет никакой возможности.

— Вы свободны! — в приказном тоне произнес офицер и вызвал на прием очередного посетителя.

Около часа Кондор ходил по городу, стараясь запомнить опознавательные знаки военных автомашин.

Через неделю Кондор ранним утром направился к Брянску. Он хотел попытаться проникнуть в город с пропуском, дающим право на пребывание в Орджоникидзеграде. При входе на мост через Десну его окликнул патруль:

— Аусвайс, битте!

Кондор неторопливо вынул из кармана паспорт и передал охраннику. Тот внимательно посмотрел на отметки и возвратил паспорт Кондору.

— Папиросы есть? — с усмешкой спросил полицай.

— Папирос нет. Есть махорка. Хотите закурить?

Кондор достал из кармана горсть махорки.

Разведчик отдал махорку и ушел. На другом конце моста часовые вновь потребовали предъявить документы. Возвращая после проверки паспорт Кондору, гитлеровец внимательно посмотрел на его сапоги. Разведчик перехватил этот взгляд и тотчас же вспомнил приказ, вывешенный в комендатуре. Неожиданно нахлынуло беспокойство, но он тут же успокоил себя: «Спокойно! Если сразу не схватили, значит, пронесет…»

Через мост к Брянску двигалась колонна автомашин с немецкими солдатами. Часовые, вероятно, уже отвлеклись от мужчины в кирзовых сапогах. А Кондор запомнил опознавательные знаки на кузовах грузовиков…

На окраине Брянска разведчик наткнулся на военный патруль.

— Аусвайс, битте!

— Пропуск в Брянск?

— Зачем он? Есть в Бежицу.

— Иди с нами! — распорядился солдат.

— Куда? — с тревогой спросил разведчик.

— Не разговаривать! Иди!

— Зачем?.. Куда?

— Иди, иди! — и фашист грубо подтолкнул остановившегося Кондора. — Там разберутся, куда тебе надо…

«Вот черт, неужели засыпался? — забилась у разведчика тревожная мысль. — Как вырваться?»

Через несколько минут Кондора ввели в помещение жандармерии. Обыскали. Ничего подозрительного не нашли, Кондор, уходя на задания, тщательно проверял все карманы. Гитлеровцы обменялись между собой несколькими фразами.

— Ты пойдешь под стражей в Бежицу, — сообщил переводчик. — Понял?

— Понятно.

— Вот этот солдат поведет тебя, — и переводчик движением головы указал на стоявшего около дверей немца. — Он немножко говорит по-русски.

— Мне надо в Брянск, а не в Бежицу.

— Замолчи! Пойдешь туда, где ты живешь. Проверим, правду нам говоришь или врешь.

— Ваша воля…

— Если ты врешь, в жандармерии разберутся.

Положение разведчика осложнилось. По пути в Орджоникидзеград он ломал голову в поисках выхода.

— Слушай, солдат! Может, пообедаем? Есть чертовски хочется, — сказал разведчик, когда вошли в Орджоникидзеград.

— Я, я!.. Карашо!.. Отшень карашо, господин!..

«Оказывается, я — господин, а не арестованный, — подумал Кондор. — Это уже неплохо».

— Пойдем пообедаем, солдат. Я ведь по торговой части. Марки есть. В ресторане чего-нибудь и горячительного найдется. Ну, как? — с простоватой откровенностью настаивал Кондор, давая понять, что ему нужно в Брянск, что слишком не хочется упускать денежное дело.

Солдат замялся в нерешительности.

— Деньги не большие, но найдутся, — с улыбкой произнес Кондор. — Плоха солдатская жизнь. Пойдем! Будешь моим гостем. Может быть, договоримся? Больно уж в Брянске дело у меня хорошее. Мог бы поделиться, барыш будет хороший.

Немец не устоял.

Во время обеда разведчик угостил конвоира водкой. Завязалась беседа. На ломаном русском языке солдат пожаловался на жизнь, видимо надеясь сорвать с русского хоть небольшую сумму.

— Всем трудно. Мне ведь заработать надо. А ваши офицеры в каждом видят вредителя. Мое дело деньги зарабатывать. Деньги! Понимаешь. Если дело выгорело бы… Договориться-то всегда можно. Кондор достал из кармана деньги. Налил в стопки водку. Выпили. Кондор осмотрелся и, вытащив деньги, сунул солдату.

— Бери, бери!

Конвоир, не теряя возможности поживиться, спрятал их в карман.

— Вижу, парень ты хороший. Настоящий немец!

— О, да!

— Работа прежде всего. Будет работа — будут деньги. Вот и считай, что ты заработал. Только помоги мне.

— Что? Я не понял, господин…

Кондор думал о том, как теперь отделаться от конвоира. Деньги он взял. Значит, нужно угощать. Выпить фриц любит. Кондор притворился, что захмелел, и дружески толкнул солдата в плечо.

— Выпьем. За дружбу! А потом — к таким девчатам закатимся. Хочешь? Ты не стесняйся. Если деньги нужны…

Кондор решительно поднялся со стула. Солдат посмотрел на него, не понимая, что этот русский задумал. А Кондор сунул официантке деньги и, пошатываясь, подойдя к немцу, пьяно чмокнул его в лоб и не спеша направился к туалету. Не оглядываясь, он вышел на улицу. Пройдя метров двадцать, остановился, посмотрел на дверь так называемого местного ресторана. Все обошлось благополучно. Но как попасть в Брянск. Был один путь — через Зауля. Только у него можно получить пропуск в Брянск. Деньги сделали свое дело. Кондор теперь под видом торговца-частника стал нередким посетителем брянского базара, а вместе с тем приобрел и возможность наблюдения за военными объектами города. Разведчик, как настоящий меняла, перепродавал на базаре ручные и карманные часы, немецкие зажигалки — все, что попадалось.

Кондор даже попытался прописаться в Брянске, но это ему не удалось. Тогда он решил открыть чайную в Городище. Нашел себе напарника. Однако у компаньона не оказалось местной прописки. И этот план сорвался. Но для Кондора знакомство с новым человеком оказалось полезным, так как он рассказал Кондору немало интересного об одном немецком аэродроме, не подозревая, что сообщенные «по секрету» сведения попадали советскому разведчику.

Но это было несколько месяцев назад. Тогда Кондор работу вел под руководством опытных разведчиков, а сейчас сам назначен командиром самостоятельной радиофицированной разведгруппы. Задачи поставлены сложные, надо сообщать командованию фронта сведения о перебросках войск противника через брянский узел железных и шоссейных дорог, о районах сосредоточения немецко-фашистских войск, расположении складов боеприпасов, аэродромов и оборонительных сооружениях врага.

26 января Кондор доложил в штаб фронта о том, что его группа приступила к выполнению поставленных задач. Позднее он радировал:

«…В результате боев при прорыве блокадного кольца карателей от партизан отбилась группа под командованием Дзюбы Ивана Петровича…»

Двадцать партизан, возглавляемых лейтенантом Дзюбой, оказались без связи со штабом партизанского движения, без связи с Большой землей. Ситников задумался о судьбах партизан, с многими из которых был хорошо знаком и успел подружиться. Григорий Иванович ценил деловые качества тридцатилетнего Дзюбы: он войну знал с первых ее дней, а с середины 1942 года в отряде народных мстителей успел получить немалый опыт партизанской борьбы. На три года старше командира был комиссар группы лейтенант Борисюк Николай Карпович, переживший горечь поражения в начале войны. Ранен… В июне 1942 года вступил в партизанский отряд.

В группе народных мстителей, возглавляемой Дзюбой, были обстрелянные, проверенные в сражениях с врагом бойцы. Они могли значительно повысить боеспособность разведгруппы. В марте штаб фронта разрешил Ситникову подчинить себе группу Дзюбы. Ивана Петровича Кондор назначил начальником штаба, а Николая Карповича — комиссаром.

В конце января положение разведчиков осложнилось: каратели вновь начали прочесывать лес. К исходу месяца попытки просочиться через заградительные линии врага не привели к успеху, и утром 31 января Кондор послал в штаб фронта тревожную радиограмму:

«Обстановка резко ухудшилась… Кольцо окружения сжимается. Предпринимаем попытку с боем прорваться…»

2 февраля радист разведгруппы с торжественностью сказал боевым друзьям о том, что он только что принял сообщение Совинформбюро о ликвидации немецко-фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда.

— Только послушайте! Вот, что я успел записать:

«Второго февраля войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда».

— Ура-а-а! — закричали обрадовавшиеся разведчики.

— Тише, тише! Слушайте дальше: «Наши войска сломили сопротивление врага… Раздавлен последний очаг сопротивления противника в районе Сталинграда… Нашими войсками взяты в плен с десятого января по второе февраля, по неточным данным, следующие трофеи…»

Восторгу бойцов не было предела.

— Ответим же и мы ударом по врагу! — сказал Кондор.

Через некоторое время группе Кондора все же удалось выскользнуть из вражеских клещей. И сразу же в штаб полетело успокоительное донесение о том, что разведгруппа из района активных действий карателей вырвалась без потерь.

На пути к новому месту работы разведчики встречали еще дымящиеся пепелища сожженных подлесных деревень и хуторов. В лесной чаще прятались женщины, старики, чудом скрывшиеся от фашистов.

Основную базу Кондор развернул около деревни Мамаевки, в хорошо известном ему глухом уголке леса. Летом здесь было множество еле заметных троп, проложенных в годы войны партизанами, а сейчас их запорошило снегом. В лесу стояла удивительная тишина.

После полудня, присев на сухой валежник, разведчики достали из вещевых мешков запасы промерзлого нехитрого партизанского провианта, устроили перекус. А потом Ситников распорядился:

— Для сбора сведений о враге в заданном нам районе считаю необходимым создать несколько боевых групп. Они должны будут обосноваться в непосредственной близости от тех объектов, которые нам надо взять под контроль. Одну такую группу возглавишь ты, Федор Тимофеевич, — обращаясь к старшине Бондаренко, сказал командир. Ситникову нравился этот разведчик, он привык к нему, высоко ценил его ум, смекалку, настойчивость и всегда поручал своему другу наиболее ответственные задания. В прошлом году Федор не раз помогал Кондору добираться до Орджоникидзеграда.

— Пойдешь в Жирятинский район, устроишься поближе к Брянску. В твою задачу входит разведка вражеского гарнизона в Брянске. Возьми под контроль и Орджоникидзеград. Собранные сведения немедленно переправлять мне. Понятна задача?

— Задача понятна. Кто войдет в мою группу? — спросил Бондаренко.

— Горчаков. Будете работать вдвоем. — Григорий Иванович перевел взгляд на Степанова. — А ты займешься наблюдением за вражескими перевозками по железной дороге Брянск — Унеча.

— Без помощников? — спросил разведчик.

— Пока один, а там будет видно.

— Партизан Хоменко возьмет на себя перевозки на участке железной дороги Брянск — Рославль. Надеюсь, Дзюба не будет возражать? — спросил Ситников командира партизанского отряда.

— Нет, конечно. Можем и других бойцов направить в разведку.

— Видимо, кое-кого придется взять, а остальных партизан — на минирование дорог.

— А я что буду делать? — не сдержался Барашков.

— Ты как специалист по минному делу возглавишь одну из групп подрывников. Дзюба выделит тебе несколько партизан. Никакого участка не закрепляю за тобой. Будешь работать там, где потребует обстановка.

В новый район действия Бондаренко и Горчаков катили на ветхих дровнях, в которые была запряжена отбитая партизанами у полицейских лошаденка. Вместе с ними к Брянску поехал и Хоменко.

Лесная дорога была пустынной, хотя совсем недавно по ней днем и ночью сновали на грузовиках и в повозках фашистские войска и карательные отряды. Но сейчас лес притих, притаился.

К рассвету разведчики въехали в деревню Мокрое. Зимой фашисты здесь ограбили население и сожгли жилища. Теперь на месте подлесной деревни виднелись чудом уцелевшая одна изба и не более двух десятков землянок, в которых ютились, укрываясь от стужи, оставшиеся в живых крестьяне. Деревня Мокрое стала базой разведчиков. Деревня опоясана густым высоким лесом. Впереди на юго-восток — голая степь до самого Брянска. Временами сюда доносятся паровозные гудки эшелонов, сновавших между Брянском и Гомелем, Брянском и Рославлем.

Жители радушно встретили разведчиков. Они пекли им хлеб, стирали белье, предупреждали об опасности, помогали при выполнении заданий.

У разведчиков появились верные помощники среди жителей окрестных деревень и хуторов. К ним стали стекаться сведения о переброске войск и боевой техники противника, размещении гарнизонов в районе действия разведгруппы, номерах и опознавательных знаках фашистских соединений… Добытые сведения отвозились Кондору.

Радист Васильков все чаще садился за рацию. И летели в штаб фронта донесения Кондора:

«После поражения фашистов в Сталинграде и в связи с громадными потерями на советско-германском фронте у солдат вермахта стал резко падать моральный дух…»

«Ухудшается настроение гитлеровских солдат тыловых частей: многие боятся направления на фронт. Тюрьма в Брянске забита дезертирами из вермахта…»

Когда радист Васильков выстукивал телеграфным ключом это донесение, Николай Барашков с друзьями-партизанами минировал шоссейные дороги, выходил на «железку», взрывал мосты. Степанов следил за железной дорогой на Гомель, а Бондаренко и Горчаков лежали в кустах на опушке леса и внимательно наблюдали за движением по шоссейной дороге Гомель — Брянск. Разведчики отметили еще 18 февраля, что в сторону Брянска начались крупные переброски пехоты и танков. А сегодня, 24 февраля, скоро будет светать, но войск на дороге, как и в предыдущие ночи, нет и нет. Только с рассветом вдали послышался шум автомобильных двигателей. Вскоре появились «бюссинги» с обтянутыми брезентом кузовами. Разведчики записывали опознавательные знаки на машинах и сколько прошло грузовиков. О перебросках вражеских войск сообщили Кондору и партизаны. А вечером в эфир полетело очередное донесение:

«С 18 февраля грузовиками по шоссейной дороге в направлении к Брянску противник перебрасывает живую силу и технику. До 20 февраля 1943 года перевозки осуществлялись круглосуточно. С 20 февраля по настоящее время — только в светлое время суток…»

Позднее в штабе фронта читали:

«По большаку из Жирятино в направлении Почепа с 28 февраля противник перебрасывает автотранспортом живую силу, артиллерию, саперное имущество, плавсредства… Колонны прикрываются авиацией…»

«Докладываю дислокацию выявленных войск противника…»

«Сегодня в Почеп прибыло три эшелона с остатками разбитых в боях частей гитлеровцев…»

«Из Брянска к фронту перебрасывается танковая часть…»

Кондор докладывал о вражеских гарнизонах, перебросках войск через брянский узел, о результатах бомбежки советской авиацией объектов противника, об оборонительных сооружениях гитлеровцев в районе Брянска…

— Товарищ полковник! Разрешите доложить только что полученные сведения по району Брянска, — обратился майор к начальнику отдела штаба фронта. В руках у него была папка с документами.

Полковник перевел взгляд с раскинутой на столе карты на вошедшего офицера.

— Я вас слушаю, товарищ майор… Кстати, вы сообщили Кондору нашу оценку его донесений о перебросках войск противника?

— Так точно, товарищ полковник! Кондору сообщено, что его донесения по этому вопросу были ценными. Пожелали всему личному составу группы дальнейших успехов в работе.

— Хорошо… Так с чем же вы пришли?

— С моей точки зрения, определенный интерес представляет информация о разведывательной школе гитлеровцев в Орджоникидзеграде.

— Что именно?

— Наши разведчики выявили разведшколу абвера в Орджоникидзеграде. Им удалось узнать некоторые данные об этом шпионском гнезде. В частности известно, что кандидатов для школы подбирают среди бывших уголовников, добровольцев из кулаков и прочих недобитков.

— Собирают наших классовых врагов?.. И сколько же они учат этих подонков?

— Две недели.

— Значит, не многому учат. Видимо, время не ждет… Торопятся фашисты, чуя неладное.

— Да. Желающих учиться шпионажу и быть посланными в советский тыл со шпионскими заданиями мало… Меньше, чем думали найти фашисты. Школа сейчас работает не с полной нагрузкой… В прифронтовую полосу шпионов забрасывают, как и в предыдущие месяцы, преимущественно под видом военнослужащих. У «красноармейцев» волосы на голове стригут под машинку.

«Командиры» — преимущественно «младший комсостав» — подстрижены под польку или полубокс.

— Особенности экипировки?

— Экипировка обычная. Как правило, новая. Комсоставу выдают из трофеев ремень с портупеей, полевую сумку, компас, пистолет, противогаз, советские топокарты. В отдельных случаях противогазные коробки используются для маскировки в них взрывчатки.

— Забрасывают, конечно, самолетами?

— Так точно. Заслуживает внимания донесение и о том, что фашистские инструкции настойчиво рекомендуют шпионам, заброшенным в прифронтовую полосу, умышленно ранить самим себя, чтобы потом попасть в советский госпиталь, а из него в войсковую часть, в штаб, в тыловое учреждение.

— Есть ли у наших товарищей из группы Кондора возможности для сближения с кем-либо из офицеров или служащих школы?

— Полагаю, что такая возможность имеется.

— Продумайте, товарищ майор, как нам разумно воспользоваться ею. Надо срочно запросить Кондора, что он думает по этому поводу. Пусть представит свои соображения о путях внедрения в школу нашего разведчика.

— Слушаюсь. Такие указания мы подготовим… Разрешите доложить еще одно донесение.

Майор достал из папки несколько листков бумаги и передал их полковнику. Тот внимательно стал читать написанное карандашом донесение командира группы.

— В практике внедрения своей агентуры в советские партизанские отряды фашисты ничего нового пока не предлагают, — произнес полковник, продолжая чтение доклада. — Что же еще интересного?.. Так, так… Послушайте-ка, майор: «Партизаны, как утверждают фашисты, обязательно одеты в поношенную одежду, обычно не бриты и не стрижены. От них пахнет дымом костра…» Или вот еще одно «открытие»: «Партизан можно узнать по обуви — все они обычно носят сапоги с кирзовыми голенищами со швом посредине». — Полковник улыбнулся и сказал: — Не мудра наука!.. Кстати, товарищ майор, вы ранее докладывали, что в Орджоникидзеграде, на Почтовой улице, находится управление СД. И как будто бы у Кондора имеются некоторые возможности сближения с начальником одного отделения этого управления.

— Да, Кондор доносил. Но его информация по этому вопросу пока носит очень общий характер. Требуются некоторые уточнения.

— Подумайте, нельзя ли нам устроить в СД своего человека. Запросите Кондора, каково его мнение на этот счет. И потребуйте, чтобы его брянские форпосты усилили свою работу по выявлению немецких частей, перебрасываемых гитлеровским командованием с Запада и с других участков фронта в направлении Орла.

В конце марта глинистое, почти непроходимое месиво закрыло карателям все подъездные пути к деревне Мокрое, и крестьяне почувствовали себя спокойнее.

Разведчикам приходилось пешком, в грязи по колено, ходить для сбора сведений.

Недели пролетали одна за другой. Солнце с утра стало светить заметно приветливее, золотило рыжие прогалины, согнало снег с пригорков. До этого жителей деревни преследовал вечный страх перед врагом. Мрачной тенью висела над деревней зловещая угроза расправы. Но вот пришла весна, и крестьяне, особенно девушки, на какое-то время забыли о смертельной опасности и даже вспомнили любимые довоенные песни.

В середине апреля сбросили с себя снежный покров землянки, обнажив стены, сложенные наполовину из обгорелых бревен прежних изб.

Но вот до деревни Мокрое докатились тревожные слухи — гитлеровцы собираются начать крупные карательные операции в Жирятинском районе. В предчувствии беды люди стали неразговорчивыми, мрачными. Разведчики вынуждены были вернуться на основную базу Кондора.

Над деревней Мокрое появился немецкий разведывательный самолет. На следующий день утром по дороге к деревне шла колонна карателей. Значит, будут погромы, польется кровь…

Утром Горчаков проснулся рано.

После завтрака он и комиссар партизанского отряда Николай Карпович Борисюк отправились в разведку в район деревни Каменец. Ситников, отправляя их на задание, предупредил о сложности обстановки: в деревнях стояли гарнизоны карательных войск, ягдкоманды то и дело устраивали облавы, действовали лжепартизаны, засланные в леса гестаповцами… На краю лагеря им встретился Барашков.

— Поздравляю тебя, Витя!

— С чем?

— А ты что, забыл? Сегодня же третье июня. Дата вылета из Москвы. Годовщина нашего пребывания в тылу. Триста шестьдесят пять дней в тылу врага — это, брат, не шутка!

— Вот, черт, совсем забыл! Спасибо, Коля! И тебя поздравляю…

«Неповторимый, необыкновенный, незабываемый год жизни! — подумал Горчаков. — Каким-то будет следующий год?» Он догнал Николая Карповича и с гордостью сказал:

— Целый год я уже здесь, во вражеском тылу.

— Да, стаж немалый, — улыбнулся комиссар. — Поздравляю.

Через некоторое время вдали показалась разрушенная оккупантами узкоколейка. До войны по этой ветке, проложенной через густо заросшее мелколесьем болото, «кукушка» возила пиломатериалы из глубин леса на деревообделочный завод в Клетне. Сейчас насыпь поросла бурьяном, скрывшим ржавые рельсы и трухлявые деревянные шпалы. В начале второй декады мая фашисты, войдя в лес, превратили насыпь в оборонительный рубеж. Около нее появились окопы, дзоты, ходы сообщения. Убрались гитлеровцы отсюда несколько дней назад, но об их недавнем присутствии здесь говорили пустые консервные банки, битые бутылки, обрывки газет, конверты, клочки писем, стреляные гильзы, окровавленные бинты, смятые сигаретные пачки…

Стоял чудесный день перволетья.

Разведчики шли вдоль насыпи, часто останавливаясь, вспоминая, когда и при каких обстоятельствах им приходилось переходить эту узкоколейку под огнем карателей в зимнюю и весеннюю блокаду. По пути они собирали и совали в карманы клочки немецких почтовых открыток, конвертов и солдатских писем, чтобы по указанным на них номерам «фельдпостен» — полевых почт — можно было установить, какие вражеские части охотились в этих местах за партизанами.

Вбежав по крутому склону на насыпь, Овидий глянул влево, затем — вправо и быстро сошел вниз.

— Метров на триста-четыреста в обе стороны все просматривается. На насыпи появляться опасно, — негромко сказал Горчаков комиссару, настороженно всматриваясь в непроглядные болотные заросли, подступавшие вплотную к насыпи. И тут же подумал: «Если гитлеровцы и увидели меня, то вполне могли принять за своего». Овидий с весны ходил в форме эсэсовского офицера.

Шли молча. «А если напоремся на засаду? — появилась у Горчакова беспокойная мысль. — Где укрыться?.. До большого леса далеко. Справа — болото. Слева — тоже… Туговато придется…»

Разведчики прошли с полкилометра.

— Денек-то какой, прелесть! — закуривая трубку, нарушил молчание Николай Карпович.

— Полежать бы сейчас на травке… — сказал Овидий и пнул валявшуюся немецкую снарядную гильзу. Она отлетела, выплескивая дождевую воду, и звякнула, ударившись о камень.

— Тише! — в сердцах произнес комиссар.

Горчаков кинул быстрый взгляд по сторонам, и ему показалось, что все вокруг странно изменилось. Солнце померкло, подернулось мглистой дымкой. Белые облака скользили по небу. Овидий взглянул на старшего товарища. И тот насторожился — спрятал трубку, снова снял с плеча автомат и отвел предохранитель.

Пошли медленнее. Автоматы были в руках. Впереди мелькнуло что-то белое. Подошли — кусок газеты.

— Давай передохнем, — смахивая со лба пот, предложил Овидий. До Каменца осталось меньше километра.

Поискали чистой воды. Утолив жажду, Овидий лег на зеленую душистую траву, автомат положил рядом. Недалеко за кустом, выбрав сухое место, устроился комиссар.

— Хендэ xоx! — неожиданно прогремел чей-то свирепый голос над головой Горчакова. Разведчик в изумлении поднял глаза и увидел высоченного верзилу в немецкой форме. Черный зрачок дула смотрел на Овидия. Немигающие глаза фашиста были неподвижны.

Сбоку, за кустом, где был Борисюк, раздался шорох, хруст сухих веток, на какую-то долю секунды фашист, стоявший перед разведчиком, перенес свой взгляд на куст. Горчаков тут же подхватил свой «шмайсер» и нажал спусковой крючок. Раздалась оглушительная очередь. Фашист свалился в траву. Только сейчас Овидий увидел на поляне людей в сине-зеленых мундирах. Уже на бегу он расслышал команды на немецком языке.

Загремели выстрелы. Каратели бросились за ними в погоню…

Вырвавшись из болота, Николай Карпович вернулся в лагерь и рассказал разведчикам о засаде карателей. А Горчаков до конца дня на базу так и не вернулся. Кондор доложил в штаб фронта, что Горчаков, судя по всему, погиб.

Ни Кондор, ни другие разведчики его группы тогда не знали, что Овидий, спасаясь от карателей, убежал на заболоченный участок леса. По пути он чуть не попал под огонь автомата фашистского офицера. Упал. Затаился. Думал, как проскочить мимо карателей. Ближе к болоту — заросли кустарника. Там спасение. Дав очередь по карателям, срезал того, который был совсем рядом, и, пригнувшись к земле, побежал к болоту. Вражеские пули срезали перед ним несколько веток. Стреляли сбоку. Овидий сделал прыжок в кустарник и провалился в глубокую, залитую мутной водой яму, уйдя в нее по грудь. Схватился за ветки. Пригнул их, прикрывая себя. Еще глубже погрузился в воду. И замер. Сердце готово было вырваться. Рядом резанула воздух автоматная очередь. Пули просвистели над самой головой, засыпая его срубленными ветками. Стреляли рядом. Горчаков понял, что фашисты решили зажать его в огненные клещи. Он вобрал в легкие воздуху и окунулся в воду с головой. Зеленая болотная жижа сомкнулась над ним. Почти тотчас же он вынырнул. В следующее мгновение он услышал немецкие голоса. Потом голос полицая:

— Сюда! Он должен быть где-то здесь!

— Вот следы! — в нескольких метрах — другой голос.

— За мной! Живьем брать! — снова немецкие голоса.

Ругаясь, несколько полицаев пробрели мимо. Через кусты Овидий увидел фашистского офицера с забинтованной рукой. За ним шли несколько карателей.

— Сюда! Вот его след! — раздалось уже позади.

«Они нашли след комиссара! — понял разведчик. — Но где же он? Успел ли скрыться?..»

Еще минут десять гитлеровцы безуспешно рыскали по болоту в поисках разведчиков. Горчакову эти минуты показались вечностью. Но вот стрельба и голоса врагов стали отдаляться… Вскоре вокруг все как-то неожиданно стихло. Робко пискнула болотная пичужка. Но Горчаков не верил зловещему молчанию.

Вдруг в верхнем, просветленном солнцем слое болотной воды он ясно разглядел какие-то розовые струйки. И в это время почувствовал боль в правом бедре. При виде крови его бросило в жар. Обожгла догадка. «Это моя кровь?.. Я ранен. Надо выбраться из болота на берег! Но там может быть засада… А чего ждать? Пистолет со мной. Это хорошо…»

Овидий попытался выползти из ямы. «Когда же меня ранило?.. Вероятно, когда прыгнул в кусты… Нужно выбраться… Во что бы то ни стало выбраться… Выбраться…» Чтобы не закричать от боли, он стиснул зубы и, цепляясь за кустарники, выкарабкался на сухое место. Взглянул на свою ногу и остолбенел. В глазах помутилось…

Пуля пробила ему правое бедро.

Когда к разведчику постепенно стало возвращаться сознание, возвращалась и боль. Но он понял, что надо хоть как-нибудь перевязать рану. Достал из кармана мундира красноармейский индивидуальный пакет. Кое-как перевязал раненое бедро. Затем наложил крепкий жгут из поясного ремня.

«Надо искать своих. Если каратели ушли, здесь кто-нибудь может появиться из наших. Друзья не оставят. Это точно. Они будут искать нас с комиссаром…»

Ценою невероятных усилий Овидий поднялся с земли. Постоял с минуту на левой ноге, потом попробовал встать на правую. От резкой боли сразу же упал и снова потерял сознание. Придя в себя, осмотрелся. В метре лежал автомат. Потянулся за ним. Перевалился на левый бок. Достал его. Пополз на возвышение. Когда выбрался наконец на поляну, то настолько обессилел, что снова потерял сознание.

Очнувшись, оглядел себя. Под лучами полуденного солнца одежда начала высыхать. Влажным оставалась только брючина: это просачивалась сквозь бинт кровь.

Кружилась голова. Временами он терял ощущение реальности. Боль стремительно росла и разливалась по всему телу. Сжав зубы, затянул покрепче жгут и снова пополз. «Если партизаны слышали стрельбу, то, возможно, догадаются, где я. Не бросят. Выручат, — старался успокоить он себя. — А если считают меня убитым? Нет, все равно Коля Барашков должен искать. Он найдет. Обязательно найдет…»

Горчаков пополз, кругом стояла таинственная, жуткая тишина. Откуда-то издалека донеслось несколько выстрелов, и опять все стихло. Солнце садилось. В наступающих сумерках лес слился в одну серую массу. Все тело сковал леденящий холод. Окоченевшие руки плохо повиновались. Горела лишь раненая нога. Тогда Овидий забрался в гущу ивняка, взял автомат и затаился. Потом вытащил пистолет из забитой жидкой грязью кобуры, вытер его о мундир. Никогда не думал он, что так трудно нажать на спуск? Дать сигнал? Но кто подумает, что это он стреляет? А что, если придут фашисты?.. Тогда дуло к виску… Нет! Еще не все потеряно… Его обязательно найдут! Он еще повоюет.

По лесной колее вдоль болота бесшумно шли два человека. За плечами винтовки. У одного алела ленточка на фуражке. Заметив их, раненый обрадовался.

— Ребята! — прохрипел он, мобилизовав остаток своих сил. Незнакомцев сразу же как ветром сдуло. Вскоре раненый услышал негромко, но властно произнесенные слова:

— Брось автомат!

Горчаков перевалился со спины на бок, запрокинул, сколько мог, голову и увидел молодого парня с винтовкой, нацеленной на него.

— Ты кто? — тихо спросил парень. Глаза его подозрительно скользнули по эсэсовскому мундиру. Второй парень тем временем быстро и ловко обезоружил раненого.

— Я свой, ребята…

— Придется в лагерь тащить, — сказал со вздохом парень с алой лентой. — Там разберутся.

Раненый ничего не ответил. Он снова впал в забытье.

Овидия уложили на самодельный стол. В руках партизанского доктора защелкали ножницы, разрезая мокрые бинты.

Вскоре на бедре забелела повязка из чистого бинта. Затем к ноге парашютными стропами примотали что-то вроде самодельных шин.

Горчаков почувствовал прикосновение ко лбу чьей-то руки.

— Ничего! Потерпи! Все будет хорошо… Боль пройдет…

Разведчик снова, уже в который раз, впал в полузабытье. Вывел его из этого состояния радостный голос. Словно издалека до него донеслись слова:

— Лежи, лежи. Не шевелись! Перевязку уже сделали. Будет легче… Мы думали, что ты погиб в болоте… И Николай Карпович спасся…

Овидий увидел добрый взгляд своего верного друга Коли Барашкова.

Вскоре раненого посадили верхом на буланую крестьянскую лошадь. Кто-то из партизан взял коня под уздцы и повел по лесной тропе. Николай Барашков шел рядом и придерживал друга в седле. Разведчики направились в расположение своей группы.

В буйно заросшем овраге, где был лагерь разведгруппы, Барашков снял Горчакова с лошади и уложил на траву. Васильков протянул раненому другу самокрутку. Но тот отвернулся и недовольно поморщился. В это время появился врач и распорядился, чтобы раненого оставили в покое.

Вечерело. Где-то вблизи беззаботно, равномерно и долго куковала кукушка, суля кому-то долгую жизнь. Замер шелест июньской листвы. Раненый разведчик лежал на спине. Над ним шумели, покачивая вершинами, высокие медноствольные сосны, заслонившие небо. Вид этих деревьев, необыкновенная музыка предзакатного часа действовали на него успокаивающе. Боль, казалось, постепенно отступала.

Вдруг блаженную тишину разорвал яростный треск автоматов, разрывы артиллерийских снарядов и мин. Партизаны и разведчики вскочили на ноги.

— Каратели! — задыхаясь от волнения, громко прокричал прибежавший дозорный.

— К бою! Раненого эвакуировать! — раздался голос командира.

Несмотря на внезапное нападение врага, партизаны и разведчики сумели организовать оборону и вырваться из устроенной карателями западни.

Отстреливаясь, они стали уходить в глубь Клетнянского леса. Барашков успел оседлать коня и с помощью друзей усадить на него Овидия…

Когда стихла перестрелка и бойцы оторвались от карателей, Барашков подошел к раненому другу.

— Ну как, Витя? Терпимо?

— Ничего, — ответил Овидий, зажмуривая от боли глаза, точно в них бил ослепительный свет.

— Командир приказал отправить тебя на Большую землю.

Барашков, разумеется, не сказал, что воздушная связь с Большой землей из-за блокады прервана и неизвестно, когда наладится.

Когда партизаны разбили новый лагерь, врач снял повязку и начал обрабатывать рану разведчика. Неподалеку снова раздавались выстрелы. Рука доктора со скальпелем вздрагивала.

— Кончай, доктор! Закрывай лазарет! — подбежал к врачу Барашков. — Снимаемся.

Все же врач успел обработать рану, и только тогда Овидия усадили на лошадь.

Горчаков лежал под сосной. Дремал.

— Кажется, проснулся, — услышал он мальчишеский голос. Понял: говорят о нем. — Чем кормить будем?

— Эй, ребята. Подойдите! — шепотом позвал их Овидий.

— Проснулся! Гитлеровцы, гады, прилипли, как репей. Командир оставил нас охранять тебя.

Над Овидием склонились два вихрастых паренька.

— А где командир?

— Партизаны пошли на прорыв. И Ситников там же. А тебя спрятали тут… Да ты не волнуйся, мы будем охранять тебя. Мы здешние. У нас автоматы. И тебе вот командир оставил, — они сунули ему немецкий автомат.

— Вот что, ребята, постарайтесь…

— Да ты не беспокойся. Командир пришлет своих бойцов за тобой…

— Где мы находимся?

— Недалеко от Мамаевки.

— Фашисты где?

— Стрельба вчера доносилась от реки Ипуть. Тут гитлеровцев уже нет. Сегодня спокойно.

«Неужели я снова терял сознание? Куда же отступили наши? Может, через Ипуть в Белоруссию? А как же я?..»

Комбриг сдержал слово, данное Кондору: отправить раненого разведчика через линию фронта.

В ночь с 13 на 14 июня над Клетнянским лесом появились два самолета У-2 и на мамаевском поле вспыхнули сигнальные костры партизанской бригады. Вскоре послышались винтовочные и пулеметные выстрелы, разрывы мин. Завязался бой партизанских подразделений с карателями, ринувшимися к посадочной площадке.

Юные клетнянцы вместе с партизанами доставили Овидия к самолету.

Санитары взялись за ручки носилок, на которых лежал в полузабытьи разведчик. Понесли его к самолету. Ветер ударил в лицо. Ему пожимали руки друзья. Кто-то поцеловал.

«Неужели я улетаю на Большую землю?..» Затрясло. Самолет побежал по полю. И вдруг его точно понесло к облакам…

Взяв курс на северо-восток, самолет У-2 благополучно проскользнул между огромной Сещинской авиабазой гитлеровцев и Брянском, миновал линию фронта и приземлился на прифронтовом аэродроме.

Ситников, принимавший участие в боях с карателями, не знал о состоянии Горчакова. Обеспокоенный за судьбу подчиненного, он радировал в штаб фронта:

«10 июня в районе деревни Мамаевка укрыт раненый десантник Горчаков. Его сопровождают два местных партизана. Все другие бойцы вышли на прорыв блокадного кольца.

По некоторым данным, Горчаков отправлен самолетом на Большую землю. Прошу подтвердить правильность этих сведений и сообщить о его здоровье…»

Позднее, в представлении Горчакова к награждению медалью «Партизан Отечественной войны» будет отмечено, что он «проявил себя как хладнокровный, смелый и отважный партизан-разведчик. Принимал участие в разгроме гарнизона и штаба соединения… в деревне Никоновичи Могилевской области, в нескольких диверсионных операциях на шоссейных и грунтовых дорогах… Вторично был ранен во время разведки населенного пункта Каменец Клетнянского района в июне 1943 года.

За образцовое выполнение боевых заданий по борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в тылу врага и проявленные при этом смелость, мужество и отвагу достоин правительственной награды — медали „Партизан Отечественной войны…“».

### Глава четвертая

— Товарищ полковник, радиосвязь с находящимся в районе Житковичей разведчиком Сибилем установить до сих пор не удается, — доложил вошедший в кабинет начальника отдела штаба Белорусского фронта офицер с покрасневшими от недосыпания глазами. — Молчит его рация.

— В чем же вы, товарищ Леонтьев, полагаете причина его молчания?

— Вероятнее всего, подвела радиостанция, — ответил подполковник Леонтьев. — В последнем донесении Владимир Сибиль сообщал, что батареи быстро садятся, достать другие пока не смог.

— Жаль, очень жаль. Надо принять неотложные меры к оказанию помощи.

Полковник сделал небольшую паузу, предложил Леонтьеву закурить, сам взял папиросу и распорядился:

— Срочно подготовьте опытного связника и отправьте с ним батареи. Подчеркиваю, связник должен быть весьма опытным. Подумайте, в частности, нельзя ли поручить это задание Горчакову, недавно вернувшемуся к нам из госпиталя. Он, видимо, подошел был, но…

— Вас, товарищ полковник, смущает его здоровье?

— Да. — И после небольшой паузы полковник спросил: — Как он характеризовался по предыдущей работе во вражеском тылу?

— Человек своеобразный. Мнения о нем противоречивые. Одни отмечают у него хорошую сообразительность, находчивость, смелость. На других он произвел впечатление человека неосторожного. Бывает вспыльчив, раздражителен.

Полковник внимательно выслушал офицера и спросил:

— Как вы намерены использовать его?

— Планируем вновь направить в тыл противника.

— Согласен. Верю: из него получится хороший фронтовой разведчик. Документация на него подготовлена?

— Разработан проект задания, составлена легенда. Имеются необходимые личные документы, он может работать в тылу. Паспортная фамилия — Астангов…

Начальник отдела позвонил по телефону и попросил показать ему личное дело Астангова и еще нескольких разведчиков, фамилии которых он назвал. Положив телефонную трубку на аппарат, полковник спросил:

— А каково ваше мнение об Астангове?

Пока офицер штаба докладывал, сотрудник канцелярии принес личные дела. Полковник сначала взял дело, на обложке которого было аккуратно написано чернилами: «Астангов Александр Васильевич». И в скобках: «Спартак». Просмотрел подшитые документы, обращая особое внимание на отчеты Горчакова о работе во вражеском тылу, характеристики и выписки из радиограмм.

— В целом «Спартак» характеризуется положительно, — неторопливо сказал полковник, откладывая в сторону личное дело. — Отмечается в числе лиц, отличившихся при выполнении боевых заданий. Объявлено несколько благодарностей. Последний командир, Кондор, представил его к правительственной награде. После некоторого раздумья полковник добавил:

— На критические замечания по адресу Астангова, высказанные его товарищами, обратите самое серьезное внимание. Надо помочь молодому разведчику изжить недостатки. Отнеситесь к нему по-отцовски. Не забывайте, что, наверное, и мы с вами в его годы были излишне самоуверенными, временами резкими, неосмотрительными… Но зато у молодости есть инициатива, энергия, порыв, смелость.

Начальник отдела пролистал личные дела других товарищей, хотя их и хорошо знал, но все же решил еще раз более полно и точно оценить деловые качества подчиненных.

— А теперь давайте вернемся к нашей исходной теме, — обращаясь к Леонтьеву, сказал полковник. — Возможно, у вас есть другие кандидатуры?

— Есть, товарищ полковник.

Леонтьев назвал двух разведчиков, которых, по его мнению, можно было бы послать связными. После их обсуждения начальник отдела приказал:

— Доставку радиопитания поручите «Спартаку».

Заметив появившуюся на лице Леонтьева озабоченность, полковник спросил:

— У вас есть какие-то вопросы?

— Я планировал другое использование «Спартака». Мне казалось, что мы могли бы поручить ему… — и Леонтьев начал излагать полковнику свой замысел.

— Я придерживаюсь такого же мнения… Мы его оставим у Сибиля заместителем. Для нас очень важно, чтобы эта группа, находящаяся сейчас в нужном для нас районе, увеличила объем и повысила качество информации. Думаю, что «Спартак» поможет в этом. Если, разумеется, он уже поправился.

— «Спартак» считает себя практически здоровым, хотя рана не совсем закрылась, еще дает о себе знать.

— А медицина что говорит?

— Наши врачи не имеют возражений против его использования за линией фронта, но категорически запретили ему прыгать с парашютом.

— Не беда. На этот раз можем отказаться от десантирования. Готовьте его к переходу линии фронта вместе с группой Колоса.

— К пятому января инструктаж будет закончен.

— Вот и прекрасно. Район действий сохраните прежний — Житковичи, Петриков, Туров.

5 января 1944 года «Спартак» и сформированная штабом Белорусского фронта группа под командованием Ивана Андреевича Колоса прибыли на «студебеккере» в район железнодорожной станции Словечно в расположение 7-го кавалерийского корпуса, державшего оборону вдоль железной дороги Овруч — Мозырь. По обе стороны полотна тянулись густые леса.

Встретивший группу офицер и Колос ушли в штаб, чтобы уточнить план преодоления линии фронта. Войсковые разведчики, знавшие расположение гитлеровских войск за железной дорогой, предложили группе переходить линию фронта около деревни Кузьмичи. Здесь обнаружена брешь в боевых порядках немецко-фашистских войск, через которую в темную, безлунную ночь разведчики могут пройти незамеченными.

— Вам, товарищи, природа обеспечила на редкость благоприятные условия для перехода линии фронта, — сказал, широко улыбаясь, офицер части перед прощанием с разведчиками. — Сильный порывистый ветер, метель заглушит шум шагов. Ночь не выдаст врагу. Как говорится, в такую погоду хороший хозяин собаку во двор не выгонит. Фрицы сидят в блиндажах. Так что вам повезло.

— Облака и снег. Это хорошо. А до ночи ждать долго, — деловито заметил Колос, бывалый и смелый партизан. — Нам надо поторапливаться. Пожалуй, через часок двинем в путь. Тогда будет уже темно.

Час прошел в томительном ожидании. Когда стемнело, бойцы отправились в путь, на запад. Метель надежно скрывала их следы. «Спартак», согнувшийся под тяжестью вещевого мешка с двумя комплектами питания для радиостанции, боеприпасами, банками с консервами и другим партизанским имуществом, замыкал растянувшуюся цепочку: не хотел, чтобы другие видели, как он хромает. Цепочку возглавлял командир разведгруппы. Карта и компас ему не требовались. Этот район он хорошо знал с детских лет.

— Как ты думаешь, линию фронта мы уже перешли? — тихо спросил Овидий, подойдя к одному из разведчиков.

— Перешли. Скоро будет деревня Шишки, а она уже за линией фронта.

— Что ты говоришь! Удачно мы перемахнули, без единого выстрела.

— Ты знаешь, кто нас ведет? — И, не дождавшись ответа, разведчик продолжал: — Иван Колос! Обстановку в этом районе знает прекрасно. Говорят, что до войны был учителем в деревне Грабовец Белостокской области. В Красной Армии служил с первых месяцев войны. Участвовал в боях. В мае сорок второго года попал в окружение. Вырвался. Сумел добраться до родных мест. Жил где-то в этих краях, в Лельчицком районе, а осенью того же года сколотил партизанский отряд, командовал им.

— Когда он из тыла вышел?

— Как будто бы зимой сорок третьего.

— Значит, в тылу был больше года?

Еще была глухая ночь, когда разведчики вошли в деревню Шишки и укрылись в крайней хате. Люди получили возможность отдохнуть. Не присел только командир. Он сразу же отправился искать лошадей.

Местные жители выделили две подводы. Бойцы погрузили на дровни свой багаж, уселись на них и направились в сторону деревни Глазки. Там удалось без особых хлопот сменить лошадей.

Иван Андреевич со своей группой направился в деревню Дубрава, а Овидий — под Житковичи.

Седьмого января штаб Белорусского фронта получил от Колоса радиограмму:

«…Группу через линию фронта провел благополучно. Настроение бойцов хорошее…»

Январь в этом году был в Полесье капризным: то идет мокрый снег, то хлещет холодный дождь.

Второй день «Спартак» пробирается по межозерным дефиле, болотным кочкам и перелескам, избегая населенных пунктов и больших дорог. Одежду посушить негде: костер не разведешь. Чернела незамерзшая вода речек. Болота, границ которым, казалось, не было, укрылись под влажным снегом, словно подстерегая неосмотрительного путника. Разведчик упорно пробирался в район, где, по данным штаба фронта, должен был обосноваться Владимир Сибиль.

Горчаков шел по ночам. Отдыхал днем в лесных чащобах, окруженных непролазными болотами. Каждый новый день ему казался похожим на вчерашний. Такой же серый и неприветливый. Он и не знал, что в эти часы примерно в ста километрах к востоку советские войска начали решительные наступательные действия с целью разгрома мозырской группировки противника. Он не знал, что в штабе фронта дежурные радисты уже ищут позывные рации Сибиля, которую должны оживить батареи, пока находящиеся в вещевом мешке «Спартака».

Овидий, прихрамывая, опираясь ка палку, неторопливо шел лесной едва приметной дорогой. Гражданское полупальто, шапка-ушанка, изрядно поношенные сапоги и мешок за плечами делали разведчика похожим на обычного местного жителя, отправившегося в путь по своим личным делам. Днем и ночью один, без надежных друзей рядом. Непривычно. Никто не даст никакого совета… Один в лесу, таившем сотни неожиданностей. Как это не похоже на первое задание! Тогда все было не так. И линию фронта он преодолевал не пешком, а перелетал на самолете. И друзья были постоянно рядом…

Поздним вечером забрался в глубь глухого соснового бора в поисках места, где можно будет расположиться для короткого отдыха. Впереди неожиданно показался небольшой овраг.

— Огонек? — прошептал удивленный разведчик, заметив вдали языки костра. «Кто там, враги или друзья?..»

Разведчик укрылся за кустом и стал наблюдать. В овраге потрескивал небольшой костер. Сложив ноги калачом и засунув кисти рук в рукава, у костра сидел, пригорюнившись, мужичок. Овидий потянул воздух, принюхался. «Ишь ты, самогон гонит!» Осторожно шагая и держа перед собой автомат, пошел к костру.

Разведчик столь неожиданно нагрянул, что самогонщик, щупленький мужичок, в полушубке и шапке-ушанке с отогнутым вперед козырьком, чуть не лишился языка от страха.

— Ого, — почтительно произнес Овидий, окидывая взглядом самогонный аппарат. — Ну, плесни-ка для согрева души…

— Какой район? — спросил разведчик.

— Район? Известно какой, Житковичский.

— Ты, дед, меня не бойся, — попытался Овидий успокоить старика. — Я не враг. — Поднял кружку. — За твое здоровье. — Один глоток отхлебнул. Обожгло рот.

— Сильная, дедуся, — вернул кружку. Улыбнулся, стараясь расположить к себе старика. Спросил:

— Не подскажешь, как лучше дойти до Петрикова?

Старик подкинул пару чурок в костер, внимательно посмотрел на вооруженного человека и сказал:

— Одна дорога. По ней и иди. А потом в деревнях спросишь.

— Партизаны-то в лесах есть?

Дед замялся, почесал давно небритую щеку. Глаза его явно избегали встречи со взглядом неожиданного гостя.

— Партизаны в здешних лесах есть?.. Чего молчишь? — вежливо переспросил Овидий.

— Бают хрицы, что этой зимой кончать партизанов будут. Это правда? — щупал незнакомца глазами старик. — Слыхать, есть такой приказ у них…

Неизвестно почему, но у «Спартака» появилось доверие к старику.

— Зачем же ты, дед, в лес ушел самогон гнать?

— Как, зачем? Если хрицы узнают, что я самогон гоню, они выдуют его одним махом, — расхрабрился старик.

— А партизаны заходят?

— Иной раз вваливаются в деревню мужики с красными ленточками. За партизанов, значит, себя выдают…

Бывают такие. А потом оказываются, никакие они не партизаны, как есть настоящие полицаи. Вылавливают партизанов. Вот, такие, значит, у нас дела бывают. Но в одиночку по лесам не ходят. А ты чей будешь? Не боишься?

— Вот что, дед, о встрече со мной помалкивай! — предупредил «Спартак». — Ты меня не видел, я тебя тоже. Понял?

— Не учи, молод еще, — покрикивал мужичок, начиная, видно, понимать, что перетрусил зря.

— Я не учу. Я приказываю!

— Ну, коли приказываешь, — улыбаясь, прошамкал мужичок и развел руками, выражая тем самым безоговорочное повиновение.

— Дедушка! Скажи, пожалуйста, фашисты тут в деревнях есть? — еще мягче спросил Овидий. — Я партизан ищу. С немцами встречаться не желательно пока.

— У нас нету. А неделю тому назад были. Требовали, чтобы мы о партизанах доносили. Предупредили, кто партизанам помогать будет, всех повесят.

— Запугали вас фашисты?

— Так уж и запугали, — обиделся мужичок.

— Смелый ты, дедушка! А самогон-то для кого готовишь?

— Жить-то надо.

— Да-а-а… Так как же мы партизан-то разыщем?

— Ищи ветра в поле.

— Ты-то почему в партизаны не записался?

— В моем возрасте? Кому я нужен?

— А думал уйти?

— Странный ты, человек, паночек. Вот недавно в одной тут деревне появились двое бородачей. Сказали, что они — партизаны. Приглашают к себе в отряд мужиков. Ну, Ефим косой и согласился. Так вот, на другой день утром нашли Ефимку вздернутого. А на дощечке, что повесили на грудь, написали, что он лесной бандит… Вот так-то… В наше время не торопись соглашаться…

В лесу ухал филин.

Всю ночь шел «Спартак». До рассвета ему надо преодолеть около двадцати километров пути.

Ночь светлая, лунная. Лесные зимние тропы, припорошенные снегом речушки и озера, еле замерзшие болота. Вещевой мешок кажется свинцовым. Лямки больно врезаются в плечи. А конца пути нет. Все тело начинает ломить, глаза слипаются, раненая нога противно ноет, а времени для отдыха нет. Проглядывающее через макушки деревьев небо становится чуть-чуть светлее.

Устроил привал. Потом решил рискнуть: вышел на дорогу, ведущую в сторону Житковичей. Остановил проезжавшую попутную подводу и, без спроса устроившись на санях, покатил дальше. Оружие и поклажу спрятал в сене. Хозяином воза оказался молодой паренек, он был неразговорчив. Видно, перепугался, встретив вынырнувшего из леса вооруженного незнакомца.

Неожиданно впереди послышался шум машины. До леса, как на грех, было уже далековато. Свернув, подвода освободила дорогу. Каким-то кошмаром и грозным видением пронесся в предутренней дымке немецкий грузовик. В его открытом кузове плотными рядами сидели фашисты, зажав коленями маузеровские винтовки. Овидий хорошо знал, что по приказу Гитлера вермахт отвечает лишь за «орднунг» (порядок) в оперативном армейском тылу, а глубокий тыл, куда входила и Белоруссия, и глубинный ее район — Полесье, находится в ведении гиммлеровского черного корпуса СС. Командует СС и всеми немецкими частями, которые выделяются вермахтом для борьбы с партизанами и парашютистами в Белоруссии, обергруппенфюрер СС.

Горчаков проводил глазами эсэсовский «бюссинг». Покосился на возницу. Тот заметно струхнул.

Мимо промчался еще один грузовик с эсэсовцами. Овидий взглянул вперед: навстречу двигалась большая колонна автомашин. Теперь бежать нельзя. Будь, что будет. Надо, не привлекая внимания, лежать в санях. Правой рукой он нащупал свой ППШ, спрятанный в сене. Снова взглянул на ездового. У того застыло лицо.

— Не робей, парень! Бог не выдаст, свинья не съест, — подмигнул ему Овидий.

В колонне все грузовики имели вермахтовские номера.

«Что это значит? — лихорадочно соображал „Спартак“. — Переброска войск?.. Куда и зачем?»

«Спартак» привычно сосчитал количество грузовиков в колонне, промчавшейся мимо повозки в облаке выхлопных газов.

Смолк свирепый гул дизелей. Снова стало слышно топот копыт, скрип повозки. Как ни в чем не бывало помахивала хвостом буланая лошадка.

Мимо пронесся армейский легковой «фольксваген». «Штабная машина, — отметил Овидий. — Номер вермахтовский. Надо запомнить: в машине два офицера. Один в чине полковника».

…Впереди показались крыши деревни. Пассажир наспех распрощался с пареньком и юркнул по тропе в перелесок. Через полчаса, обойдя деревню, он вышел к опушке другого перелеска и скрылся в нем.

10 января Овидий достиг заданного пункта. Оказывается, в конце декабря 1943 года фашистское командование начало проводить перерегистрацию личных документов местного населения и сверку жителей всех населенных пунктов Житковичского района. В этих условиях рассчитывать на возможность устроиться в каком бы то ни было поселке, а тем более в городе, было бесполезно. Так что пришлось ему жить в лесу.

В условленное время «Спартак» отправился на место встречи с радистом под Житковичами, но тот не пришел.

«Почему его нет?» — ломал голову Овидий. Сходив еще несколько раз на явку, но так и не встретившись с радистом, решил искать партизанский отряд из состава Полесского партизанского соединения, с которым поддерживал контакт радист. С помощью местных жителей, встретившихся в лесу, он разыскал партизанский отряд.

— Я вас, товарищ Астангов, должен огорчить, — сказал командир отряда.

— Что-нибудь случилось непоправимое? — не дав ему договорить, с тревогой спросил разведчик.

— Как вам сказать, Александр Васильевич… Произошел досадный случай. Двадцать седьмого декабря ваш товарищ был ранен. Вы разминулись с ним. Из отряда он Вывезен и, быть может, уже находится в госпитале на большой земле.

— Вот как? Ну и дела… — вздохнул «Спартак». Он уже имел немало сведений о противнике в районе Петрикова. Но как передать их на Большую землю? Что делать? Возвращаться в штаб фронта или искать группу Ивана Колоса?

Выход из положения нашелся совершенно неожиданно! под Житковичами встретился разведчик Геннадий Коржов, переходивший вместе с ним линию фронта. Он шел на выполнение своего задания. Смуглое лицо обветрилось. На нижней губе кровоточили трещинки.

Много неожиданностей бывает в тылу противника!

Больше, конечно, неприятных. На этот раз — счастливейшая! У «Спартака» появилась возможность по рации товарища связаться с командованием. Теперь сведения о противнике не пропадут даром.

Геннадий Коржов, крепкий шатен с приветливым взглядом карих глаз, был лет на десять старше Овидия. Воевать он начал в июле 1941 года. До этого был учителем в школе. Разведчики быстро подружились. А через некоторое время Геннадий получил указания:

«…Зачислите „Спартака“ в состав возглавляемой Вами группы. Активно используйте его для разведки войск противника…»

Горчаков, или Астангов, включился в работу. Местные патриоты помогали ему в сборе сведений о вражеских гарнизонах.

11 января 1944 года качалось наступление на мозырьском направлении. Совершая глубокие обходные маневры, советские войска наносили сокрушающие удары по противнику. Действия наземных войск поддерживала авиация.

В штабе фронта внимательно читали донесения, полученные в те дни от Коржова:

«…В результате налета нашей авиации на железнодорожную станцию Житковичи уничтожены два вражеских эшелона с боеприпасами и продовольственный склад…»

«…Движение поездов через железнодорожную станцию Житковичи прервано…»

«…Докладываю сводку движения эшелонов противника по железной дороге Пинск — Калинковичи…»

Ранним утром каратели из бригады СС Дирлевангера начали прочесывать лес, в котором была база партизанского отряда и разведгруппы Коржова.

Коржов и Астангов заняли место в обороне рядом. «Спартак» прильнул плотнее к невысокому снежному покрову. Вдруг разведчику показалось, что вдали зашевелился сугроб. Присмотрелся повнимательнее и увидел еще несколько движущихся «сугробов». Фашисты! О, да их много… Каратели, одетые в белые маскхалаты, как бы наплывали, маскируясь под снег. Щелкнули затворы, молчаливая партизанская цепь приготовилась к бою.

— Ползут. Видишь? — спросил Коржов Горчакова.

— Вижу.

Вот каратели уже совсем близко.

Кто-то из партизан не выдержал, нажал на спусковой крючок винтовки. Выстрел. Открыли огонь и другие. Во вражеской цепи замерло несколько белых фигур, но остальные упрямо продолжали движение вперед. Геннадий стрелял выборочно, тщательно целясь. Один, два… Вот и третий враг не успел отползти за дерево…

Неожиданно стрельба смолкла.

Метрах в двадцати Овидий разглядел лежавшего под елкой карателя, увидел даже красное от мороза лицо под белым капюшоном. Изо рта фашиста валил пар. Прицелился. Выстрелил. Каратель ткнулся лицом в снег. Разведчик тут же по-пластунски пополз в сторону убитого фашиста. Сзади послышались окрики: «Стой! Куда!.. Назад!», но Овидий не остановился. Добравшись до убитого, он выдернул из его обмякших рук автомат. Над головой просвистели пули. Надо было скорее возвращаться к товарищам. Но ему важно было найти у карателя документы, по которым можно бы получить хоть какие-то сведения. Обыскал карателя. Документов не оказалось. Прихватив автомат и сумку с запасными магазинами, быстро пополз обратно.

Четыре дня партизанский отряд вел бои с карателями. На пятые сутки партизанам удалось отбить атаки и по болотистым лесам оторваться от преследования врагов. Партизаны избежали окружения и больших потерь. Но бои с бригадой Дирлевангера, палача Полесья, были тяжелыми.

На рассвете, когда измученные, но воодушевленные удачным боем партизаны уже успели укрыться в лесной чаще, в небе появились фашистские бомбардировщики Ю-87 и Ю-88. Они кружились над лесом в поисках партизан и, не обнаружив их, наугад сбрасывали бомбы.

После боя Астангову пришлось делать перевязку. У него снова открылась рана на бедре. Помощь оказала радистка группы Коржова Леля. По ловким движениям ее рук разведчик догадался, что она не впервые обрабатывает рану.

— Да ты действуешь, как настоящий доктор! — стараясь скрыть боль, пошутил Овидий.

— Если бы не война, может быть, и была бы доктором, — ответила девушка. На ее открытом лице появилась ясная белозубая улыбка. — Не больно? Терпи!

— Я бы на твоем месте после войны пошел учиться в театральное училище…

— Все шутишь? — строго сказала Леля.

Девушка закончила перевязывать рану. Легким движением головы закинула назад русые волосы.

— Театральное училище, — снова улыбнулась… — До войны я окончила фельдшерскую школу. Работала медсестрой в больнице. А когда началась война, стала работать в госпитале.

Из очередного задания Астангов возвращался на свою базу, когда в лесу только начала рассеиваться ночная мгла. В предрассветной тревожной тиши замер гул сосен. Над ними медленно угасали звезды.

Около встретившейся на пути выжженной деревни Овидий замедлил шаг. Здесь на днях проходил сильный бой партизан с карателями. Земля вокруг была вспахана взрывами мин и снарядов. Безжизненно покачивались от слабого ветра ветви, перебитые пулями и осколками снарядов. Стволы деревьев точно изранены. В снегу валяются, поблескивая, гильзы. То тут, то там темнеют пробитые фашистские каски.

Вернувшись на базу, Астангов встретил у землянки своего командира.

— Что нового? — сразу же поинтересовался Коржов.

— Около Моисеевичей фашисты построили два моста. Один — через Припять, другой — через Уборть… Видел солдат противника в Судиборе, Снядине и Торгашине.

— Какова грузоподъемность мостов? Численность гарнизонов?

— Через Припять мост грузоподъемностью до четырех-пяти тонн. Не больше. А через Уборть — тонн до пятнадцати. А гарнизоны…

Выслушав разведчика, Геннадий Коржов повел друга в землянку. Они тут же подготовили радиограмму. Радистка включила рацию и сообщила в штаб фронта сведения о противнике.

Пока радистка выстукивала донесение в штаб фронта, мужчины растопили приспособленную под печку немецкую железную бочку из-под бензина. Вскоре разрумянившаяся «буржуйка» загудела, наполняя землянку теплом. Охваченные огнем поленья стали потрескивать, выбрасывая через открытую дверцу печки на земляной пол раскаленные угольки.

Астангов и Коржов уселись на нары. Покуривая, обсуждали обстановку в районе действия группы.

В эти дни Полесье жило слухами о большом наступлении Красной Армии. Громыхавшая где-то далеко канонада приближалась. Гитлеровцы откатывались на запад. Местные жители готовились к встрече своих освободителей.

В ходе стремительного наступления советских войск 14 января был освобожден Мозырь, важный железнодорожный узел Калинковичи и ряд других городов и сел Полесья. А еще через десяток дней гитлеровцы были изгнаны из населенных пунктов Лельчицы, Осовец, Сколодина, Острожанка, Зарубаны и других.

7 февраля штаб фронта получил от Коржова радиограмму: «Все партизанские отряды, действовавшие в районе нашего базирования, соединились с частями Красной Армии…»

А 10 февраля доложил: «Тяжело заболел „Спартак“»!

Астангова, метавшегося от высокой температуры в бреду, поместили в санбат. Предварительный диагноз — сыпной тиф. Но через несколько дней температура постепенно начала спадать, состояние здоровья улучшилось. Предположение о тифе не подтвердилось, и врачи разрешили поправившемуся разведчику уехать в штаб фронта. Вместе с ним уехал и Коржов.

Вскоре Овидия отправили на лечение и отдых в Тарасовку — небольшую деревушку в Житомирской области. Тогда же в Центр был послан пакет, в котором среди множества документов была характеристика на «Спартака». В ней указывалось:

«…6 января 1944 года „Спартак“ был направлен в тыл противника через линию фронта для связи с командиром группы и передачи ему питания для рации… 16 февраля 1944 года вернулся из тыла обратно… В настоящее время находится на подготовке к убытию в тыл немецко-фашистских войск на самостоятельное задание. По своим личным качествам — смелый, решительный, находчивый. Работу знает хорошо, способен к выполнению сложной задачи…»

### Глава пятая

Весна 1944 года застала Овидия в Тарасовке, где он отдыхал с небольшой группой вернувшихся недавно из вражеского тыла разведчиков. Сидя у раскрытого окошка украинской мазанки, Астангов слушал по радио сообщения из Москвы.

Оперативные сводки Совинформбюро, как и вчера, как и неделю назад, говорили о том, что на фронтах существенных изменений не произошло. Но фронт жил напряженной боевой жизнью. Советские воины ежедневно отражали многочисленные атаки немецко-фашистских войск, вели танковые бои. Наша авиация наносила бомбовые удары по скоплениям вражеских войск, зенитчики множили счет сбитых самолетов люфтваффе. Партизанские отряды громили гарнизоны фашистских войск, пускали под откос эшелоны противника. И в это же самое время в Люблине, в мрачном каменном здании на аллее Пилсудского, у командира дивизии группенфюрера СС Герберта Гилле с утра шло обсуждение планов уничтожения партизан, активизировавших действия против гарнизонов оккупационных войск, разрушающих линии связи, совершающих диверсии на железных и шоссейных дорогах.

В тот же день в Бресте у шефа местного управления СД собрались представители тайной полевой полиции, несколько старших офицеров, чины СД и гестапо. К их удивлению, ни виселицы, ни расстрелы, ни пепелища уничтоженных карателями сел и деревень не дали ожидаемых результатов. Репрессии привели к тому, что жители многих населенных пунктов ушли в леса, к партизанам. Не оправдали надежд и другие меры устрашения, использованные карательными отрядами СС, вроде бригады Дирлевангера, специально обученными приемам ведения войны с партизанами.

Как же быть, господа? — требовал шеф СД ответа у подчиненных. С партизанами пора кончать! Это позор перед историей, перед нацией, что мы не можем справиться с партизанским движением.

— Предлагаю немедленно выставить усиленные засады на всех лесных тропах, дорогах, у всех мостов, переправ, на хуторах, всюду, где только возможно появление партизан! — высказался представитель тайной полевой полиции.

— Более энергично, круглосуточно бомбить леса с воздуха, — требовали те, кто боялся ступить ногой в таинственные и грозные леса Белоруссии.

— Срочно вызвать регулярные войска и прочесать все леса! — вставил представитель жандармерии.

Встав с массивного кресла, шеф СД сказал:

— В создавшихся условиях требую от вас самых решительных и активных мер. Не забывайте наших давно оправдавших себя испытанных методов! — Шеф сделал многозначительную паузу, внимательно обвел суровым взглядом собравшихся. — Прежде всего усилить контроль за эфиром! Это очень важно. Пеленгаторы СД и люфтваффе, сеть которых необходимо значительно расширить, обязаны контролировать эфир круглосуточно!

— Да, это верно! Выявив все партизанские радиостанции, мы уничтожим их огневой мощью артиллерии, бомбежками с воздуха.

— Да, но… — шеф СД изобразил на своем продолговатом лице улыбку, — не забывайте, что нам нужно фактическое уничтожение партизан. Ваши сводки, господа… Если им верить, то вы истребили уже все население Белоруссии. Кто же в таком случае взрывает наши поезда, бьет из засад по нашим автоколоннам, громит наши гарнизоны?..

Участники совещания склонили головы.

Шеф СД продолжал:

— Внедряйте активнейшим образом своих агентов к партизанам! — Он сел в кресло, перенес взгляд на портрет фюрера. — Подбирайте надежные кадры из числа пленных, местных жителей и готовьте их для внедрения… Но со всей серьезностью отнеситесь к подбору кандидатов!.. Их следует искать только среди идейно близких нам людей. Находите обиженных Советами. Не забывайте, наконец, уголовных преступников.

— Трудная задача, — пробормотал представитель жандармерии. — Все они тут большевики.

— Да, задача трудная, но ее надо решать! Займитесь всерьез лагерем военнопленных. Направьте туда под видом пленного проверенного агента, дайте ему верных помощников. Организуйте фиктивный побег группы в десять — двадцать человек… Пусть наши агенты возглавят эти группы. В лесу они должны найти партизан и присоединиться к ним. Ну, а затем наш человек должен будет войти в доверие к партизанам и приступить к выполнению заданий…

— Опробованная делом идея! — оживился представитель жандармерии.

— Операция «Троянский конь».

— Вот именно, — сухо проговорил шеф СД. — А сейчас, господа, еще об одной нашей возможности… — Он достал сигарету из золотого портсигара, постучал ею по массивному перстню на левой руке, обвел всех холодным взглядом. — В моем распоряжении есть около тридцати— сорока так называемых бывших русских. Мы их разыскали в Европе. Они окончили разведшколу. Нам необходимо эффективно использовать этот бесценный капитал. Предлагаю из указанных лиц создать несколько групп численностью по десять — пятнадцать человек, одеть их в обмундирование солдат и офицеров Красной Армии, вооружить русскими винтовками, пистолетами, автоматами и направить в выбранные нами районы лесов. Они должны будут в лесу искать контакты с местными партизанскими отрядами, а затем доносить нам о дислокации, численности и вооружении этих отрядов. По нашему приказу они смогут нанести по руководству партизан смертельный удар. Все остальное беру на себя я сам. Понятно ли вам направление работы?

— Да, понятно!

— Имейте в виду, что мы заинтересованы прежде всего в выявлении крупных партизанских отрядов в районе наших основных железнодорожных и шоссейных магистралей. Особое внимание надо обратить на те отряды и разведгруппы Красной Армии, которые имеют радиостанции для связи с Москвой. При разгроме партизан при всех обстоятельствах вы должны брать в плен командиров, комиссаров и радистов. Они нам нужны живыми. Не давайте им возможности уничтожить радиостанции и шифры…

Отдых Астангова, предоставленный ему после выхода из тыла, окончился. Теперь он с утра до поздней ночи занимался подготовкой к выполнению очередного задания. На этот раз его подключили помощником к офицеру штаба фронта подполковнику Николаю Александровичу Леонтьеву. В первой декаде мая им и еще двум разведчикам предстоит десантироваться в оперативный тыл гитлеровской группы армий «Центр» и вести боевую работу в районе Минска и в других районах Белоруссии, расположенных на важном направлении будущего наступления советских войск. Группа Леонтьева, наделенная большими правами, должна тщательно проанализировать обстановку в западной части республики.

Овидию предстояло забыть навсегда, что он был Александром Васильевичем Астанговым, теперь он стал Евгением Александровичем Кульчицким, который в любой момент мог принять снова имя «Спартака» или Войцеха Прокопюка.

В конце апреля Леонтьева срочно вызвал заместитель начальника штаба фронта генерал-майор Чекмазов.

— Товарищ генерал, подполковник Леонтьев по вашему приказанию прибыл! — доложил подтянутый, плотный, невысокого роста офицер с аккуратно зачесанными назад прямыми русыми волосами.

— Николай Александрович, вы знакомы с обстановкой в районе действия партизанской бригады под командованием Каплуна?

— Да, знаком, товарищ генерал.

— Вам известно, что Каплун в течение последних дней ведет тяжелые оборонительные бои с карателями, блокировавшими бригаду в Михеровском лесу?

— Донесения подполковника Каплуна читал… Знаю, что положение бригады тяжелое.

— Каратели зажали Каплуна в небольшом лесу, окруженном болотами, недалеко от местечка Малорита. Маневр затруднен… Вот, взгляните на карту. Бригада Каплуна действует недалеко от Буга, близ государственной границы СССР.

Генерал показал Леонтьеву район дислокации бригады. После небольшой паузы добавил:

— В марте — начале апреля противник усилил свои войска на ковальском направлении десятью дивизиями. Танковая дивизия СС «Викинг» тоже переброшена сюда.

Иными словами, совсем рядом, в десятке километров, а то и того меньше, гитлеровцы держат резервы, которые в любую минуту могут быть использованы против Каплуна.

— Вы имеете в виду и гарнизон в Малорите?

— Да. Но это не все. При необходимости фашисты могут вызвать подкрепление из Бреста. Каких-нибудь сорок — сорок пять километров до него. А там у них многочисленный гарнизон. И Ковель рядом.

— Надо полагать, товарищ генерал, гитлеровцы будут принимать меры для разгрома партизанской бригады. Поэтому мы продумаем мероприятия по оказанию ей необходимой помощи.

Генерал оторвал взгляд от карты и внимательно посмотрел на Леонтьева. По этому прямому и требовательному взгляду, выработанному у генерала многолетней военной службой, подполковник понял, что разговор еще не окончен. Генерал поглощен какими-то серьезными думами.

Заместитель начальника штаба ознакомил Леонтьева с последними донесениями Каплуна об обстановке в районе действия бригады и ориентировал о возможных изменениях ее в ближайшее время.

— Ну, Николай Александрович, теперь вы знаете, в каких условиях находится бригада Каплуна. Обстановка, как видите, чрезвычайно серьезная: непрекращающиеся изнурительные бои…

Генерал протянул руку к «Казбеку», предложил Леонтьеву закурить и взял папиросу сам.

— Нам необходимо срочно направить к Каплуну кого-нибудь из ответственных работников штаба для выполнения одного очень важного поручения командования. Скажу больше. Это — задание Москвы. Кого бы вы порекомендовали?

— Товарищ генерал, прошу доверить мне. Я хорошо знаю подполковника Каплуна по документам, мне будет легко работать с ним.

— Ну что же, я ожидал такой реакции. Хотя мы собирались послать вас на другое большое дело, но это задание у нас сейчас самое важное.

— Когда прикажете лететь?

— Вы еще не знаете задачи, ради которой направляетесь в тыл. — Генерал доброжелательно улыбнулся и, прикурив папиросу, не спеша начал рассказ: — В Варшаве, по инициативе Польской рабочей партии создана Крайова Рада Народова, являющаяся временным органом демократических сил Польши, антифашистского национального фронта страны. На первом же заседании Крайовой Рады Народовой, состоявшемся в ночь с тридцать первого декабря сорок третьего года на первое января сорок четвертого года, был принят временный устав этого органа, декрет о принципах организации Армии Людовой и декларация с призывами к польскому народу вести борьбу в союзе с СССР за изгнание гитлеровских оккупантов, создание демократической Польши. Как стало известно в Москве, этот орган стремится поскорее установить деловую связь с правительством Советского Союза. Для ведения переговоров Крайова Рада Народова назначила специальную делегацию в составе четырех человек, которая с шестнадцатого марта сорок четвертого года пробирается в нашу страну. Делегация уже достигла линии фронта, но никак не может перейти через нее. Поляки преодолели неимоверно трудный путь по территории оккупированной Польши, используя помощь местных патриотов, и последние три недели находятся в партизанской бригаде Каплуна. Восьмого апреля польские товарищи, сопровождаемые специально сформированной Каплуном группой партизан, отправились в дальнейший путь в надежде перейти линию фронта. Две недели они шли по лесам и болотам в прифронтовой полосе, насыщенной гитлеровскими войсками, но вырваться из немецкого тыла так и не смогли. Делегаты вернулись в бригаду Каплуна как раз в разгар карательных операций фашистов, нахлынувших из Малориты. Их нужно срочно и любыми средствами выхватить из-под носа у немцев и переправить на советскую территорию. Выполнение этой важной и, не скрою, сложной операции поручается разведчикам. Лучшим из них.

Генерал сообщил Леонтьеву, что 24 апреля штаб фронта информировал Каплуна о решении Центра вывезти членов польской делегации из тыла самолетами. Каплуну даны указания срочно готовить посадочную площадку для двух самолетов У-2.

— Ваша задача состоит в том, чтобы в кратчайшие сроки обеспечить перелет самолетов за линию фронта, установить связь с Каплуном лично и на этих же двух самолетах отправить польскую делегацию на Большую землю. Это — главное. А потом вы останетесь в тылу в качестве командира самостоятельной группы. Будете заниматься сбором информации.

— Ясно, товарищ генерал. Я готов приступить к выполнению задания.

— Подберите себе энергичного, опытного помощника и двух хороших радистов, которые должны обеспечить постоянную радиосвязь с нами. Мы должны знать каждый шаг ваш в ходе проведения операции.

Разрешите в качестве помощника взять Горчакова.

— Не возражаю.

Старшим радистом прошу назначить лейтенанта Киселева. Думаю, что очень полезной для нас была бы и радистка Потупова. Разрешите ее включить в состав группы.

— Разрешаю. Оформляйте документы и немедленно вылетайте на аэродром «подскока» под Ковель. Там вас уже ждет специально прибывший из Москвы представитель, который будет непосредственно руководить переправкой делегации в Москву.

Когда Овидия вызвали в штаб фронта, он удивился: «Странно. Зачем? Я же готовлюсь к заданию».

Ясность внес подполковник Леонтьев, который заехал за ним в Тарасовку на штабном «виллисе».

— Намечавшаяся поездка отменяется. Сдайте полученные для подготовки материалы.

— Как? — не сдержался Овидий. — Столько сил потрачено на подготовку, и вдруг…

— Планы изменились. Вы включаетесь в состав группы, которой предстоит срочно вылететь в тыл противника.

И подполковник рассказал ему о новом задании.

Выслушав Леонтьева, «Спартак» понял, что задание у них очень ответственное. И риск, разумеется, большой. Но он уже привык к риску. Такова служба разведчика. Чем больше он думал о предстоящем задании, тем отчетливее представлялась ему огромная ответственность, которую возлагает командование на группу Леонтьева.

— Главное сейчас в быстроте наших действий. Надо скорее лететь…

Полевая посадочная площадка, именуемая в документах штаба фронта аэродромом «подскока», находилась рядом с деревней Велица, расположенной чуть подальше на запад от поселка Камень-Каширский. В сорока километрах на юго-запад, за линией фронта — сильно укрепленный гитлеровцами город и железнодорожный узел Ковель.

Глухой ночью на аэродром «подскока» сели два самолета У-2. Они доставили к фронту группу разведчиков, возглавляемую подполковником Орловым. Никто, кроме членов этой группы, не знал, что настоящая фамилия подполковника — Леонтьев. Леонтьев Николай Александрович получил паспорт Орлова перед самым вылетом. Члены группы были людьми совершенно разными по возрасту и характеру, но теперь они спаяны одним заданием, и все было подчинено выполнению задания. Командовал группой Орлов. Он родился в городе Соликамске за восемь лет до Октябрьской революции. Кадровый командир Красной Армии. Теперь он и сам должен был забыть свою настоящую фамилию.

Самым молодым в группе был Горчаков, он же Кульчицкий Евгений Александрович, он же «Спартак». Когда будущего «Спартака» мама еще водила за руку в первый класс школы, Леонтьев уже служил в Красной Армии.

На четыре года старше «Спартака» была радистка группы Валентина Потупова. Эту темноволосую, добродушную, с большими серыми глазами девушку радисты штаба фронта знали под псевдонимом «Лена». Она пришла в Красную Армию в первый год войны. И уже в том же году из тыла противника на Большую землю летели ее радиограммы со сведениями о вражеских войсках. В 1942 году командование наградило Потупову орденом Красной Звезды.

Старший радист лейтенант Киселев, он же «Вова», маг и чародей эфира, гроссмейстер телеграфного ключа, военную службу начал за три года до войны.

У командира группы и старшего радиста партизанские тропы проходили через Брянские леса. «Спартак» действовал в соседнем Клетнянском лесу. «Лена» находилась почти рядом — в районе Почепа. В ноябре 1943 года группу, в составе которой была «Лена», блокировали эсэсовцы. Вражеское кольцо неумолимо сжималось. Во время боя «Лена» оказалась отрезанной от своих товарищей. Губительный огонь противника нарастал. Взрывы артиллерийских снарядов и мин, казалось, заполнили весь лес. В эти опасные минуты она по профессиональной привычке думала не о своей жизни, а о рации. И ей удалось сохранить ее в целости и исправности. Вскоре она сумела соединиться со своей группой…

Такова в кратком «писании» была группа Орлова.

На аэродроме «подскока» разведчиков встретил представитель Центра майор Савельев.

В сорока пяти километрах юго-восточнее Бреста, в небольшом Михеровском лесу партизаны бригады подполковника Каплуна нашли окруженную болотами поляну с твердым грунтом. Под самым носом у гитлеровцев они тайно, по ночам, выравнивали поляну и удлиняли ее. Для этого им пришлось выкорчевать немало пней, спилить несколько деревьев, вырубить кустарник, снести большие кочки… Через несколько дней ничем не приметная поляна стала превращаться в «стол», на который по замыслу партизан можно будет принять легкие самолеты, посланные Большой землей. А всего в двух километрах от партизанского аэродрома, в деревне Ляховцы, располагались каратели. Над Михеровским лесом то и дело кружили вражеские самолеты-разведчики, выискивавшие районы базирования партизан. Но народные мстители давно привыкли к самолетам с черными крестами на крыльях и научились маскироваться от них.

Каплуновцы подготовили в укромных местах по краям расчищенной поляны сухой смолистый хворост для четырех сигнальных костров, выбрали точки для пулеметных гнезд, продумали план обороны посадочной площадки на случай нападения противника.

Когда ночная тьма окутала партизанскую базу в лесу, подполковник Каплун вызвал к себе поляка Николая Козубовского, командира одного из пяти отрядов бригады.

— Не исключено, — сказал он, — что сегодня ночью прилетят самолеты с Большой земли за твоими соотечественниками. Следовательно, тебе надо срочно сформировать дежурную группу и отправиться с ней к «столу». — Каплун подумал и добавил: — Знаю, заслуживаете отдыха после боев с карателями и тяжелых переходов, но вынужден просить тебя, Николай, найти силы для выполнения задания. Другого выхода нет.

— Товарищ комбриг, я готов.

— А бойцы?

— И бойцы тоже выполнят задание.

— В таком случае подбери ребят покрепче и через часок отправляйся. Поближе к полуночи подойду и я.

— Ясно. Но погода-то не очень хорошая. Смотрите, как небо затягивает.

— К сожалению… Но майская погода переменчива.

— Будем надеяться.

В установленное время дежурная группа была на партизанском аэродроме. Козубовский приказал бойцам занять места у сигнальных костров, еще раз предупредил всех о том, чтобы огонь не разжигали без его команды, и ушел на свой наблюдательный пункт.

В ночном небе из-за леса выплыла большая черная грозовая туча. Вдали, на восточном горизонте, то и дело вспыхивали синие всполохи молний. Со стороны линии фронта донеслись глухие раскатистые звуки грома. Но через час усилившийся было сырой ветер стал стихать, а туча, не разлив накопившуюся в ней влагу, проплыла над «столом» и исчезла, открыв звездное небо. Настроение партизан поднялось: самолеты могут прилететь.

После полуночи партизаны услышали в воздухе мерный стрекот, а вскоре увидели медленно и низко летевший самолет У-2. Николай Козубовский приказал тут же зажечь сигнальные партизанские костры.

Но самолет сделал круг над поляной и улетел. Потом он вновь появился в небе, сделал второй круг, третий…

— Почему не садится? — спрашивали друг друга ничего не понимавшие партизаны.

— А может быть, это не наш?

— Вот черт! — раздосадовано произнес кто-то. — Выходит, поторопились с кострами. Только выдали себя. Теперь придется искать другую поляну.

— Замолчите! Тихо! Не горячитесь, товарищи. Не зря же он тут крутится.

— Нас изучает. Чего еще? Партизан высматривает, гад.

— Чего он, действительно, вертится, скорее садиться надо! — вырвалось у Козубовского, упорно верившего в то, что самолет послан Большой землей за польской делегацией. — Давай снижайся! — шептал он, словно летчик мог его услышать. — Ну что ты медлишь? Фашисты же рядом… — Но самолет, сделав еще один круг над поляной, снова улетел.

Однако через несколько минут У-2 появился опять. На этот раз неожиданно пошел на снижение и пронесся над кострами, над самыми головами партизан. И ушел на восток. Больше в ту ночь он не появился.

Расстроенные неудачей партизаны потушили костры. А эсэсовцы в Ляховцах, встревоженные появлением советского самолета над Михеровским лесом, до самого рассвета освещали небо ракетами…

К утру дежурная группа партизан во главе с Козубовским возвратилась на свою временную базу.

Большая земля в ночь на 5 мая направила к партизанам не один, а два самолета.

Но летчик У-2, на котором летел радист «Вова», не смог найти «стол». А возвращаясь назад, он сбился с курса и сделал вынужденную посадку где-то в районе деревни Крушино, западнее Мозыря, к счастью, на нашей стороне фронта. По этому поводу «Вова» сообщил в Центр:

«Сигнальных костров у цели не обнаружил. Место нахождения Леонтьева не известно. Наш самолет произвел вынужденную посадку в 38 км западнее Мозыря. Прошу прислать нам горючее и пропеллер. Ваш самолет можем принять на поляне в 2 км западнее Крушино. Взлет будет возможен с грунтовой дороги. 6.5.44. „Вова“».

А Леонтьев в тот же день доложил:

«5.5.44 в 24.00 был над точкой посадки. Поляна выбрана удачно. „Вова“ на „подскок“ не вернулся. 6.5.44 повторим вылет…»

Изменчивая майская погода спутала планы разведчиков. Лазурное небо затянулось черными тучами, и на несколько дней обрушился проливной дождь. Леонтьеву со своей группой, а вместе с ними и представителю Москвы майору Савельеву ничего не оставалось делать, как коротать время в сарае близ аэродрома «подскока», на дверях которого кто-то из летчиков-остряков мелом написал: «Отель „Веселая жизнь“».

Представитель Центра и Леонтьев доложили:

«На точку летели два самолета У-2. Задание осталось невыполненным. Для партизан сбросили вымпел о необходимости подрубить лес. Один самолет на аэродром „подскока“ не вернулся. Ввиду плохой погоды 6 мая не летали. Просим организовать дежурство партизан в точке посадки каждую ночь…»

В последующие дни в штабе фронта читали радиограммы Савельева и Леонтьева.

«7.5.44 вылет не состоялся в связи с плохой погодой…»

«8 мая была нелетная погода. Прошу указаний Каплуну подрубить деревья, мешающие посадке самолетов».

«С 9 по 12 мая не летали ввиду плохих метеоусловий».

«Дайте указание Каплуну свалить лес в северном направлении на 100 м. Ширина вырубки — 50 м».

«Самолет с Вовой вернулся на аэродром „подскока“… Погода улучшается. Планирую предпринять попытку вылета в точку. На первом самолете полетят Спартак и Лена. На втором пойду я с Вовой. 13.5.44. Леонтьев».

К вечеру 13 мая подполковник Леонтьев заболел. Утром 14 мая он почувствовал себя совсем плохо. Штаб фронта не разрешил ему лететь за линию фронта, но и вылет срывать нельзя. Выход видели в одном: командиром группы назначить «Спартака». С ним в тыл направить и радистку «Лену». Надо лететь незамедлительно. Днем Николай Александрович доложил командованию:

«13.5.44 не летали. При хорошей погоде 14 мая к Каплуну полетят Спартак и Лена. Командиром группы назначается Спартак. Он сориентирован после отправки на Большую землю четырех польских представителей остаться в тылу противника и вести работу самостоятельно. В соответствии с вашими требованиями Спартак мною проинструктирован. Он заверяет командование, что поставленные группе задачи будут выполнены…»

В тот же день Леонтьев и «Вова» уехали в штаб фронта. Так ответственность за обеспечение вывоза самолетами польской делегации из-за линии фронта легла на плечи девятнадцатилетнего московского комсомольца «Спартака» и его помощницы радистки «Лены».

Не легкое это дело в разгар операции заменить неожиданно выбывшего из строя командира. У «Спартака» появились обостренные чувства долга и ответственности. Когда он в первый раз добровольно изъявил готовность лететь в тыл немецко-фашистских войск, он, безусловно, имел еще довольно туманное представление о фронте и вражеском тыле. Теперь же, после нескольких заданий, после двух ранений и тяжелого обморожения, После бессчетных встреч с карателями в бою он каждый свой шаг делал продуманно, осмотрительно, хладнокровно. Да, «Спартак» возмужал, окреп, накопил опыт. Ему оказано большое доверие как разведчику, положительно зарекомендовавшему себя при выполнении заданий.

Кто бы мог подумать, что юноша, который два года назад кропал романтические стишки, сломя голову вечерами бегал в литературную студию при Центральном Доме пионеров в Москве, станет разведчиком и совершит свой первый в жизни прыжок с парашютом в тыл противника! Эх, жаль, что не знают друзья в Москве, как изменился он! Не узнали бы его ни школьные учителя, ни безгранично уважаемые Константин Паустовский и Лев Кассиль, у которых Овидий занимался в литстудии. А ведь в том, что «Спартак» становится настоящим бойцом, есть, наверное, заслуга и их, добрых и терпеливых воспитателей.

Уходили еще одни тревожные сутки мая. Весенний норовистый ветер расчищал над Волынью хмурое ночное небо. Кое-где замигали звезды. «Спартак» одиноко бродил по раскисшему от дождей аэродрому, по мокрой рощице, укрывшей самолеты. Потревоженные ветром белоствольные березы шептали ему о родных краях, напоминая о прошлом, о доме, о друзьях, о Москве… Как-то совершенно неожиданно пришли ему на память слова одного командира. Он говорил, что на фронте, перед ответственным боем, настоящий солдат всегда вспоминает родных и друзей, у него как-то невероятно остро проявляется в это время любовь к дому, к семье, к друзьям, к Родине. И в этой любви не найти рубежа, где кончается любовь к родным и где начинается любовь к Родине. Чувства эти сливаются воедино. Их разделить невозможно.

«Спартак» закурил, прикрыв огонь ладонями, — на аэродроме соблюдалась строгая светомаскировка — и медленно зашагал в «Отель».

— Женя! Же-ень! Где ты? — дошло до сознания поглощенного воспоминаниями «Спартака».

— Здесь я. Что случилось? — отозвался Овидий.

— Иди скорей сюда!

Когда Овидий подбежал к девушке, то заметил, что она, обычно невозмутимая и спокойная, сейчас была взволнована.

— Вылетаем! Бежим!

«Спартака» и «Лену» встретил Савельев. Проинструктировав, он сказал:

— Командование надеется на вас, хоть вы и молоды. Первая часть задания — поляки. Посланцев народной Польши заждались в Москве. Если обстановка позволит, отправьте делегацию незамедлительно. До рассвета. Если это не удастся сделать сегодня, вы должны будете с помощью Каплуна обеспечить ее отправку при первой же возможности.

— Летчики об этом предупреждены? — спросил Овидий.

— И летчики и Каплун соответствующие указания получили. На базе Каплуна организуйте надежную охрану самолетов. В руки врага они не должны попасть. Уничтожайте их только в случае чрезвычайных обстоятельств. Иначе вам все придется начинать сначала. Главное — безопасность наших польских друзей. Все ясно?

— Ясно, — в один голос ответили разведчики.

— Вот и прекрасно. Отправите поляков, приступайте к выполнению второй части задания — к разведке. Это так же важно…

Ночную тишину разбудил гул двух взлетевших самолетов У-2. В первом находилась «Лена». Во втором «Спартак». Набрав высоту, самолеты легли на заданный курс, к Михеровскому лесу.

Овидий напряженно всматривался в окружившую его тревожную темноту. Внизу медленно, — ох, как медленно! — проплывали немногочисленные извилистые ниточки рек и струны дорог. Но вскоре исчезли и они — самолет нырнул в облака. Через некоторое время внизу засверкали багровые вспышки, вокруг У-2 стали рваться зенитные снаряды — это давала о себе знать линия фронта. К счастью, ни один из снарядов не причинил самолетам вреда. Прошло еще несколько минут, и У-2 начали снижаться. Вскоре Овидий неожиданно для себя увидел внизу четыре светящиеся точки. По расположению они соответствовали сигналу, который должен быть выложен партизанами бригады Каплуна.

Да, это вспыхнули сигнальные костры каплуновцев, терпеливо ждавших две недели самолетов с Большой земли.

У-2 спустились еще ниже. Разведчик теперь отчетливо разглядел очертания поляны, куда должны были садиться самолеты. Совсем рядом пролегала железная дорога, по которой медленно тянулся к Ковелю из Бреста вражеский эшелон. Около деревни Ляховцы взвились ракеты…

Летчики не сразу решились садиться на крошечный пятачок. Несколько минут они летали по кругу над Михеровским лесом, приглядывались к месту посадки.

Наконец У-2, на борту которого находился «Спартак», пошел на посадку. Вскоре машина сделала несколько прыжков на ухабах и замерла, едва не уткнувшись носом в лес.

— Ну, вот и порядок, — с радостью произнес Овидий.

— Костры горят, а где же партизаны? — полушепотом проговорил насторожившийся летчик.

«Спартак» быстро отцепил привязные ремни и с автоматом в руках выскочил из самолета. Он отбежал немного в сторону и укрылся за стволом дерева. Сразу же приготовил оружие к бою. Но вокруг стояла необычная тишина. Слышался только стрекот второго самолета, кружившего над лесом, да потрескивание костров на поляне.

Около костров пробежало несколько вооруженных мужчин. Они бросились к самолету. Тотчас же вблизи «Спартака» неожиданно мелькнула чья-то тень.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул в темноту Овидий. — Пароль!

— Свои, свои! — веселым голосом ответил приближавшийся партизан. Это был Николай Козубовский. Последовали обмен паролем и отзывом, затем крепкие рукопожатия.

— Каплун здесь? — спросил «Спартак». — Помогите немедленно связаться с ним.

— Все в свое время, — предупредил Козубовский. Он строго выполнял инструкции командира бригады.

«Спартак» видел, как подбежавшие к самолету партизаны откатили машину на подготовленную стоянку.

Второй самолет, сделав еще один круг, тоже пошел на посадку. Опытный пилот искусно посадил У-2 на бугристую поляну и, подрулив к первому самолету, выключил двигатель.

Тотчас же потухли костры, а вдали послышались выстрелы.

— Что это? — спросил Овидий.

— В двух километрах отсюда — гитлеровцы. Видимо, заметили самолеты. Вот и палят наугад по лесу, — ответил Козубовский.

Стрельба со стороны Ляховцев усилилась. «Спартак» крепче сжал в руках автомат. Бойцы подразделения, обеспечивающего посадку самолетов, заняли оборону вокруг «стола».

— Кто здесь Кульчицкий? — спросил твердым голосом коренастый мужчина среднего роста в форме советского офицера с полевыми погонами на плечах. Он появился у самолетов как-то неожиданно и тихо.

— Это наш комбриг, — пояснил Козубовский прибывшим с Большой земли лицам.

— Я — Кульчицкий! — ответил Овидий, вглядываясь в лицо партизанского комбрига.

— Здравствуйте! — Я — Каплун.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — ответил Овидий, энергично пожимая руку таинственного Эспека — так звали партизаны Степана Павловича Каплуна.

— Давно мы вас ждем! Как долетели?

— Нормально. А где гости?

— Скоро будут здесь. — И, обращаясь к летчикам, комбриг спросил:

— Как, самолеты в исправности? Бензин есть?

— Все в порядке. Лететь можем, — ответил пилот. — Но аэродромчик маловат для взлета. Придется спилить несколько деревьев и выкорчевать парочку пней.

— Козубовский! Срочно мобилизуйте бойцов на работу, — распорядился Каплун. И пилотам: — Товарищи, командуйте! Козубовский со своими хлопцами в вашем распоряжении.

Через некоторое время взлетная полоса была удлинена, а самолеты доставлены на стартовую позицию.

— Товарищ подполковник, — обратился к Каплуну летчик. — Крайне желательно улететь до рассвета: утром через линию фронта не перескочить.

— Понимаю, понимаю. Улететь надо во что бы то ни стало сейчас. Ждать следующей ночи — рискованное дело. Эсэсовцы наверняка начнут с рассветом очередное наступление.

— Где же пассажиры? — спросил Овидий.

— Скоро будут здесь.

Комбриг познакомил подошедших членов делегации народной Польши с разведчиками и летчиками и распорядился начинать посадку. Вскоре польские товарищи заняли места в самолетах.

«До свидания!», «Счастливого пути!» — послышалось в ночном лесу.

— Ну, кажется, первая часть задания выполнена, — сказал «Спартак» «Лене», облегченно вздыхая, когда самолеты исчезли в ночной мгле.

— Будет выполнена, когда узнаем, что они благополучно добрались до Москвы, — заметил Каплун, стоящий рядом с ними.

— Это верно. Но то от нас не зависит. Жаль, не знаю фамилий летчиков. Обязательно разыскать их надо после войны. Геройские ребята.

Каплун после некоторого раздумья спросил Овидия:

— Что думаете делать дальше, товарищ Кульчицкий?

— Мне с радисткой приказано вести разведку…

— С обстановкой знакомы? Знаете, что гитлеровцы постоянно прочесывают Михеровский лес?

— Знаю.

— В таком случае, — посоветовал Каплун, — лучше всего вам, Кульчицкий, держаться ближе к начальнику разведки бригады Ободовскому. Человек он знающий, поможет.

— Большое спасибо, товарищ подполковник.

— Имейте в виду: обстановка здесь сложная. Постоянно поддерживайте с нами связь.

К рассвету прибывшие с Большой земли разведчики были на лесной базе партизанской бригады Каплуна.

Лес, в дебрях которого расположился лагерь, был наполнен русской, украинской, белорусской, польской речью. Кое-где слышалась негромкая песня. У разведчиков сразу же появились новые друзья.

Позже Овидий и «Лена» узнают, что тридцатидевятилетний комбриг родился в бедной крестьянской семье в селе Понинки Каменец-Подольской области. Его отец погиб в первую мировую войну. С 1927 года Каплун в Красной Армии. Стал кадровым военным. Начал службу с красноармейца. Воюет с первого дня Великой Отечественной войны. Пережил горечь отступления и окружения. В лесах Белоруссии встретился с партизанским отрядом и вступил в него. Тяжело заболел. Но выжил. В 1942 году создал небольшую партизанскую группу, стал ее командиром. Позднее каплуновцы встретились с действовавшим во вражеском тылу партизанским отрядом, возглавляемым Антоном Бринским, одним из помощников «Бати» (Линькова), и влились в этот отряд. Степан Павлович стал заместителем командира отряда. В начале 1943 года Каплуна назначили командиром бригады. Совершая рейд по тылам противника, бригада Каплуна вышла в район Малориты и расположилась в урочище Михерово… Только после войны Горчаков узнает, что Степан Павлович за выполнение заданий командования во вражеском тылу награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды и медалями. Польское правительство наградило его высшим военным орденом — крестом «Виртути милитари».

Вернувшиеся в лагерь партизаны, изучавшие обстановку в районе базы, рассказали, что в окрестных деревнях продолжают свирепствовать фашисты. Они забирают лошадей, коров, свиней. Непрерывно устраивают облавы. Всех пойманных расстреливают без суда. А партизан карателям приказано казнить через повешение.

Во второй половине дня нежданно-негаданно небо прояснилось, ярко засветило солнце. Свободные от боевых дел партизаны вылезли из палаток, развесили на кустах одежду на просушку. Кое-кто совсем по-дачному растянулся на солнцепеке, подставив спину ласковым, щедрым лучам, словно рядом, в нескольких километрах от базы, не было карателей.

«Спартак» и «Лена» знакомились с партизанским лагерем. Мимо них проскакали всадники на конях. Около штабной землянки стояла группа молодых партизан. У них на груди — ППШ или немецкие автоматы. На шапках и фуражках алели ленты.

Прошла группа подрывников с тяжелыми мешками за спинами. Чей-то требовательный голос напомнил о смене караула…

В Михеровском лесу стояла партизанская гвардия — народные мстители начали борьбу с врагом с первых дней войны. Ядро партизанских отрядов составляли коммунисты.

С незапамятных времен стоит Михеровский лес, но никогда не видал он таких боев, какие развернулись в нем в ходе борьбы с гитлеровцами.

Смуглолицый, бритоголовый комбриг в первые же дни пребывания разведчиков у партизан произвел впечатление человека неиссякаемой энергии. Они видели его всегда в действии. Каплун, казалось им, работал круглые сутки. Днем, когда чаще всего партизаны отдыхают, он сидел над картой, беседовал с командирами подразделений. Ночью инструктировал и провожал группы бойцов на боевые задания. Голубые глаза комбрига глубоко запали от недосыпания, но горели ярко. В их упорном взгляде чувствовалась мудрость, отвага, решимость. Под стать ему были и командиры отрядов. «Спартаку» особенно понравились молодые ребята из подразделения разведки.

Необычной показалась «Спартаку» жизнь в бригаде. Он привык действовать в составе небольших групп, где все знают друг друга, каждому бойцу известно все, а здесь — сотни незнакомых лиц. В большом коллективе у «Спартака» постепенно возникало совершенно новое чувство: приятно было обосноваться в партизанской группе, способной выполнить крупную боевую операцию. Впервые в жизни у «Спартака» появилось такое множество друзей: украинцев, белорусов, поляков, грузин, армян, узбеков, туркменов.

Многонациональная бригада Каплуна стала для «Спартака» символом интернациональной дружбы братских народов. Весь уклад жизни бригады помогал укреплять силы, преодолевать трудности боевой жизни в непосредственной близости от карателей.

Для «Спартака» и «Лены» жизнь в бригаде Каплуна стала новой большой, незаменимой школой. Как и на предыдущих заданиях во вражеском тылу, здесь у них появились друзья и товарищи, служившие примером, у которых можно было многому научиться. Люди, пережившие плен, фашистские застенки, попав к партизанам, спешили раскрыть свои души, излить чувства. «Спартак» и «Лена» были всегда в гуще этих людей.

Несмотря на большую занятость, уделял им внимание и комбриг. Он при необходимости выделял им в помощь партизан, знакомил с обстановкой в районе действия бригады.

Вечером, когда в лесу уже веяло прохладой, Каплун и Кульчицкий отправились по лесной тропе в сторону Малориты. В километре от базы они встретили Козубовского.

— Давайте присядем, — предложил, оглядываясь по сторонам, Каплун.

— Прошу, товарищ комбриг, разрешить мне идти на базу. Через тридцать минут должен буду инструктировать своих разведчиков перед выходом на «железку», — сказал Козубовский.

— В таком случае поторапливайтесь. До свидания.

Когда Козубовский ушел, комбриг и Кульчицкий уселись на ствол давно упавшей высохшей сосны.

Каплун рассказал, как местные патриоты под руководством партийных органов ведут борьбу с оккупантами.

Степан Павлович рассказал Овидию, что в борьбе с партизанами фашисты устраивали «прочесы» лесов, засады, облавы в лесных деревнях и на хуторах. Несмотря на карательные операции гитлеровцев, партизаны все активнее развертывали борьбу. Гремели взрывы на железных и шоссейных дорогах, взлетали мосты, обрывались линии связи, горели полицейские участки, штабы, казармы с гитлеровцами…

— Большую работу по организации партизанского движения выполнил наш «Батя» — Линьков Григорий Матвеевич, — говорил Каплун. — Коммунист с первых лет Советской власти. Участник гражданской войны, еще в те годы партизанил. Так что имеет большой опыт ведения партизанской войны в тылу врага. Это человек железного характера и большой личной смелости, с блестящими организаторскими способностями. В Белоруссии он возглавлял специальный отряд. К весне сорок второго, когда широко разлилось по белорусской земле партизанское половодье, он создал несколько боевых отрядов. Во главе их «Батя» поставил стойких бойцов, отличившихся в нелегкой борьбе в тылу противника.

Каплун подумал о чем-то и продолжил:

— В начале сорок третьего Григорий Матвеевич был вызван на Большую землю. А вскоре вновь направлен в тыл противника. Он действует сейчас по соседству с нами, под Брестом, под именем полковника Льдова.

Высыпали звезды. Ярко мерцали они за черными кронами неподвижных сосен. Где-то вдалеке протарахтела пулеметная очередь.

— По соседству с вашей бригадой, надо полагать, есть какие-нибудь партизанские формирования? — поинтересовался «Спартак».

— Как же. Есть, конечно. Совсем недалеко от нас активную работу ведут партизаны под командованием польского офицера Юзефа Собесяка, известного под псевдонимом «Макс». В его отряде кроме поляков есть русские, украинцы, белорусы…

За боевыми делами разведчики не замечали времени. Кульчицкий в лагере почти не находился: он выполнял поставленные ему задачи. Нередко, укрывшись вблизи дороги, вел наблюдение за перебросками вражеских войск. А вечером по предложению комбрига Кульчицкий принимал участие в операции другого характера. Группе партизан, в которую включили и его, предстояло ночью отправиться к дороге на Брест и устроить засаду.

Пятнадцать теней осторожно скользят по лесным тропам, оставляя позади километр за километром. Пятнадцать бойцов группы цепочкой выходят к дороге и ложатся вдоль нее совсем недалеко от окраинных строений деревушки. Им известно, что в этой деревне расквартирован небольшой немецко-фашистский гарнизон. Там же разместился и штаб полевой жандармерии, контролировавшей движение по дороге.

Справа от засады смутно белеет восстановленный гитлеровцами мост, взорванный партизанами несколько дней назад. У моста, как и раньше, маячат часовые.

Сквозь лесную испарину над деревьями пробивались первые солнечные лучи. Чем теплее становилось, чем резче вырисовывались тени деревьев, тем властнее одолевала дремота.

Неожиданно послышался быстро приближающийся гул автомобильного двигателя. Из-за поворота со стороны деревни вылетают на большой скорости два грузовика с солдатами. И сразу же в звонкой утренней тишине раздается лязг затворов. Дула автоматов, пулеметов нацелены на шоссейное полотно. Последние долгие секунды ожидания встречи с противником… И вот почти одновременно все пятнадцать человек нажимают на спусковые крючки. За грохотом стрельбы слышится звон стекла, его осколки разлетаются сверкающими брызгами. Шипят пробитые шины. Пули прошивают кузова.

— Эх, пушку бы! — произнес молодой партизан, оказавшийся рядом со «Спартаком».

Овидий, метнув гранату, улыбнулся:

— А пикирующий бомбардировщик не хочешь?

Уже к концу мая на карте Кульчицкого стали появляться нанесенные синим карандашом условные значки, указывавшие дислокацию частей танковой дивизии СС «Викинг», пехотных дивизий, обнаруженных в треугольнике Брест — Ковель — Влодава…

Хорошим товарищем «Спартака» по работе стал в это время Николай Ободовский, начальник разведки бригады Каплуна, бывший школьный учитель математики из местечка Столина.

Среднего роста, со светло-русыми волосами, Ободовский сразу понравился «Спартаку», хотя ничего внешне особенно привлекательного у него и не было. Видимо, опыт жизни Ободовского и был основной притягивающей к себе силой. «Спартаку» нравилось и то, что у его старшего товарища было чутье и способность быстро анализировать сведения о вражеских войсках. Сложные задачи партизанской борьбы он решал уверенно, как алгебраические уравнения.

С большим уважением «Спартак» относился к начальнику разведки бригады. Он часто советовался с ним, обменивался информацией о противнике.

Однажды Ободовский и Овидий, возвращаясь из штаба бригады, встретили группу партизанских разведчиков. Среди них бойко шагал подросток с автоматом в руках и над чем-то задорно смеялся. Шустрый малый.

— А этот курносый юнец чего тут вертится? Да еще и с оружием, — спросил Овидий начальника разведки.

— Наш юный разведчик Иосиф Дежурко, — пояснил Ободовский. — Ему бы за партой сидеть, а он вот уже около года воюет.

— С родителями в бригаду пришел?

— Отца у него давно нет. Мать гестаповцы схватили за связь с партизанами. Погибла. Фашисты казнили всех родственников. Только он один чудом остался в живых. Пришел к нам. Зачислили в разведгруппу.

— Совсем ведь пацан еще…

— Четырнадцать с небольшим. Но в его биографии главное не возраст. Такие, как он, у нас уже научились прожитое время измерять совершенными делами.

«С ним надо в таком случае познакомиться, — подумал „Спартак“».

— Смелый мальчишка. В разведку ходит с семечками в карманах. Для дела носит. Предположим, наблюдает он за шоссейной дорогой, по которой проходят войска.

Как запомнить, сколько насчитал вражеских танков, грузовых автомашин, орудий? Он это делает очень просто: сколько танков прошло в восточном направлении, столько тыквенных семечек положит в правый карман брюк. На запад идут танки — тыквенные семечки откладывает в левый карман. Счет автомашинам ведет семечками подсолнуха. Орудиям — шелухой…

— Молодец.

— Партизан из него получится неплохой. Принимал участие в разрушении линий телефонной связи, разборке железнодорожного полотна. Обстрелян в боях на Бухлических хуторах, в схватках с карателями, блокировавшими Михеровские леса. Думаю представить к медали «За отвагу».

Начальник разведки внимательно посмотрел на Овидия, улыбнулся. Понравился ему Кульчицкий. Видел он в нем хоть и молодого, но уже вполне сложившегося разведчика.

К «Спартаку» подошли двое партизан из новеньких. По возрасту они были чуть моложе его.

— Браток, — попросил один из них. — Ты, видать, с комбригом на «ты», попроси, чтобы разрешил пойти на серьезное дело. А то нас на «железку» не берут, в бой не пускают. Сидим на базе, хлеб едим да листовки пишем. Разве это дело?

— Эх, хлопцы! Не горюйте — и на вашу долю фашистов хватит.

Каплуновцы помогали «Спартаку» держать под контролем перевозки гитлеровцев по железной и шоссейной дорогам на Варшаву, некоторые вражеские гарнизоны. Добытые сведения «Лена» незамедлительно передавала в штаб фронта.

Обстановка в районе действий разведчиков с каждым днем осложнялась, но «Спартак», используя любую передышку в боях с карателями, шел в район расположения немецко-фашистских войск и уточнял состав и дислокацию их частей. Пропуском ему служило удостоверение, в котором указывалось, что Войцех Прокопяк является «форствартерем» — лесным охранником лесничества Медна генерального комиссариата Волыни и Подолии.

Над Полесьем пламенело лето 1944 года. Каплуновцы вели активную борьбу с оккупантами. Они группами уходили с базы и громили оккупантов вдали от Михеровского урочища. На партизанских минах подрывались железнодорожные эшелоны и автоколонны противника, партизаны взрывали мосты, выводили из строя линии связи. Разведчики добывали необходимые для штаба фронта сведения о вражеских гарнизонах, оборонительных сооружениях на Буге, в Бресте и Ковеле.

Но вскоре бригада Каплуна, отбив несколько вражеских атак, была вынуждена уйти из урочища.

Каплуновцы колоннами ушли на запад. Но где-то недалеко за их спиной войска 1-го Белорусского фронта непрерывно преследуют противника. Позади остались бои за освобождение от оккупантов Могилева, Витебска, Бобруйска, столицы Советской Белоруссии — Минска. 6 июля освобожден Ковель. Ликовала вся Волынь, торжествовали победу каплуновцы.

В начале июля «Спартак» и «Лена», сопровождаемые группой партизан из пятнадцати молодых бойцов, выделенных Каплуном, направились на разведку к Бугу.

Ночь. По небу бегут темные облака. В их просветах время от времени показывается луна. Она бросает отсвет на леса и поля, на тихие деревни, из которых сейчас, возможно, скрытно выступают карательные отряды. Луна сейчас совсем не нужна партизанам. Они остановились на короткий отдых. На привале в перелеске слышится сдержанный говор.

— Эй, Степан! Отставить храп!

— А что, я тебе мешаю? — заплетающимся спросонья языком спрашивает партизан.

— Кончай, кончай храпеть, а то фашисты в соседних селах, чего доброго, еще подумают, что сюда танковая дивизия прорвалась…

«Спартака» беспокоит, как бы гитлеровцы не обнаружили их. Задерживаться не следует. Он командует подъем.

Группа поднимается, осторожно выходит из кустарника. На луну снова наползла огромная туча, сразу стало темно.

— Быстрей, товарищи!

К «Спартаку» подбежал партизан. Он сообщил, что обнаружил коровью тропу.

— Ребята! — сказал негромко «Спартак», — мы проходим вблизи населенного пункта. Быть начеку, прекратить всякие разговоры!

Его приказ передан по цепочке. По едва слышным знакомым звукам «Спартак» догадался, что бойцы снимают с плеч автоматы, винтовки.

Уже перевалило далеко за полночь, а никакой деревни партизаны не встретили, по-видимому, она осталась в стороне.

Через несколько минут группа вышла к шоссейной дороге.

И вдруг — выстрел! В трехстах метрах взмывает ракета. Недалеко слева, за дорогой «Спартак» увидел освещенный ракетой хутор. Ракета погасла. Все сразу потонуло во мраке. Новая ракета снова выхватила из Темноты хутор.

— Ложись! — скомандовал «Спартак».

Переход группы через шоссейную дорогу занял несколько секунд. Охрана не обнаружила партизан.

За дорогой высилась черная стена леса. Партизан тут же поглотил осинник.

— Держаться вместе! — отдал команду «Спартак» пробираясь ощупью в кромешной тьме.

Выглянула луна. Группа собралась на небольшой лес ной прогалине. Пересчитали бойцов, все в сборе.

Отдышавшиеся после перебежки бойцы повеселели.

— Здорово мы перемахнули шоссе, — сказал кто-то, вытирая рукавом лицо.

Да, было бы совсем плохо, если бы их обнаружили, Группа избегала боев с фашистами. Их задача — пройти незамеченными. Но их все время сопровождали далекие И близкие выстрелы, пролетающие самолеты с черными крестами на крыльях, вой дизелей. Иногда попадались наклеенные немецкие приказы с имперской печатью: «За связь с партизанами — расстрел!»

Миновали проселочную дорогу. К «Спартаку» подошел партизан, сказал:

— Видать, войска недавно перебрасывали по шляху. Вон как дорога укатана. Видал?

— Видал, видал.

— Судя по следам копыт лошадей — на юг двигались. Эх, заминировать бы шлях. Сколько бы фрицев отвоевалось…

Бесшумно и плавно заскользили по седой мерцающей траве тени. «Спартак» не переставал ломать голову, как побыстрее выйти к Бугу.

Группа ускорила темп движения. Тропа привела их к оврагу. У густых кустов валялась изрешеченная пулями каска, стояла искореженная и опаленная взрывом сорокапятимиллиметровая пушка, лежал на боку передок телеги с исковерканными колесами. Судя по всему, здесь гремел бой, была жаркая схватка с врагом. Чем она закончилась?

«Как много еще таит героических и трагических тайн война! — думал Овидий. — Как много отважных подвигов осталось безвестными. Сорок первый год, расколовшийся на самом длинном дне на две половины — на радость и горе, а для многих — на жизнь и смерть, — стал особой вехой в жизни нашей страны. И вот теперь, спустя три года, мы идем через горе и смерть, через бессчетные лишения на запад — навстречу нашей победе…»

На привалах «Лена» разворачивала свой «Северок» и передавала радиограммы.

Через несколько дней впереди показалась река Западный Буг. У «Спартака» взволнованно забилось сердце: впереди чужая земля. С того берега в любую минуту могут раздаться выстрелы… Но все-таки это здорово, что они на Буге!

— Государственная граница Советского Союза. Наконец-то мы дошли до нее, — с чувством нахлынувшей гордости сказал «Спартак», обращаясь к «Лене».

— Здорово! — ответила обрадовавшаяся девушка.

— Да, очень здорово!.. А ночью мы с тобой будем уже в Польше.

— У меня это будет первой в жизни заграничной «командировкой».

Река затянулась белесой дымкой. Ни луны, ни звезд не видно. Группа залегла на отлогом берегу. Легкий ветерок шевелил прибрежные кусты. Сгустившийся вскоре туман скрыл противоположный берег.

— Интересно, есть на том берегу наши? — спросила «Лена».

— А как же, конечно…

«Спартак» знал, что уже «Макс» был за Бугом, там были и разведчики во главе с Иваном Черным. В начале весны за Буг переправились несколько советских разведгрупп.

В те дни, когда подполковник Леонтьев, Кульчицкий, «Лена» и «Вова» сидели на аэродроме «подскока» под Ковелем, на люблинском направлении действовали группы, возглавляемые их товарищем— Героем Советского Союза Николаем Федоровым. Они не давали покоя оккупантам: взлетали в воздух вражеские железнодорожные эшелоны, полыхали огнем склады оккупантов.

В апреле каратели напали на их след. То в одном месте, то в другом вспыхивали жаркие схватки. В бою у одного польского села смертью храбрых погиб командир. Он был погребен с воинскими почестями возле польского хутора Войсловицкого на Люблинщине.

Через несколько лет «Спартак» узнает и о том, что в старинном польском селе Градзаново Серпцкого повята покоится прах советской разведчицы Героя Советского Союза Анны Афанасьевны Морозовой. Совсем рядом, в местечке Бежунь, похоронен гвардии майор Герой Советского Союза Геннадий Иванович Братчиков. Три Героя Советского Союза, три разведчика, удостоенные польской награды — ордена «Крест Грюнвальда», навеки остались в братской польской земле. Они погибли в борьбе, выполняя свой интернациональный долг…

— Послушай, Женя, а Буг, по-моему, красивая река, — сказала Овидию «Лена».

Разведчики, убедившиеся в отсутствии на берегу вражеской охраны, начали переправу на заранее подготовленных партизанами лодках.

Бесшумно скользят лодки. «Спартак» настороженно прислушивается к журчанию воды и плеску ее на перекатах. Нервы напряжены. Слева, в двух-трех километрах, город Влодава. Каждую секунду оттуда могут прогреметь выстрелы.

Наконец лодка чиркнула днищем по прибрежному песку. На польской стороне тихо. «Лена» обернулась. Советский берег уже скрылся в тумане… Разведчики быстро спрятали в прибрежных кустах лодки и укрылись в лесу. Кульчицкий обеспокоенно посмотрел на небо. Уж очень быстро оно светлело. В это время над рекой вспыхнула ракета, затем другая.

— Только этого не хватало. Неужели нас обнаружили? — забеспокоился кто-то из партизан.

Польша. Люблинское воеводство, незнакомая земля, на которой разведчикам предстоит жить и действовать. Они шли по угрюмому Парчевскому лесу. Неожиданно хлынул проливной дождь. Решили переждать под огромной развесистой елью. Уселись под плащ-накидками. Проверили оружие…

— Дождь к счастью, — заметил «Спартак».

— Будем надеяться.

Шли дни… Появились первые знакомые среди местных жителей поляков. Нашлись люди, знающие русский язык. Совместная борьба против общего врага роднила людей разных национальностей, разных стран.

Весть об успешном наступлении Красной Армии уже докатилась и до поляков. Всюду слышалось слово «победа». Советские разведчики вместе с поляками переживали радостные дни. Непрерывные облавы, блокады карателями района базирования разведгруппы в Парчевских лесах казались сейчас чем-то малозначащим в сравнении с успехами на фронте.

А между тем в штабе фронта командование отмечало, что «Спартак», находясь в сложных условиях блокады… работает активно и передает ценные сведения…

Поток передаваемой «Спартаком» информации с каждым днем нарастал. Он постоянно освещал действия вражеских войск в районе Брест, Влодава, Парчев.

— Ну что же, «Лена», скоро и нам придется вызывать огонь на себя, — сказал Овидий как-то с тревогой и гордостью.

— Вот и прекрасно! — улыбнулась радистка. — Значит, скоро наша Родина полностью освободится от фашистов. Но мы-то с тобой еще повоюем. Правда?

— Конечно, повоюем…

18 июля советские войска начали Люблинско-Брестскую операцию. В ней приняла участие и 1-я армия Войска Польского. Войска ударной группировки, прорвав оборону противника, форсировали Западный Буг и вошли на территорию Польши. 22 июля они овладели городом Хелм, а на следующий день — Люблином.

Красная Армия неудержимо продолжала движение на запад. Начался великий подвиг освобождения братских народов от гитлеровского ярма. В ожесточенных боях наступающие части Красной Армии километр за километром очищали от оккупантов территорию Польши. Гитлеровцы оставляли после себя бесчисленные пепелища уничтоженных хуторов, деревень, разрушенные города…

Район базирования бригады Каплуна был освобожден от оккупантов наступающими войсками Красной Армии. Бригада вскоре была расформирована, комбриг получил новое назначение.

Были освобождены от гитлеровской оккупации и Парчевские леса. «Спартак» и «Лена» покинули свою базу. Им было приказано явиться в штаб 1-го Белорусского фронта.

28 июля «Спартак» и «Лена» прибыли в волынский городок Рожище, а оттуда уехали в освобожденный Брест, где находился штаб 1-го Белорусского фронта.

Увидев Овидия, подполковник Леонтьев не удержался и стиснул его в своих медвежьих объятиях.

— Молодец! — сказал он. — Задание выполнил прекрасно! За все сведения, что вы передали, огромное спасибо!

В личном деле «Спартака» появился документ, в котором говорится:

«…работая командиром спецгруппы в период летнего наступления (1944 г.) в районе городов Влодава, Ковель… своевременно передавал командованию данные о действиях немецких войск и укреплениях противника…»

Валентина Потупова, она же «Лена», вскоре тяжело заболела. Овидий проводил ее на родину.

В Бресте, рядом с исторической крепостью-героем, «Спартак» вступил кандидатом в члены ВКП(б). Рекомендации ему дали его боевые товарищи — разведчики. Однако кандидатскую карточку получил он не сразу. Снова открылась рана, ему пришлось лечь в Бресте в госпиталь.

В тот памятный день, 19 октября 1944 года, утром, в адрес начальника госпиталя № 2252, в котором находился на лечении «Спартак», из штаба 1-го Белорусского фронта нарочный привез письмо.

«…Прошу Вашего разрешения отпустить находящегося на излечении во вверенном Вам госпитале младшего лейтенанта Кульчицкого Евгения Николаевича на день 19 октября 1944 года с 12 часов по 18 часов в расположение войсковой части, для вручения ему партийного документа…»

На этом письме начальник госпиталя написал: «Отпустить до 18.00…»

В этот же день в штабе 1-го Белорусского фронта Овидию вручили партийный документ.

### Глава шестая

Шла осень 1944 года. Советские войска полностью освободили Белоруссию. Чтобы сдержать наступление Красной Армии, командование вермахта создало мощную оборонительную систему между Вислой и Одером. Для выявления системы этой обороны в тыл немецко-фашистских войск был направлен ряд разведывательных групп. В район Познани, в «Вартеланд», как именовалась в третьем рейхе территория, отторгнутая по декрету Гитлера у Польши, штабом 1-го Белорусского фронта в ночь с 27 на 28 октября была десантирована группа в составе девяти человек под командованием младшего лейтенанта Константина Островского, значившегося теперь Домбровским и «Куликом».

Константин Александрович Островский — широкоплечий, среднего роста, смуглолицый, с копной темно-русых волос и добрыми глазами — до войны окончил три курса Московского Государственного педагогического института. В Красную Армию пришел в августе 1941 года. Около шести месяцев служил в воздушно-десантных войсках. Потом его зачислили в разведку. Предстояла работа в тылу немецко-фашистских войск, на временно оккупированной территории Белоруссии. С волнением ждал Константин Островский встречи с вражеским тылом. Из-за плохой погоды дата вылета откладывалась несколько раз. И вот долгожданный день пришел. Вторник, 30 июня 1942 года. Было приказано к 15 часам быть готовым к выезду на аэродром. Разведчикам группы, в состав которой входил Константин Островский, не требовалось никаких лишних напоминаний о проверке оружия, подгонке снаряжения. В 15 часов разведчики погрузили свой груз на автомашину и под добрые напутствия провожавших товарищей отправились на аэродром.

Разведгруппа приземлилась в районе города Калинковичи. А потом начались схватки с карателями, разведка объектов противника, минирование дорог… На Большую землю Островский вернулся в конце 1943 года. А весной снова десантировался во вражеский тыл. 13 мая он, возглавляя группу разведчиков, был заброшен в Польшу, в район города Острув. Из вражеского тыла вышел 14 августа. За успешное выполнение заданий награжден орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу». И вот теперь в третий раз Константин Александрович Островский находится в тылу фашистских войск…

На этот раз группа приземлилась в пуще Нотецкой, в четырнадцати километрах северо-восточнее поселка Вронки. До Берлина не более двухсот километров. А в сорока пяти километрах на юго-восток находится крупный промышленный центр и крепость Познань.

Аккуратно убранный, редкий лесной массив со множеством открытых лугов не обрадовал разведчиков. Им негде было здесь укрыться.

28 октября 1944 года Островский доложил в штаб 1-го Белорусского фронта:

«К месту назначения прибыли благополучно. Приступаем к выполнению задания. Кулик».

А через несколько дней штаб получил тревожное донесение:

«Ведем бои с карателями».

Вскоре Домбровский радировал: «После боя 1.11 с. г. в четырех километрах севернее деревни Стобница на место сбора не прибыли два бойца отряда…»

4 ноября Центр радировал Островскому:

«Проявляйте максимальную бдительность… Срочно перейдите в другой район… Сообщите, где сможете принять груз с боеприпасами…»

Константин Островский приказал готовиться к переходу в район деревни Тучно.

Разведчики вытянулись в небольшую цепочку и по лесной тропинке пошли в глубь леса. В середине группы шли старший радист Киселев и его помощница. У всех воспаленные от постоянного недосыпания глаза, серые лица.

Когда разведгруппа оторвалась от карателей, «Кулик» доложил в штаб фронта, что обосновался в лесу, в районе деревни Тучно, в двадцати километрах северо-восточнее Познани.

Штаб фронта вновь предостерег разведчиков:

«В лесах в районе Познани будьте осторожны. Примите меры к тщательной маскировке своей базы…»

Бойцы в одиночку и парами уходили для сбора сведений о войсках противника.

Трое разведчиков во главе с Константином Молодцовым, контролировавшие железнодорожные перевозки по магистрали Познань — Конин, в течение нескольких дней подряд замечали эшелоны, в середине которых было по нескольку платформ с сеном. Эшелоны шли на восток.

«Зачем туда гитлеровцы везут столько сена? — ломал голову Молодцов. — Неужели у фашистов много лошадей во фронтовой полосе?»

Как-то после обсуждения с Островским результатов наблюдения за «железкой» Молодцов предложил:

— А давай-ка, командир, мы посмотрим, какое сенцо фашисты везут на фронт.

— Давай! — согласился Константин Александрович. — Сколотим боевую группу и…

— Взрывчатка есть?

— Пока еще есть немножко. Тебе хватит.

— Вот это дело. Люблю, когда вражеские эшелоны валяются под откосом. Значит, сегодня ночью?

— Не возражаю. Подбирай ребят в группу.

В полночь разведчики пустили под откос железнодорожный эшелон противника. В его составе было десять платформ с сеном. Выяснилось, что сеном гитлеровцы маскировали танки.

В штаб фронта летели радиограммы. Островский докладывал о движении воинских эшелонов, об объектах и гарнизонах немецко-фашистских войск, о переправах через Варту, о мобилизации польских крестьян на рытье окопов в районе Познани.

6 декабря в первой половине дня разведчики обнаружили, что по лесной дороге в район их базы движется отряд карателей. Островский приказал готовиться к отходу. Проскочить Тучно незамеченными не сумели. У окраины деревни разгорелся бой.

— Рассредоточиться и отходить в лес! Сбор у оврага! — приказал Островский.

К нему подбежал старшина Молодцов.

— Я прикрою! — крикнул он.

В руках Кости Молодцова бешеной дрожью затрясся автомат ППШ. Когда друзья-разведчики были уже в безопасности, Молодцов вскочил с земли и зигзагами помчался к лесу. Вокруг него тотчас осиным роем завизжали вражеские пули. Пришлось залечь. Потом Константин вновь устремился к лесу. Но не успел старшина сделать и десятка прыжков, как, словно споткнувшись, свалился на сырую холодную землю. Вражеские пули настигли его. Он полз к своим товарищам, обливаясь кровью. Константин Молодцов израсходовал все диски автомата. Умолк и его пистолет.

Каратели ринулись к разведчику. Они стреляли очередями над головой истекающего кровью Молодцова. Пули сбили с него шапку. На ветру развевались темно-русые кудри. Эсэсовцы шли деловито, нагловато. Они хотели взять разведчика живым.

— Рано торжествуете, гады! — крикнул Константин. Собрав последние силы, он достал из карманов брюк две «лимонки». Каратели, увидев в руках разведчика гранаты, в замешательстве остановились в двух-трех шагах от него. Кто-то из них уже подался назад. Но было поздно. Почти одновременно раздались два взрыва…

Жители крайних домов деревни Тучно стали свидетелями геройской гибели советского воина. Так погиб воспитанник Ленинского комсомола старшина Константин Алексеевич Молодцов, бывший помощник мастера Ногинской фабрики «Красный шелковщик».

Разведчики долго не могли даже поверить, что перестало биться сердце красавца Кости Молодцова. В двадцать лет он стал красноармейцем. С первых дней войны защищал Родину с оружием в руках. В 1941 году принимал участие в боях за Москву в составе подразделения воздушно-десантных войск. Позднее участвовал в организации крушений двенадцати вражеских железнодорожных эшелонов, вел разведку войск противника в районе Калинковичи — Овруч. В августе 1944 года награжден орденом Отечественной войны I степени. И вот его не стало…

В группе переживали гибель Молодцова. Никому не верилось, что смелый, находчивый старшина больше никогда не пройдется неторопливой походкой по лагерю, не развеселит шуткой товарищей.

Вскоре штаб фронта приказал: «Примите меры к изучению обороны немецко-фашистских войск по реке Варта и выявлению оборонительных сооружений в районе Познани… Продолжайте следить за перебросками войск противника…»

Разведчики незамедлительно приступили к выполнению задания. Группа сразу же активизировала свою деятельность. Но вскоре радист Киселев доложил, что батареи садятся, и поэтому разведчики могут оказаться без связи с Большой землей. А тут, как назло, ввиду тяжелой обстановки группа была вынуждена опять передислоцироваться. Через две недели Константин Александрович доложил командованию, что преследование карателями не прекращается…

За два месяца разведгруппа Островского обошла Познань с востока. На этом длинном пути пришлось вести бои с противником в районе населенных пунктов Борушин, Студзинец, Скоки, Домбровка, Сважедз, Кернико, Жеркув…

Наконец-то, маневрируя, им удалось оторваться от карателей и обосноваться в лесном массиве восточнее Познани. Успеху в передислокации, вероятно, способствовало и преднамеренное распространение разведчиками среди населения слуха о том, что якобы все партизаны из района Познани уходят на север.

Нелегким был этот путь. С новой базы командир доложил в штаб фронта:

«Радиопитание кончается. Практически могу работать только на прием. Вас слышу пока хорошо… Срочно направьте нам несколько комплектов батарей для рации…»

А на следующий день Константин Александрович был вынужден дать отбой, не зная, сумеет ли штаб принять слабые сигналы. Но радисты Центра поймали тревожную радиограмму «Кулика»:

«Обстановка резко изменилась. Вновь ведем бои с карателями. Груз принять не могу. Двигаемся в юго-восточном направлении…»

Командование беспокоилось за судьбу разведчиков. Полетел запрос:

«Передайте свои координаты. В ближайшие дни направим вам четырех разведчиков для усиления группы. С ними пришлем батареи для рации. Срочно радируйте, где можете принять десантников и груз…»

Но ответить «Кулик» уже был не в состоянии.

В начале декабря штаб фронта сообщил «Кулику» координаты другой разведгруппы, действовавшей под Познанью. Принять это сообщение радист смог, но подтвердить полученные радиограммы было невозможно: батареи разрядились.

Обычно жизнерадостный радист стал неразговорчив, угрюм. Связь «Кулика» с Центром прекратилась. С тревогой радисты штаба фронта прощупывали эфир. Они упорно искали хотя бы еле слышные позывные «Кулика», но их усилия оказались бесполезными. Словно назло, усилились помехи в эфире, погода стояла отвратительная. Начальник радиоузла штаба фронта, стоя у окна, провел ладонью по запотевшему стеклу и, посмотрев на улицу, тяжело вздохнул. Озабоченные радисты хлопотали у аппаратуры, проклиная бесконечный треск в наушниках. Им стало ясно, что группа «Кулика» умолкла окончательно. Что с разведчиками?

И вдруг от командира другой разведгруппы поступило донесение: «„Кулик“ прибыл к нему и будет ждать груз, в том числе и жизненно необходимые батареи для рации, в тринадцати километрах юго-восточнее Познани».

Штаб фронта срочно принял меры для оказания помощи группе Островского.

Со дня выброски группы Островского в тыл врага Горчаков жил в польском городе Мендзыжец и ждал приказа, чтобы присоединиться к ней. К концу декабря его рана на ноге полностью зажила… Но доктора долго колебались, можно ли ему разрешить прыгать с парашютом.

— Даже без парашюта можно! — уверял их Овидий.

Но врачи, казалось, с особой придирчивостью проверяли его здоровье.

— А это когда? — спросил хирург, обративший внимание на шрам на левом плече.

— Двадцать восьмого августа позапрошлого года.

— Так, так. А где обморозил ноги?

— В тылу. В тылу группы армий «Центр». В том же году. Была невероятная стужа…

Глубокой ночью 21 декабря на центральном командном пункте радиоконтрразведки при штабе 6-го воздушного флота немецко-фашистских войск тревожно зазвонили телефоны, заработали динамики дежурной службы.

— Докладывает пост номер сто шесть. Русский самолет вторгся в наше воздушное пространство!

— В западном направлении летит двухмоторный самолет, курс на Познань!

Дежурный по центральному командному пункту деловито распорядился:

— Внимание! Всем ротам подслушивания и пеленгации! Немедленно взять под контроль эфир! В воздухе транспортный самолет русских!

По телефону докладывали:

— Первая рота приказ приняла!

— Вторая рота приступила к выполнению приказа. На аппаратуре работают слухачи, знающие почерк русских радистов.

— Внимание! В случае обнаружения неизвестной радиостанции немедленно доложить мне! — продолжал отдавать распоряжения дежурный. — Пеленгаторы! Алло! Вы готовы к работе?

На командном пункте непрерывно звучали доклады:

— Господин майор! Прошу подготовить к немедленным действиям отряды тайной полевой полиции, охранных служб и полевой жандармерии.

— Русский самолет прошел южнее железнодорожной станции Конин.

— Почему молчат зенитки?!

— Где ночные истребители?!

— Внимание! Внимание! — прокричал репродуктор на центральном пункте управления службы радиоконтрразведки 6-го воздушного флота. — Следим за отметкой на экране локатора… Самолет идет на высоте не более трехсот метров! Скорость около двухсот пятидесяти километров…

Локаторы в районе Познани следили за курсом самолета. На картах дежурные прокладывали маршрут самолета.

— Внимание! Самолет противника пересек железную дорогу Познань — Вроцлав.

— Алло! Самолет резко изменил курс. Идет в северном направлении.

— Над какой точкой самолет изменил курс?

— Что? Над Гродзиск?

Дежурный по пункту управления сразу же связался по телефону с тайной полевой полицией и сообщил, что не исключена возможность выброски русских парашютистов в районе деревни Гродзиск. Вскоре туда были направлены две ягдкоманды: гитлеровцы считали, что в районе пункта, над которым самолет изменил курс, надо искать парашютистов.

Минут через двадцать на центральный пункт сообщили, что ранее обнаруженный русский самолет идет на восток…

— Внимание! Возможны парашютисты! Слухачи! Что у вас? Пока никаких новых раций не обнаружено? Продолжайте поиск. Обратите особое внимание на рации, которые будут работать в точках, лежащих на трассе самолета.

В ротах подслушивания и пеленгации операторы беспрерывно вращали ручки настройки приемной аппаратуры, вслушиваясь в таинственные шорохи, морзянку и многоязычную речь. Они упорно искали не известных им до сего времени корреспондентов.

В Познани непрерывно трещали телефоны дежурных СД, гестапо, полиции. К утру стало ясно, что самолету удалось уйти невредимым, никакой секретной рации гитлеровцы не обнаружили.

Когда крепостные башни Познани окрасились первыми лучами солнца, советский транспортный самолет уже приземлился на своем аэродроме. А через некоторое время дежурный по разведотделу штаба фронта читал докладную записку инструктора парашютно-десантной службы:

«Доношу, что экипаж самолета СИ-47 под командованием гвардии майора 3. и штурмана корабля гвардии капитана С. в сопровождении инструктора парашютно-десантной службы старшего лейтенанта Артемьева стартовал с аэродрома… для выброски в тыл противника группы.

В районе цели находились 22 декабря 1944 г. в 00 ч. 15 м. Скорость полета 230 км/ч; высота полета 300 м.

Выброска людей и груза произведена в район 12 км юго-восточнее г. Пыздры…»

Среди десантников, приземлившихся в ночь на пятницу 22 декабря 1944 года, был Овидий Горчаков — «Спартак», он же Евгений Кульчицкий, и разведчик Дмитрий Попов.

Горчаков назначался помощником командира группы Островского.

Поляк Ильяшевич со своей разведгруппой помог Островскому встретить пополнение, приземлившееся в двенадцати километрах юго-западнее Загурув, в районе местечка Буково.

«Кулик» и «Спартак» давно служили в одной части, вместе проходили подготовку в Бресте, добывали сведения для одного и того же штаба, но никогда еще не действовали вместе во вражеском тылу.

По дороге на базу «Спартак» рассказал «Кулику» о новостях. Их было немало.

— Да, самое главное, чуть не забыл, — спохватился «Спартак», когда разведчики подошли уже к базе, — маршала нашего перевели с Первого Белорусского фронта на Второй. Командующий у нас теперь Маршал Советского Союза Жуков…

— Ну что ж, — сказал Островский. — Начинали с Георгием Константиновичем под Москвой, а заканчиваем с ним в Берлине! — Он о чем-то задумался, а затем спросил: — Когда наступление начнет наш фронт?

— Вот этого не знаю. Мне никто ничего не говорил о планах начальства, — шутливо ответил «Спартак».

Разведгруппа обосновалась в лесу в семи километрах южнее деревни Бялоблоты.

Окруженная культивированным хвойным лесом тихая деревушка не привлекала внимания гитлеровских колонистов имперской провинции «Вартеланд». Земля в этом районе была плохая, и фашисты не стали выселять поляков из Бялоблоты.

На первых порах вновь прибывшие разведчики разместились в землянках группы, возглавляемой Сергиушем Ильяшевичем. В тот же день Островский по рации польского товарища доложил в штаб фронта:

«Четверо разведчиков благополучно прибыли в ночь на 22 декабря… Нахожусь на базе группы, возглавляемой польским офицером Ильяшевичем…»

Через несколько дней в гуще молодого сосняка разведчики вырыли что-то вроде землянки и приспособили под жилище. Замаскировали так, что, даже стоя рядом, ее трудно заметить.

В тот же день «Спартак» пережил радостное событие: он встретил старого знакомого — радиста Киселева. С этим невысоким, крепкого сложения веселым парнем они вместе готовились к заданию по переброске польской делегации с базы партизанского отряда под командованием Каплуна.

На Познаньщине держалась необычная стужа. Несколько дней принималась бушевать вьюга, занося мокрым снегом дороги, устилая поля округлыми снежными дюнами.

Ночью над лесом светил серп полумесяца. Но лес в эти декабрьские ночи был наполнен напряженной боевой жизнью. Укрывшиеся в нем партизаны днем и ночью вели с фашистами ожесточенную борьбу. За последние дни разведчикам почти не удавалось отдохнуть, и тем не менее, когда приходилось встречаться в землянке с новичками, истосковавшиеся по новостям с Родины парни с затаенным дыханием слушали рассказы о Большой земле, о товарищах.

Бесценными подарками всегда были доставленные гранаты, патроны, противопехотные и железнодорожные мины, радиолампы, батареи для рации.

Из рук в руки переходили свежие газеты. Их с жадностью читали от первой до последней строки, не пропуская ни единого слова. Ведь для всех разведчиков это были первые газеты за последние два месяца войны.

На рассвете Киселев, безмерно обрадовавшийся новым батареям для рации, не теряя времени, начал готовиться к передаче в штаб фронта накопившейся информации о противнике, отправка которой задержалась. Он подключил батареи и взялся за ручки настройки рации. В наушниках появились писки, шорохи, потрескивания. Среди них нашел нужные ему сигналы. Положив перед собой несколько листочков бумаги с текстом телеграмм, он начал свой разговор с Большой землей.

Днем проглянуло солнце, заметно потеплело. «Спартаку» показалось, что никогда не был таким чудесным запах сосновой смолы. Хорошо бы отдохнуть. Но…

— Боевые группы! Подготовиться к выполнению очередных задач! — раздается команда. — Выход через тридцать минут!

— Кульчицкий, сосредоточь внимание на обороне противника по берегам Варты, — сказал Домбровский, обращаясь к Овидию.

Однажды, возвращаясь с берегов Варты глухой ветреной ночью, придерживаясь тени деревьев и кустов, «Спартак» и Попов приблизились к уединенному хутору. Вокруг все спокойно.

— Похоже, что гитлеровцев на хуторе нет, — шепнул Попов на ухо «Спартаку».

— Давай, заглянем в крайнюю избу. Может быть, расскажут что-нибудь о немцах.

— Пойдем. Ветхая хата, там наверняка немцев нет.

Бесшумно подошли к маленькому оконцу и едва слышно постучали по стеклу, блеснувшему в лунном свете. Немного подождав, постучали погромче. В хате возник приглушенный говор. Разведчики притаились, прижались к бревенчатой стене.

— Кто там? — глухо спросили по-польски.

В это время, как назло, громко стукнула щеколда и со страшным скрипом, слышным, казалось, на всю Польшу, приоткрылась дощатая дверь. На пороге появился заспанный старичок. Испуганные глаза блеснули в свете луны.

— Поляцы соун? — спросил «Спартак» старика. — Поляки есть?

— Так, так! Прошу пана! Заходите! Мы поляки…

В хате с зашторенными окнами еле светился огонек подвешенной над столом керосиновой лампы. «Спартак» окинул быстрым взглядом жилище. Бревенчатые стены, деревянный стол, две скамьи около него. В углу икона. В середине хаты стояла сгорбившаяся седая женщина. Она со страхом покосилась на вошедших в дом людей. Ей, пережившей тяжелые годы оккупации, испытавшей нищету, был страшен каждый незнакомый человек. «Кто вы такие? Зачем пришли? Неужели вы не видите, что мы и так уже дочиста ограблены?» — говорил ее взгляд.

«Спартак» подошел к женщине, ласково посмотрел на нее и тихо спросил:

— Германы есть?

— О, нет, нет! — замотала головой женщина.

— А жандармы есть. На другом хуторе стоят сейчас, — включился в разговор хозяин дома и спросил: — Кто из вас будет пан?

— Мы — русские! — коротко сказал «Спартак».

— Вы? Русские? — поляк тут же убавил огонь керосиновой лампы. Огонек осветил его удивленное лицо.

— Да, мы русские партизаны.

— Русские! То есть правда?! Браты!! — хозяин заулыбался и протянул «Спартаку» руку. — День добрый, панове. А это моя жинка. Что угодно панам?

— Есть здесь поблизости польские партизаны или нет? — спросил Попов, все еще стоявший на всякий случай у двери.

— Недавно в наших лесах был партизанский отряд Миколы Козубовского…

— Что? — почти выкрикнул «Спартак». — Козубовского, Николая?

— Так, пан. Микола Козубовский был в этих местах. А что, пан знает его? — поинтересовался поляк, заметивший удивление русского гостя.

— Да, так, — ответил «Спартак».

«Неужели это и в самом деле Козубовский, который был командиром отряда в бригаде Каплуна? — мелькнула у Овидия мысль. — Если он, то у меня, значит, уже есть здесь хорошие друзья. С другом и в „логове зверя“ приятно встретиться…»

Но «Спартак» пока еще не знал, что его знакомый Николай Козубовский с середины августа 1944 года действует на Познаньщине. В начале декабря он встретился со своим земляком Ильяшевичем, и с тех пор друзья воевали в тесном взаимодействии.

В это время проснулся хозяйский сын. Услышав русскую речь, он поднялся из-под перины со скрипучей деревянной кровати, стоявшей в углу комнаты, быстро оделся. Уловив дружелюбный тон беседы, юноша подошел к лампе и выкрутил сильнее фитиль. Комната заполнилась светом.

Высокий подтянутый парень лет шестнадцати с худощавым лицом внимательно оглядел разведчиков. Когда в нем окрепла вера в то, что перед ним действительно стоят русские ребята, он расплылся в улыбке. Ведь он впервые в жизни увидел советских людей, о которых слышал столько хорошего! Хозяйка, тоже поняв, что незваные гости не причинят никакого вреда, успокоилась. В глубине ее выцветших глаз появились даже искорки несмелой радости. «Спартаку» показалось, что женщина вот-вот заплачет от неожиданной встречи с советскими воинами — предвестниками освобождения измученной фашизмом оккупированной Польши. Овидий подошел к женщине и крепко пожал ее загрубевшие от работы руки.

— Мы естем радянские жолнежи! Мы советские солдаты!

— Да, да… — заулыбалась в ответ женщина.

«Спартак» спешил завести разговор, ради которого разведчики и пришли в деревню.

Хозяин неторопливо, словно взвешивая каждое произнесенное им слово, рассказал, где поблизости есть немецкие гарнизоны, каких хуторов следует опасаться, где находятся жандармы. Прощаясь с десантниками, он сказал!

— Если потребуется наша помощь, заходите… Только будьте осторожны, сынки.

— Спасибо! Мы будем называть вас «тестем».

«Спартак» и его товарищи после этой встречи частенько потом наведывались на хутор к «тестю».

Местные жители снабжали разведчиков едой и теплой одеждой. А позднее через поляков, мобилизованных гитлеровцами на рытье окопов, к разведчикам стала стекаться информация и об укреплениях на западном берегу Варты: траншеях, надолбах, огневых точках, переправах через реку…

— Кульчицкий, — обратился как-то Островский к «Спартаку», — по-моему, юный поляк, что помог добыть сведения об оборонительных сооружениях на Варте, действует излишне рискованно. Понимает ли он, чем рискует?

— Я его уже несколько раз предупреждал об этом, но паренек, может быть, впервые в жизни по-настоящему видел себя полезным для родины человеком и старается как можно больше сделать. Мне эти чувства понятны.

— Верю, что он руководствуется хорошими побуждениями, но нельзя же забывать о враге. Он силен и хитер. Помоги, пожалуйста, парню добрым советом. Подскажи, как ему надо работать.

— Ладно, Костя! Хлопец ни нас, ни свою семью не подведет…

Не только в окрестных хуторах, но и в других населенных пунктах у разведчиков были знакомые. Тоже хорошие, крепкие, надежные люди.

Разведчики нередко укрывались на чердаках, в сараях, на сеновалах, в хлевах у польских хуторян. Местные жители, эти простые люди, доведенные оккупантами до нищеты, отдавали им последний кусок хлеба, угощали немудреной похлебкой, делились остатками где-то добытого табака. А когда среди бойцов группы появлялись больные и раненые, польские друзья доставали для них медикаменты.

При активном содействии местных патриотов разведчики собирали сведения о численности войск познаньского гарнизона противника, контролировали перевозки гитлеровцев через крупный железнодорожный узел Познань, вскрывали оборону фашистов по западному берегу реки Варты…

Встретился «Спартак» и с Николаем Козубовским. Старые знакомые так обрадовались встрече, что долго не выпускали друг друга из объятий. Тогда «Спартак» узнал, что группе Козубовского, заброшенной в тыл в середине лета, пришлось еще труднее, чем группе Островского. В непрерывных стычках с гитлеровцами Николай потерял нескольких бойцов. Три разведчика, отбившиеся от группы Козубовского, примкнули к встретившейся в лесах Познаньщины другой разведгруппе, действовавшей по заданию штаба 1-го Белорусского фронта. Сам Козубовский позднее встретил группу «Кулика». Домбровский по своей рации сообщил в Центр о положении группы польских разведчиков. А через некоторое время Николай стал действовать совместно с группой, возглавляемой Сергиушем Ильяшевичем.

Козубовский как-то говорил «Спартаку», что Познаньщина — особо опасная для разведчиков зона. Предупредил, чтобы он остерегался фашистских агентов, которые хорошо обучены и могут появиться под любым предлогом, в любом обличии. Сейчас особенно: недавно в этих краях был подбит английский бомбардировщик, и гитлеровцы с ног сбились в поисках спасшихся на парашютах членов экипажа.

Козубовский, переодевшись в форму лесника и обзаведясь нужными документами, действовал смело.

«Спартак» был искренне благодарен польскому другу, щедро делившемуся с ним бесценным опытом, накопленным годами работы во вражеской среде.

«Такие люди, как Козубовский, — думал „Спартак“, — очень будут нужны послевоенной Польше. Их надо беречь. Такие бойцы знают цену миру, они поняли значение дружбы с советским народом».

Среди прочих достоинств «Спартака» Домбровский узнал и о том, что молодой разведчик свободно говорит по-английски.

— Послушай, «Спартак», слышал я, ты хорошо знаешь английский? — спросил он как-то Овидия.

— А тебе-то зачем это знать? — Но решил все же рассказать, что в детстве жил с родителями в Америке. Тогда его отец, Александр Васильевич, был направлен на работу в Нью-Йорк.

— Вспоминаю, — стал рассказывать «Спартак», — мы всей семьей накануне отъезда в Америку ходили на Красную площадь. Отец говорил нам, что коммунисты, получившие назначение на зарубежную работу, считали своим долгом перед убытием к месту службы побывать у Мавзолея, попрощаться с Ильичем. Это была у них своего рода клятва в верности идеям Ленина. Так что молчаливую клятву вождю дали мы тогда всей семьей.

Закурив сигарету, «Спартак» продолжал:

— Отцовскую традицию я чту. Он у меня партизан гражданской войны, комиссар… Но я отвлекся, извини.

В Америку мы приехали в тридцать первом году. В то время в Нью-Йорке советских школ не было, поэтому я пошел учиться в американскую.

— Учился вместе с американцами? — поинтересовался Константин Александрович.

— Да, с американскими детьми вместе. Белыми и черными. Сначала в Бруклине, потом в Манхеттэне. Вот, собственно, где истоки моих знаний английского.

— Корни хорошие.

— И позднее были неплохие возможности. Дело в том, — объяснял «Спартак», — что после нескольких лет жизни в Америке мой отец был переведен на работу в Англию. И там я тоже учился в лондонской школе. Словом, знания английского языка удалось закрепить. А когда мы вернулись в Москву, продолжал учиться в специальной английской школе. Дома самостоятельно занимался английским по программе института иностранных языков. Вынашивал мысль заочно окончить институт. К сожалению, сумасшедший Адольф помешал… Но зачем все же тебе мой английский? Ты ведь не случайно о нем заговорил?..

Метельной зимней ночью лесными тропами пробирался Дмитрий Попов к деревне Тучно. Убедившись, что никакой охраны в деревне нет, он быстро разыскал нужную хату. Подошел к двери, тихо постучал. Через несколько минут за дверью послышались шаги.

— Кто там? — спросил мужской голос.

— Пустите беженца погреться, — тихо произнес Дмитрий. Не услышав незамедлительного ответа на условную фразу, он повторил уже громче: — Пустите беженца погреться!..

Загремел засов, дверь открылась.

— Прошу пана! Входите! Матка боска наша велела заботиться о беженцах. В доме не очень тепло, но согреться можно… Почему пан так поздно ходит? У вас есть пропуск? Кто вы?

Уловив тревогу в голосе хозяина, Попов поспешил его успокоить.

— Я от пана Константа Домбровского, здравствуйте.

— Теперь понятно, — заулыбался хозяин. — А я начал думать, что вы… А почему нет пана Константа? С ним что-нибудь случилось? — Поляк внимательно посмотрел в глаза Дмитрия.

— Товарищ Констант сегодня не смог прийти к вам. Но с ним все в порядке, не беспокойтесь.

— Да, да! Пан Констант это предвидел. Он говорил, что может прийти его товарищ. Я очень рад встретить вас. Прошу, Панове, садитесь. — Хозяин жестом руки указал на старенький венский стул около покрытого пестроклетчатой скатертью стола. Затем подошел к окну, приподнял штору и посмотрел на улицу. Беспокойство не покидало его. Он понимал, что если немцы обнаружат советского человека, то дом будет сожжен, а его семью расстреляют.

— Товарищ Конский, — начал Дима Попов, — вы говорили Константу, что у вас есть много знакомых в Познани.

— Верно, пан. Я имею там знакомых…

— А есть ли среди них надежные люди?

— Есть и такие.

— В Познани работает ваш знакомый, Франтишек. Не так ли?

— Да, я говорил о нем Константу…

— А где он работает?

— Немцы его вчера угнали рыть окопы на окраине Познани.

— Вы можете повидаться с ним и выяснить, где точно роются окопы и какие еще строятся оборонительные сооружения там?

— Если пану это очень важно, я сделаю. Завтра к вечеру я вернусь. Но вам завтра появляться здесь опасно. Прошу пана завтра около четырех часов вечера получить мою записку, — и он рассказал, где он ее положит.

— Товарищ Конский, а вам не опасно появляться в лесу в вечернее время? — спросил Попов, вглядываясь в осунувшееся лицо хозяина, выглядевшего значительно старше своих тридцати лет.

— О нет, пан. Я работаю на лесозаготовках и могу появляться там почти в любое время, кроме поздней ночи.

— Спасибо, товарищ Конский, за помощь. Мне пора идти. — Попов встал.

В декабре сорок четвертого и в январе сорок пятого годов разведчики несколько раз были у Яна Конского и всегда узнавали от него ценные сведения о противнике.

— У Конского есть очень нужный нам человек. Его фамилия Врублевский, — доложил Попов командиру после очередной встречи с Яном. — Интересные сведения сообщил.

— Что именно?

— О железнодорожных перевозках гитлеровцев за последние дни. Сведения у него по дням и по часам. Знает он количество эшелонов, прошедших на восток, знает количество вагонов в каждом эшелоне и характер перевозимых немцами грузов.

— Нам такие сведения крайне необходимы. Где работает Врублевский?

— На железнодорожной станции Гловно. К сожалению, не в самой Познани. Кажется, у него есть связи и во Вроцлаве и в Лодзи.

— Посоветуй, пожалуйста, Яну активнее использовать готовность Врублевского к сбору сведений о железнодорожных перевозках гитлеровцев.

Со временем разведчики познакомились и с поляком Зентеном. Жил он в пригороде Познани, в Зегже, а работал на железнодорожной станции Познань-Главная. Этот убежденный антифашист оказывал разведчикам помощь в контроле за перевозками немцев через Познань. Связь с Зентеном разведгруппа поддерживала через польского патриота Вацлава Мачиевского, жителя деревни Оборы. Вацлав на последней встрече с Поповым сказал, что в Познани на стенах некоторых домов белой краской намалевано: «Не отдадим Познань коммунистам!», «Не отдадим коммунистам ключи от Берлина!».

— Ну и дураки, — улыбнулся Попов. — Неужели они не понимают, что ключи от Берлина ими уже утеряны давно. Еще в битве под Москвой и Сталинградом.

Через несколько дней Попов вновь отправился в деревню Оборы повидаться с Вацлавом. В дом поляка он пришел глухой ночью.

— Еще раз вынуждены просить вас съездить в Зегже к Зентену и передать ему одну нашу просьбу, — обратился Попов к польскому патриоту.

От неожиданности Мачиевский растерялся. «Как же так?.. — думал Вацлав. — Ведь я калека. Но выходит, и я могу что-то сделать для освобождения Польши от проклятых швабов. Значит, не такой я уж и несчастный…»

Он закрыл лицо руками и, чуть не плача от радости, стал благодарить разведчика за оказанное доверие.

— Спасибо, друг, спасибо. Вы даже не представляете, что для меня значит ваша просьба. Ведь вы вернули меня к настоящей жизни. Я готов помочь вам.

Помогали разведчикам и пожилые поляки. Одним из них был лесник Заурошного поля, житель деревни Студенка шестидесятилетний седовласый Степанский, которого десантники звали отцом. Этот скромный мужчина с открытым славянским лицом сообщал очень полезные сведения о вражеских войсках в районах Конина и Загурува. Иногда он заезжал и в другие города для того, чтобы «засечь» опознавательные знаки на вражеских автомашинах, сновавших по улицам. «Отец» понимал, что Польше по пути только с Советским Союзом, поэтому каждый раз, когда он приходил на встречу с разведчиками, его выцветшие от времени голубые глаза, запрятанные под густыми бровями, словно молодели. Разведчики знали, если «отец» хитро щурит глаза, значит, он имеет интересные сведения.

— Винтовку бы мне, — говорил не раз старый легионер Попову. — А то, что же получается, я, старый жолнеж Войска Польского, не воюю за Польшу. Вы, русские, вон какие дела творите.

— Ничего, не переживайте, — успокаивал Дима. — Вы делаете много, ваша помощь нам ценнее убитого фашиста.

— Может, оно и так, но… Небось думаете, что я слишком стар?

— Все-таки за шестьдесят перевалило. А война — дело не легкое.

— Тяжела война. Это верно. Но теперь уже можно смело сказать, что германы будут разбиты.

— Так-то оно так, только Гитлер еще силен и бешено огрызается.

— Это перед смертью… Если русские пришли сюда от самой Волги, значит, вопрос ясен, — неторопливо, обстоятельно доказывал старик. — Капут германам!

С помощью польских патриотов разведчики составили довольно точное представление о силах противника, стянутых на познаньском направлении, и об обстановке в этом районе. В штаб 1-го Белорусского фронта систематически шла информация от группы «Кулика». Радисты работали в полную нагрузку. Островский доносил:

«Северо-западнее озера Райдо роются противотанковые рвы…»

«Докладываем о гарнизонах противника в населенных пунктах Пыздры, Загурув, Шаматулы, Гродзец, Хоч, Тромбчин…»

«Немецко-фашистским командованием введен следующий порядок охраны важнейших военных объектов в городах…»

«Юго-западнее Н. расположен пороховой завод. Его характеристики следующие…»

«По обеим сторонам железных дорог Познань — Мурована Гослина, Познань — Косьцин, Мурована Гослина — Скоки противником отрыты окопы в полпрофиля…»

«На южной окраине Победзиска (у дороги на Громна) обнаружен склад боеприпасов… В двух километрах западнее М. на авиазаводе производится сборка самолетов „фокке-вульф“»…

Под потолком землянки едва горел фонарь «летучая мышь». Разведчики анализировали добытые ими сведения о противнике, обсуждали планы выполнения только что полученных новых указаний штаба фронта. Около полуночи радисты настроили приемник на Москву…

Новый, 1945 год встречали они в землянке, по-братски разделив ложкой раскрошившиеся в мешках сухари, горьковатые от толовой пыли.

— Новый год, и без музыки, без песен, без танцев, — вздохнул «Спартак». — Да к тому же под землей.

— Кончится война, тогда напоешься и натанцуешься! — улыбнулась радистка Валя.

— Обязательно, Валюша! Запиши, за мной первый послевоенный вальс!

— Хорошо бы после войны собраться всем вместе, — вступил в разговор Островский.

— А что? Почему бы не собраться? — поддержал «Спартак».

— Давайте все соберемся у меня! — предложил Дима Попов, попыхивая в темноте трофейной сигаретой.

Откуда ему было знать, что он встречает последний новый год в своей жизни. Дмитрий Попов героически погибнет в боях на берегах Одера, не дожив до победы какую-то пару недель.

Новый, 1945 год разведчики начали активными действиями. В штабе 1-го Белорусского фронта почти каждый день читали донесения группы:

«На западном берегу реки Варта в районе населенного пункта Радица в срочном порядке создаются следующие оборонительные сооружения… Вчера в Радицу прибыло около 1600 мобилизованных поляков для выполнения этих работ…»

«Из Лодзи в Познань противник начал переброски войск…»

«В районе Тромбчин, Загурув роются окопы… Туда идут эшелоны с лесом…»

Каждый день разведчики парами и в одиночку отправлялись на выполнение очередных заданий. А «Спартаку» и Попову Островский поручил добыть «языка».

Разведчики стали охотиться за гитлеровцами с помощью парашютного стропа. Один конец его они привязали к стоявшей у дороги ели, а второй конец перебросили через дорогу и обмотали вокруг толстой березы за кюветом. Сами укрылись рядом в кустах. Строп лежал на дороге незаметно. Промчавшиеся колонны грузовиков вдавили его в лежавший на дороге снег.

Перед рассветом разведчики услышали треск мчавшегося мотоцикла.

— Ну, этот будет наш, — потирая руки, проговорил «Спартак». — Только бы покрупнее чин, а то попадется какой-нибудь плюгавенький вояка…

— Будем брать любого, — прервал его Попов и подошел к березе, вокруг которой был обвит конец стропа.

Через несколько минут «Спартак» скомандовал:

— Давай!

Перед мотоциклистом, мчавшимся на полном газу, мгновенно поднялся с дороги преградивший ему путь строп, и фашиста словно вихрем сдуло с машины. Разведчики тут же бросились к гитлеровцу. Когда тот опомнился, его руки были уже связаны.

На допросе фашист молчал недолго. Решив, видимо, что попал в руки к польским партизанам, он сказал:

— Против партизан я не воевал!

— И этот такой же, как и другие, — с усмешкой произнес Островский, обращаясь к сидевшим рядом разведчикам. — Боятся партизан, словно черт ладана.

В этот же день сведения, полученные от пленного, были переданы в штаб фронта.

Район действия группы был до предела заполнен солдатами вермахта в касках и куцых серо-зеленых шинелях. На улицах сел и деревень слышалась только гортанная немецкая речь. На стенах местных управ наклеены приказы с эмблемой рейха, устрашая местное население.

— Есть еще силенка у фашистов, — сказал как-то Попов Островскому. — Все прут и прут их войска. Столько нагнали, что и разведчикам негде ступить, не задев гитлеровца. Чует мое сердце, что здесь скоро будет жарко. Но мы этого не увидим… Нам снова прикажут отойти на запад. Разведке надо двигаться вперед фронта.

— Не будем загадывать. Всякое может случиться. Я уже пережил одну подобную операцию. Тогда во время наступления наших войск приказали сидеть на месте и продолжать контролировать действия гитлеровцев. Скажу тебе откровенно, никогда не думал, что наши «катюши» и штурмовики Ильюшина могут наводить такой ужас. Когда фронт перекатывался через нас, думал, пришел нам конец. Но уцелели. Может такое случится и здесь, кто знает…

Вскоре Центр сообщил «Кулику»:

«Наши войска перешли в наступление. Немецкая оборона прорвана на широком фронте. Вам необходимо активизировать разведку противника в районе действия группы. Особое внимание уделите переброскам вражеских войск по железным и шоссейным дорогам…»

С 16 января обе радиостанции разведгруппы работали с полной нагрузкой. «Вова» и Валя по очереди передавали в Центр сведения о противнике. А во второй половине января «Кулик» докладывал:

«Взрослое население деревень и поселков в районе нашего действия мобилизовано и отправляется гитлеровцами на строительство оборонительных сооружений на подступах к городу Познань…»

«На западном берегу реки Варта поспешно сооружаются…»

«За последние два дня полностью разбиты следующие части вермахта…»

Гитлеровцы, упорно сопротивляясь и неся громадные потери, откатывались на запад. Красная Армия освобождала лежавшую в руинах Варшаву, а через несколько дней в район действия разведгруппы «Кулика» ворвались передовые части советских войск. Освобожденные населенные пункты, недавно походившие на вымершие поселения, ожили. Появились местные жители, восторженно приветствовавшие своих освободителей.

Разведчики не могли видеть истинных масштабов стремительно развивавшихся событий, но из показаний захваченных ими пленных они понимали, что познаньской группировке противника, предмету их особых забот, грозит окружение и полный разгром.

23 января 1945 года «Кулик» направил очередную радиограмму в штаб 1-го Белорусского фронта:

«Соединились с наступающими частями Красной Армии. Готовы к выполнению очередного задания командования…»

После быстрого завтрака разведчики положили свое нехитрое имущество в вещевые мешки и отправились в путь.

Навсегда погас фонарь «летучая мышь» в землянке разведчиков. Все члены группы отправились в штаб 1-го Белорусского фронта. Узнают ли люди о том, что в 1944 году здесь жили советские разведчики, которые вместе с польскими антифашистами-интернационалиста-ми тайно боролись с фашизмом, проявив при этом огромное мужество. Братство советских и польских людей закалялось в священной битве с ненавистными захватчиками.

В характеристике Островского будет указано, что он «…неоднократно выполнял задания командования фронта… проявил себя дисциплинированным и исполнительным офицером, требовательным к себе и подчиненным, смелым и отважным…

За проявленные мужество и доблесть представлен к правительственной награде… Среди подчиненных и товарищей пользуется заслуженным деловым авторитетом…»

4 марта 1945 года заместитель начальника штаба 1-го Белорусского фронта получил указания из Москвы:

«Срочно откомандируйте „Спартака“ в распоряжение Генерального штаба РККА…»

«Спартак» уехал в Москву.

Прощайте, Хачинские и Клетнянские леса! Прощайте, Полесье, Волынь и Познаньщина! Прощайте, друзья-разведчики, люди с чистой совестью, люди особого склада! Прощайте, Валя Потупова, Володя Щелкунов, Леонтьев, Каплун, «Кондор» и «Кулик»! Прощайте, Козубовский, Ильяшевич и другие многочисленные польские друзья-побратимы! Какой путь по тылам врага остался позади! Белоруссия, Смоленщина, Брянщина, Полесье, Северная Украина, Польша…

В Генеральный штаб была направлена боевая характеристика на «Спартака». Вот что в ней говорилось:

«…С декабря 1943 года по 4 марта 1945 года находился в распоряжении штаба 1-го Белорусского фронта. За этот период работы неоднократно выполнял задания командования в тылу противника… проявил себя дисциплинированным, исполнительным, требовательным к себе и подчиненным, смелым и отважным в выполнении поставленных задач. В борьбе с немецкими фашистами за освобождение нашей Родины был тяжело ранен. За проявленные мужество и доблесть представлен к правительственной награде…»

Заслуги Овидия Горчакова — «Спартака» перед народной Польшей были высоко оценены ее правительством. Государственный Совет ПНР наградил его высшим военным орденом — крестом «Виртути милитари». Ему также были вручены «Партизанский крест», серебряная медаль «Братерство брони» (братство по оружию), Золотой знак Почетного члена Общества польско-советской дружбы.

### Вместо эпилога

Через двадцать с лишним лет после окончания Великой Отечественной войны я впервые встретился с Овидием Александровичем Горчаковым, Константином Александровичем Островским, Ольгой Васильевной Буровой, Николаем Викторовичем Барашковым, Николаем Васильевичем Сазоновым, Николаем Гавриловичем Шориным и некоторыми другими бывшими разведчиками, о боевых делах которых упоминается в книге. На беседы с ними шел, уже хорошо зная их работу в тылу немецко-фашистских войск по множеству изученных пожелтевших от времени страниц приказов, отчетов, радиограмм и других архивных документов военного времени. Казалось, давно и хорошо знаком с этими людьми. И все-таки не узнал их, когда они открывали двери своих квартир. Так было и при знакомстве с Горчаковым.

Мы вошли в рабочий кабинет. Просторная комната. Высокий потолок. В углу большой письменный стол. На нем — пишущая машинка.

Вдоль стен до самого потолка стеллажи с книгами. Книг много, несколько полок заняты литературой о партизанах и разведчиках. Но одна полка заставлена еще не полностью. На ней — написанные Горчаковым повести и рассказы, сборники, в которые включены его художественные произведения.

Овидий Александрович показал альбом со множеством фотографий военного времени. Я долго рассматривал его фронтовых друзей, многочисленных героев его книг.

— Об этих молодых ребятах, комсомольцах, пока еще ничего как следует не написано, — произнес Горчаков, заметив мой взгляд, остановившийся на пожелтевших фотокарточках. — Но они заслуживают того, чтобы о них узнали люди…

— Я знаю, что в сорок пятом вы были на Востоке. Скажите, а там нигде не встречались со своими друзьями, плечом к плечу с которыми воевали в Белоруссии, Польше?

— Нет, хотя я их ждал и искал. Но мой друг Коля Барашков, как выяснилось позже, был там и почти рядом; он командовал взводом разведчиков в Маньчжурии. Совсем недавно, спустя несколько десятилетий после войны, я узнал, что на Востоке воевал и один из моих бывших командиров — Ситников Григорий Иванович.

— Думаете ли вы закончить книгу о своих боевых делах в тылу врага? Помнится, отрывок из романа-хроники «Вне закона» вы опубликовали еще в 1960 году.

— Все послевоенные годы я понемногу работаю над этим романом-хроникой. Он автобиографичен и документален. Конца этой работы не вижу. По крайней мере в ближайшие несколько лет. Роман уже вырос в дилогию. Вообще к теме Великой Отечественной войны я прирос навечно. Пока еще очень мало сделал, чтобы рассказать о величайшем подвиге советского народа в борьбе с фашизмом. А комсомольцы моего поколения заслуживают того, чтобы на их героических подвигах воспитывалась наша сегодняшняя молодежь. Мои друзья делали великое дело. Их разрозненные сведения о противнике, сливаясь воедино, помогали командованию фронта определить силы противостоящего врага, спланировать ход предстоящих боевых операций, обеспечить успех в бою ценой наименьшей крови. О подвигах своих друзей в тылу врага я намерен прежде всего рассказать читателям.

— А как сложилась судьба ваших боевых товарищей?

— Никогда не забуду своих друзей, погибших в годы войны, — Надю Кожевникову, Володю Щелкунова, Василия Бокова, Володю Терентьева. Погибли также мои друзья по Клетнянским и Жирятинским лесам Федя Бондаренко и Митя Хоменко. Уже нет в живых Каплуна Степана Павловича. Он умер в шестьдесят шестом году…

— Что известно о других товарищах по оружию?

— Знаю, что белорус Барашков Николай Викторович, наш главный подрывник, сейчас живет в городе Кобрине Брестской области, работает преподавателем. Убежден в том, что он так же хорошо учительствует, как и воевал.

Москвич Николай Гаврилович Шорин возглавляет отдел в конструкторском бюро, Николай Васильевич Сазонов много лет был на советской работе, возглавляет отдел кадров в одном из учреждений в Москве, Ольга Васильевна Бурова, ныне Морозова, работает в московском отделении Советского комитета ветеранов войны.

— А как сложилась жизнь вашего первого партизанского врача?

— Вы имеете в виду Юрия Никитича Мурашова? Он живет в Могилеве. Сейчас Юрий Никитич — ведущий хирург областной больницы. По-видимому, вам будет небезынтересно узнать, что и его жена Людмила Максимовна, бывшая партизанская медсестра, сейчас тоже врач. Преподает в Могилевском медицинском училище.

— Не пришлось ли услышать о судьбе юного партизана Дежурко?

— Недавно получил от него письмо. Иосиф Романович живет в Пинской области. Работает в средней школе. Является заведующим учебной частью.

— Что вы можете сказать о своих бывших командирах Островском и Ситникове?

— С Константином Александровичем Островским мы нередко встречаемся. Он живет в Рязанской области. Работает директором школы-интерната. Награжден орденом Октябрьской революции. Прекрасный человек. Очень хочется написать книгу о его боевых делах, за успешное выполнение которых он удостоен орденов Красного Знамени, Отечественной войны I степени, ряда медалей. Константин Александрович награжден и польским орденом.

Григорий Иванович Ситников живет в Сибири. После войны вскоре демобилизовался. Работал в школе ФЗО, длительное время трудился в областном совете ДОСААФ. Сейчас Григорий Иванович на пенсии. За военные заслуги награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды и медалями.

— На Познаньщине в годы войны у вас было много польских друзей. Известно ли вам, как сложились их судьбы?

— Прежде всего о моем большом друге Николае Козубовском. Встретиться с ним после войны так и не удалось, хотя в Польше мне довелось бывать несколько раз. Знаю, что Николай Козубовский жил в городе Свиноустье Щецинского воеводства. После войны окончил университет, стал адвокатом. Несколько лет назад Николай писал мне, что он объездил район действия наших групп и нашел землянку, в которой мы жили в районе деревни Бялоблоты. К сожалению, в шестьдесят седьмом году Козубовский умер.

Поддерживаю переписку с полковником Сергиушем Ильяшевичем.

— Удалось ли вам в послевоенные годы побывать в тех местах, где воевали в годы Великой Отечественной войны?

— Конечно. Разве мог я не побывать в Хачинском лесу на Могилевщине, в котором проходил партизанские университеты? В сорок восьмом году прошел вновь по партизанским местам. Не раз ездил по Клетнянским лесам. А на Познаньщине побывал через двадцать лет после войны.

Писатель Овидий Горчаков… Многие его произведения посвящены подвигам советских людей в годы Великой Отечественной войны. И сейчас он ведет настойчивый поиск отважных бойцов, имена и дела которых пока остаются неизвестными.

Пожалуй, этот нескончаемый поиск под благородным девизом «Никто не забыт и ничто не забыто!» является пожизненным заданием бывшего разведчика «Спартака», писателя Овидия Александровича Горчакова.

### Иллюстрации

Овидий Горчаков

Николай Шорин

Владимир Щелкунов

Николай Барашков

Федор Бондаренко

Константин Молодцов

Григорий Ситников

Григорий Иванович Ситников. 1975 г.

Петр Никифорович Чекмазов

«Эспека» — комбриг Степан Павлович Каплун.

Герой Советского Союза Григорий Матвеевич Линьков — «Батя».

Герой Советского Союза Николай Петрович Федоров.

Николай Козубовский

Герой Советского Союза Анна Афанасьевна Морозова.

Константин Островский

Константин Александрович Островский. Послевоенный снимок.

Герой Советского Союза Геннадий Иванович Братчиков.

Николай Леонтьев

Ольга Бурова

Надежда Кожевникова

Николай Сазонов

Юрий Мурашов

Людмила Максимовна Мурашова. 1974 г.

С этими документами «Спартак» был в тылу противника в годы Великой Отечественной войны.

### Оглавление

- От автора
- Глава первая
- Глава вторая
- Глава третья
- Глава четвертая
- Глава пятая
- Глава шестая
- Вместо эпилога
- Иллюстрации

  Взято из Флибусты, flibusta.net